Book: Серебряная луна



Серебряная луна

Барбара Картленд

Серебряная луна

Глава 1

Граф Морден беспокойно расхаживал по кабинету на Даунинг-стрит, 10. Отодвинутые в беспорядке стулья, небрежно разбросанные по столу бумаги, запачканные чернилами перья и перевернутая песочница — все говорило о том, что здесь только что закончилось совещание.

День клонился к вечеру, и на другой половине дома леди Морден поджидала мужа. Забулькал серебряный чайник, обещая ему желанную чашку чаю. Но лорд Морден, похоже, не собирался покидать кабинет. Невидящим взглядом посмотрел он в высокое окно, выходящее в сад; вынул из кармана часы; потом сверился с каминными часами фирмы «Буль» и продолжил хождение.

Прошло минут двадцать. Наконец, дверь отворилась, и лакей в расшитой золотом ливрее сообщил:

— Виконт Шерингем, милорд.

Наступила ощутимая пауза, и на пороге появился лорд Шерингем.

В безупречном темно-синем камзоле, сшитом самим великим Шварцем из тончайшего сукна, в ботфортах, отполированных до такой степени, что в них отражались золотистые лучи закатного солнца, и с прической по последней моде, введенной принцем. Его шейный платок являл собой шедевр, а плотно обтягивающие бриджи — почти чудо… Словом, его светлость был денди!

Лорд Морден окинул сына тяжелым взглядом.

На лице лорда Шерингема застыло выражение модного сплина: веки полузакрыты, уголки губ презрительно опущены. И естественно, он усвоил тягучую манеру речи, характерную для светских львов — завсегдатаев Карлтон-Хаус и клубов Сент-Джеймса. При этом он был поразительно красив. Точеные черты лица безошибочно свидетельствовали не только об аристократическом происхождении, но одновременно об уме. Неожиданно озорно сверкнут вдруг из-под полуприкрытых век глаза — и вся его томность оказывается просто позой.

— Посылали за мной, отец? — пропел лорд Шерингем. — Ваше послание пришло в самый неудачный момент: всю неделю мне не везло в картах, и только-только… Но, сообразив, что случилось что-то из ряда вон выходящее, например, вы подали в отставку или обанкротились, я примчался сюда со всей скоростью, на какую способна ваша упряжка! Кстати, позвольте мне все-таки купить для вас у Таттерсема хороших лошадей, ваши гнедые так медлительны!

— Спасибо, Арман, я сам прекрасно могу выбрать себе лошадей, — ответил лорд Морден. — Прости, если я попросил тебя приехать не в самое удачное время, но мне надо срочно поговорить с тобой по очень важному вопросу!

Лорд прошелся по комнате, остановился у окна спиной к сыну и помолчал. Когда он обернулся, лорд Шерингем уже вставил монокль и всем своим обликом изобразил ожидание.

— Ты, конечно, представляешь, о чем я?

— Смутно, сэр.

— А я думаю, отлично представляешь, — мрачно произнес лорд Морден. — Кабинет министров обсуждал официальную жалобу прусского посла министру иностранных дел!

Лорд Шерингем сочувственно посмотрел на отца:

— Должно быть, вам было чертовски неудобно, сэр!

— Дело не в неудобстве! — возмутился лорд Морден. — Но как можно быть таким глупцом, таким непроходимым тупицей, Арман?

Лорд Шерингем выдвинул упрямый подбородок и лениво, даже не думая оправдываться, ответил:

— У этого человека нет чувства юмора, дорогой мой отец. Нелепо из-за этого раздувать скандал.

— Ни один пруссак не обладает чувством юмора, но это не извиняет твое поведение! — отрезал лорд Морден.

— Я не хотел его оскорблять! Два дня назад мы с Фредди Эйноби обсуждали еду в Уайтсе, и я поспорил на тысячу гиней, что могу устроить обед, приготовленный самым лучшим поваром из лучших продуктов, но совершенно несъедобный из-за сервировки. Зная моего повара, Фредди принял условия пари, и обед был устроен. — Помолчав немного, лорд Шерингем с чуть заметной улыбкой добавил: — Я выиграл. Чек на тысячу гиней, полученный от Фредди, лежит в моем кармане. Начали мы с отборных, жирных устриц, поданных в плевательницах. Естественно, к ним никто не притронулся! Потом суп с дивным ароматом, но принесли его в обычном домашнем…

Лорд Морден поднял руку:

— Довольно, Арман! Я не желаю подробностей! Они уже свободно обсуждались за этим самым столом.

Лорд Шерингем окинул беглым взором пустые стулья. Он ясно представил себе членов кабинета. Вот Каннинг, министр иностранных дел, напористый, эффектный, излишне блестящий и сокрушительно энергичный. Лорд Каслрей из военного департамента, проницательный ирландец, прекрасно разбирающийся в иностранных делах. Лорд Хоксбери, печальный министр внутренних дел, человек с самой длинной в Англии шеей, и выглядит он так, словно три раза висел на дыбе и сейчас его подводят к ней в четвертый раз… И Спенсер Персеваль, министр финансов и руководитель палаты общин, веселый, скромный, низенький, с ограниченным образованием, зато с твердыми принципами.

Лорд Шерингем представил себе реакцию этих не похожих друг на друга министров на его недавнюю озорную выходку: отвращение, шок, негодование, а может быть, и зависть. Глаза его предательски блеснули.

— Я признаю, сэр, что не следовало звать прусского посла, но это был сиюминутный порыв. Вы же знаете: он ведет себя крайне предосудительно, ну я и пригласил его на обед, соответствующий его репутации.

— Не объясняя обстоятельств? — уточнил лорд Морден.

Глаза лорда Шерингема засияли сильней.

— Боюсь, сэр, небольшие детали были опущены.

Отец и сын встретились глазами, и, казалось, лорд Морден готов улыбнуться. Тут же, словно ругая себя за слабость, он отвернулся и снова принялся шагать по комнате.

— Нет, Арман, — сказал он. — На этот раз ты зашел слишком далеко. Я и раньше предупреждал тебя, что ты переходишь все границы приличия. Видит Бог, я пытался быть с тобой терпеливым, но все бесполезно. Каннинг рассержен, серьезно рассержен, и кто его упрекнет?

— Будь Каннинг сильным, он послал бы прусского посла ко всем чертям, — пожал плечами лорд Шерингем.

— Каннинг никогда не был сильным человеком, — бросил лорд Морден.

— И это не единственная слабая фигура в кабинете, отец!

— Я знаю, — ответил лорд Морден. — Я прекрасно это знаю, и довольно, Арман: я хорошо знаю твои уловки. А вызвал я тебя не только для того, чтобы упрекнуть за то, что ты натворил вчера вечером. Ты узнаешь, какое решение я принял относительно твоего будущего.

Лорд Шерингем поднял брови:

— Это интересно, отец. Можно мне сесть? Я устал стоять так долго.

Лорд Морден вдруг с силой ударил кулаком по столу:

— Черт возьми, Арман! Почему ты всегда так легкомыслен? Я терпеть не могу все это: твой щегольской вид и манеры. Ты идешь по жизни зевая, будто здесь нет ничего, достойного внимания. Я говорю с тобой о твоем будущем, а ты заявляешь, что устал стоять. Неужели в тебе нет никаких чувств, никаких эмоций?

Лорд Шерингем томно опустился в кресло и вытянул длинные ноги.

— В последний раз, отец, вы посылали за мной, чтобы побранить за избыточную эмоциональность.

— Тогда речь шла о женщинах, — парировал лорд Морден. — В этом отношении твоя репутация упала ниже некуда. Леди Колдсворт грозилась пожаловаться королеве, как ты обошелся с ее дочерью, а о твоих вечеринках в Морден-Хаус судачит весь город.

— Люди обо всем судачат, — мягко заметил лорд Шерингем.

— Что ж, больше у них не будет повода, мой мальчик, — решительно произнес лорд Морден. — А теперь слушай меня!

— Хочу напомнить вам, отец, что я уже давно это делаю, — учтиво ответил лорд Шерингем.

Лорд Морден посуровел; он молча сел в кресло во главе стола и строго взглянул на сына.

Они мало напоминали друг друга, разве что твердой линией челюсти и широкими плечами. Под идеально сидящим камзолом лорда Шерингема безошибочно угадывалась сила рук и гибкая фигура; лорд Морден, тяжелее и крепче сложенный, в юности, однако, тоже был отличным спортсменом. Он гордился своей силой и с удовольствием вспоминал те дни, когда успешно участвовал в скачках с препятствиями и в боксерских поединках, а шпага принесла ему славу одного из лучших фехтовальщиков страны. Но он не любил Лондон, и его все больше раздражало, что сын проводит так много времени в беспутной светской компании принца.

— На нашей вечерней встрече мы обсуждали два вопроса, — начал лорд Морден несколько повышенным голосом, словно бы его аудиторию составлял не один этот элегантный молодой человек, расположившийся в удобном кресле. — Во-первых, письмо прусского посла, касающееся твоего поведения, и, во-вторых, информацию, полученную из Франции.

— Какие унылые темы! — воскликнул лорд Шерингем.

— Согласен с тобой. Обе темы неприятны, но обе, к сожалению, требуют внимания.

— К вопросу, который касается меня: может быть, достаточно будет личных извинений? — спросил лорд Шерингем.

— Тебе, безусловно, придется извиниться и перед прусским послом, и перед Каннингом, которому приходится улаживать это дело, — ответил лорд Морден. — Но видишь ли, второй вопрос тоже касается тебя.

— Меня? — удивился лорд Шерингем.

— Да, тебя, — сказал лорд Морден. — Ты знаешь, Арман, в каком положении мы сейчас находимся. В прошлом году умер Фокс, и с тех пор мы получаем из Франции очень мало информации, причем ненадежной. Как известно, у Фокса были свои каналы добывания и передачи информации.

Он сделал паузу, словно ожидая реплики, но сын молчал.

— Теперь этот источник практически не используется, а в ноябре Наполеон начал блокаду Британии. В 1806 году мы смеялись, когда он заявил, что Британские острова будут блокированы. Мы не верили, что такое может произойти, но сейчас, в 1807 году, больше не смеемся. Блокада оказалась эффективней, чем мы могли ожидать. Франция постепенно подчиняет себе все страны Европы, а сегодня до нас дошел слух, что он нацелился на порты Испании и Португалии. Это серьезно. Нам надо выяснить, правда ли это, и если да, то предпринять соответствующие меры. Войска Наполеона рассредоточены на больших территориях. Хватит ли у него сил, чтобы захватить Испанию и Португалию? А другие, дружественные нам страны? На эти вопросы необходимо получить ответы, а у нас во Франции нет никого, чьей информации мы могли бы доверять.

Повисла тишина. Лорд Шерингем по-прежнему томно сидел в кресле, прикрыв глаза. Если бы не крепко сжатые губы, можно было подумать, что он задремал.

— Ну? — спросил лорд Морден.

Лорд Шерингем открыл глаза, однако не произнес ни слова. Через несколько секунд лорд Морден не выдержал.

— Говори, мальчишка! — раздраженно произнес он. — Что ты сам-то можешь сказать?

Лорд Шерингем удивился:

— Я думал, сэр, ваше решение окончательно и обсуждение неуместно.

Лорд Морден должен был разгневаться, но неожиданно смягчился:

— Арман, мальчик мой, мне нелегко давать своему единственному сыну такое задание. И это не наказание или штраф, у меня другие причины, хорошо тебе известные. У тебя мать была француженка. Ты очень похож на нее и говоришь по-французски так же легко, как по-английски. Во Франции ни у кого не возникнет подозрения, что ты не француз. И у тебя были мозги, пока ты не превратился в того оболтуса, что я вижу перед собой. Вчера вечером я просматривал отзывы о тебе из Итона и Оксфорда. Тебе сулили блестящее будущее! Читая их, я спрашивал себя, не совершил ли я ошибки, не развивая в тебе таланты, которые ты пять лет так усердно скрывал.

Лорд Шерингем рывком выпрямился.

— Нет, отец! — резко произнес он. — Вам не в чем себя винить. Если последние пять лет я вел себя неподобающим образом, вы тут совершенно ни при чем. Думаю, все объясняется тем, что я был чертовски одинок и невыносимо страдал от скуки!

Лорд Морден подошел к окну и несколько секунд стоял спиной к сыну.

— В точности как твоя мать! Я слышал от нее те же слова. «Мне скучно, Бруно», — говорила она. Ты помнишь, она звала меня Бруно, потому что я был такой большой, а она очень маленькая. «Мне скучно, Бруно! Жизнь невыносимо скучна!» После чего уходила и позволяла себе что-нибудь непозволительное!

Лорд умолк, по-прежнему глядя в сад. Рука сына на его плече заставила его вздрогнуть.

— Я поступал недостойно, отец, и, чтобы загладить свою вину, поеду во Францию и добуду необходимые сведения, — тихо сказал сын.

— Это будет нелегко, — предупредил лорд.

— Я знаю.

— Это может быть очень опасно.

— Вы ждете, чтобы я признался, что боюсь лягушатников?

Отец повернул голову, они посмотрели в глаза друг другу и засмеялись.

— Благослови тебя Бог, мой мальчик! Я в тебе не ошибся, — дрогнувшим голосом произнес лорд Морден.

Лорд Шерингем взял отца под руку.

— Давайте обсудим мои планы, — произнес он. — Во Франции есть кто-нибудь, с кем я мог бы связаться?

— Один-два человека в Париже, но мы ни в ком из них не уверены. Каннинг считает, и я согласен с ним, что тебе лучше действовать в одиночку. Выясни все, что сможешь, разузнай все, что в твоих силах, и возвращайся. Поскольку мы не знаем, кому доверять, то посылать тебя с ворохом рекомендательных писем — все равно что сунуть твою голову в петлю. Мы, конечно, можем дать тебе кое-какую информацию, но разумнее не доверять никому, пока люди не докажут, что им можно верить. Но даже после этого следует соблюдать осторожность!

— Понимаю, отец, — усмехнулся лорд Шерингем. — Как я туда попаду?

— Ты пересечешь Ла-Манш на военном корабле, — ответил лорд Морден. — До берега доберешься на лодке и высадишься в Нормандии. Разумеется, тебе дадут достаточно денег. Ты сможешь купить себе лошадь или карету и праздным путешественником проследовать в Париж. Каннинг наводит справки через своих агентов о нормандских семьях, которые после революции живут в сравнительной безвестности. Среди них, безусловно, найдется хоть одна, где сын примерно твоего возраста или умер, или недееспособен. Ты появишься в Париже под его именем, почти не вызвав лишних разговоров.

— Хороший план, если только… Согласитесь, неудобно будет встретиться на обеде с господином, чье имя и родословную я беззастенчиво украл.

— Постараемся, чтобы этого не случилось, — успокоил сына лорд Морден. — Ну, Арман, как тебе предложение? И как ты намерен претворять его в жизнь?

Лорд Шерингем засмеялся:

— Очень любезно, что вы спрашиваете мое мнение. Я охотно поеду. Как вы только что сказали, я пять лет растратил в Лондоне впустую. Мне двадцать шесть лет, а я ничего не добился и ничего не узнал, кроме того, что женщины желанны лишь до тех пор, пока не сдадутся, и что игра — это просто дорогой стимулятор возбуждения.

Лорд Морден запрокинул голову и рассмеялся.

— Ну и циник! — воскликнул он. — В двадцать шесть лет! Бедный мой Арман…

— Вероятно, сэр, во мне играет французская кровь. Вот и приходится изобретать новые развлечения, новые способы позабавиться, даже с риском оскорбить посла! А ваше решение — это для меня в некотором смысле подарок судьбы. Всем ясно, что вы в большом гневе, и общество согласится, что вы совершенно правы, отослав меня в деревню на несколько месяцев и закрыв Морден-Хаус.

— Действительно, — тихо сказал лорд Морден. — Нам ведь придется как-то объяснить твое отсутствие в Англии.

— В Лондоне, сэр, — поправил лорд Шерингем. — У вас имеется поместье в Норфолке. И отлично! Я наказан: никаких женщин, никаких карт, единственным развлечением будет охота на куропаток, когда наступит сезон.

— Превосходно, — одобрил лорд Морден.

— Ну, тогда сегодня же вечером весь Лондон узнает о вашей жестокости. Мне придется наговорить о вас немало неприятного и даже вытереть слезу-другую, осмелюсь сказать, на чьем-нибудь беленьком плечике. А завтра я буду в пути.

Лорд Морден протянул руку:

— Спасибо, Арман.

— Напротив, дорогой отец, это я вас благодарю. Впервые за столько времени меня наконец ждет по-настоящему интересное дело.

— Ты хочешь сказать, что тебя не интересовали все эти прекрасные дамы с предосудительной репутацией? — спросил лорд Морден.

— Отчего же. Просто ближе к рассвету, сэр, этот интерес улетучивался! — ответил лорд Шерингем.

Лорд Морден смеялся, но взгляд, обращенный на сына, затуманился печалью.


Через два дня в предрассветных сумерках месье Арман де Сегюри ступил на берег Франции. Моряки, доставившие его на лодке, не произнесли ни слова в ответ на его прощальный взмах рукой. Таковы были полученные ими указания.

Он легко спрыгнул на песок; спутники подождали, пока его высокая фигура не скроется за береговыми утесами, и быстро развернули лодку обратно к кораблю.

Арман спокойно, без спешки зашагал к деревушке, расположенной примерно в миле от берега. Он заглянул в гостиницу, заказал плотный завтрак и поведал хозяину нехитрую историю. Его карета сломалась милях в десяти отсюда, до деревни-то ему добраться удалось, но теперь нужна лошадь, так как у него срочное дело в Руане.

Легенду приняли без подозрений и помогли подыскать коня.

По счастью, это было нетрудно. Местный кастелян, обедневший после революции, стал конезаводчиком, но кому по тем временам продать лошадь за хорошую или хоть за умеренную цену? Практически он больше терял от своего дела, чем получал прибыли. И вот, после приятных переговоров за бутылкой вина и выложив прилично, Арман пустился в путь на горячем вороном жеребце арабских кровей.



Он не спешил в Париж. Прекрасно понимая, какие опасности и трудности его могут ожидать, он вспоминал слова своего университетского преподавателя, пытавшегося однажды проникнуть в Мекку под видом арабского паломника.

«Самое главное в искусстве маскировки — это научиться думать на языке страны, в которой находишься», — внушал он студентам.

Теперь, проезжая по Франции, Арман тренировался в этом искусстве.

Думать по-французски ему было легче, чем кому-либо другому. Когда он был младенцем, мать говорила с ним по-французски, и первые его слова были смесью двух языков. Оставаясь вдвоем с матерью, они всегда говорили только по-французски.

— Ты должен быть столь же моим сыном, как и сыном своего отца, — нежно говорила ему она. — Он может дать тебе много: положение, титул, огромное состояние, но я тоже могу дать тебе кое-что ценное. Я открою тебе секрет полной жизни. Я научу тебя смеяться над собой и расскажу, как радостно и больно быть влюбленным.

Он вспомнил, как она запрокидывала голову и восклицала:

— Ох уж эти англичане! Они не умеют любить! Когда ты подрастешь, Арман, я столько расскажу тебе об этом!

Но когда он подрос, чтобы разбираться в таких материях, его потрясающей, обожаемой француженки maman уже не было в живых. Ему было семнадцать лет. Он живо помнил, как смотрел на вазу с весенними цветами в гостиной — комнате, которая отчасти была ее собственной, и думал, что они тоже умрут и их красота уйдет так же, как и она. Арман не упрекал своего отца за то, что он снова женился. Он понимал, как невыносимо пусто и одиноко стало в доме, где смеялась и играла его красавица мать. Он чувствовал, что похож на нее больше, чем на отца, и что она имела все основания называть его «мой родной французский малыш».

Примерно год после ее смерти ему было невыносимо думать о ней. Он не говорил по-французски и не слушал, когда по-французски говорили другие; но со временем боль потери притупилась, он стал дорожить всем, что напоминало о ней, каждым ее словом, которое помнил. Все вернулось к нему: словечки, короткие восклицания, остроумные идиомы, всегда его забавлявшие.

Трясясь по дорогам ее родной земли, он чувствовал присутствие матери рядом с собой.

Через десять дней он подъехал к Парижу. Погода стояла превосходная, теплая, но с легким ветерком, отчего даже полуденная жара не томила духотой. Арману уже не терпелось добраться до места назначения. У него не было определенных планов, он понятия не имел, что будет делать, и все же вдруг его одолело неудержимое желание скорее попасть в Париж. Он жаждал приступить к своей задаче, готов был вгрызаться в нее зубами.

В среду вечером он ехал прямой длинной дорогой, ведущей в деревню Сен-Дени. Замерцали первые звезды, поднималась луна. Арман вынул из кармана часы: без четверти десять. И всадник, и его конь устали. Давно следовало бы пообедать и отдохнуть, но Арман горел нетерпением и решил остановиться на ночлег в Сен-Дени, откуда до Парижа останется всего двадцать пять миль.

Места вокруг прекрасные: роскошная зелень, огромные деревья, волнистая линия холмов.

В деревне Арман нашел гостиницу; как он и ожидал, она была маленькая, бедно обставленная, однако чисто прибранная. Хозяин проворно подал ему ужин и бутылку вина.

Утолив голод, Арман заглянул в конюшню: как там его конь, хорошо ли его почистили и постелили ли ему соломы. О коне позаботились, и Арман прогулялся по деревенской улице, с удовольствием разминая ноги после долгой езды. Улица вывела его на дорожку, мощенную булыжником. Шла она вдоль высокой стены.

Это была невероятно высокая стена, футов двенадцать, с железными пиками поверху для защиты от нежелательного вторжения. Но оказалось, что препятствие не столь уж неодолимо: стена местами разрушилась, и в проломы спокойно могла пройти лошадь, а то и с повозкой. От нечего делать Арман залез на обвалившиеся камни и по мягкому ковру из сосновых иголок и мха вошел в сад.

За обвалившейся стеной он предполагал увидеть разрушенное шато, каких встретил уже немало, проезжая по стране; но сквозь редеющие деревья было видно только небольшое озеро с искусственным водопадом. Оно светилось серебристым блеском, который он заметил еще с дороги. Подойдя ближе, Арман разглядел плотину и догадался, что за ней будет еще озерцо, а потом, вероятно, еще и еще.

Слева от водопада стоял небольшой павильон, построенный в стиле греческого храма; молочно-белый мрамор от времени приобрел оттенок слоновой кости. Вокруг колонн обвивались розы. Полная луна освещала эту волшебную картину. Стояла абсолютная тишина, если не считать тихого плеска воды и дыхания ночного парка.

Арман замер, пораженный красотой пейзажа и каким-то странным предчувствием. Его будто что-то околдовало, нашептывая, что он на пороге… на пороге чего?..

Пока он пытался разобраться в своих ощущениях, из павильона неслышно появилась женщина, обернутая в белую легкую шаль. Арман смотрел, как она спускается по каменным ступеням, ведущим к воде. Внизу она остановилась, огляделась, словно впитывая в себя красоту пейзажа, и шаль ее медленно и неуловимо, как исчезает туман перед утренним солнцем, упала на землю. Она запрокинула голову и подняла лицо к луне, сияющей над деревьями, — совершенно обнаженная, и красота ее не поддавалась описанию.

Белая, мерцающая, как теплый жемчуг, рядом с этим строением в греческом стиле, она сама казалась статуей. Но в пульсирующей округлости высокой груди, стройных, длинных ногах и тонкой талии, которую могли бы обхватить две мужские ладони, не было ничего античного.

Целую минуту она стояла недвижно, потом скользнула в воду. Поплыла по озеру, перевернулась, приплыла обратно, поднялась по лестнице и остановилась. Капли воды, падающие с ее тела, сверкали при лунном свете. Отжимая темные волосы, она жестом вечно юной женственности свернула их в тугой жгут. И так же неожиданно, как возникла, она исчезла в глубине павильона.

Арман глубоко вздохнул. Он боялся дышать, пока любовался ею, завороженный лунным светом, серебристой игрой воды под темными деревьями и видением этой изящной, точеной фигурки. Сначала он подумал, что все это не иначе как пригрезилось ему; но на каменных ступенях поблескивали лужицы воды… И медленно, чуть не против воли, он двинулся к павильону.

Глава 2

Вскоре появилась она, и Арман, хоть и ждал ее, вздрогнул.

Женщина остановилась между колонн, бесшумно выйдя из темной двери на лунный свет.

Наверное, ей было славно: она улыбалась и тихонько напевала какую-то мелодию, и этот ее нежный голосок, почти шепот, ворвался в молчание ночи, как целый оркестр с победной, триумфальной песнью. У Армана, знавшего на своем веку немало прелестных женщин, перехватило горло от ее нетронутой, совершенной красоты.

Она была невысока, но грация движений и гордая посадка головы на длинной шее придавали ей величавости. Лицо сердечком, темные волосы разделены прямым пробором, лоб гладкий, белый. Большие глаза с темными ресницами, и тонкий, прямой аристократический нос, контрастирующий с теплым, манящим изгибом алых губ… На ней было платье из чего-то воздушного, схваченное под грудью серебристой лентой, на обнаженных руках лежала белая бархатная шаль, отороченная лебяжьим пухом.

Арман глаз не мог оторвать от нее. Она казалась ему богиней, сходящей с Олимпа.

Мелодия, которую она тихо напевала, смолкла. Инстинкт, должно быть, подсказал ей, что за ней наблюдают. Она быстро повернула голову и увидела Армана.

— Кто вы? Что вы здесь делаете? — осведомилась она, стараясь справиться с испугом.

Арман снял шляпу и поклонился:

— Я нарушитель границ волшебной страны, мадемуазель.

— Разумеется, нарушитель, — холодно ответила она. — Пожалуйста, уходите — и немедленно.

— Разве можно быть столь жестокой! — запротестовал Арман и, не дожидаясь, пока она снова заговорит, взбежал по лестнице и остановился рядом, чтобы она ясно видела его в лунном сиянии.

Некоторое время она смотрела ему прямо в лицо.

— Что вам нужно? — спросила она.

— Ничего! — ответил Арман. — Я странник, сбившийся с пути, или, скорее, нашедший его в заколдованном мире фантазий!

Похоже, ей эти слова понравились; наверное, она ожидала чего-то более устрашающего. Ее рука, прижатая к груди, больше не дрожала.

— Это частные владения! — спокойно и неторопливо ответила она. — Я прошу вас удалиться.

— Могу я для начала узнать, от чьего имени вы отдаете этот приказ? — спросил Арман.

— От своего! — Девушка гордо подняла подбородок. — Я графиня Рэв де Вальмон, и эти земли принадлежат мне.

— Рэв[1]! — тихо повторил Арман. — Значит, я не ошибся! Это сон, и вы мне снитесь.

— Сон, от которого будет очень неприятно пробуждаться, месье, если вы немедленно не удалитесь.

— А если я откажусь?

Их взгляды встретились, и девушка быстро отвернулась, сознавая свою беспомощность. Арман понял это и тут же сделал шаг назад.

— Простите! Я просто дразнил вас. Если вам так угодно, я тотчас удалюсь.

Столь быстрая капитуляция возбудила ее любопытство. Она оглядела его с ног до головы, отметив и природную красоту, и хорошо скроенный дорогой камзол, и бриллиант, сверкнувший на мизинце.

— Вы говорите, вы странник, месье. Вы действительно заблудились?

— Со мной этого раньше никогда не случалось, — сказал Арман. — Признаюсь, мадемуазель, я пробрался в ваши владения через разрушенную стену и увидел нечто столь прекрасное, столь изысканное, что у меня сердце выскочило из груди. Боюсь, навсегда.

— Вы… вы хотите сказать, что… вы здесь… уже давно? — запинаясь, спросила она.

— Несколько минут — и целую вечность. Лучше сказать, одно мгновение, которое не измерить земными мерками преходящего времени.

Она мучительно покраснела, отчего стала еще привлекательнее, если такое возможно. Арман ждал. Наконец она решительно, хотя все еще не смея поднять на него глаз, тряхнула головой.

— Должна напомнить вам, месье, что вы непрошено вторглись в мое поместье, и виденное вами не предназначено ни для ваших глаз, ни чьих-либо еще.

— Я не помню ничего, кроме того, что вы самая красивая женщина, которую я когда-либо встречал!

Он говорил очень тихо, и она не двинулась с места. Оба понимали, что какое-то подводное течение свело их вместе, некий магнетизм тянет их друг к другу. Волшебная сила наполняла их и придавала новое значение каждому слову. Некоторое время они просто смотрели друг на друга, и этот связавший их взгляд был сильнее воли и мыслей.

— Кто вы? — спросила она почти шепотом.

Ему стоило невероятных усилий вернуться к реальности.

— Меня зовут Арман де Сегюри, — ответил он. — Я еду в Париж из своего поместья в Нормандии.

— Арман де Сегюри, — повторила она. — Как странно! Моего брата тоже зовут Арман, и я его жду.

— Сегодня? Именно сейчас? — спросил Арман с единственной целью как-то продолжить разговор.

Какое имеет значение, что они говорят вслух, если их сердца говорят совсем на другом языке?

— Сегодня, завтра, в любой момент! Кто знает? — ответила графиня. — Он едет издалека, и должен был прибыть сюда еще несколько дней назад. Но это вам не интересно, месье! Я упоминаю об этом только из-за совпадения ваших имен.

— Напротив, мне очень интересно, — ответил Арман.

— Почему? — простодушно спросила она.

— Вам действительно нужен ответ на этот вопрос? — улыбнулся он.

Она опять покраснела и, похоже, отчаянно пыталась держаться в рамках приличия.

— Я должна вернуться в дом. Уже поздно.

— Умоляю, не покидайте меня, — порывисто произнес он.

— Но я должна. До свидания, месье.

Графиня протянула руку, но Арман не поцеловал ее, как диктуют правила этикета. Вместо этого он взял обе ее руки и тепло, крепко сжал их.

— Послушайте, — сказал он. — Иногда в жизни случаются невероятные события, которые трудно себе вообразить. Бывают неповторимые, удивительные, посланные небом моменты. Нужно быть полным тупицей, чтобы не обращать внимания на такие моменты и события или относиться к ним как к чему-то заурядному. Сегодня со мной произошло чудо. Когда я вошел в этот лес, я был совсем другим человеком. И вы можете меня сейчас вот так оставить и подумать, что я уеду в Париж, словно ничего не было?

Он почувствовал трепет ее пальчиков, но не выпустил их.

— Но вас ждет важное дело в Париже, месье.

— Для меня нет ничего важнее, чем снова увидеть вас, — настаивал Арман.

— Это невозможно!

— Почему?

Прежде чем ответить, она поколебалась.

— На то есть множество причин! Вы незнакомец, я вас не знаю! Если бы я пригласила вас, как бы я объяснила наше знакомство? А бабушка обязательно спросит. Кроме того, мы ждем моего брата.

— Действительно, целая гора причин. И все же я посмею — кротко и смиренно — утверждать, что вы хотите увидеться со мной снова, как и я с вами.

Она всем своим существом чувствовала возникший между ними странный, необъяснимый магнетизм. Ей показалось даже, будто он дерзко притянул ее к себе, она в панике вырвала руки и отвернула лицо.

— Пожалуйста, уйдите! — воскликнула она умоляющим голосом.

Арман опустился на одно колено, поймал ее руку и прижался к ней губами.

— Завтра я опять приду сюда и буду ждать, — тихо произнес он. — Если вы не придете, я пойму, что это был лишь сон!

Он встал и, не взглянув на нее, зашагал по той же тропинке, что привела его к павильону. Только дойдя до конца озера, он обернулся. Но она уже исчезла!


Хозяин гостиницы с трудом подавлял зевоту.

— Кто живет в поместье? — спросил Арман.

— Его вернули семье де Вальмон, — ответил хозяин и добавил: — Тому, что от них осталось!

— Их лишили имущества в годы террора? — осведомился Арман.

— Ну да. А графа отправили на гильотину. Я не говорю, что против него ничего не было, но вообще-то он был совсем неплохой хозяин. Однако он умер, как большинство проклятых аристократов в этих местах. Но Наполеон вернул поместье его дочери, графине Рэв. Она живет там со своей двоюродной бабушкой, старой герцогиней.

— А сын? — поинтересовался Арман.

Хозяин удивился:

— Сын? Не было никакого сына, во всяком случае, я не знаю! У графа с графиней была одна дочь, и она сейчас живет в шато, можете сами убедиться, если заедете туда по дороге в Париж.

— Я подумаю об этом… Кстати, я не поеду завтра в Париж. Лошади нужен отдых, да и мне тоже. Останусь еще на денек.

При мысли о дополнительном доходе хозяин сразу ожил и засуетился:

— Ну, конечно, месье. Вы мне окажете большую честь, месье. Если господин скажет, что он любит есть по утрам, моя жена приготовит завтрак, который понравился бы самому императору!

Пока он кудахтал, Арман поднялся по лестнице в отведенную ему комнату. Обстановка была скудная, свеча бросала отсветы на темные балки потолка и трещины в дощатом полу, не покрытом ковром. Но Арману было не до того. Погрузившись в деревенскую перину из гусиных перьев, он почти тотчас заснул и проспал до самого утра.

Его разбудило солнце, проникшее в незанавешенное окно, и некоторое время он лежал неподвижно с закрытыми глазами, вспоминая события вчерашнего вечера. Теперь они казались ему фантастическими, но не внешней своей стороной — ну, забрался в чужой парк, увидел, как женщина купается в пруду, — все это прекрасно, но не в этом дело… Фантастика, что он испытал при этом такую бурю чувств, которых и не надеялся испытать.

Словно горя нетерпением наверстать часы, что проспал, Арман с несвойственной ему быстротой вскочил с постели, проворно привел себя в порядок, позавтракал и вышел на мощенную булыжником деревенскую улицу. Не обращая внимания на любопытные взгляды, он шагал той дорогой, что и вчера вечером, но, дойдя до тропки, идущей вдоль высокой стены, вместо того чтобы свернуть налево, как накануне, пошел направо и оказался у огромных чугунных ворот с каменными колоннами и гербами.

От ворот в глубь усадьбы вела заросшая травой тополиная аллея. В дальнем конце аллеи виднелся замок. В лучах утреннего солнца он производил неизгладимое впечатление. Башни и башенки четко выделялись на фоне голубого неба, окна сверкали, как вода в прудах, окружающих его с трех сторон.

Арман постоял немного в воротах, потом возвратился в гостиницу. Хозяин занимался делами во дворе, но жена его была дома, ощипывала уток в большой кухне. Арману пришлось наклониться, чтобы пройти в низкую дверь, и ее глаза восхищенно загорелись.

— Добрый день, месье!

— Добрый день, мадам, — ответил Арман. — Скажите, как зовут даму, которая опекает графиню де Вальмон?

— Герцогиня де Мальсен. Она приходится малышке двоюродной бабушкой и очень стара, но еще полна сил. Моя племянница прислуживает в замке, месье, так вот она рассказывает, что от орлиных глаз герцогини ничто не ускользает. Да, это женщина старой закваски, сейчас таких почти не осталось.

— Почему вы хвалите аристократов, гражданка? — поддразнил ее Арман.



— Я не говорю, что сожалею о старых временах, месье. Это было бы неблагодарно, ведь наш любимый император сделал Францию самой великой страной на свете. Но кое-кто злоупотребляет новыми условиями и свободой. Да, мы избавились от религии и старых правил, в которых были воспитаны, но лучше ли от этого молодежи? Об этом я иногда спрашиваю себя.

Она ловко расправилась с одной уткой, положила ее на стол и взялась за другую.

— У меня нет зла на тех, кто живет в шато. Граф был к нам добр, а маленькая графиня — просто ангел! Благослови ее Бог! Но в деревне, месье, кое-кто недоволен, что император вернул шато семье де Вальмон.

— А кроме графини и бабушки там никто не живет?

— Нет, месье, только Антуанетта.

— А кто такая Антуанетта? — осведомился Арман.

— Просто служанка, но с характером! Она была няней у маленькой графини с самого рождения, а во время террора вынесла ее из замка, когда граждане штурмовали ворота поместья. Много лет никто не знал, что случилось с бедной девочкой, ходили слухи, что они бродяжничают, как цыгане, но Антуанетта спрятала ее в безопасном месте. А два года назад император возвратил шато маленькой графине, и дом снова ожил.

— Прямо сказка, надо надеяться на счастливый конец! — сказал Арман.

Мадам раскатисто рассмеялась.

— Месье закончил бы мою историю романом? Что ж, я вас не разочарую. Поговаривают, что у маленькой графини скоро состоится помолвка с очень знатным и важным господином.

— Вот как? — холодно произнес Арман.

Жара в кухне, запахи еды вдруг вызвали у него отвращение. Он повернулся к двери и вышел, не сказав больше ни слова. Мадам озадаченно смотрела ему вслед, Арман позвал конюха и велел оседлать коня.

— Месье уезжает? — спросил конюх.

— Нет, конечно! Я скоро вернусь, — вспрыгивая в седло, ответил Арман.

Хорошо отдохнувший за ночь вороной жеребец затанцевал по двору, но Арман остановил его и пустил рысью к поместью.

Вблизи дом выглядел довольно убого: кое-где выбиты стекла, рамы давно нуждаются в покраске, сад запущен. Арман спешился и потянул за ржавую цепочку колокольчика. Ждать пришлось долго. Наконец, он услышал шарканье ног, звякнул засов, и дубовая дверь отворилась. На пороге стоял старый слуга в затертой ливрее.

— Да, месье?

— Я приехал к мадам герцогине де Мальсен, — сказал Арман.

— Конечно, месье. Не угодно ли войти?

Старик шире открыл дверь, но Арман показал на коня. Старик переполошился:

— Месье приехал верхом? Где же взять конюха? Это далеко… месье, я заставлю вас ждать…

Поскольку Арман не произнес ни слова, слуга подошел к лошади и взял уздечку.

— Я сам отведу вашу лошадь на конюшню. Входите, месье, и идите прямо через зал. Мадам в пурпурном салоне, выходящем на озеро. Вы должны простить нас, месье! Мы не ждали гостей, и у нас очень мало слуг, очень мало!

Старик увел коня, что-то бормоча себе под нос, а Арман с чуть заметной улыбкой вошел в дом. Он положил шляпу на столик в передней. Мебель хороша, отметил он, но пол не застелен ковром и не метен. Его шаги гулко раздавались в высоком мраморном зале, из которого поднималась полукругом лестница.

И нигде ни души. Он заколебался: из зала открывалось несколько дверей. Трудно догадаться, какая из них ведет в пурпурную гостиную. Повернув ручку, он очутился в огромном, абсолютно пустом зале с гобеленами по стенам. Хотел было отступить, но услышал голоса и увидел в дальнем конце приоткрытую дверь. За ней просматривались кресла и пурпурные шелковые портьеры. Он подошел: у окна в пурпурном бархатном кресле с высокой спинкой сидела пожилая женщина, миниатюрная, но устрашающего вида. Из сморщенного, как печеное яблоко, личика выступал костлявый аристократический нос с горбинкой, маленькие, цепкие глаза постоянно двигались, словно она боялась что-то пропустить. Одета она была по моде прежних поколений: широкая юбка-кринолин, низкий, пышно украшенный корсаж, а на голове высокий парик, сверкающий бриллиантами. Она была бы смешной, если бы не врожденное достоинство, которое заставляло всякого, кто разговаривал с ней, тотчас же забывать о ее внешности. А присущее ей чувство юмора было бесконечным источником изумления для всех, кто ее знал.

На скамеечке рядом с герцогиней сидела Рэв в белом муслиновом платье, отороченном голубой лентой.

— Думаете, он придет сегодня? — спросила она.

Старая дама выразительно развела тонкими руками, и солнечный свет заиграл на ее кольцах.

— Кто знает, чего можно ждать от молодого человека? — произнесла она сухим, квакающим голосом.

— Да и путь опасен. Интересно… — Ее голос пресекся, а глаза удивленно расширились, потому что она вдруг заметила Армана, стоящего в дверях.

Сначала она смотрела на него, не веря своим глазам, потом залилась краской и встала.

На солнце она показалась Арману еще прекрасней. Луна не могла высветить изысканную чистоту ее белой кожи и необыкновенные зеленовато-янтарные глаза. Но, идя по комнате, Арман смотрел не на Рэв, а на старую даму, которая при его приближении подняла к глазам лорнет в золотой оправе. Арман подошел к герцогине и поклонился.

— Ваша светлость, простите меня за вторжение без доклада, но ваш слуга сам повел мою лошадь на конюшню. Он сказал, что я найду вас здесь.

— А как вас зовут, молодой человек? — осведомилась герцогиня.

— Арман де Сегюри, — задумчиво ответил Арман. — Мой отец, Морис де Сегюри, попросил меня навестить вас и засвидетельствовать вам свое почтение.

— Морис де Сегюри, — повторила герцогиня, роясь в памяти.

— Мой отец виделся с вами много лет назад, но он часто говорил о вашем уме и красоте, и теперь я понимаю, что ему было легче вспомнить вас, чем вам его!

Герцогиня издала короткий смешок:

— Ваш отец, по крайней мере, научил вас быть искусным льстецом, молодой человек! Я не могу вспомнить вашего отца, но в моем возрасте память часто выкидывает странные шутки. Позвольте мне представить вам мою внучатую племянницу, графиню Рэв де Вальмон.

Арман поклонился. Рэв присела в реверансе и протянула руку; он на мгновение прикоснулся губами к ее холодным пальчикам.

— А что вы делаете в этих краях? спросила герцогиня. — На пути к Парижу, надо полагать?

— Вы правы, мадам. Я еду в Париж.

— В поисках острых ощущений, приключений и, конечно… красивых женщин, — сказала герцогиня.

— И снова, мадам, ваше предположение абсолютно верно, хотя в поисках последних мне, кажется, нет необходимости ехать в Париж. — С этими словами он посмотрел на Рэв, но ее глаза спрятались под густыми ресницами.

— Ваш отец здоров? — поинтересовалась герцогиня. — Ваши поместья в Нормандии не пострадали?

Смысл вопроса был ясен всем троим.

— Нам очень повезло, — ответил Арман. — Мы живем в изолированной части страны, и крестьяне там не были заражены лихорадкой, охватившей всю Францию.

— А теперь? — спросила герцогиня.

— Наши люди, как и все французы, служат императору.

Герцогиня кивнула.

— Да, всюду так, Наполеон ненасытен, ему нужны люди, люди и еще раз люди, реки пролитой крови и тысячи загубленных жизней!

Последние слова она произнесла с таким жаром, что Рэв, испуганно посмотрев на Армана, положила руку ей на плечо.

— Будьте осторожны, мадам, — тихо сказала она и, подняв взгляд на Армана, добавила: — Ее светлость слишком резка в своих суждениях, месье!

— А почему бы и нет? Я не доносчик, мадемуазель!

— Да уж конечно, — быстро заговорила герцогиня. — Вы не похожи на доносчика! Кроме того, вы аристократ, это видно невооруженным глазом. Не то что выскочки, которые важничают теперь в Тюильри, кичатся смехотворными пожалованными титулами и пытаются прикрыть ими врожденную вульгарность!

— Мадам! Мадам! — встревожилась Рэв.

Но Арман запрокинул голову и весело рассмеялся. Герцогиня поддержала его.

— Очень точное описание, мадам, но достанет ли у императора чувства юмора, чтобы его оценить!

— Фи! — фыркнула герцогиня. — Да у него вообще нет чувства юмора. Ни у кого из военных кет, особенно у корсиканцев!

— Но Франция почитает и обожает его, — заметил Арман.

— Верно, потому что он спас Францию от нее самой! Но удовольствуется ли он тем, чего уже достиг? — Не ожидая ответа, она продолжила: — Нет, потому что он не может стоять на месте, он должен двигаться вперед и вперед!

— Он очень честолюбив, мадам!

— О да, — сказала герцогиня. — Есть три вещи, мальчик, которые превращают человека в бога или дьявола, три вещи, дающие мужчинам орлиные крылья: честолюбие, религия и любовь!

— Значит, у любви — орлиный полет, орлиные крылья? — Арман перевел взгляд на Рэв.

Но ответила опять герцогиня:

— Именно! И что за чепуха эти ваши воркующие голубки? Запомните: орел может быть прекрасен в небе, но вблизи он ужасен, свиреп и коварен!

— А герб Наполеона Бонапарта — парящий орел, — улыбнулся Арман.

— Так. Но в один прекрасный день у него устанут крылья. — И герцогиня тоненько засмеялась, словно радуясь собственному пророчеству.

Рэв подошла к окну и посмотрела на озеро.

— Вы забываете, мадам, что император вернул мне дом моих предков и удостоил своей дружбы. Вряд ли смех над ним можно назвать проявлением благодарности.

Герцогиня улыбнулась ей и протянула руку.

— Успокойся, детка, — сказала она. — Я просто болтушка. Я прожила достаточно долго, чтобы забыть о необходимости выбирать слова, как курица — по зернышку. До восьмидесяти пяти лет я говорила то, что приходило мне в голову, не оглядываясь на последствия, а теперь уж поздно меняться. Выпьете бокал мадеры, месье?

— С удовольствием, — согласился Арман.

Рэв вышла из комнаты, и Арман едва успел опередить ее, чтобы открыть перед нею двери. Их глаза встретились всего на мгновение…

Герцогиня пристально наблюдала за гостем. Он вернулся к ней.

— Морис де Сегюри, — задумчиво произнесла она. — Жаль, что я его не помню. Вы похожи на отца, мальчик?

— Нет, я похож на maman, — честно ответил Арман.

— Она, наверное, очень красивая женщина, — сказала герцогиня.

— Была! — ответил Арман, и снова честно.

Он ожидал дальнейших расспросов о своей семье, но герцогиня неожиданно спросила:

— Вы восхищаетесь моей внучатой племянницей?

— Ну, конечно, ваша светлость. Как можно не восхищаться такой пленительной красотой?

— Она прелестна и не так проста, как кажется на вид. Ей пришлось прятаться, она страдала и испытала много страшного. Вероятно, вы наслышаны о ее приключениях?

— Отчасти, — признался Арман. — Таких историй о детях из аристократических семей предостаточно.

— Да, подобных историй немало, но, как часто бывает в жизни, интересует только одна конкретная история, связанная с тобой самим. Я была в Италии, когда разразилась революция, иначе я бы непременно поцеловалась с мадам Гильотиной, но я слышала, что моего племянника отвезли в Париж и казнили. Только через десять лет я, наконец, узнала о судьбе моей внучатой племянницы. Десять лет, месье! Это долгий срок!

— Но она была в безопасности! — сказал Арман.

Герцогиня кивнула:

— Благодаря преданной служанке. Но кто знает, что ждет нас в будущем? У нее не было обеспеченной, упорядоченной жизни, как полагается в приличной семье. Иногда я тревожусь за нее; а порой, когда она бранит меня за импульсивность и откровенность, я думаю, что тревожиться мне не о чем.

Голос герцогини опустился почти до шепота, а потом она вдруг встрепенулась:

— Но зачем об этом знать красивому молодому человеку? Расскажите о себе, месье. Это самая интересная для человека тема.

— Но я бы лучше поговорил о вас, мадам, — сказал Арман. — Я считаю свою жизнь невыносимо скучной, а вот ваша, наверное, очень увлекательна?

Герцогиня смеялась. Вернулась Рэв с графином и бокалами на серебряном подносе. Арман и герцогиня выпили вина, Арман встал и откланялся. С Рэв он обменялся дежурными фразами, но многое прочел в ее глазах и прикосновении пальцев, когда поднес их к губам. Герцогиня напутствовала его шутками, поддразнивая насчет того, как весело он проведет время в Париже; и когда он ехал верхом по дорожке к воротам, он не был уверен, что проиграл, а что приобрел от своего дерзкого визита.

Остальная часть дня тянулась страшно медленно, и Арман с нетерпением, которое было для него в новинку, следил за стрелками часов, пока не стемнело. Он рано пообедал и позволил себе очень долгую прогулку по деревне и по дорожке вдоль стены к пролому. В какой-то момент он поймал себя на том, что явно ускорил шаг. Он попытался посмеяться над собой, обвинил во всем французский воздух и французское вино, хорошо зная при этом, что ведет его не воздух и не вино, а собственное сердце, и ничего тут не поделаешь.

Озерцо среди деревьев лежало такое же спокойное и серебристое, как и прошлым вечером. Только луна над храмом светила ярче, почти ослепительно, контрастируя с мистически темными тенями деревьев. Храм был пуст. Арман сел на ступеньки лестницы и приготовился ждать. Он старался проанализировать чувства и мысли, владевшие им последние двадцать четыре часа, но понял тщетность своих попыток.

Вдруг он услышал за спиной какой-то шорох. Обернувшись, Арман увидел ее. Стоя между колоннами павильона, она возвышалась над ним. Он почему-то не ожидал, что она появится именно там, и некоторое время неподвижно сидел, глядя на нее. На ней было атласное вечернее платье, расшитое жемчугом, а волосы убраны в высокую прическу, схваченную лентой.

Он встал и подошел к ней. Слова были не нужны. Арман молча протянул руки и прижал ее к себе. Рэв не сопротивлялась. Она не могла бороться с силой более мощной, чем правила этикета. Прижавшись к его плечу, она смотрела в его глаза, а ее губы подрагивали в ожидании. Арман поцеловал ее, словно лаская ребенка, нежно и мягко, потом сильно, страстно и требовательно, пока не почувствовал, что пламя, бушующее в его груди, горит и в ней. Они ощутили себя единым целым, неразделимым во веки веков.

Глава 3

Рэв проснулась оттого, что узкие золотые лучи солнца, пробившись сквозь неплотно задернутые шторы, упали ей на лицо.

Она спала здесь еще ребенком, а вернувшись в поместье, опять выбрала для себя эту комнату в наивной надежде вновь обрести счастье, довольство и мир, в котором она жила до революции — до того дня, когда пьяная толпа рвалась в ворота, а прекрасный и спокойный ее отец приподнял за подбородок ее мордашку и сказал: «Бояться, дочь моя, нужно только одного — своего страха», а потом коротко кивнул Антуанетте, и няня унесла Рэв тайным ходом, прорытым под озером, где было сыро и противно пахло.

Спокойствие и мужество отца дали ему небольшую отсрочку: его увезли в Париж, бросили в тюрьму и только потом вынесли смертный приговор. А поместье подверглось полному разграблению. Десять лет Антуанетта прятала девочку — а потом уж и девушку — у чужих людей.

Когда поползли слухи, что эмигрантам и скитальцам позволено вернуться домой и Наполеон возвращает им поместья и дома, которых они лишились во время революции, Рэв решила:

— Я буду говорить с самим императором!

Три недели Рэв вместе с другими просителями ждала подходящего случая в приемной дворца Тюильри. И вот однажды… После окончания аудиенции император проходил через приемную. Все почтительно расступились, а Рэв бросилась вперед и упала перед ним на колени. Прежде чем ее успели убрать с его пути, она взглянула ему в лицо.

— Я умоляю вас о милости, сир!

Наполеон чуть повернул голову, и его холодные серо-стальные глаза сразу оценили ее молодость и красоту, а он никогда не мог устоять перед женственностью.

— Кто вы? — резко, почти по-военному спросил он.

— Я графиня Рэв де Вальмон, пришла просить вернуть мне поместье в Сен-Дени.

Вперед выступил человек средних лет с надменным лицом.

— Эта просьба, ваше величество, должна быть рассмотрена членами комиссии, назначенной вами специально для таких дел. Этой молодой женщине незачем утруждать вас лично.

Наполеон проигнорировал вмешательство чиновника. Он смотрел в огромные глаза Рэв.

— Де Вальмон! — мрачно произнес он. — Ваш отец… граф Максим де Вальмон?

— Да, сир.

— Он жив?

— Нет, сир. Его гильотинировали.

— Сколько ему было бы лет, останься он в живых?

— Он родился в 1761 году, сир.

Наполеон кивнул:

— Я так и думал. Мы с ним учились в военной школе в Бриенне. Однажды он сделал для меня доброе дело: пригласил поужинать, когда я был голоден! Поместье будет возвращено вам. Я обещаю!

Он отдал приказ министру, и не успела Рэв опомниться от удивления, как великий человек удалился, а приемная опустела.

Однако Рэв добилась своего. Сделать дом пригодным для жилья помогли люди, мучимые угрызениями совести за разорение усадьбы. А когда с юга привезли мебель старой герцогини, дом стал даже обретать понемногу утраченную изысканность. Правда, распаковывать весь багаж герцогини не было смысла, потому что вся прислуга состояла из Антуанетты, старика Жака с женой, которые служили еще при графе, да двух деревенских девушек.

Иногда Рэв чувствовала, что все это фарс, что жизнь, которую она пытается воссоздать среди руин прошлого, пуста и бессмысленна. В такие дни только здоровый юмор герцогини удерживал ее от пропасти отчаяния. Постепенно, когда на смену хаосу пришло упорядоченное существование, возникли другие осложнения, которые не на шутку испугали Рэв.

Да, испугали; и сейчас, лежа в постели, Рэв призналась себе, что панически боится… будущего. Она спрыгнула с постели, прошлепала ногами к окну и отдернула шторы. Чистая гладь озера лежала прямо под окном ее спальни. Только теперь она окончательно поняла, что произошло вчера вечером.

Как это удивительно, неожиданно и чудесно! Она не знала, что можно чувствовать себя такой счастливой, не знала, что способна на такую сильную страсть. Значит, это и есть любовь! Любовь, поднимающая тебя на орлиных крыльях в ослепительную синь поднебесья, растворяющая тебя в прозрачной радости, заставляющая дрожать от робости, но и забывать все на свете, кроме этого пламенеющего счастья!

Рэв глубоко вздохнула. Она влюблена! И все же на голубом небе ее счастья темнеет облачко. Вчера вечером им не удалось поговорить. Конечно, им было не до разговоров: ведь ей хотелось только слышать, как сердце Армана бьется в унисон с ее сердцем, чувствовать настойчивость его губ и нежность рук. Но теперь, ясным утром, Рэв понимала, как много им надо сказать друг другу. Только теперь она пожалела, что так мало узнала об Армане, а он о ней. Они знают только самое основное: они любят и принадлежат друг другу, как, может быть, принадлежали друг другу в прошлой жизни. Это даже не любовь с первого взгляда, а союз двух людей, которые наверняка были вместе в каком-нибудь предыдущем существовании, а теперь снова обрели друг друга. Они нашли друг друга, и их тела узнали то, что забыла их память и их мозг. Она знала, что пробудила в нем пламя страсти, и только железное самообладание не позволило ему унести ее в темную тень павильона. «Скоро, скоро, — говорила она себе, — я увижу его!»

А потом ей показалось, будто тень набежала на солнце: она вспомнила, что еще раньше, может быть, в поместье приедет ее брат. Она так долго его ждала, но сейчас впервые испугалась его приезда и пожалела, что не помешала бабушке написать ему.

Арман, маркиз д'Ожерон, был сыном матери Рэв от первого брака. Она была отчаянно несчастлива в замужестве с этим человеком, годившимся ей в деды, и после его смерти вернулась в родной дом. Но родня мужа не позволила ей взять с собой ребенка, и мальчика, наследника титула, увезли в польские имения отцовских предков. Связь между ними прервалась, мать вышла замуж за графа де Вальмона. Рэв никогда не видела брата, знала только, что он на пятнадцать лет старше ее и что ее мама очень горевала о нем. Рассказала об этом девочке Антуанетта, потому что мама умерла, когда Рэв было всего два года, от какой-то мучительной болезни, которую врачи не умеют лечить.

Герцогиня настояла, чтобы брату Рэв сообщили, что она вернулась в замок, и попросили к ней приехать. Рэв отчего-то упрямилась; только когда встал вопрос о замужестве, она согласилась вызвать Армана д'Ожерона.

— Мне не подобает устраивать твой брак, ведь у тебя есть более близкий родственник, — объяснила герцогиня. — Я, конечно, сделаю для тебя, детка, все возможное, но когда речь заходит о замужестве, здесь более, чем в других делах, необходимо соблюдение всех формальностей. Нужна еще и проницательность, а я старею, от финансов и цифр мне становится дурно, я в них не разбираюсь. Твоей руки просит очень богатый человек, и свадьба должна быть очень пышной, но я боюсь вступать в столь деликатные переговоры. Давай пригласим сюда твоего брата. Он занимает важное положение, и его поместья не пострадали от революции. Он все устроит гораздо лучше меня. Послушайся меня хоть в этом.

Рэв согласилась, и одной из причин было то, что, пока они дожидаются приезда Армана, переговоры о свадьбе будут отложены. Она ничего не знала о графе де Дюрье, который просит ее руки. Она никогда не видела его, но знакомая написала герцогине, что он видел Рэв, когда она была в Париже, и влюбился в нее. Сама герцогиня уже не бывала в обществе, поэтому о графе знала не больше, чем Рэв.

— Его дед был красивый мужчина, — улыбнулась она. — Однажды я танцевала с ним в Версале, но это и все, что я помню о семействе Дюрье. Твой брат должен будет навести справки и разузнать, действительно ли они богаты и так ли безупречно их происхождение.

Рэв прекрасно понимала, что должна выйти замуж и что брак должен был заключен по всем правилам, принятым в ее стране. Но ей не хотелось покидать Вальмон и свой дом, куда она совсем недавно вернулась. Поэтому она испытала облегчение, узнав, что понадобится время, чтобы связаться с ее братом в Польше и пригласить его в Вальмон.

Ответ на письмо герцогини был получен через два месяца. Во Франции становилось неспокойно, Наполеон перебрасывал свои войска с места на место, шла война с Россией, так что когда гонец вернулся, он больше рассказывал о тяготах пути, нежели о маркизе д'Ожероне.

По-видимому, маркиз не произвел на него большого впечатления, зато месье де Фремон… этот господин — друг, компаньон или доверенное лицо маркиза — явно вызвал в посланце враждебные чувства, но так или иначе, а письмо герцогини сделало свое дело. Арман любезно ответил, что понимает положение и постарается как можно скорее приехать в Вальмон. Ожидалось, что он приедет месяца через два. Но два месяца уже миновали, а о нем ни слуху ни духу.

Вместо этого пришло еще одно письмо от графа де Дюрье, в котором он просил поскорее провести переговоры и намекал, что в его помолвке заинтересован сам император.

Рэв охватила паника. Кто такой граф де Дюрье? Что она о нем знает? Почему он так настойчив? А теперь, встретив человека, к которому ее сердце, должно быть, стремилось с тех пор, как она стала взрослой, Рэв поняла, что ни за кого другого не выйдет замуж. Стоя у окна и глядя на озеро, она думала о том, как мало ей известно о господине де Сегюри. Только то, что зовут его Арман, как и ее брата, что он прибыл из Нормандии и что она его любит. Больше ничего она не знает, да имеет ли значение все остальное? Лишь одно действительно важно: она любит его, а он любит ее. Может быть, он женат, может быть, у него нет ни единого су в кармане, может быть, за его голову назначена награда, но значение имеет только то, что они любят друг друга. «Моя любовь… моя жизнь… Обожаю тебя!» Она слышала его глубокий, проникновенный голос, чувствовала биение своего сердца под его рукой.

— Моя… моя!

Торжествующая нота… мужчина, победитель! Разве ей нужно что-то еще, кроме того, чтобы чувствовать себя побежденной — им? Когда приедет брат, она расскажет ему, что влюбилась, что графу де Дюрье надо отказать и что следует начать переговоры с семьей Армана де Сегюри.

И сделать это надо быстро! Рэв покраснела, когда подумала о своем нетерпении. Она хочет замуж, хочет принадлежать ему сердцем и умом, душой и телом.

«Арман де Сегюри!» Она повторила про себя это имя, и оно ей понравилось. Затем, улыбнувшись и сказав себе, что ей понравилось бы любое его имя, даже самое банальное, самое обычное, она чуть слышно вздохнула и отошла от окна.

Надо спуститься и позавтракать в спальне бабушки, подумала она. Конечно, трудно будет скрыть свою радость от проницательных глаз старой дамы, которая обо всем догадывается прежде, чем ты сам это осознаешь. Рэв боялась, что герцогиня все поняла еще вчера. Когда Арман ушел, старая дама несколько минут хранила молчание. А потом заговорила задумчиво:

— Красивый молодой человек! И за привлекательной внешностью чувствуется характер и ум. Тебе он нравится, дитя мое?

Рэв усилием воли заставила себя равнодушно ответить:

— Я нахожу его довольно приятным, мадам.

— И уж конечно, он так же экстравагантно думает о тебе, — с усмешкой сказала герцогиня, и Рэв поняла, что не обманула ее своим безразличным тоном. — Жаль, что я мало помню о его семье, а мальчик мне по душе. В нем видны благородное происхождение и благородная личность. Сейчас, когда на гребне волны оказались приказчики и поварята, таких молодых людей не так уж много.

Рэв ничего не ответила из страха выдать себя, и минуту спустя старая дама положила ей руку на плечо.

— Увы, — сказала она. — Будем надеяться, что твой брат скоро будет здесь и устроит твое будущее.

Рэв начала одеваться, выбрала самое красивое платье и потратила значительное, по своим понятиям, время на прическу. Она напевала ту же милую мелодию, что тем вечером у озера, — теперь ей казалось, что это было бесконечно давно.

В дверь постучали, и в комнату, не дожидаясь разрешения, вошла служанка, деревенская девушка, большое, неуклюжее создание с заячьей губой.

— Манмзель! О, манмзель! — вскрикивала она возбужденно и уж совсем невнятно, даже хуже, чем всегда.

Рэв удивленно на нее посмотрела.

— В чем дело, Лили? Ты чем-то напугана?

А Лили сцепила на мощной груди большие красные руки и плачущим голосом причитала что-то о «старой хозяйке» и чтобы «манмзель» скорее, скорее…


Девушкам не раз наказывали не называть герцогиню «старой хозяйкой», но сейчас Рэв не заметила этой оплошности. Она вскочила и кинулась мимо Лили к покоям герцогини.

Дверь была открыта, шторы отдернуты, и Рэв с облегчением увидела у изголовья Антуанетту. Ну, значит, это просто Антуанетта послала за ней бестолковую Лили.

Но, подойдя к кровати, задрапированной пологом цвета устриц, она увидела на подушках лицо герцогини и поняла, что Лили силилась ей сказать.

Герцогиня была очень стара, но пламя жизни ярко и молодо горело в ее дряхлом теле, и не верилось, что настанет день, когда она покинет мир, в котором находит столько интересного.

Антуанетта обняла Рэв за плечи:

— Это была счастливая смерть, детка. Не надо горевать. Именно о такой смерти она и мечтала.

— Но как же мы будем без нее, Антуанетта? — тихим, ломающимся голосом спросила Рэв.

— Ах, дорогая, мы рыдаем о себе. Жизнь-то продолжается! Нам нужно только помнить, что мы стали богаче, узнав Madame.

— Да, это верно, — сказала Рэв, опустив голову на плечо няни. — Мы стали гораздо богаче оттого, что узнали ее. Какая ты мудрая, Антуанетта! Ты всегда знаешь, что сказать, что сделать. Иногда мне хочется быть такой же старой, как мадам, и такой же мудрой, как ты.

Она говорила, а слезы текли по ее щекам. Антуанетта понимающе прижала ее крепче, утешая, как обиженного ребенка.

— Я понимаю, детка, — сказала она. — Все мы иногда чувствуем то же самое. Но ваша жизнь только начинается, и нельзя тратить ее на бесполезные сожаления. Мадам герцогиня не стала бы так делать. Она всегда жила полной жизнью. Она часто мне говорила: «Антуанетта, единственное, о чем я сожалею, так это о том, что иногда говорила нет. Но это было не так уж часто».

Рэв улыбнулась сквозь слезы:

— Я так и слышу, как она это говорит.

— Мадам всегда тянула руки к жизни. Она обнимала ее, проживала каждый ее момент с радостью, удовольствием и мужеством. Главное — это мужество, дорогая.

Рэв подняла голову и посмотрела на няню. Антуанетте было за пятьдесят. Но это милое, доброжелательное лицо без морщин оставалось молодым, хоть и под седыми волосами. Такое выражение, как у нее, Рэв видела иногда на лицах монахинь, посвятивших себя уходу за больными и страдающими. Это было выражение преданности и святости, которое происходит от внутренней философии силы и решительности. Антуанетта обладала всеми этими качествами, и Рэв знала, что няня посвятила ей свою жизнь почти с самого ее рождения в Бальмонте.

Она порывисто обняла няню и прижалась к ней щекой:

— Я попытаюсь, Антуанетта, быть такой же мужественной, как мадам, и такой же понимающей, как ты.

Антуанетта поцеловала ее и произнесла спокойно, без всяких эмоций:

— Нам много предстоит сделать, родная. Пошлите Жака в деревню сообщить всем. Он знает, кого привести. А вы идите в сад и нарвите цветов, потом принесете их к ногам мадам, когда она будет лежать в Большом зале.

Рэв понимала, что ее прогоняют, но подчинилась без возражений. Она уже слышала истерический плач слуг и, выйдя в сад через боковую дверь, почувствовала на миг, будто сбежала на свободу и на солнечный свет. Но она знала, что ни от этого, ни от чего-либо другого не убежать. Надо смело смотреть в лицо будущему.

Она набрала охапку цветов: одичавшие без садовника розы, голубые, как небо, дельфиниумы и огненные гладиолусы, которые особенно любила ее двоюродная бабушка. Уже у входа в дом до нее донесся стук копыт, и, к своему удивлению, она увидела, как человек в светло-голубом камзоле с серебряной тесьмой вокруг ворота спешивается с коня в отличной упряжи и ищет звонок у передней двери.

— У вас к кому-то сообщение? — осведомилась она.

Мужчина обернулся на голос, почтительно ей поклонился, и она узнала на нем ливрею личных слуг императора.

— У меня сообщение для графини Рэв де Вальмон, мадемуазель.

— Я графиня де Вальмон, — сказала Рэв. — Давайте ваше послание.

Он достал письмо с красной печатью и с поклоном протянул его.

— От императора, мадам, — произнес он.

Чтобы открыть конверт, ей надо было положить куда-то цветы. Она отошла в сторону и устроила их на перилах террасы, потом распечатала письмо. С минуту она смотрела на строчки, словно не могла их разобрать.


«Император Наполеон Бонапарт кланяется графине Рэв де Вальмон и окажет ей честь своим визитом вечером 16 августа, когда будет проезжать через Сен-Дени в Париж».


И все! У Рэв слова затанцевали перед глазами; только увидев знаменитое «N» на печати, она осознала, что это не сон. Но как же?.. Наверху лежит умершая герцогиня, внизу — анфилада пустых комнат, у Жака трясутся руки, а Лили полная неумеха! И Арман… Сегодня он будет ждать ее у озера. Рэв решительно повернулась к гонцу.

— Я сожалею… — начала она и тут же умолкла: он ушел — уехал, ускакал, пока она читала письмо и предавалась раздумьям, а она и не заметила! Об ответе теперь не может быть речи.

Император отдал приказ, и тот, кто получил его, должен подчиняться.

Глава 4

Рэв вышла через стеклянную дверь в сад. Еще не было восьми, а она знала, что Армана раньше девяти не будет, но в доме ей было невыносимо. Весь день она слушала вой и причитания слуг, профессиональные соболезнования организаторов похорон, дежурные утешительные фразы священника, и все это время ей удавалось сдерживать слезы и держать свои чувства под контролем. Она была на пределе. Все, довольно. Нужно на воздух.

Четыре часа Рэв отстояла возле бабушки, горюя о ней, но чувствуя, что разумнее молиться за себя. Старая дама избежала трудностей, невзгод и превратностей земной жизни. Повезет ли так тем, кто остался в живых?

Герцогиня всегда спокойно относилась к смерти и порой подшучивала над ней: «Смерть — это последний поцелуй, который получает женщина! Слава богу, это искусный любовник! По крайней мере, опытный!» Нет, герцогиня не стала бы расстраиваться из-за бедности похоронного кортежа или плачевного состояния церкви, где будет проходить погребальная служба! Но сейчас Рэв волновало другое. Прогуливаясь по зеленой лужайке и свернув на тропинку, огибающую озеро, она поймала себя на том, что находится во власти опустошающего чувства, которое испытывала и раньше… Одиночество! Но никогда за все годы скитаний с Антуанеттой оно не давило так сильно.

В детстве ей было легко цепляться за Антуанетту, которая заменила ей и мать, и няню, и семью, и дом. Но, став старше, Рэв поняла, что ей нужно руководство светского человека. Когда двоюродная бабушка приехала к ней в Вальмон Рэв, как губка, готова была впитывать все, что предписывало ей общественное положение. Герцогиня была строгой воспитательницей. Она требовала безупречных манер и традиционного поведения дебютантки. Сама она в юности произвела сенсацию, когда ее представляли ко двору; выйдя замуж, стала хозяйкой самого замечательного культурного салона, где бывали все видные личности ее времени: государственные деятели, писатели, дипломаты. До встречи с герцогиней Рэв и понятия не имела, сколько ей предстоит узнать и каким увлекательным может быть процесс познания.

Она часто думала, что Антуанетта научила ее основополагающим нормам жизни: душевной доброте, великодушию, состраданию, мужеству. А бабушка научила ее тому, что важно знать в светской жизни. Рэв узнала, что такое искрометное искусство беседы, она овладевала изысканным изяществом, умением перехитрить или победить другого, как фехтовальщик побеждает соперника, и научилась тому, как подобает держаться знатной даме в любых возможных обстоятельствах.

А теперь урокам настал конец. Занавес упал, и представление закончилось. Рэв почему-то с трудом верилось, что старая дама, которая так много ей дала, ушла от нее, даже не попрощавшись, даже не обняв.

Впервые с того утреннего момента шока у Рэв защипало в глазах и к горлу подступил комок, но она не позволила себе расплакаться. Она опять подумала об Армане: он скоро придет к ней. Именно мысль о нем помогала ей весь этот кошмарный день, притупляла чувство потери, немного смягчала трагедию одиночества и страх перед будущим. Она корила себя за то, что смеет думать о мужчине после такой тяжелой утраты, но и жалела, что не отважилась рассказать герцогине об Армане, — старая бабушка поняла бы ее как никто!

Дойдя до леса, она вышла к павильону тайной тропинкой, которую больше никто и не знал. В детстве это был ее любимый укромный уголок, а вернувшись в поместье, она обнаружила, что только здесь она может снова по-настоящему быть дома и в мире сама с собой. И теперь тоже словно кто-то накрыл ее целительной рукой, и тяжкое бремя горя свалилось с плеч. Она прошептала короткую молитву и почувствовала, что эти слова от сердца вернее найдут путь к Богу, чем все затверженные молитвы, которые она произносила в течение всего дня в Большом зале среди людей.

Из-под мраморных сводов храма-павильона Рэв вынесла несколько подушек, положила их на ступеньки между колоннами и села, вспоминая позапрошлую ночь, как стояла на этом самом месте и смотрела в глаза Арману. Тогда она была напугана, чуть не парализована паническим страхом, который преследовал ее с детства и до сих пор иногда посещал ее. Но он заговорил, и она инстинктивно поняла, что бояться нечего. Он порядочный человек, ему можно верить. Она поняла это, несмотря на унижение и стыд, который испытала, догадавшись, что он видел ее обнаженной.

Да, это любовь. Но не та, что нежно зреет в теплом солнечном свете дружбы, это любовь завоеватель и победитель — как сильный орел, падающий с небес на свою добычу.

Рэв запрокинула голову на подушки и прикрыла глаза. И все же — кто он? Где он жил? Чем занимался? Кого знал? Не то чтобы ее особенно волновало его положение в обществе. Не важно, кто отец Армана, кузнец или принц, она все равно его любит. Если она и любопытствует, то только потому, что все в нем ей драгоценно. Она хочет разделить с ним все: великое и пустячное.

Хрустнула сломанная ветка, послышались шаги, и Рэв тотчас вся вспыхнула, поднялась на ноги, сердце у нее бешено забилось. Арман! Она вглядывалась в тень деревьев — никого. И вдруг у нее за спиной раздался голос. Она вздрогнула, обернулась, но увидела не Армана, а другого человека. Он был молод, модно одет и не лишен своеобразной красоты, но Рэв, смущенная и встревоженная его неожиданным появлением, усмотрела в нем зло и угрозу.

— Рэв де Вальмон? — спросил он, и она отметила оценивающий прищур его наглых темных глаз.

Хотя она была застигнута врасплох, ее голос прозвучал холодно и ровно:

— Я графиня Рэв де Вальмон.

— В шато мне сказали, что я найду вас здесь! Позвольте представиться: Поль де Фремон.

— Вот как! И вы хотели меня видеть?

Когда она слышала это имя? И что делать? В любой момент здесь может появиться Арман и наткнуться на этого незваного гостя.

— Мне прямо-таки не терпелось вас увидеть, малышка Рэв.

Она подняла брови.

— Могу ли я поинтересоваться, месье, по какому праву вы так фамильярно ко мне обращаетесь?

— Конечно, — и вы все поймете! Мне так часто говорили о вас, что, кажется, я давно вас знаю!

— Кто же? — в недоумении спросила Рэв.

— Ваш брат Арман д'Ожерон.

— Мой брат? Так он здесь?

Поль де Фремон покачал головой:

— Давайте сядем. Долго рассказывать.

— Может быть, месье, лучше пройти в дом? — предложила Рэв.

— Нет, разумнее поговорить тут! Не нужно посвящать других в эту историю.

Рэв очень не хотела соглашаться, но промолчала в надежде поскорее от него избавиться. У него был наглый, почти разбойничий вид. Цепким взглядом он шарил по ее фигуре, прилипая к декольте вечернего платья, и у нее возникло ощущение, что он мысленно раздевает ее. Рэв покраснела от гнева. Она опять опустилась на подушку, а он бесцеремонно устроился рядом и вытянул ноги. Все в нем не нравилось ей: небрежная поза, циничный взгляд и чуть заметная усмешка на полных губах. Ее оскорблял его фамильярный тон, но оставалось только ждать, пока он изложит причину своего визита.

— Вы хотели мне что-то сообщить, месье, — поторопила его Рэв.

— Многое, моя дорогая, но сначала позвольте объяснить, кто я такой. Последние пять лет я был другом вашего брата. Мы вместе жили, вместе охотились, вместе выпивали, и никто лучше не знал вашего брата, чем я.

— Значит, мой брат прислал вас, чтобы известить о своем приезде? — спросила Рэв. — Мы уже два месяца ждем его.

Поль де Фремон посмотрел ей в лицо.

— Ваш брат умер, малышка Рэв!

— Умер?

Рэв переспросила почти бесстрастно. Она еще не осознала смысл его слов. Слишком неожиданно. И с облегчением поняла, что это известие почти не задело ее.

— Да, умер, — повторил Поль. — Это произошло в Амстердаме две недели назад. Мы остановились там на несколько дней, дать отдых лошадям. Должен открыться: ваш брат обладал неуемной жаждой жизни. Он мало в чем себе отказывал, а если город нравился ему и он встречал там красивых женщин, то никогда не спешил с отъездом.

— Пожалуйста, скажите, что стало причиной смерти моего брата, — плотно сжав губы, быстро произнесла Рэв.

— Если вам не будет противно это слышать.

Короткий сальный смешок Поля де Фремона разнесся эхом над озером, разрушая покой и чистоту здешних мест.

— Я бы хотела услышать правду, — спокойно произнесла Рэв.

— Знаете, я не выбираю слов, — ответил он. — Значит, так. Мы остановились в Амстердаме, и ваш брат волочился за одной дамой, женой почтенного бюргера, довольно хорошенькой, но не в моем вкусе. Как бы то ни было, ваш брат ухаживал за ней, и ей это не было противно, совсем наоборот. Она сказала, что муж отправился снабжать армию Наполеона сапогами. В его отсутствие мы устроили превосходную вечеринку у них в доме. Но к сожалению, когда веселье было в самом разгаре, а ваш брат оказался в компрометирующей близости со своей избранницей, двери отворились и бюргер вернулся, но не один: с ним был друг и еще парочка дюжих молодцов. Завязалась драка, в которой большинство гостей не могло принять активного участия из-за обильной еды и возлияний. Арман сражался красиво, но преимущество было не на его стороне. У бюргера была хитрая трость с вкладной шпагой, вот он и проткнул маркиза насквозь. Мы все бросились на улицу, и на грязных булыжниках, мокрых от дождя, я нашел тело вашего брата.

— Он умер при весьма трагических обстоятельствах, — резко произнесла Рэв.

Поль де Фремон пожал плечами:

— Ваш брат любил жизнь, моя дорогая; он был богат, холост и не без определенного обаяния. Если женщины легко ему отдавались, то не нам его судить.

— Я так ждала его приезда, чтобы он устроил мой брак.

— Он говорил об этом; мы с ним часто это обсуждали. Все решено, — ответил Поль де Фремон.

— Мой брат умер, и ничего не поделаешь.

— Напротив, вы ведь захотите выполнить его последнее желание.

— Откуда он или вы можете знать о его последнем желании, если, как вы говорите, он умер без покаяния и священника?

— Он доверял мне, — принялся объяснять Поль де Фремон. — Когда пришло письмо вашей бабушки, в котором она просила его приехать сюда и заняться вашим браком, мы с ним все обсудили. В конце концов он решил, что вы должны выйти замуж за меня!

Рэв вскочила.

— За вас?! — вскрикнула она. — Вы с ума сошли?

Поль де Фремон смотрел на нее, не выказывая намерения встать.

— Отнюдь. Я совершенно здоров. Вы привлекательны — этого следовало ожидать, но я и не догадывался, что вы такая красавица. Уверяю вас, что даже при столь кратком знакомстве я полностью доволен договором.

— По-моему, месье, вы меня оскорбляете, — холодно и четко вымолвила Рэв.

Она испугалась, но ничем не выдала своего страха, даже гордо вскинула голову. Помолчав, она продолжила:

— Учитывая принесенное вами известие о смерти моего брата, я должна просить вас — хотя мне следовало сделать это раньше — предъявить ваши бумаги, чтобы я могла судить о вашей личности и правдивости ваших слов.

— Ваша решительность впечатляет, но мне нет нужды доказывать правдивость своих слов, — улыбнулся Поль де Фремон. — Вы не хуже меня это понимаете. Арман умер, но он хотел, чтобы я женился на вас, и я женюсь. Кстати, дорогая моя, он сделал вас своей наследницей. Бумаги заверены нотариусом в его поместье. Мы сейчас же можем послать за ними.

— Ах, наследницей! — процедила Рэв, и ее глаза потемнели, — Значит, вот почему вы хотите жениться на мне! Ведь брат был богат!

Поль де Фремон продолжал улыбаться.

— Пожалуйста, не торопитесь, не говорите того, о чем потом пожалеете. Но будем откровенны друг с другом. Я, дорогая моя Рэв, гол как сокол. И всегда был. Я жил в эмиграции в Англии… меня называли сиротой революции! Мое плачевное состояние вызвало слезы у дворянина, который знавал моего отца в лучшие дни. Он воспитал меня со своими родными детьми в довольно комфортных условиях. Потом, к сожалению, он невзлюбил меня — и не оставил мне ни пенни. Я был вынужден покинуть Англию по некоторым причинам, но это скучно объяснять. Ваш брат дал мне приют. Но если он был моим благодетелем, то и я был полезен ему. Я его развлекал. Его жизнь стала гораздо веселей. Я умею добиваться своего. Ваш брат часто бывал непрактичен, многого не умел, и я ему пригодился. Именно я убедил его составить завещание в вашу пользу — как раз перед отъездом из поместья. Я в высшей степени рационален, а в нынешнем опасном мире осторожность никогда не бывает лишней.

— Я вот думаю, не вы ли сами и убили его, — с горечью сказала Рэв. — Ведь совершенно очевидно, что, если вы собрались жениться на мне, его смерть играла вам на руку.

— У вас нет резона для таких подозрений, — вкрадчиво ответил Поль де Фремон. — При жизни ваш брат был столь же полезен мне, как и после смерти. Я владел его деньгами, потому что имел право отдавать любые распоряжения. Я был ему одновременно мажордомом, адъютантом, компаньоном, женой и нянькой. Но я не говорю, что не получал за это щедрого вознаграждения. Работник, моя дорогая, достоин того, что ему платят.

Насмешливый голос смолк, но так как Рэв не откликнулась, через несколько секунд он замурлыкал снова:

— Вообще-то сам Арман и решил, что нам следует пожениться. Он говорил мне, как я ему необходим, и сетовал, что вот приходится заботиться о сестре, которую никогда не видел; добавил, что эти заботы лягут и на меня тоже, а потом, словно его осенило, заявил: «А еще лучше — женись на ней. Это все упростит». Даю вам слово, в тот момент я не загорелся этой мыслью, только позже понял, что это разумно; Арман умер, но его волю необходимо выполнить.

— Значит, вы решили разбогатеть! — с сарказмом закончила Рэв. — Я позабочусь, чтобы вам заплатили за службу.

— Очень великодушно, но, к моему сожалению, я уже распорядился, чтобы вы не могли касаться денег до замужества или достижения двадцати одного года. Я боялся, что вы начнете раздавать их своим друзьям, но никак не ожидал, что ваша щедрость распространится и на меня. Нет, дорогая, выбора у вас нет. Вам придется стать моей женой, и как можно скорее.

— Мне кажется, месье, вы уже достаточно сказали, — спокойно произнесла Рэв. — А теперь вернитесь в дом, заберите свою лошадь и уезжайте. Я бы хотела получить официальное сообщение о смерти брата; а до того избавьте меня от вашего общества, мы не станем продолжать знакомство.

Поль де Фремон медленно выпрямился.

— Я уже говорил, что восхищаюсь вашей решительностью. Люблю женщин с огоньком, от этого они еще привлекательней. Что же до моего отъезда, дорогая, то вы заблуждаетесь. Я остаюсь! Вам не к кому обратиться, кроме меня. Не забывайте: Арман назначил меня исполнителем своего завещания. Так что я ваш опекун, моя очаровательная маленькая Рэв, до вашего совершеннолетия или замужества. Не забывайте… до замужества.

В его словах была угроза и еще какой-то отвратительный смысл, и Рэв потеряла власть над собой.

— Я никогда не выйду за вас, никогда! — чуть не взвизгнула она в совершенной панике.

— Я не стал бы говорить с такой уверенностью. Кроме того, столько женщин находили меня вполне привлекательным, так почему бы и вам не быть в их числе? Тем более, что сам я нахожу вас привлекательной, а это гораздо важнее.

И он резко притянул ее к себе. Рэв дико испугалась, поняв его намерение, и попыталась вырваться, но было слишком поздно.

— Клянусь мадонной, ты чертовски хорошенькая девочка, — пропыхтел Поль де Фремон и залепил ей рот своими полными губами.

Ее затошнило от его мерзкого прикосновения, навалилась тьма, ужас и такое ощущение, будто она падает в бездонную яму.

Вдруг, когда она была на грани обморока от его неистового, зверского поцелуя, его руки ослабили хватку и выпустили жертву. Она прерывисто вздохнула, поднесла пальцы к распухшему рту и увидела Армана. Он держал Поля де Фремона за шиворот, лицо исказилось яростью.

— Что эта свинья вам сделала? — спросил он.

Она не успела ответить, как Поль де Фремон уже вновь обрел равновесие и вывернулся из хватки Армана. Крайне удивленный, он воскликнул по-английски:

— Ба, да это же Шерингем! Шерингем-соблазнитель! Какого черта ты здесь делаешь?

— Тот же вопрос я задаю тебе, де Фремон, и отвечай быстро, пока я тебя не убил, — холодно и тоже по-английски отозвался Арман.

Поль де Фремон инстинктивно сделал шаг назад.

— Да ничего такого, чего бы ты сам не сделал, если бы оказался тут раньше. — Непринужденность давалась ему явно нелегко.

Арман ударил его по губам. Поль покачнулся, но не упал и, быстро сунув руку в нагрудный карман камзола, рявкнул:

— Ты умрешь за это!

В тот же миг Арман толкнул его руку вверх, так что де Фремон не добрался до оружия. Оба мужчины стояли друг перед другом, Арман выхватил свой пистолет:

— Ты ищешь дуэли, да и мне не терпится продырявить тебя, но прежде ты объяснишь, как ты посмел прийти сюда и угрожать этой леди?

— Значит, ты слушал, да? — Поль де Фремон тоже вынул пистолет из кармана. — А впрочем, понятно, почему ты предпочитаешь подслушивать. Что тебе нужно во Франции, мой бывший школьный товарищ и коллега? Ты шпион, английский шпион! Странное занятие для сына премьер-министра Англии!

Арман вздохнул:

— Теперь уж я обязан тебя прикончить, де Фремон. Мне очень жаль, но вообще-то это надо было еще в Оксфорде сделать. Ты всегда был подонком, но мы тебя терпели и там, и в Итоне просто потому, что ты иностранец.

— Вот все вы такие, надутые английские аристократы. Я ненавидел вас тогда, ненавижу и сейчас. Но Англия будет разгромлена, и посмотрим, что от вас останется, когда на Парламент-сквер установят гильотину.

— Но ты этого точно не увидишь, — ответил Арман. — Если бы у меня было хоть немного здравого смысла, я бы пристрелил тебя как бешеную собаку, но даю тебе шанс. Будем стреляться с десяти шагов.

Поль де Фремон неприятно ухмыльнулся:

— В Оксфорде я был хорошим стрелком. Помнишь, как это обнаружил твой друг Дьюсбери? Сейчас я стреляю гораздо лучше. У меня была богатая практика. Если ты до сих пор бормочешь свои протестантские молитвы, то самое время!

— Ты просто убил Дьюсбери. Ты дрался на дуэли с парнем, который слишком много выпил и не мог держать оружия! Я не забыл того случая, — холодно сказал Арман. — Из-за одного только этого тебя следовало прикончить, пока ты не успел причинить миру больше зла; но мы были до глупости великодушны, мы тебя отпустили.

— Да провалитесь вы все, англичане, с вашими идиотскими правилами «честно-нечестно», с вашим дурацким высокомерием и патологической уверенностью в собственной непогрешимости! Наполеон раздавит вас, и никакие ваши ребячьи представления о «честной игре» его не остановят.

Арман неожиданно запрокинул голову и рассмеялся:

— Черт возьми, а ты все такой же, де Фремон… так и не повзрослел! Тот же грязный, подлый мальчишка, который в Итоне делал пакости тем, кто лучше тебя, потому что завидовал им.

Поль де Фремон разозлился всерьез:

— Но на этот раз я не завидую тебе, Шерингем! Англичанин на французской земле! Ты знаешь, как поступают со шпионами, мой милый денди-виконт?

— Так, как я намерен поступить с тобой, — твердо ответил Арман. — Ты готов? Расходимся по пять шагов, поворачиваемся и стреляем!

— Ты успел помолиться? — насмешливо спросил Поль. — Или за тебя помолится Рэв? Я женюсь на ней и научу ее любви! Ты умрешь, а она испытает все оскорбления и унижения, которые я перенес из-за тебя! В Итоне! Ее криков никто не услышит, я буду помнить, что наказываю тебя, Шерингем!

— Замолчи! — резко оборвал его Арман.

Площадка за колоннами у стены павильона была невелика, но два человека вполне могли разойтись на десять шагов. Светлые шейные платки были хорошо видны даже в полутьме. С пистолетами в руках они повернулись спиной друг к другу. Каждый почувствовал, когда соперник сдвинулся с места. Раздались голоса, считавшие шаги.

Не только инстинкт подсказал Арману, что Поль выстрелит раньше: он помнил скандальную историю дуэли Фремона с лордом Дьюсбери в Оксфорде.

Как только Фремон произнес «четыре», Арман взглянул через плечо. Все произошло одномоментно: он увидел, как развернулся Поль, услышал оглушительный выстрел его пистолета, рывком тренированного спортсмена бросил свое тело в сторону и выстрелил сам. Поль де Фремон покачнулся и рухнул на каменные плиты.

Арман тяжело дышал, а Рэв твердила его имя, как молитву.

На подгибающихся ногах Арман подошел к де Фремону. Пуля прошла над сердцем, и на белой рубашке уже расползалось алое пятно. Арман опустился на колено и прижал руку к груди противника. Сердце билось. Арман, не поднимаясь, обернулся к Рэв:

— Надо послать за доктором!

Рэв удивленно смотрела на него непонимающими глазами. На долю секунды у Армана возникло желание бросить Фремона умирать одного. Однако он подавил искушение. В дуэли джентльменов проигравший имеет право на медицинскую помощь!

— Да, за доктором! — повторил он и хотел ободряюще улыбнуться Рэв, но вдруг увидел, что она готова закричать от ужаса.

В отличие от Рэв он не заметил, как Поль де Фремон засунул руку в нагрудный карман камзола и что-то оттуда достал. Сверкнула сталь; Фремон, собрав последние силы, направил кинжал в грудь Армана. Тот отшатнулся, но слишком поздно — удар пришелся в голову. Лицо залила кровь, ослепила его, и он медленно осел на тело врага.

Глава 5

Рэв стояла как пригвожденная к земле. Может быть, это кошмар, от которого трудно пробудиться?

Прошел бесконечный миг — целая вечность… Она бросилась к Арману, опустилась на колени и подняла его с тела де Фремона.

Любая девушка, скорее всего, упала бы в обморок или запричитала бы при виде крови, но француженки — и молодые, и старые — привыкли к крови и насилию во время революции.

Приподняв его голову и положив к себе на колени, она убедилась, что Арман жив. Из раны все еще лилась кровь, прямо на ее белое платье, но ее это не трогало. Она расстегнула камзол и прижала руку к его сердцу. Услышав толчки, немного успокоилась. Теперь надо заняться раной. Рэв проворно, стараясь не слишком беспокоить Армана, сняла с плеч легкий шелковый шарф. Нежными, но ловкими пальцами плотно перетянула рассеченный лоб. Кровотечение прекратилось. С величайшей осторожностью она сняла с колен его голову и опустила на пол. Подошла к ступеням, взяла подушку, подложила под голову Армана. Сквозь тонкий атласный шарфик уже проступало кровавое пятно. Его лицо поплыло у нее перед глазами, и ее охватило почти непреодолимое желание упасть перед ним на колени, прижаться губами к его губам, повторять его имя и одним только волшебством своей любви вернуть его к жизни.

Рэв резко встряхнулась и сказала себе, что, если она хочет спасти Арману жизнь, нельзя терять время. Скорее врача, пока он не ослабел от потери крови.

А де Фремон? Все, он уже умер. Сердце не бьется, мертвенно-бледная кожа, открытые стеклянные глаза.

Рэв еще никогда в жизни так быстро не бегала. Она неслась, подхватив руками подол платья, чтобы шелковые складки не путались под ногами, и только в дверях шато остановилась перевести дух.

В передней был полумрак, две свечи горели в хрустальном подсвечнике; где-то в глубине дома слышались голоса. В Большом зале вся прислуга стояла на коленях и молилась. Заострившиеся черты лица герцогини отчетливо выделялись на атласной подушке, руки сложены на груди, тело покрыто роскошным пурпурным бархатом. Вокруг — горы цветов. Не те изысканные, дорогие букеты, которые она, наверное, получала в былые дни, а просто цветы из садиков при коттеджах и с полей. Их принесли люди, которые за последнее время прониклись уважением к неукротимой старой даме и стали даже гордиться ее сумасбродством.

Герцогиня умерла, но Рэв должна была подумать о живом.

— Прервитесь! — произнесла она громко и властно.

Молящиеся разом повернулись на голос. Среди них оказались не только домашние — она узнала пекаря, бакалейщика, прачку, сапожника, мясника, адвоката… Первое удивление на лицах сменилось тревожным оцепенением, когда Рэв приблизилась, и все увидели, в каком она состоянии: бледное, напряженное лицо, растрепанные волосы, изодранные о ежевику руки и кровь на платье.

Первой заговорила Антуанетта, быстро вскочив с колен.

— Что случилось, детка? Вы ранены? — тихо, но очень настойчиво спросила она.

— Нет-нет, со мной все в порядке, — поскорей успокоила ее Рэв: слишком часто они с Антуанеттой попадали в опасные ситуации и боялись друг за друга. — Помощь нужна не мне. — Теперь Рэв обращалась ко всем: — Там человек… умирает. Произошла дуэль… объяснять некогда… но его необходимо немедленно принести в шато, а кто-нибудь из вас должен со всех ног бежать к врачу и умолять его поторопиться, чтобы спасти человеку жизнь!

Жители деревни, медленно и тяжело поднимаясь с колен, принялись засыпать Рэв вопросами:

— А что случилось?

— Кто это?

— Чем мы можем помочь?

— Где может быть врач в это время?

— Тихо! — Тревога за Армана привнесла в голос Рэв властность, которая никогда не была ей свойственна.

— Четверо… вы, вы, вы и вы, сейчас же отправляйтесь к павильону у озера. Возьмите с собой створку двери, на которой можно перенести раненого. А вы бегите за врачом, — повернулась она к длинноногому верткому парню. Чуть подумала и продолжила: — Антуанетта, вы с Лили приготовьте спальню, лучшую в доме, а также полотенца, бинты и горячую воду — все это нам пригодится.

— Лучшая комната не проветрена, — быстро сказала Антуанетта.

— Тогда мы положим его в комнату герцогини, — сказала Рэв.

— Герцогини! — ахнула Антуанетта.

— А почему нет? — яростно оборвала ее Рэв. Она была в этот миг львицей, оберегающей своего детеныша. — Разве герцогиня отказалась бы дать кров раненому? Ее комната проветрена и свободна, и ей она больше не понадобится. Его отнесут туда! Позаботьтесь, чтобы там было все готово! И — за дело!.. Чего вы ждете?

Ее властный тон подействовал: четверо мужчин кинулись искать носилки.

— Будьте внимательны, принесите того, кого надо, — крикнула она им вдогонку. — Там лежит еще один, но он мертв. Оставьте его! Я позже распоряжусь, как поступить с телом.

— Мертвец! — прошептал кто-то.

Но ни возражений, ни расспросов больше не было. Люди получили задание и резво взялись его выполнять. А Рэв осталась наедине с бабушкой — и со странными неуместными мыслями, какие порой посещают человека в тяжкие минуты.

…Совсем крошечное тельце — ребенок, а не пожилая женщина… Почему же при жизни никто не замечал ее маленького роста? Вероятно, из-за силы духа и яркого характера.

Вдруг Рэв прониклась убеждением, что умереть не страшно, что на самом деле это все равно что сбросить изношенное тело, как потрепанное платье, которое больше нельзя носить. Смерть не важна! Значение имеет лишь жизнь, а также сила и мужество, чтобы прожить ее достойно. Рэв показалось даже, что бабушка опять стоит рядом, сыплет свои словечки и смешочки и мерцает огоньком своих проницательных глаз. «Да, ты учишься, девочка!» — говорит ей герцогиня.

Но мгновенное видение растаяло, и Рэв принялась молиться за Армана. Не может же такая любовь, как у них, возникнуть и пропасть просто так? Должен же в ней быть какой-то смысл? Но если Арман умрет, ей лучше тоже умереть, потому что тогда в будущем ее не ждет ничего, кроме одиночества.

— Господи, помоги мне, услышь мою молитву! Спаси Армана!

Она стояла напряженно и настороженно, а события последнего часа медленно, коварно всплывали в памяти: неожиданное появление де Фремона, его наглость, сообщение о смерти брата. И как удивился Фремон, узнав Армана. Они говорили по-английски, но Рэв все поняла. Во время скитаний они с Антуанеттой полгода скрывались на ферме в окрестностях Руана, куда прибился и конюх-англичанин, служивший прежде у аристократа, казненного на гильотине. Он не смог вернуться в Англию и стал работать на ферме за питание и жилье. Ему нравилось учить умненькую Рэв английскому, а девочке нравилось у него учиться, потому что он был веселый и добрый. Им потом еще встречались англичане: горничная, жена лавочника… В общем, встретившись в своем шато с бабушкой-герцогиней, Рэв однажды не без гордости продемонстрировала ей свою беглую английскую речь. Однако герцогиня откинулась в кресле и долго смеялась, до слез! Рэв обиделась.

— Прости, детка, но ты застала меня врасплох. Я вообще не ожидала, что ты говоришь на иностранном языке, но твой английский — это кокни, язык кухни и конюшни, и слышать его в твоих устах смешно безумно! Я постараюсь загладить вину перед тобой: я исправлю твой лексикон и твое произношение, и ты будешь разговаривать как английская леди. Скажи мне, что я прощена!

Так и получилось, что Рэв без труда поняла, что сказал де Фремон Арману. Она даже поняла оскорбления, которыми де Фремон осыпал своего бывшего школьного товарища, не говоря уж о насмешливом тоне, который сам по себе был оскорбителен. И самое важное — де Фремон знал все про Армана. Виконт Шерингем, сын премьер-министра Англии, так он сказал, и Арман этого не отрицал.

Стоя у двери своего дома, Рэв в отчаянии закрыла лицо руками. Что может быть опаснее, чем нынешнее положение Армана? А если он в бреду выдаст себя? Ни один француз, прожив столько лет в страхе, не станет рисковать благополучием ради подозрительного иностранца.

Как вообще осмелился Арман на такое! Как он мог надеть чужую личину, зная, что ждет шпионов в случае разоблачения!

Подумав об этом, Рэв преисполнилась восхищения, а ее любовь стала еще глубже. Какой храбрец! Наполеон лютой ненавистью ненавидит всех британцев, потому что его план вторжения на их маленький остров потерпел поражение, и они, единственные в Европе, продолжают игнорировать его власть и насмехаться над его победами. А сын премьер-министра пересек Ла-Манш, чтобы разведать что-то на французской территории! Безрассудство, безумие! Или де Фремон все придумал? Может быть, она ошиблась, не так поняла услышанное? Но она знала: Арман действительно виконт Шерингем.

Сейчас она задумалась, почему с самого начала не заметила разницы между ним и обычным французом? Ничего ощутимого, ничего такого, что можно описать словами, но разница есть! То, что ее восхищает, нравится ей… нет, скорее то, что она полюбила.

Рэв стало еще страшнее: вдруг кто-то еще заметит это различие. И что она скажет людям, когда они вернутся? Но прежде, чем она приняла решение, до нее донеслись шаги и голоса. Рэв стремительно выбежала во двор.

Люди несли створку ворот, снятую с петель, а на ней лежал Арман. При лунном свете его бледность ужасала, и Рэв бросила вопросительный взгляд на одного из мужчин, несших его. Тот ответил:

— Месье жив, мадемуазель! Доктора еще нет?

— Нет еще, — удивившись своему спокойствию и хладнокровию, ответила Рэв. — Отнесите, пожалуйста, его наверх!

К счастью, лестница была широкая — ведь она предназначалась когда-то для кринолинов и фижм. Антуанетта ждала у дверей спальни герцогини.

Армана внесли в комнату, переложили на постель. Зажгли свечи в подсвечниках и канделябрах по обе стороны туалетного столика. Их свет заплясал на атласных портьерах устричного цвета и вещицах герцогини. Гребни с золотыми ручками и бриллиантами, вазы севрского фарфора, собрание табакерок покойного мужа, стоившее целое состояние, — довольно странная обстановка для человека с окровавленной головой и в сапогах для верховой езды! Мужчины, принесшие Армана, топтались в дверях, явно ожидая объяснения, что же произошло у храма.

Рэв так и не придумала, что им сказать. Слова застряли в горле, губы пересохли, а в ушах звучал насмешливый голос де Фремона:

«Шерингем! Что ты здесь делаешь?»

Наконец, не выдержав долгого молчания, добродушный толстяк, в котором Рэв узнала хозяина гостиницы, произнес:

— Этот господин остановился у нас, мадемуазель. Он прожил в гостинице два дня. Принести его вещи в шато?

И вдруг ее осенило! История сама возникла в ее голове, и губы сами зашевелились:

— Да, я знаю, что этот господин остановился у вас, месье Бувер; у него была на то причина… И была причина уничтожить человека, которого вы видели мертвым в лесу возле павильона: это предатель.

— А кто он, этот мертвый, не сочтите за дерзость мадемуазель? — осведомился хозяин гостиницы. — Держу пари, он не из наших мест!

— Его зовут Поль де Фремон. Когда-то он был близким другом моего брата, маркиза д'Ожерона, но предал дружбу и предал родину. Как обнаружил мой брат, он участвовал в заговоре против императора.

— Против самого императора?!

— Да, жизнь императора была в опасности, — сказала Рэв. — Мой брат узнал об этом, и именно поэтому приехал в Вальмон под чужим именем. Тот, кто остановился в вашей гостинице, не Арман де Сегюри, а мой брат, маркиз д'Ожерон. Недавно он прибыл из Польши.

— Маркиз! — воскликнул кто-то благоговейно.

— Значит, это и есть ваш брат! — тихо прошелестела Антуанетта у нее за спиной.

— Да, мой брат, сын моей матери от первого брака, и он хотел поймать подлых предателей, готовивших покушение на жизнь нашего любимого императора. Но к сожалению, случилось так, что месье де Фремон пришел сюда и, застав меня одну у озера, оскорбил меня. Мой брат услышал его голос, бросился мне на помощь, и, как вы сами видите, они обменялись выстрелами. Де Фремон промахнулся, но все равно нанес удар. Лежа на земле, он вынул кинжал из нагрудного кармана и ударил моего брата в голову. Это был подлый, предательский поступок человека, который может убить хоть своего давнего друга, хоть императора, которому, как француз, должно быть, присягал на верность.

Рэв замолчала, наступила тишина. Четверо мужчин у двери посмотрели на постель с уважением и восхищением. Но один все-таки спросил:

— А почему господин маркиз приехал в Сен-Дени, вместо того чтобы отправиться в Париж и предупредить императора о заговоре?

— Потому что император сам скоро будет здесь, — гордо произнесла она.

— Зде-есь?! — хором ахнули все.

— Да, здесь. Сегодня я получила письмо. Его величество почтит шато своим присутствием вечером в среду 16 августа.

Все уставились на Рэв так, словно она сообщила им о визите святого духа. К счастью не только для Армана, но и для нее самой, на лестнице послышались шаги, возвещающие о приходе врача.

Он быстро вошел в комнату. Толстый, веселый доктор Морель, который в свое время помог Рэв появиться на свет, обливался потом, потому что очень спешил к раненому. Его рубашка была забрызгана вином, а камзол имел такой вид, точно не чистился и не гладился с того дня, когда Морель унаследовал его от отца вместе с маленьким черным чемоданчиком с инструментами. Но карие глаза не теряли блеска даже в самых серьезных и трагических ситуациях, а крупные руки с обломанными от работы в саду ногтями действовали лучше любого успокоительного. У Леона Мореля был природный дар целителя, и Рэв, как и все в деревне, прекрасно об этом знала. Бывают такие садовники — у них растет все, что ткнут в землю; вот и доктор Морель вылечивал всех, к кому прикасались его пальцы. Своих пациентов он просто заставлял жить, заставлял поверить, что мир прекрасен и что можно позволить себе смеяться в нем и над ним. И они жили!

— К вашим услугам, мадемуазель! — прожурчал доктор Морель, и Рэв вцепилась в его руку, как утопающий хватается за соломинку:

— Пожалуйста, доктор, спасите его!

— Сделаю все, что в моих силах! — Он перевел взгляд на мужчин, столпившихся в дверях с разинутыми ртами: — Вам что, ребята, делать нечего? — спросил он, и они попятились из комнаты.

— Ну, посмотрим, что тут у нас!

Доктор подошел к постели, излучая волны тепла и жизненной силы.

— Голова, — быстро пояснила Рэв. — Удар кинжала пришелся как раз над бровями. Я перевязала его.

— Молодец!

Доктор медленно положил чемоданчик на стол рядом с постелью и обратился к Антуанетте:

— Вы приготовили все, что мне понадобится? Полотенца, горячую воду, бинты?

— Конечно.

— Прекрасно. Впрочем, я так и думал. Вы у нас самая опытная женщина! — засмеялся он, и отзвуки его громкого смеха заметались по просторной комнате.

— Ах, доктор, скорее, пожалуйста! Он истекает кровью! Дорога каждая минута! — воскликнула Рэв. Доктор взглянул на нее:

— Значит, для вас это важно…

Рэв не ответила, но ее глаза красноречиво повелевали ему поторапливаться. Доктор положил руку ей на плечо.

— Посидите у окна. Если вы мне понадобитесь, я позову!

Устраиваясь у окна, она услышала, как он пробормотал Антуанетте:

— А ведь сердчишко у нашей девочки страдает!

Рэв похолодела: что ответит Антуанетта? Но та промолчала.

Глава 6

Рэв сидела у открытого окна, глядя на озеро. Последние три дня она час за часом непрерывно находилась при Армане. Она не замечала окружающего, все ее мысли были сосредоточены на нем одном.

Он недвижно лежал на постели, словно его уже коснулась рука смерти. Белое лицо почти сливалось с подушкой. Иногда ей не удавалось уловить его дыхания, и тогда она в ужасе бежала за Антуанеттой, чтобы вместе убедиться, что он жив. Временами Арман проявлял беспокойство. Он вертелся с боку на бок, выкрикивая какой-то нечленораздельный бред. В эти минуты Рэв смертельно боялась, что он выдаст себя, и потому противилась предложениям доктора прислать сиделку:

— Вы думаете, доктор, мы с Антуанеттой настолько беспомощны, что не в силах ухаживать за больным? Вы очень ошибаетесь, доктор!

— Дело не в этом, мадемуазель, — отвечал Морель. — Можно быть прекрасной сиделкой, если не питаешь к пациенту никаких чувств. Вы же, по-видимому, так глубоко озабочены судьбой брата, что я сначала даже решил, что здесь замешаны совсем другие чувства. Не скрою, мне приятно видеть такую привязанность, бедное дитя, ведь у вас почти не осталось родни!

— Верно, и поэтому я умоляю вас спасти его!

— Дорогая моя, я сделал все, что мог! Теперь только вопрос времени. Оно лучший лекарь. Молодость и сила — лучшие лекарства!

Но прошло три дня, а Арман до сих пор не пришел в сознание. Глубокую тишину в комнате нарушали только приглушенные звуки суеты, поднявшейся в доме после того, как жители деревни узнали, что сам император приезжает в Вальмон. Если ремесленники Сен-Дени сочли, что отлично отремонтировали и украсили шато для его законной и традиционной владелицы, то для любимого императора они решили навести еще больший блеск. Маляры работали внутри и снаружи дома, без указаний, без вознаграждения и даже без разрешения на работу. Стекольщики и каменщики, полировщики и столяры, плотники и краснодеревщики — все находили себе дело, пусть хоть распаковывать и приводить в порядок мебель герцогини, долго пролежавшую в ящиках в больших пустых комнатах. Рэв также с удивлением обнаружила, что в штате прислуги в шато появилось несколько румяных девушек и даже ливрейные лакеи, но ничего по этому поводу не сказала. Сама она жила в другом мире и волновалась только за жизнь и безопасность Армана. Пока ему поразительно везло.

В ту первую ночь, когда доктор зашил рану и уехал из шато, Рэв пришла в голову страшная мысль, вызванная вполне невинным замечанием Антуанетты.

— Я должна переодеть бедного молодого джентльмена, — заявила она. — Не прикажете ли Жаку принести сюда его вещи, чтоб найти ночную рубашку?

Вещи… багаж… Только тут Рэв сообразила, что ведь Фремон приехал в шато не один: у него должен быть багаж, а значит, и слуги. Вот где таится опасность! Если слуги кому-нибудь рассказали, что маркиз д'Ожерон убит в пьяной драке в Амстердаме, какие у нее шансы спасти Армана, выдавая его за своего брата?

Не сказав ни слова Антуанетте, она бросилась из комнаты и спустилась по лестнице в вестибюль. Действительно, груда багажа! Кожаные чемоданы всех размеров и форм были сложены в углу, пока чьи-нибудь сильные руки не отнесут их наверх. По крайней мере половина из них была украшена монограммой и короной маркиза. Рэв поняла, что Поль де Фремон вместе со своими чемоданами привез и багаж д'Ожерона, и сначала чуть не упала в обморок от страха. Жак — вот кто ей поможет. Он полировал серебряные ложки в буфетной и по привычке что-то ворчал себе под нос. При виде Рэв он медленно, но почтительно встал, хоть и поморщился от ревматической боли.

— Где слуги, которые принесли багаж? — осведомилась Рэв.

— На конюшне, мадемуазель, и нагло требуют денег. Я им сказал, что денег у меня нет и никаких указаний тоже.

— Я разберусь, — сказала Рэв.

Она прошла по длинному коридору, ведущему через кухонные помещения прямо на конюшню. Как она и ожидала, люди даже не думали ложиться спать. Они сидели в подвале, болтали и смеялись. Некоторые держали в руках бутылки, а один играл на флейте веселую жигу. Когда Рэв приблизилась, музыка стихла.

Свет фонаря упал на ее белые плечи и гордо поднятую голову. Она остановилась и немного подождала. Один из слуг, пожилой, седоусый и с хитрющими глазами, подошел к ней.

— Вы здесь главный? — осведомилась Рэв.

— Да, мадемуазель.

— Вы приехали с месье де Фремоном из Амстердама?

— Да, мадемуазель.

— Не из Польши?

— Нет, мадемуазель. Как мы понимаем, господин не поладил со своими слугами, и они вернулись на родину. Он страшно ругался, когда нанимал нас.

Остальные при этих словах возбужденно загалдели, и у Рэв отлегло от сердца.

— И что же — все слуги месье де Фремона вернулись домой? — поинтересовалась она.

— Наверное, так, мадемуазель, ведь мы все из Амстердама. Среди нас чужаков нет.

Рэв почувствовала, что облегчение бальзамом разливается по всему телу. Она поняла, что произошло. Люди служили ее брату, но де Фремона они не любили. При жизни д'Ожерона они, возможно, выполняли приказы Поля, но после смерти брата перестали подчиняться де Фремону и не пожелали называть его хозяином. Они вернулись домой, а он был вынужден на оставшуюся часть путешествия нанять иностранцев.

Рэв глубоко вздохнула.

— Месье де Фремону вы больше не понадобитесь, — объявила она. — Скажите, сколько вам причитается за работу, я заплачу, и утром вы можете уехать.

— Спасибо, мадемуазель. Нас это вполне устраивает, — ответил усач.

— Так сколько вы просите за услуги? — спросила Рэв.

Он назвал сумму, которая ее потрясла. Сначала она подумала, что ослышалась, но по его хитрому взгляду поняла, что он явно удвоил, если не утроил оговоренную плату. Но Рэв нужно было избавиться от этих людей, поэтому она не стала торговаться, а твердо решила заплатить им, лишь бы поскорее уехали.

— Вы получите все и утром уедете, — коротко произнесла она, повернулась и направилась в дом.

Удаляясь, она слышала смех и болтовню.

Она прекрасно знала, что обманута, но это ее не особенно волновало. Еще одна опасность для Армана миновала, а это главное.

Но где достать деньги? У Антуанетты не может быть такой большой суммы. У ее двоюродной бабушки, конечно, имелось золото, но герцогиня всегда боялась грабителей и в целях безопасности держала деньги в парижском банке. Как же быть?

Рэв вспомнила о багаже де Фремона. Там должно быть золото. Ни он, ни ее брат не отправились бы в путешествие без значительной суммы. Она прошла в холл и посмотрела на багаж. Из большой груды она выбрала кованый ларец с тяжелым висячим замком. Она была уверена, что там находятся какие-то ценности. Вопрос в том, где ключ. В это время зачем-то вернулись в шато двое мужчин из тех, что несли Армана. Сначала она не поняла, что им здесь нужно, потом догадалась, что мужчины занимались телом де Фремона. Она позвала их и попросила поднять багаж. Они без вопросов взвалили на широкие плечи тяжелые чемоданы, а в руки прихватили всякую мелочь.

Рядом со спальней герцогини располагалась ее гардеробная, от шкафов исходил приятный запах лаванды, которую Антуанетта каждый год собирала в саду и зашивала в муслиновые мешочки с пурпурной лентой. Когда подняли последний чемодан, Рэв тоже поднялась и увидела, что Антуанетта уже вынула из двух шкафов роскошные платья герцогини и принялась за багаж. В открытом чемодане лежал сверху зеленый бархатный камзол, расшитый серебром и украшенный пуговицами с бриллиантами.

«А что, если эти вещи не подойдут Арману?» — вдруг подумала Рэв. Она понятия не имела, какого роста был ее брат Арман; тот Арман, которого она любит, высок, но не так крепко сложен, как Фремон. Солгав единожды и вынужденная лгать дальше, она начала осознавать, какое множество ловушек ее подстерегает. Ну что ж, зато жив Арман.

— Ты нашла ключи? — спросила Рэв Антуанетту. — Думаю, в ларце есть золото, а он заперт на замок. Мне нужно расплатиться со слугами.

— Сколько просят? — не отрываясь от дела, коротко поинтересовалась Антуанетта.

Рэв сказала, и та распрямилась:

— Что-о-о? Это же грабеж! Ну нет, я поговорю с ними.

— Не надо! — поспешно возразила Рэв. — Заплатим, и пусть едут. Нам они здесь ни к чему. Спорить не время. Мой брат богатый человек. Мы не знаем, как он с ними договорился, а его сейчас не спросишь.

— Да, сейчас у него, бедняжки, и правда не спросишь. Доктор говорит, он придет в сознание не раньше, чем через несколько дней. Такой удар по голове… Помню, мой брат…

— Ключи, Антуанетта, мне нужны ключи, — остановила ее Рэв, пока служанка не успела развить тему.

— Господа, когда путешествуют, обычно держат ключи при себе, — ответила Антуанетта. — Я посмотрю в камзоле месье.

Она встала и прошла в спальню. Камзол Армана лежал на кресле, и Рэв увидела, как она обшарила карманы и огорченно вздохнула:

— Нет ключей!

Рэв сообразила, наконец, где могут быть ключи. Разумеется, у де Фремона! Он взял их, когда убили брата, а может, и всегда хранил их, будучи секретарем, мажордомом или кем он там еще был при маркизе д'Ожероне. Она вышла из гардеробной, сбежала вниз — и дальше по коридору, мимо двери Большого зала, где лежала при свечах герцогиня. Рэв представляла себе, куда могли положить тело де Фремона.

В передней части дома имелась большая пустая комната, с одним только дубовым столом, слишком громоздким и грубым для других помещений шато. Здесь проводились официальные деревенские собрания, но бывало это нечасто, и Рэв, открыв дверь, прямо-таки наткнулась на пыльный запах затхлости. Она распахнула окно. На камине горели восковые свечи, на длинном дубовом столе покоилось тело де Фремона. Кто-то сложил ему руки на груди и закрыл глаза, прижав веки монетками.

Твердо решив сделать то, что должна сделать, Рэв подошла к столу. Ей понадобилось всего несколько секунд, чтобы нащупать ключи в левом кармане его камзола. Она вынула их дрожащей рукой. Что они значили для Фремона? Во-первых, власть, подумала она, власть над ее братом, возможность получить то, чего он хочет. Она содрогнулась. Холодный металл ключей отчего-то был таким же пугающим, как и человек, который ими завладел. Она посмотрела ему в лицо, еле сдерживая отвращение, и кинулась вон из комнаты.

Только добежав до покоев герцогини, она приостановилась: нельзя давать Антуанетте повод для подозрений. Да, Антуанетта любит ее больше всех на свете, она заменила ей мать и отца, когда Рэв осталась сиротой, без дома и без единого су. Но именно из-за этой любви и из-за страха, сопровождавшего их на протяжении многих лет, Антуанетта не позволит ей больше рисковать, пряча и спасая английского шпиона, даже если в нем для Рэв сейчас сосредоточилась вся жизнь.

Заставив себя казаться спокойной и невозмутимой, она вошла в гардеробную. Антуанетта по-прежнему была занята.

— Никогда не видела, чтобы у мужчины в путешествии было столько одежды, — сказала служанка. — Он должен был взять с собой камердинера, чтобы следил за его вещами.

— Насколько я понимаю, в Амстердаме что-то случилось, и слуг отослали в Польшу, — объяснила Рэв.

— Ах, вот в чем дело. Но тогда ему придется кого-то нанять, потому что старику Жаку никак не справиться с такой горой одежды, это так же верно, как то, что я сижу здесь.

— Да, надо будет найти моему брату камердинера, — быстро согласилась Рэв. — Можно написать в какое-нибудь парижское бюро. Мне говорили, оттуда могут прислать отличных слуг.

— Конечно могут, но сколько это будет стоить? — скептически заметила Антуанетта. — Вы что, детка, получили состояние, если так свободно разбрасываетесь деньгами?

Рэв примеряла к замку ключи, взятые у Фремона, и не успела ответить, потому что один ключ подошел и замок открылся… Она подняла крышку и ахнула. Антуанетта обернулась.

— Боже мой, они настоящие?! — воскликнули обе.

Ларец с короной, в котором, как надеялась Рэв, судя по солидному замку, хранились ценности, действительно был до краев набит монетами — золотыми луидорами, тускло блестящими при свете свеч. Перед ними лежало целое состояние.


В последующие несколько дней Рэв не раз задумывалась, какой прок от этих денег, если она не может купить на них единственное, что ей нужно? Как часто в годы нищеты она мечтала быть богатой, чтобы иметь возможность купить за золото все, что она хочет! Но теперь она была уверена — впрочем, она никогда в этом не сомневалась, — что самые важные вещи за деньги не купишь. Ей хотелось только одного: чтобы Арман выжил, но тут деньги не помогут. Почти инстинктивно Рэв снова начала молиться:

— Господи, спаси его… Пожалуйста, Господи, пусть он живет!

Она повторяла эти слова на разные лады и, наконец, услышала шорох на постели. Она быстро встала и подошла к Арману. Он беспокойно ворочал головой из стороны в сторону, и она подумала, не начинается ли у него снова лихорадка. Она дотронулась до его руки и почувствовала жар, но в этот момент дверь открылась, и в комнату вошла Антуанетта, а за ней доктор Морель.

— Ну как там наш пациент сегодня? — очень тихо поинтересовался доктор Морель.

Он редко повышал голос в комнате больного, а то, что возле Армана он говорил почти шепотом, казалось Рэв зловещим.

— Он что-то сказал, — ответила Рэв и замолчала, потому что заговорил Арман.

Он что-то бессвязно бормотал, к счастью, по-французски. Что-то о полях и деревьях. Потом совершенно неожиданно он открыл глаза. Рэв показалось, что сердце ее остановилось.

— Где я? — спросил он слабым, но ясным и отчетливым голосом.

Доктор подошел к Арману и своими большими пальцами стал искать его пульс.

— В Вальмоне, — ответил он. — Вы в полной безопасности. Не волнуйтесь.

— В… в Вальмоне? — озадаченно посмотрев на Рэв, переспросил Арман.

Боясь, как бы он не выдал себя, она наклонилась вперед.

— Вы здесь со мной, Арман, — сказала она. — Не говорите. Вы обязательно поправитесь.

Ее голос, тихий и ласковый, похоже, успокоил его. Он чуть слышно вздохнул, закрыл глаза и, должно быть, снова погрузился в сон.

Доктор улыбнулся:

— Ну, теперь с ним все будет в порядке. Когда он проснется, дайте ему куриного бульона с коньяком. Но понемногу, несколько ложечек каждый час. Поздравляю вас, мадемуазель сиделка!

— Вы хотите сказать… он… действительно пошел на поправку? — забормотала Рэв.

— Именно это я и хочу сказать, — спокойно и уверенно произнес доктор Морель.

— Слава богу!

Возглас Рэв исходил из самого сердца. Она не могла скрыть, что слова доктора принесли ей несказанное облегчение, но тут же заметила, что Антуанетта с любопытством смотрит на нее.

Доктор Морель похлопал ее по плечу, Антуанетта пошла его проводить.

— Я должна быть осторожной, — сказала себе Рэв.

Едва ли Антуанетта на самом деле что-то заподозрила, но ей, конечно, показалось странным, что Рэв так тревожится за брата, которого никогда в жизни не видела и к которому до его появления была абсолютно равнодушна. Антуанетта, к сожалению, всегда узнает, когда она лжет, и теперь тоже поймет, что Рэв обманывает ее.

Строго говоря, у Рэв никогда и не было особых секретов от Антуанетты, так, детские пустяки. Но обычно она сама рассказывала ей все — по двум причинам: во-первых, ей больше не с кем было поговорить, а во-вторых, полная сочувствия, преданная Антуанетта как никто подходила на роль идеальной слушательницы и советчицы. Но сейчас Рэв должна хранить свою величайшую тайну. Ей стало грустно, — она знала, что у каждой женщины наступает момент, когда мужчина вытесняет из жизни все остальное.

Она подумала, что все расскажет Арману об Антуанетте, и, вероятно, он согласится довериться ей перед бракосочетанием. Но прежде, чем думать об этом, Армана надо спрятать в безопасном месте.

Зачем он приехал во Францию? Де Фремон обвинял его в шпионаже, а Рэв считала это самым ужасным на свете. Шпион, осведомитель, человек, предающий тех, кто ему доверяет! Да, но на войне возможно все; а разве Франция не воюет с Англией?

Что еще говорил де Фремон? «Ба, да это же Шерингем! Шерингем-соблазнитель!»

Рэв вспомнила насмешливую интонацию. Она знала смысл этого слова, пусть и произнесенного по-английски. А если Арман ее обманывает, если это вовсе не любовь, а просто жажда охотника, влечение мужчины к хорошенькой женщине?

Но она тут же отбросила эти мысли. Арман не такой. Если он в прошлом и соблазнял женщин — а он, безусловно, мог их соблазнять, это так естественно для привлекательного, хорошо сложенного молодого мужчины, в жилах которого течет красная кровь, — то с ней все обстоит совсем иначе. Он не пытался соблазнить ее, а просто говорил ей о своей любви и получил от нее такую святую, прекрасную любовь, словно они стояли перед самим Богом.

Разве так важно, что сказал де Фремон? Его злоба растрачена попусту, и Рэв ни на минуту не сомневается в любви Армана. Сейчас важно лишь спасти Армана от него самого, от неосторожного слова, обмолвки, которая может разоблачить его. Надо предупредить его, какую роль он должен сыграть. Она подошла к нему. Он спал, но Рэв чувствовала, что сон у него неглубокий. Она наклонилась и прошептала его имя:

— Арман! Арман! Вы меня слышите?

Она понимала, что сон для него — лекарство, но в то же время боялась, что он может проснуться, когда ее не будет рядом.

— Арман! Арман! — снова позвала Рэв.

Он медленно открыл глаза — ясные, без следов лихорадки. Его взгляд остановился на ее лице, и она смущенно улыбнулась ему, чуть не расплакавшись от того, что он снова видит ее.

— О, Арман, — прошептала она. Губы ее дрожали.

— Кто вы? — спросил он.

Глава 7

— И долго это продлится? — спросила Рэв доктора Мореля.

Он помолчал, пожав плечами.

— Неизвестно. Может быть, несколько дней, может быть, полгода, год, а может быть, это навсегда. Помню, был случай, когда человек упал с лошади, едучи по темной дороге в грозовую ночь. Он ударился головой и полностью потерял память. Даже не знал, кто он и откуда. К счастью, его разыскали родственники, и ему показалось, что он все вспомнил, потому что они рассказали ему о прошлом. На самом же деле он ничего не помнил. Десять лет спустя он ехал той же дорогой и тоже в грозу. Сверкнула молния, лошадь оступилась, и к нему мгновенно вернулась память!

— Это обычно так и происходит? — заинтересовалась Рэв.

Доктор Морель опять пожал плечами:

— Нет, это исключительный случай. Обычно память возвращается медленно. Какая-нибудь мелочь, вещица, мелодия, книга или стихотворная строчка, знакомое лицо могут вызвать постепенный возврат памяти. Это как рассвет: тьма редеет, и проступает мир вокруг!

— Вы полагаете, с Арманом будет так же?

Доктор Морель усмехнулся и потрепал ее по плечу:

— Детка, если бы я мог ответить на этот вопрос, я уже не был бы сельским врачом! Кто возьмется предсказать волю провидения? Все в его руках! Память к вашему брату может вернуться молниеносно, может медленно, а может не вернуться вовсе! Сейчас он говорит, что не помнит ничего, совсем ничего. Даже не помнит, как получил рану! Возможно, через неделю-другую, когда он окрепнет, что-нибудь оживит его заторможенную память. Когда он будет способен путешествовать, может оказаться благотворным визит в родное поместье. Пока же главная наша задача — позаботиться о том, чтобы рана окончательно зарубцевалась, и не тревожить его. Так ли уж важно, что он не помнит, как приехал сюда? Сейчас он счастлив и доволен, а кто знает, что было в прошлом?

Рэв улыбнулась. Когда доктор ушел, она долго стояла у окна гостиной. Какая запутанная ситуация! Арман потерял память, и, значит, нет смысла предупреждать его о грозящей опасности разоблачения, он не поймет ее. Иногда у нее мелькала мысль, что он скрывает от нее правду, поскольку не уверен, друг она или враг, но постепенно, наблюдая за ним, она поняла, что он не притворяется. Арман вел себя абсолютно естественно, потому что ничего не помнил! И как доверчивый ребенок, он принимал все, что она говорила.

— Вы говорите, меня зовут Арман д'Ожерон? Мне нравится! Звучит красиво!

— Да, вас зовут Арман, — подчеркнула Рэв.

— Симпатичное имя, правда? Есть много имен, которые я не хотел бы носить!

— Например? — спросила Рэв, надеясь, что поиски ответа подтолкнут его память.

— Ну, сейчас не припомню, — лениво ответил Арман. — Вообще-то имена сами по себе ничего не значат. Их запоминаешь из-за людей, которые их носят. Ваше имя очаровательно, как и вы сами. Думаю, вам это многие говорили.

Его голос звучал так безлично, так небрежно, что Рэв хотелось плакать. Порой она невыносимо страдала от того, что Арман безоговорочно согласился считать ее своей сестрой.

— Я рад, — только и сказал он.

Она знала, что он рад, но это была не та радость — горячая, неистовая, которая заполняла их обоих там, у озера. Как давно, кажется, это было! Иногда Рэв спрашивала себя: может быть, не Арману, а ей изменяет память, и не приснилось ли ей все это?

Но, глядя на могилу Поля де Фремона, она осознавала, что все правда. Она увидела ее, когда отправилась нарвать цветов и положить их в фамильный склеп, где похоронили герцогиню. Рэв постояла перед могильным холмиком без цветов и ограды и только усилием воли заставила себя произнести молитву за упокой души де Фремона.

С самого начала, когда к Арману вернулось сознание и он, посмотрев на нее, спросил: «Кто вы?» — у нее возникло чувство, будто она попала в западню, откуда ей никогда не выбраться. Невыносимо думать, что Арман, ее любимый, покоривший ее своей страстью, теперь всегда будет говорить с ней вежливо и учтиво, как брат.

Только приход Антуанетты помешал ей открыться Арману и сказать, кто она такая и что он для нее значит.

— Кто вы? — спросил он, и она тихо, с полуулыбкой любящей женщины ответила ему:

— Я Рэв! Вы помните меня? Рэв!

Она пристально смотрела ему в глаза, но не увидела в них искры узнавания; восхищение или нечто более сильное — да, это она прочла. Но тут в комнату вошла Антуанетта, и Рэв поспешно произнесла роковые слова:

— Я ваша сестра, Рэв де Вальмон.

— Моя сестра! — медленно, с трудом повторил Арман.

— Вам пока нельзя много говорить, месье, — тихо сказала Антуанетта и, обратившись к Рэв, добавила: — Пусть поспит, бедняжка.

Антуанетта поправила ему подушки и отвела Рэв от постели.

— Доктор говорил мне, что такая серьезная рана головы не бывает без последствий. У месье сейчас, должно быть, то, что мы называем «блаженной жизнью», а ведь некоторые после такого удара остаются полупарализованными.

— Ты уверена, что с ним ничего подобного не произошло? — Рэв побледнела.

Антуанетта взяла ее за руки:

— Да все у него будет в порядке, глупышка! Если бы был хоть какой-то намек на паралич, разве я стала бы об этом так говорить? Да, я вас крепко напугала! Очень неловко вышло, но я не могла предположить, что вы так расстроитесь!

— Ничего особенного, — быстро ответила Рэв. — Просто мне тяжело думать, что такой сильный молодой человек — и без движения!

Антуанетта похлопала ее по руке:

— Забудьте о всяких ужасах, что я тут наплела. Месье поправится, и вы его уже полюбили. Вот и хорошо! У вас, детка, так долго не было семьи.

— Потому я так и волнуюсь за него, — пробормотала Рэв, не смея взглянуть на Антуанетту.

— Конечно. Он красавец, ваш брат. Как жаль, что вы не знали друг друга раньше, до того, как его искалечил этот негодяй! Ну, ничего, скоро он встанет и сможет вести переговоры насчет вашего замужества.

— Да, правда… замужество… — Рэв едва шевелила губами.

— Я рада! Все-таки я очень беспокоюсь за вас, моя деточка! Для меня ваше будущее, ваше благополучие превыше всего. Я хочу видеть вас счастливой и устроенной!

Рэв только кивала, чувствуя, как нужно быть осторожной с Антуанеттой. Она ни за что не должна узнать, кто Арман на самом деле. Иначе без колебаний выдаст его, если сочтет, что это для блага Рэв.

Итак, фарс продолжается! Только Арман не может играть в нем свою роль, потому что не знает, что он не тот, за кого его выдает Рэв. Хорошо, хоть никто из обитателей шато не представляет себе жизнь ее брата в Польше.

А вечером приезжает император, но Рэв не боялась за Армана: он считает себя маркизом д'Ожероном и ждет визита Наполеона с тем же интересом и неподдельным любопытством, как любой француз.

Жители деревни буйно, чуть не истерично выражали восторг и обожание. Замок настолько преобразился, что Рэв с трудом его узнавала. Еще не выветрился легкий запах краски, комнаты стали даже нарядней, чем при жизни отца. Прекрасные гобелены, бархатные портьеры и дорогая мебель были представлены в самом выгодном свете, гостиная утопала в букетах, расставленных в хрустальных и фарфоровых вазах, а большой бальный зал был украшен вьющимися по стенам и галерее цветочными гирляндами.

Сделали бы они то же самое для своих прежних королей? Рэв понимала, что обожание императора — это желание боготворить героя. Наполеон высоко вознесся, а победы сделали его почти божественно всемогущим, Франция поднялась, как феникс, из огня революции к славе и успеху, каких никогда раньше не достигала.

Рэв беспокойно шагала по мягкому ковру серебристой гостиной. Посмотрев на себя в зеркало, она решила, что выглядит неотразимо и готова к встрече с императором. На ней было голубое платье — атласное с бархатом, расшитым лунным камнем, эти изысканные ткани привезла герцогиня из Италии, а искусные руки Антуанетты совершили чудо.

Арман к обеду не вышел. Доктор позволил ему подняться с постели с условием не переступать порога комнаты: рана затянулась быстрее, чем он смел надеяться, но от перевозбуждения может открыться снова. Кроме того, Арман еще еле держался на ногах. Но как же трудно приходилось с этим пациентом! Арман заявил, что ему скучно, и Рэв видела, что так оно и есть. Он хотел вырваться на волю, посмотреть на дом и сад, и вообще продолжить нормальную жизнь. Его безудержная нервная энергия тревожила и пугала Рэв; но вскоре она поняла причину его метаний. Он подсознательно чувствовал, что у него здесь какое-то дело, и не мог вспомнить, какое именно. В нем прочно сидело убеждение, что он должен выполнить какое-то срочное задание, а с ним, видите ли, обращаются как с инвалидом!

— Наполеон едет сюда? — переспросил он, когда Рэв рассказала ему о предстоящем визите императора. — Я хочу его видеть.

— Зачем?

Арман сосредоточенно сдвинул брови.

— Ну, просто хочу его увидеть, — повторил он после недолгой паузы. — Ужасный Бони, Наппи, который запугал всю Европу. Совершенно естественно, что я хочу его видеть. А вы разве не хотите?

— Я его видела, — спокойно сказала Рэв.

— Да, я помню. Антуанетта рассказывала, как вы отправились в Париж, в самое логово льва, и потребовали вернуть ваши владения. Храбрая девочка. А что бы вы сделали, если бы он сказал нет?

Рэв засмеялась:

— Наверное, добивалась бы своего, пока он не передумал.

— Наполеон Бонапарт! — задумчиво протянул Арман. — Мне кажется, я очень много знаю о нем, только не помню. В детстве я слышал песенку про него… как там?..

Маленький Бони придет на Рождество;

Но чепуха все это, не пустим, мы его.

Почему я это помню? Куда он должен был прийти и зачем?

— Понятия не имею, — ответила Рэв. — Просто глупый стишок.

Она прошлась по комнате, взяла гитару и тронула струну, стараясь отвлечь Армана. Рэв не смела прошептать ему правду: «Наполеон — это и есть тот человек, ради встречи с которым вы приехали из Англии. Он угрожал напасть на вашу страну, об этом и говорится в вашем детском стишке. Тогда его план сорвался, но он намерен завоевать Британию. Это ваш смертельный враг, его боится весь мир. Будьте с ним осторожны, ибо, если он узнает, кто вы, он вас уничтожит без колебаний. Конечно, вы знали, чем рискуете, пересекая Ла-Манш».

Разве она могла сказать это бледному, слабому Арману, с темными кругами под глазами и с повязкой на голове? Но кто знает, как сложится сегодняшний вечер…

Услышав близкий стук копыт, Рэв метнулась к окну. Во двор въезжали солдаты в форме императорской гвардии. За ними — офицеры в голубых мундирах, расшитых золотом, с алыми воротниками и манжетами. Потом появился маленький человек в простом синем мундире и черной треуголке, надвинутой низко на неулыбчивое, бесстрастное лицо. Он не обращал ни малейшего внимания на радостные приветствия, сопровождавшие его на всем пути от деревни до шато.

Гвардейцы спешились. Рэв отвернулась от окна, медленно, степенно сошла вниз и остановилась в ожидании. В дверях появились два офицера, коротко поклонились ей и, молниеносно развернувшись, расступились, чтобы пропустить императора.

Наполеон вошел стремительно и нетерпеливо. Рэв, присев в реверансе, встретилась с ним глазами во второй раз в жизни и поняла: что бы о нем ни говорили, Наполеон Бонапарт — великий человек!

Стоило только взглянуть ему в лицо, и сразу забывалось, что он невысок ростом. От орлиного носа, коротко стриженных волос, пронзительного, зоркого взгляда исходила волна энергии, поднявшая всю Францию.

— Добро пожаловать в Вальмон, сир! — произнесла Рэв.

— Рад посетить ваше поместье! — ответил Наполеон. — Мне говорили о здешних красотах. Это не преувеличение!

Он бросал фразы быстро и экспрессивно, следуя за Рэв в серебристую гостиную, по пути осматривая комнаты. В гостиной ему подали вино, но Наполеон небрежно отстранил старика Жака:

— Я не хочу пить!

Он подошел к окну и увидел озеро.

— Прекрасное место! Поистине прекрасное! Я забираю его у вас! Оно подойдет одному из моих генералов!

— Забираете у меня, сир?

Рэв едва узнала собственный голос, ее затрясло от неожиданного заявления императора.

— Да! Конечно, вам заплатят! — властно произнес он, словно все остальное не имело значения.

Рэв молчала. Наполеон обернулся:

— Вас это расстроило? Но почему? Вы же все равно не будете здесь жить — вы выйдете замуж!

Рэв стало нечем дышать.

— Но, сир… — начала она.

Император не привык к возражениям.

— Жиль де Дюрье с нетерпением ждет вас, — объявил он. — Я обещал ему, что свадьба состоится в самое ближайшее время. Сейчас я еду в Фонтенбло. Вы тоже — вместе с вашим братом. Как я понимаю, именно он должен заняться этим делом. Дюрье мой старый друг, и я бы не хотел огорчать его отсрочкой. Поверьте, он вас очарует — в самом деле очарует!

— Но я не стремлюсь замуж, сир! Мой брат болен. Пока ему нельзя никуда ехать!

— Да, да, я понимаю, он был ранен человеком, который покушался скорее не на его жизнь, а на мою. То, что он разоблачил заговор, делает ему честь, и без награды он не останется. Более того, его осмотрит мой личный врач. Если его не поставит на ноги Корвизар, то никому другому это точно не под силу. В Фонтенбло все устроится. Пусть сложат ваши лучшие платья, графиня, потому что в моем дворце у вас будет много соперниц по красоте!

Рэв онемела; комната поплыла у нее перед глазами; она была на грани обморока. В полном отчаянии она поняла, что сейчас не время вырываться из сетей.

Император попросил показать ему весь замок, и она провела его по парадным залам. Он одобрил мебель и картины. Ему понравилось все, и он, по-видимому, совершенно забыл о ее чувствах.

— Юно это подойдет, — неоднократно повторял гость. — Он верно служит мне, и я им доволен. Ему здесь будет хорошо, он любит сельскую местность.

— Я тоже, сир, — кротко молвила. Рэв, но он ее не слышал.

Только когда они вернулись в серебристую гостиную, она собрала все свое мужество и сказала нетвердо и нервно:

— У меня нет желания выходить замуж, сир. Нельзя ли убедить графа де Дюрье найти себе кого-то другого или, по крайней мере, отложить помолвку на год?

Проницательные глаза Наполеона, похоже, впервые увидели ее как таковую, и он посмотрел на нее изучающе. Рэв испугалась: у нее возникло чувство, что он проникает в самые тайники ее души.

— У вас нет желания выходить замуж? — переспросил он. — Отчего же? Все молодые женщины выходят замуж, а в вашем положении это необходимо. Кроме того, граф де Дюрье богатый, влиятельный человек. Вы его видели?

— Нет, и ничего не знаю о графе, — ответила Рэв.

— Когда вы его увидите, вы будете просить меня не откладывать помолвку, а поторопиться с формальностями. Умный человек, я ему полностью доверяю. Вы будете счастливы, моя дорогая. Я в этом уверен и покончим с этой детской болтовней. Встретимся за обедом, — резко поднявшись, добавил он.

Рэв ничего не оставалось, кроме как присесть в глубоком реверансе.

После его ухода она сразу помчалась к Арману. Он сидел в кресле, осунувшийся, серый. На нем были бриджи из белого атласа и голубой бархатный камзол. Она догадалась: он переутомился, пытаясь одеться. Эти вещи, как помнила Рэв, Антуанетта вытащила из багажа де Фремона. С самого утра, когда Арман сказал, что оденется для встречи с императором, она дрожала, что платье не подойдет. Уже одно это могло навлечь подозрение на Армана в той роли, которую он принял так легко и без вопросов. И все же Арман сумел все надеть, и Рэв с облегчением воскликнула:

— Ах, вы одеты!

Он сердито нахмурился:

— Да, я оделся, но это было чертовски трудно. У меня кружится голова, как при морской болезни. Камердинерам пришлось поддерживать меня, как ребенка, и натягивать на меня одежду.

— Но вы оделись, — без всякой надобности повторила Рэв.

— Да, и мне в одежде очень неудобно, — раздраженно ответил Арман. — Я думал, что за время болезни похудел, но камзол жмет под мышками и болтается на спине! Кто мой портной? Я скажу этому дураку, что о нем думаю!

— Вы шили одежду в Польше, но можете заказать что-нибудь в Париже, — ответила Рэв. — Император требует, чтобы мы немедленно ехали с ним в Фонтенбло.

— Фонтенбло? Это интересно!

— Он надеется, что вы проведете переговоры о моей немедленной помолвке!

Рэв пристально глядела в лицо Армана. Конечно, он подал бы ей какой-нибудь знак, если бы у него были возражения, но его это не тронуло.

— К сожалению, я слаб, как котенок, и совершенно отупел. Будьте хорошей девочкой и дайте мне бренди. Там, в графине, на столике.

Рэв бросилась за стаканом: Боже мой, он сейчас потеряет сознание, даже губы посинели! Конечно, ему еще рановато вставать с постели, но он так упорен! Она налила ему бренди, он сделал несколько глотков, и довольно скоро его лицо приобрело нормальный цвет.

— Ну вот, уже лучше! Теперь повторите, о чем вы говорили. Я был как в густом тумане.

— Слушайте же: император пожелал, чтобы вы и я поехали с ним в Фонтенбло, и там вы должны заняться моим браком с графом Жилем де Дюрье. И еще, Арман, он забирает у меня Вальмон!

— Вот дьявол! — воскликнул Арман. — Но почему?

— Он хочет подарить его кому-то из своих генералов. Император награждает их титулами и землями, но я никак не думала, что, едва вернув мне поместье, он снова его отберет!

Голос у Рэв сорвался, на глаза навернулись слезы.

— Правда, вы же выходите замуж, вам не нужен будет Вальмон.

Внезапно Рэв разгневалась и топнула ногой.

— Вы так же бездушны, как и император! — воскликнула она. — Почему мне нельзя жить здесь? Я не намерена выходить за графа де Дюрье! Ни один император в мире не заставит меня выйти за него!

Арман изумленно смотрел на нее поверх бокала. Прошла вечность, прежде чем он заговорил.

— Вы так прекрасны, когда сердитесь, — наконец произнес он. — Только сейчас я понял, как вы красивы! Я вас считал просто очень милой девушкой, которая выхаживает меня. Может быть, вы монахиня — раз я забыл, что вы женщина? Но теперь я вижу, что вы совершенная женщина; и если вы не хотите выходить замуж за этого графа, то я не вижу, с какой стати вам себя принуждать. Я поговорю с императором. Сообщу о нашем решении. Предоставьте это мне.

Рэв всхлипнула и вдруг опустилась на колени у его ног, взяв его за руки.

— Нет, Арман, нет, — сказала она. — Вы оскорбите императора. Для вас опасно, очень опасно ссориться с ним, лучше не противоречьте ему ни в чем. Вы должны мне пообещать здесь и сейчас, Арман, что согласитесь на все его предложения!

Арман отставил бокал.

— Почему? — спросил он. — Я не боюсь Наполеона Бонапарта. В конце концов, кто он такой? Маленький…

— Нас могут подслушать! — приложив пальцы к его губам, прошептала Рэв. — Вы не понимаете, но я умоляю вас сделать так, как я хочу. Мы вместе поедем в Фонтенбло, раз это угодно императору, и вы устроите мое бракосочетание. Я соглашусь на это, я соглашусь на все, только, пожалуйста, будьте осторожны! Обещайте, что вы не скажете ничего, что может быть дурно истолковано и использовано против вас!

— Черт возьми, чем вы так напуганы? — спросил Арман. — Вы дрожите, Рэв, что вас так угнетает? Ну же, я хочу знать правду!

— Да нет, ничего такого! — воскликнула Рэв. — А дрожу я потому, что для меня было ударом — узнать, что Вальмон будет отдан кому-то другому… Вообще-то все правильно, я не буду жить здесь, уеду к мужу. Устроила шум из ничего! Ах, Арман, пообещайте мне, что вы согласитесь со всем, что скажет император!

— Вы зря расстраиваетесь, — усмехнулся Арман, — я не боюсь его!

— Кого это вы не боитесь? — услышали они из дверей властный голос.

Оба встали: Рэв бледная и дрожащая, а Арман на вид совершенно спокойный, с легкой улыбкой.

— К вашим услугам, сир, — поклонился он.

Император прошел в комнату.

— Я рад, что вы встали с постели, маркиз; но удовлетворите мое любопытство, скажите, о ком вы говорили?

— О вас, сир, — ровным голосом ответил Арман.

Рэв ахнула, но Наполеон неотрывно смотрел на Армана. Он приблизился к Арману почти вплотную, и из-за своего роста ему пришлось смотреть снизу вверх.

— Сядьте, — приказал он. — Вы, очевидно, еще не совсем здоровы. Рана уже зажила?

— Благодарю, сир, мне значительно лучше. Я ослаб, потому что суетливые женщины кормят меня кашей и пюре!

Губы императора тронула чуть заметная улыбка. Он сел в кресло с высокой спинкой и указал Арману на другое. Рэв опустилась на диван, сцепив пальцы; глаза ее казались огромными и почти черными на белом, без кровинки лице.

— А теперь скажите, молодой человек, почему вы меня не боитесь? — спросил Наполеон.

— Я вообще не боюсь тех, кого не видел и с кем не знаком, сир.

— Хороший принцип, надеюсь, мои враги не примут его на вооружение, — одобрил император. — Я навел о вас справки, маркиз. Вы кажется, много путешествовали и хорошо знаете Англию.

Рэв боялась, не слышат ли мужчины громкое биение ее сердца? Откуда, спрашивается, император получил эти сведения? Конечно, у него повсюду имеются шпионы… А вдруг он играет c ними, вдруг ему уже донесли, что настоящий маркиз д'Ожерон убит в Амстердаме? Может быть, он просто подталкивает Армана, чтобы тот выдал себя сам?

Арман по-прежнему держался невозмутимо, лишь слегка нахмурился.

— Вам, вероятно, сообщили, сир, о той досадной штуковине, которая приключилась со мной после ранения. У меня очень плохие отношения с памятью, я иногда не понимаю, я ли это на самом деле. Вы говорите об Англии, но я помню только, что это приятная страна с огромными деревьями и зелеными парками и что в одном поместье, которое я посетил, не знаю, правда, где именно, водится отличная форель!

— Вы сможете снова посетить Англию, маркиз, когда я поставлю ее на колени, — мрачно произнес Наполеон и плотно сжал губы.

— Англия может быть побеждена, но она никогда не станет на колени, — уверенно заявил Арман. — Она умрет как хороший солдат — стоя!

Рэв зажмурилась. Это конец! Арман сам подписал себе смертный приговор. Но к своему удивлению, Рэв услышала смех императора. Она открыла глаза. Да, он смеялся, действительно смеялся!

— Отлично сказано, маркиз! Отлично! Я должен это запомнить. Хорошие солдаты умирают стоя! Да, с таким призывом можно обратиться к моим победоносным войскам!

Посмотрев на каминные часы, он встал:

— Разрешите проводить вас в столовую, графиня! А с вами, маркиз, мы встретимся в Фонтенбло. Когда вы поправитесь и окрепнете, вы привезете во дворец сестру и устроите ее будущее, а о вашем мы поговорим отдельно. У меня всегда найдется место для умного, мужественного молодого человека!

Арман не успел вымолвить и слова: император уже галантно предлагал руку даме. Виконт Шерингем рухнул в кресло, схватился за голову и вслух произнес:

— Вот интересно, почему я это сказал? Почему меня так потянуло говорить об Англии?

Глава 8

Иможен де Монестье вышла из зеленой мраморной ванны и остановилась перед овальным зеркалом, окруженным пухленькими купидонами, Зрелище вполне удовлетворяло ее: совершенное тело, высокая грудь, безупречно белая кожа, легкий румянец — словом, не женщина, а жемчужина!

Горничная обернула ее большим пушистым полотенцем. Иможен опустилась в глубокое кресло и позволила второй горничной вытереть ей ноги, а третья уже держала поднос с пудрами, духами и лосьонами. Многие осуждали и высмеивали экстравагантный образ жизни Иможен де Монестье, но она давно не обращала внимания на пересуды. Условности перестали для нее существовать в тот день, когда юной девушкой она убежала из монастыря, куда ее определили на ученье родители, и приехала в Париж на вьючной лошади какого-то красивого торговца. Это была первая, но далеко не последняя ее эскапада. Невероятно притягательная, умная и жестокая, как большинство авантюристов, она наслаждалась жизнью, пренебрегая всем, кроме собственных желаний и неуемных страстей.

В словаре Иможен отсутствовали слова «любовь» и «нежность». Вокруг нее всегда были мужчины — они восхищались ее красотой, жаждали ее любви, но становились просто рабами, а когда надоедали ей, она легко меняла любовников, менее всего задумываясь, что разбивает чье-то сердце.

Она принадлежала к одной из самых именитых аристократических ветвей Бурбонов. Правда, она пренебрегла их традициями, выйдя замуж за выскочку — наполеоновского генерала, но все равно оставалась стопроцентной аристократкой. И в Париже, и в Фонтенбло хватало красавиц, но ни одна в окружении Наполеона не обладала столь удачным сочетанием красоты и породы. Врагов у нее было не счесть. Родня ненавидела ее за переход в стан врага. А новое дворянство рядом с родовитой Иможен чувствовало себя не в своей тарелке. Ей не прощали безупречного вкуса и утонченности, впитанной с молоком матери, подчеркивавшей их грубоватую вульгарность.

Ее муж, новоиспеченный герцог де Монестье, любимец императора, крупный и некрасивый, был прирожденным солдатом. О его мужестве на поле брани ходили легенды, а солдаты гордились своим командиром. Но под холодным взглядом жены все его триумфы казались несущественными. Тупой и нечувствительный в отношениях с женщинами, Фабьен был в полной власти Иможен. Он бешено ревновал ее, но по горькому опыту знал, что яростью и обвинениями ничего от нее не добьется, кроме холодной улыбки и вопроса, не желает ли он, чтобы она сейчас же покинула его раз и навсегда. Он не представлял себе жизни без Иможен. Человек, при одном упоминании имени которого трепетали целые армии, сам трепетал и обливался потом под спокойным, ироничным взглядом собственной жены.

— Когда-нибудь я тебя убью! — не раз говорил он ей.

— Почему не сейчас? — изогнув нежную шейку, ласково спрашивала она.

Париж не переставал удивляться замужеству Иможен, и, хотя их брак со временем не распался, все по-прежнему продолжали гадать, чем же все это кончится.

— Хоть бы раз с ней случилось какое-нибудь несчастье, — говорила младшая сестра Наполеона, принцесса Полина Боргезе.

Сама она была красива, как греческая богиня, но рядом с Иможен ее очарование бледнело, как луна при свете солнца, и она страстно ненавидела герцогиню, чем только веселила ее.

Красота Иможен требовала экстравагантной, экзотической роскоши. Фабьен де Монестье получал срочные сообщения накануне битвы, а иногда даже на поле боя. Его жене вдруг нужны были деньги или драгоценности и трофеи из стран, которые он покорял именем Наполеона. Сначала запросы жены ужасали генерала, но когда она спокойно и настойчиво стала угрожать, что бросит его, он сдался. Каждую неделю в Париж летели гонцы с запечатанными свертками, везли тяжелые ящики с картинами, мебелью, гобеленами и скульптурами из завоеванных городов.

Император относился к этому спокойно, и свет решил, что он сам влюблен в Иможен. На самом деле все было не так: Наполеона вообще не трогала ее красота. Но кое-что их все-таки связывало. Оба были одинаково хитры, чрезмерно честолюбивы и в определенных обстоятельствах абсолютно безжалостны. Императору льстило, что один из самых выдающихся его генералов женат на женщине, которая по своему рождению должна была бы находиться в стане его врагов. Он находил Иможен полезной. Через нее он узнавал все о самых видных и агрессивных представителях старого режима.

— Расскажите мне об этом человеке, — говорил он и называл имя герцога, о котором ему донесли, что тот плетет против него какую-то интригу.

— А, кузен Жерар! — смеялась Иможен. — Вам нечего опасаться с этой стороны. Довольно мрачный тип, но его жизнь — образец добродетели. Ему не повезло в любви, вот он и растрачивает себя в бесплодных интригах. А донос Фуше можно выбросить в мусорную корзину!

Фуше, маленький и хитрый, с глазами-щелочками на смуглом лице, занимал при Наполеоне посты министра внутренних дел и шефа полиции. Он терпеть не мог Иможен, потому что она высмеивала его, но ему никак не удавалось уличить ее в действиях, враждебных Наполеону. Месяцами его шпионы следили за ней, но не поймали ни на чем, кроме многочисленных супружеских измен, которые Иможен и не пыталась скрывать. Он покраснел от ярости, когда Иможен на торжественном балу при всех спросила его, не намерен ли он сам пополнить список ее любовников, который так энергично составляет. Смех Наполеона сделал оскорбление почти невыносимым. А она не унималась:

— У меня нет секретов, месье Фуше, но если вы мне не верите, разрешаю вам сесть за ширмой у меня в спальне. То, что вы услышите, будет, безусловно, поучительно, но ничего вам не даст!

После этого Фуше оставил ее в покое. Все знали, что это зловещий знак; но Иможен совершенно не боялась. Фактически она не боялась ничего, кроме старости и утраты красоты.

Но до этого еще далеко, решила она, свежая после ванны, вытертая, напудренная и все еще обнаженная, стоя перед зеркалом, пока ее горничная держала наготове мягкую, прозрачную сорочку индийского муслина.

Несколько минут спустя в белом бархатном пеньюаре, отделанном бесценным кружевом из какой-то завоеванной страны, Иможен вышла в будуар, где несколько человек ждали, чтобы она удостоила их беседой.

Двоих она сразу удалила жестом, третьему позволила остаться.

Граф Меттерних, австрийский посол, не удивился благосклонности к собственной персоне. Высокий и стройный, с надменной улыбкой, он слыл одним из самых интересных людей в Париже и неизменно пользовался расположением прекрасного пола. Они с Иможен уже не были любовниками, теперь они нужны друг другу в совершенно ином качестве. Письма посла на родину обогащала информация Иможен, которая лучше всех знала, что происходит при дворе.

— Вы получили мое послание, Клеман? — спросила Иможен.

Он поцеловал ей руку и пробормотал изысканные комплименты, безо всяких эмоций глядя в прекрасное лицо.

— Да, получил, но у меня нет сведений об этом молодом человеке, — ответил граф Меттерних.

— Но Фуше совершенно уверен, что три или четыре года назад он был в Австрии!

— Может быть, но меня тогда там не было, — ответил граф Меттерних. — Однако имя я припоминаю. Погодите, что-то вертится в голове, причем имеющее отношение к моей семье.

— Ну, ну, рассказывайте! — нетерпеливо потребовала Иможен.

— Да, вспомнил, это связано с моей кузиной Камиллой. Милая девушка, ее отцу принадлежат большие земли севернее Вены… Чуть не разразился скандал, но ничего, удалось замять. Она влюбилась в какого-то молодого человека, он соблазнил ее, а жениться не пожелал.

— А имя? — затаив дыхание, спросила Иможен.

— Имя, имя… Да, я уверен, почти полностью уверен, что это он и был — Арман д'Ожерон. Но для вас я разузнаю о нем больше. Сегодня же напишу бабушке Камиллы, она сейчас живет в Шантильи, и вы все будете знать об этом молодом человеке. А почему он вас так интересует?

— Вам обязательно задавать этот вопрос? — подняла брови Иможен.

— Он красив, не отрицаю, но, по-моему, вряд ли в вашем вкусе, — ответил граф Меттерних.

— А у меня есть вкус? — спросила Иможен.

— У каждого имеется определенный идеал противоположного пола, он проявляется даже в мимолетных увлечениях…

— И каков же мой идеал? — забавлялась Иможен. — Фабьен? Или вы?

— Нет, конечно, но в каждом из нас есть что-то от вашего типа: мы оба честные люди, мы не делаем секрета из своих желаний, а наши желания происходят от страстного увлечения.

Иможен запрокинула голову и засмеялась. Пеньюар распахнулся, почти не оставляя ничего воображению.

— Ах, ну это уж слишком! Вы, мастер интриги, можете вообразить себя страстно увлеченным?

— Я говорил о себе не как о дипломате, а как о мужчине, — заметил граф.

— А сочетание того и другого это и есть мой Клеман? — осведомилась Иможен. — Нет-нет, мой друг, у вас с Фабьеном нет ничего общего, и ни один из вас ничуть не похож на Армана д'Ожерона.

— Вы так и не ответили мне. Почему он вас так интересует? — спросил граф.

— Потому что он не интересуется мной, — с чарующей улыбкой ответила она.

— Не может быть! — поразился граф.

— Увы! Я улыбалась ему, я даже… так сказать, пустила в ход все свои хитрости, а он по-прежнему абсолютно равнодушен!

— Тогда, наверное, он не совсем здоров.

— Это верно, рана еще свежа, но я не думала, что от этого он перестанет быть мужчиной, — засмеялась Иможен. — Все равно я хотела бы узнать о нем больше. Вы поможете мне?

— Разумеется; приказывайте, госпожа, — поклонился граф. — Вы узнаете все подробности обольщения моей кузины, как только гонец съездит в Шантильи и привезет ответ на мой запрос.

— Раз вы уходите, скажите тем, кто ждет, что сегодня утром я больше никого не приму. У меня немного болит голова.

— Это будет очень жестоко по отношению к юному Жюлю де Мери! Он ждет, по-моему, почти три часа. Мальчик страдает, Иможен! Это видно с первого взгляда, он весь извелся.

— Не говорите о нем, — передернула плечами Иможен. — Он мне наскучил. С ним страшная тоска! Я запретила ему появляться здесь, но он оказался так глуп, что ослушался моего приказа.

— И все же вы хоть сколько-то его любили, а этого достаточно, чтобы поглотить его тело и душу, как случилось еще со многими, — упрекнул ее граф.

Иможен засмеялась:

— Любила его! Дорогой мой, неужели вы до сих пор не поняли, что я никогда никого не любила, разумеется, кроме себя?

— Я поклонник истины, но иногда она меня пугает, — заметил граф Меттерних.

Он поцеловал руку Иможен и повернулся к двери.

Какой напыщенный стал Клеман, думала она; а ведь когда-то… Правда, ходят слухи, что у него тайная связь с герцогиней д'Абрантес, но с Клеманом ни в чем нельзя быть уверенной. Он слишком сдержан, слишком учтив и замкнут, когда дело касается женщины. Вот уж кто себя не выдаст!

Иможен потянулась, зевнула и посмотрелась в зеркало. Было еще рано, а встреч до вечера у нее ни с кем не намечалось. Она дотронулась до колокольчика; горничная вошла неслышно.

— Скажи графу Жюлю де Мери, что я приму его, и позаботься, чтобы нас не беспокоили, пока я не позвоню тебе.

Она подумала о молодом Жюле де Мери, но почему-то в глазах у нее стояло лицо человека с утомленными серыми глазами и забинтованной темной головой.


Однако именно в этот момент Арман вовсе не выглядел утомленным. Он сидел на диване в апартаментах Рэв и слушал сплетни, которые ей рассказали вчера вечером.

— Говорят, граф Луи де Нарбон был последним любовником Марии-Антуанетты. Думаете, это правда?

— Почему бы не спросить его? — ответил Арман.

— Нонсенс! — отрезала Рэв. — Я лишь передаю вам то, что мне сказала принцесса Полина. У нее о каждом найдется какой-нибудь фантастический анекдот, но она добра ко мне, и не скрою, мне это льстит.

— Не пойму почему, — пожал плечами Арман. — Да, она сестра императора, но его семья обязана своим положением исключительно ему. Вся их помпезность и снисходительная любезность просто смешны, если подумать, кем они были, пока Наполеон не возвысил их.

— Такой же несносный, как моя двоюродная бабушка! — вспыхнула Рэв. — Помните, как она…

Нет, Арман не может помнить свою встречу со старой герцогиней. И в качестве маркиза д'Ожерона он никогда ее не видел. Рэв быстро сменила тему:

— Зачем император вызывал вас вчера вечером?

— Он спросил меня, согласен ли я стать его личным адъютантом, когда окрепну, — ответил Арман.

Рэв вскочила с кресла.

— Арман! И вы мне не сказали!

— Вот сейчас говорю.

— И как вы намерены поступить?

— Разве у меня есть выбор? — удивился Арман. — Я думал, это следует понимать как приказ императора, которому надо подчиниться или умереть. Я поблагодарил за честь и сказал, что как только доктор Корвизар сочтет меня пригодным к службе, тотчас буду в его распоряжении. А пока что, как и собирался, займусь устройством вашего замужества.

— Он что-нибудь сказал на это? — спросила Рэв.

— Да, он напомнил мне, что сегодня приезжает граф Жиль де Дюрье, и отзывался о нем в самых высокопарных выражениях. Ему самому, похоже, не терпится повидать графа.

— Вы знаете, почему император так к нему относится?

— Нет, — ответил Арман. — Что-то особенное?

— Принцесса Полина сказала мне, что это последний и самый ценный его астролог.

— Астролог? Это все объясняет! Я слышал, Наполеон не вступает в битву, не посоветовавшись со звездами, и даже в поход берет с собой гадалок, Я этому не верил, но теперь склонен думать, что это правда. Меня беспокоит его отношение к графу: он до небес превозносит этого человека!

— Значит, если я откажу де Дюрье, мы навлечем на себя гнев и враждебность императора.

— Бросьте! Бони любит, конечно, чтобы его желания выполнялись, но не может же он зайти так далеко, чтобы требовать от девушки, которую и видел-то два раза в жизни, выйти замуж за человека, который верит в планеты и несет всякую чушь!

— Кое-кто не считает это чушью!

— Ну, если вас интересует мое мнение, то все это чушь от начала до конца! В чем-то этот ваш император может быть велик, но в чем-то ничтожно мал!

— Почему вы сказали «этот ваш император»?

— Разве я так сказал? Наверное, я имел в виду тех, кто так с ним носится.

Рэв помолчала, потом заметила, стараясь скрыть досаду:

— Вчера вечером вас удостоила внимания герцогиня де Монестье…

Арман откинул на подушки голову и закрыл глаза; на губах его заиграла улыбка.

— Арман, вы находите, она очень красива?

Арман открыл глаза.

— Кто? Принцесса Полина?

— Разумеется, нет! Мы же говорим о герцогине де Монестье!

— Она довольно хороша, но в свое время я встречал женщин не хуже. Если честно, Рэв, мне здесь скучно! Я никогда тут не был, но почему-то все кажется мне давно знакомым и приевшимся! Все эти церемонии, люди, их манерничание, притворный смех — право, меня одолевает зевота. Давайте вернемся в Вальмон!

Рэв вся зарделась от счастья… но тут же свет перед ней потух.

— Вы забыли, что через несколько дней Вальмон больше не будет принадлежать мне!

— Да, действительно. Но ведь император обещал щедро заплатить за него?

— Это будет приданое для его любимого астролога! — с горечью произнесла Рэв.

Уловив ее тон, Арман выпрямился и протянул ей руку.

— Подумайте, Рэв! Если мысль об этом браке делает вас несчастной, клянусь, я смогу воспрепятствовать ему, нравится это императору или нет! Но ведь как-то вечером, когда мы говорили об этом, вы сами настаивали, чтобы я не перечил. Вероятно, поэтому я и согласился помочь императору надеть вам на палец кольцо!

— Да, все так.

Рэв встала и отошла к окну, повернувшись спиной к Арману и уставясь на фонтаны в саду.

Сказать ему сейчас или еще немного подождать? Он еще не готов к путешествию. Доктор Корвизар считает, что ему еще неделю-другую нужно провести в покое. «Он должен окрепнуть, мадемуазель, — сказал он. — Пока никаких танцев и верховой езды». Ему нельзя скакать верхом! А если Арману придется бежать из Фонтенбло, то именно верхом… и солдаты Наполеона погонятся за ним.

Нет, пока рано. Она еще не смеет открыть ему правду. Остается только молиться, чтобы в эти дни не произошло ничего страшного.

Она заставила себя улыбнуться ему.

— Давайте не будем ничего решать, пока не увидимся с графом. Может быть, он не так ужасен, как мы вообразили. А если он хороший астролог, попросим его предсказать нашу судьбу. Интересно же, что ждет нас в будущем.

Пока Рэв говорила, Арман напряженно сдвинул брови. Ей было знакомо это выражение: он пытается поймать ускользающие образы прошлого, пытается уловить тихий, но упорный внутренний голос, напоминающий о чем-то незавершенном. Только вот о чем?..

— Вам нужно сегодня отдыхать, — сказала Рэв. — А меня пригласила прокатиться принцесса Полина. Она хочет показать мне скалы в лесу Фонтенбло.

— Вполне невинное времяпрепровождение, — одобрил Арман. — А я по вашему совету останусь здесь и подремлю.

— А когда я вернусь… — начала Рэв.

Ее прервал стук в дверь.

— Войдите, — разрешила она, предполагая, что это Антуанетта.

Но в комнату вошел паж в переливчатой зеленой ливрее с алой отделкой, ливрее слуг герцогини де Монестье. С низким поклоном он подал Арману записку.

— Я подожду ответа, месье, — сказал он и спиной попятился к двери.

Арман читал записку медленно и почему-то с усмешкой. Рэв почувствовала, как в душе закипает гнев, а вместе с ним и жестокая, опаляющая ревность, грозящая поглотить все ее существо. Какая уж тут осторожность! В конце концов она не выдержала:

— Что ей нужно?

Арман поднял взгляд и широко улыбнулся:

— Она приглашает меня, милая сестричка, прокатиться верхом и посмотреть на скалы в лесу под Фонтенбло, а потом посетить ее городской дом и выпить бокал вина. Невинное времяпрепровождение, не так ли?

— Но вы ведь не поедете? — спросила Рэв срывающимся голосом.

— Отчего же? — удивился Арман. — Может быть весело, а то и… поучительно. Кто знает?

Глава 9

Арман стоял у окна своей спальни, выходящего на пруд с карпами; то и дело рыбы шлепали хвостами по воде, поднимая брызги…

Он рано оделся к обеду, заходящее солнце бросало теплый отсвет на его элегантный зеленый камзол, безупречные белые бриджи и хрустящие складки шейного платка. В отличие от остальных господ, приглашенных в этот вечер во дворец, он не стал надевать драгоценности. За эту последнюю неделю для него стало вопросом тщеславия обходиться без столь модных у мужчин колец, булавок для галстуков, цепочек и сверкающих пуговиц. Его преследовало необъяснимое желание все упростить — не только одежду мужчин и женщин, с которыми он общался, но сам дворец с его нарядными гостиными, расписными потолками, вычурной золоченой мебелью и ливрейными лакеями в блестящих позументах и кружевах.

Арман отдавал себе отчет, что вся эта нарочитость оскорбляет не просто его вкус, но и что-то более глубокое. В чем все-таки дело, он не понимал, но сейчас, глядя в сад, опять подумал, как часто думал в последнее время, что, если память к нему вернется, эти тайны разъяснятся сами собой.

Ему стало гораздо лучше. Врач решил, что в повязке больше нет необходимости. От ранения остался только след в виде длинного узкого шрама, бегущего от правой брови через висок к искусно уложенным волосам.

Однако внутренне ничего не изменилось с того момента, когда он впервые пришел в сознание и спросил: «Где я?» Ему не на что было опереться в прошлом.

Голова была как в тумане, порой сквозь него пробивались неясные образы. Арману со школьных лет был знаком знаменитый греческий девиз «Познай самого себя». Теперь он обнаружил, что вообще ничего о себе не знает. Иногда он поражался своей осведомленности. Вчера вечером поймал себя на том, что свободно рассуждает с господином Талейраном, министром иностранных дел, о сложных отношениях между Англией и Ирландией!

Поглощенный интересной дискуссией, он не сразу задумался, откуда ему так много известно об этом. Они коснулись смежной темы, заговорили о стремлении англичан расширять свои колонии, о натянутых отношениях Англии с Американскими Штатами. Арман блистал красноречием, а Талейран откинулся в кресле, закрыл глаза, плотно сжал губы и когтистыми руками вцепился в золотой набалдашник неизменной трости черного дерева. И вдруг посреди своей тирады Арман четко вспомнил фразу из какого-то разговора, касавшегося Талейрана. Где и с кем состоялся тот разговор, память не высветила, но в ушах ясно звучало: «Это напыщенный, наглый, бесстыдный лжец с мертвым лицом, висящим над расшитым шелком воротником мундира!» Арман так был этим поражен, что вмиг утратил красноречие, запнулся и понес нечто бессвязное. Талейран очень скоро заскучал и подыскал себе более интересного собеседника.

Ночью Арман проснулся, одолеваемый мыслью, почему он это вспомнил и кто ему мог сказать такое об одном из самых надежных и выдающихся наполеоновских министров? И кстати: почему он ничего не помнит о своих польских поместьях? То есть вообще ничего, никаких даже ассоциаций. При упоминании о них перед ним словно всплывает белое пятно. Император сказал Арману, что, по его сведениям, он бывал в Англии. И ему ясно виделась эта страна с ее зелеными парками, цветниками и величественными зданиями из серого камня. Он помнил лондонскую улицу, спускающуюся к дворцу с зубчатыми стенами, и часовых в красных мундирах. Он помнил эркер знаменитого клуба… по крайней мере, он чувствовал, что это, должно быть, клуб, но какой? Еще одна картинка: он скачет по городу верхом, потом входит в дверь, над которой висит табличка с номером 10. Но чей это дом и на какой улице находится — это пока за пределами доступного.

Такое впечатление, что каждый день прошлое по крупицам возвращается к нему. Однако эти воспоминания не складывались в мало-мальски стройную систему. К ним должен быть какой-то ключ, и если ему удастся найти его, все встанет на свои места.

А еще Рэв… Когда он думал о ней, его душа смягчалась. Она была с ним очень мила, но сам факт, что у него есть сестра, очень удивил его. Арману казалось, что ее не должно быть, что их отношения неестественны, но, разумеется, подобные измышления просто смехотворны! Но именно наедине с Рэв его чаще всего посещала навязчивая мысль, что он что-то обязан вспомнить и сделать. Стоило ей войти в комнату, как это чувство овладевало им. Он должен заставить себя вспомнить прошлое!

Иногда Арману казалось, будто все, что происходит вокруг, он наблюдает издалека, из-за невидимой стены. Это тяготило его еще больше, потому что такие переживания не поддавались описанию словами. Врачи помогали ему чем могли.

— Расскажите о ваших ранних годах, господин маркиз! — попросил его однажды доктор Корвизар. — Вспомните о вашем доме… поместьях… друзьях… слугах в Польше! — уговаривал его доктор. — Хоть одно лицо возникает перед вами?

Арман потер переносицу.

— Я вижу только мутное пятно на карте! Вижу, как я сам рисую карту Польши и закрашиваю ее коричневой краской. Очень приятной формы маленькая страна, подумал я…

— Да, да, но это ничего не дает! — утомленно произнес доктор Корвизар. — Вспомните ваши владения! Вы можете представить себе, что едете верхом по поместью на отличной лошади… что принимаете и развлекаете друзей… даете бал… обед?

Арману стало тошно.

— Если бы я мог что-нибудь вспомнить, доктор, я бы сказал вам! А пока мой ум — чистый лист бумаги!

Доктор Корвизар сначала расстроился, но досада тут же сменилась наигранным воодушевлением.

— Не огорчайтесь, месье! Память может вернуться к вам в любой момент, да хоть сегодня вечером! Стоит затронуть верную струну, и вперед! Все станет на свои места!

— Надеюсь, вы правы, доктор, — немного скептически произнес Арман и решил больше не обращаться к нему.

В данный момент с ним не происходит ничего плохого, разве что он оказался зрителем на обочине жизни. Все утешают его, что память со временем вернется. Он и сам в этом был уверен. Сомневался только, понравится ли ему то, что он о себе узнает.

Что же все-таки было до того, как он очнулся в кровати с пологом устричного цвета, и темные от тревоги глаза Рэв… При мысли о Рэв Арман нахмурился, отвернулся от окна и принялся вышагивать по комнате. Что за характер! Ведь она определенно не хочет стать женой графа де Дюрье, но не признается в этом! Подготовка бракосочетания была в полном разгаре, а Рэв что-то от него утаивает. Несколько раз она близка была к тому, чтобы открыться ему, он чувствовал это, но всякий раз ока уходила в себя или меняла тему разговора.

Сам он не смог составить определенное мнение о графе. Когда он появился в первый раз, Арман был в гостиной у Рэв и сразу заметил, что она боится.

Граф ступил в комнату медленно, с большим достоинством. Он был высок ростом, гораздо выше, чем ожидал Арман, и одет просто и строго. Но на черном бархатном камзоле горели кроваво-красные рубиновые застежки, а на пальце было кольцо с огромным рубином, выгодно подчеркивающим белизну тонких рук с искусно отполированными ногтями. Лицо у него тоже было белое, почти бескровное, а глаза, темные и живые, сверкали из-под тяжелых век, и, кажется, ничто не ускользнуло от его быстрого, оценивающего взгляда. Темные, ненапудренные волосы с сединой на висках, четкие, аристократические черты — действительно красивый мужчина! Но Арман с самого начала нашел в нем что-то отталкивающее. Отчего-то возникло сравнение с ядовитой змеей, готовой нанести удар.

Но это первое впечатление моментально рассеялось, лишь только граф заговорил. У него был ласкающий, почти гипнотический голос, который в минуты возбуждения вдруг повышался до высокого фальцета. Временами его обаянию трудно было противостоять.

— Мадемуазель, благодарю за оказанную мне честь, — тихо сказал он, учтиво целуя ледяные пальцы Рэв, и на некоторое время оставил ее в покое.

Повернувшись к Арману, граф завел с ним эмоциональный разговор, явно рассчитанный на то, чтобы произвести впечатление. Уже через несколько минут напряжение спало. Граф оказался забавным собеседником, искрился остроумием, а когда речь зашла о предстоящем браке, неожиданно смутился.

— Впервые в жизни мне захотелось на ком-то жениться, — признался он Арману. — Ваша сестра покорила меня с первого взгляда! Она сидела в приемной императорского дворца, ожидая очереди подать петицию. По пути в тронный зал я заметил ее, очень юную, очень изысканную и очень растерянную. Я справился о ней. Когда мне назвали ее имя, я вспомнил ее отца и других ее родных. Мне было ясно: она, и только она станет моей женой, или до конца своих дней я останусь холостяком!


За дежурными любезностями безошибочно угадывалась искренняя нотка восхищения, и все же Арману казалось, что горячей любви к Рэв граф не испытывает. Возможно, он просто умеет контролировать свои эмоции или дело в возрасте: ведь граф уже не мальчик, а зрелый муж. Он цветисто и красноречиво говорил о своей страсти, но никогда не выражал желания побыть наедине с невестой, и Арман понимал, что это устраивает Рэв, потому что она стремится избегать тет-а-тет с женихом. Он думал, что брак, начинающийся таким образом, не принесет счастья его очаровательной младшей сестре. К тому же его удручала мысль о разлуке с ней, что она уедет с графом, а он один вернется в Польшу. Ему хотелось, чтобы Рэв была рядом, хотелось смеяться вместе с ней и любоваться ее выразительным лицом. Если бы только она доверилась ему! Зачем ей этот барьер, разделяющий их?

Арман вздохнул. Часы на камине пробили полчаса. До обеда еще долго, он решил пойти пока в апартаменты Рэв.

Гостиная Рэв, нарядная и роскошная, походила на все комнаты во дворце. Золоченые кресла, обитые красным бархатом, в тон люстриновым занавескам с золотой бахромой, на расписном потолке хрустальная люстра. Рэв все это нравилось, но Арману хотелось простоты, пространства и ясных, четких линий, мебели без завитушек и гобеленов без бахромы. Он вдруг ясно представил, какая комната ему нравится. Это была большая комната с высокими окнами, выходящими в зеленый сад; солидная мебель, которая служила не одному поколению, и всего две-три прекрасные картины на гладких панелях стен.

Где же эта комната? Арман задумался, но тут же забыл о своих мыслях, потому что дверь открылась и из спальни выбежала Рэв. Она была в белом креповом платье почти греческого покроя, с высокой талией под маленькими, острыми грудями и с венком из свежих цветов на голове. Такой красивой Арман еще никогда ее не видел.

— Вам нравится? — нетерпеливо спросила она. — Это идея Антуанетты, но парикмахер ждет на тот случай, если вы сочтете, что цветы выглядят неуместно. Тогда я украшу голову лентой или ниткой жемчуга.

— Не трогайте, венок — чудо! — твердо заявил Арман.

— А платье? — беспокоилась Рэв.

— Тоже великолепно.

— Я рада, несказанно рада! — выдохнула Рэв.

Арман удивленно, испытующе взглянул на нее.

— Это так важно? — спросил он.

— Конечно важно, — ответила Рэв.

— Почему? Чтобы понравиться графу? — осведомился Арман почему-то с некоторой резкостью в голосе.

— Нет, конечно нет! — ответила Рэв. — Я хочу понравиться вам!

Их глаза встретились, и Арман почувствовал некую странную и неожиданную нить — ощущение, которому он не мог найти объяснения.

— Послушайте, Рэв, нам нужно поговорить, — сказал он. — Вы кое-что должны мне сказать.

И понял по глазам: барьер между ними рушится. Но в эту минуту дверь из спальни опять открылась, и в гостиную вошла Антуанетта.

— В чем дело, Антуанетта? — спросила Рэв неожиданно холодно.

— Парикмахер ждет, детка.

— Передай ему, что я довольна. Мне больше ничего не нужно.

Но от Антуанетты не так легко было отделаться.

— А мадемуазель уже сообщила вам? — обратилась она к Арману.

— О чем?

— Нет, еще не успела. Арман, мы с Антуанеттой решили, что ей надо съездить в Вальмон, чтобы собрать вещи. Деревенским девушкам это доверить нельзя, а император, как вы знаете, нетерпелив, и новые хозяева могут появиться там в любой момент. Это займет несколько дней, а на это время Антуанетта уже подыскала горничную. Как вы считаете, можем мы отпустить Антуанетту?

— Ну, конечно, — твердо ответил Арман и учтиво добавил: — Нам будет не хватать вас, Антуанетта, но я знаю, вы скоро вернетесь к вашей госпоже!

— Постараюсь обернуться как можно быстрее. Уеду завтра ранним утром. С мадемуазель я увижусь еще сегодня вечером, а с вами, месье, уже нет. До свидания! Обещайте, что будете оберегать мадемуазель как свою жизнь!

— Отчего вы так волнуетесь, Антуанетта? Мадемуазель здесь не грозит никакая опасность, разве что переесть за обедом или переутомиться, танцуя ночи напролет! Но вы, похоже, боитесь чего-то совсем иного.

Антуанетта сцепила пальцы.

— Не знаю, месье, но я и правда боюсь. Это как предчувствие. Я сама не понимаю… но оно есть.

— У тебя богатое воображение, — быстро, слишком быстро, как показалось Арману, возразила Рэв. — Тебе нечего опасаться. Поезжай в Вальмон и возвращайся скорее, а Арман пока будет охранять меня с мечом в руке!

Она засмеялась, считая, что шуткой сняла момент напряжения. Разговор пришлось прервать: уже подошло время обеда. Придворное общество во всем своем великолепии стекалось в приемную.

— Нам пора. — Арман подал ей руку.

Рэв взглянула на него сияющими глазами:

— Сегодня я счастлива!

— Я рад, очень рад, — ответил он.

Они вышли в коридор, по которому уже двигались гости, смеясь, болтая, кланяясь, приседая в реверансах, сплетничая и злословя.

На повороте у лестницы они нос к носу столкнулись с герцогиней де Монестье. На мгновение Рэв с Арманом замерли с широко раскрытыми глазами.

Всегда эффектная, всегда затмевающая всех прочих своей оригинальностью, Иможен де Монестье сегодня превзошла самое себя. Платье из переливающейся серебристой ткани так плотно облегало фигуру, что создавалось впечатление, будто она просто расписала серебром свое обнаженное тело. Единственным украшением было ожерелье из крупных, великолепных изумрудов. Фабьен несколько месяцев назад отобрал эти изумруды у русской княгини и прислал их с конвоем как особо ценные трофеи, а Фонсье, ювелир императора, сделал из них ожерелье. Они были так велики, что казались почти варварскими в своей красоте, и все же красота Иможен затмевала даже их. Зеленые глаза герцогини светились, как ее фантастические изумруды.

— Арман, мой храбрец!

Мягкий, бархатный, соблазнительный голос… Она протянула руку, и Арман поцеловал ее. Иможен сжала в ответ его пальцы, она брала его в плен — рукой, глазами.

— Сегодня вечером… я увижу вас? — спросила она.

— Ну, конечно, — ответил он. — Надеюсь, после обеда мы потанцуем.

Она чуть прикусила нижнюю губку, потом улыбнулась.

— Я оставлю вам последний вальс, мой друг, — прошелестела она и отвернулась.

Рэв глубоко вздохнула.

— Не-на-ви-жу ее, — произнесла она с такой страстью, что Арман изумился.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент к ним подошел граф.

Жиль де Дюрье был в камзоле своего излюбленного черного цвета, но сегодня его грудь наискось пересекала пурпурная лента с наградами высшего достоинства: бриллиантовые звезды, Крест Гроба Господня, ордена Святого Николая, Святого Марино и Святого Константина. Он весь сверкал — почти так же, как Иможен. Зачем он навесил на себя столько бирюлек, подумал Арман, и вдруг заметил, что Рэв кокетливо улыбается ему.

Граф поднес ее руку к губам:

— Рад видеть вас обоих. Я только что от императора. Его величество удивлен, что я не пригласил вас к себе в замок. Так вот, поскольку завтра мне придется съездить туда для кое-какой проверки, я приглашаю вас обоих вместе со мной: посмотрите дом и поместье. Это недалеко от Парижа, орлу лететь пять миль, ехать немного больше. — Он улыбнулся своей шутке. — Если мы выедем утром, то к обеду будем на месте. Вы окажете мне честь?

— Да, конечно! Благодарим вас за приглашение, — оживленно ответила Рэв. — Наверное, будет очень интересно, правда, Арман?

— Да… да, разумеется, — согласился Арман. — Император прав: вам следует познакомиться с домом, в котором предстоит жить после свадьбы.

— Тогда договорились, — улыбнулась Рэв графу. — У вас настоящий замок?

— В старину он мог выдержать нападение любого врага, — ответил граф. — Вам он понравится. Я потратил на усовершенствование много денег и, что еще важнее, много времени. Император так им восхищается, что иногда я боюсь, как бы он не отнял его у меня!

Граф улыбнулся, Рэв и Арман понимали, что говорит он не всерьез: всем известно, что он пользуется расположением императора и привилегиями признанного фаворита.

Непривычно свободно беседуя с графом, Рэв шла к парадному залу, а Арман плелся за ними. Он улучил минутку, пока Дюрье приветствовал старого друга, и прошептал ей на ухо:

— Вы действительно хотите ехать? Вам нет необходимости принимать приглашение, если только вы на самом деле не хотите увидеть замок.

— А почему бы мне не поехать? — почти с вызовом спросила она.

Арман отступил:

— Просто меня удивило, что вы откликнулись с такой готовностью.

— Я подумала, что для нас обоих будет лучше уехать отсюда, — ответила Рэв.

— Возможно, вы правы. Если честно, мне здесь смертельно скучно. Но я считал, что вам нравится.

Рэв не ответила. Она глядела в конец зала, где герцогиня де Монестье скользила сквозь толпу придворных. Все лучше, подумала Рэв, чем сидеть в Фонтенбло и наблюдать, как эта ужасная женщина уводит Армана. Но не только ревность заставляла Рэв ненавидеть герцогиню, было еще кое-что. Внутреннее чутье подсказывало Рэв, что Иможен абсолютно безжалостна и ее не остановит никакое препятствие на пути к цели. Рэв ее страшилась! Арман этого не понимал, да и зачем ему?

Вдруг Рэв осенило, что из замка Кре сбежать будет легче, чем из Фонтенбло. Там она скажет Арману правду, откроет, кто он такой, и предупредит о грозящей опасности разоблачения.

Да, именно так она и сделает! Что толку продолжать притворяться! Она все расскажет Арману, а когда он решит вернуться в Англию, она упросит его взять ее с собой. Приняв решение, Рэв чуть не порхала от радости. Все будет забыто: опасности, увертки… и Иможен де Монестье! Счастье переполняло ее, будущее уже окрасилось в золотой цвет.

Рядом с Арманом остановился пожилой человек. По полной голубой парадной форме, расшитой золотом и украшенной чудовищно высоким алым воротником, Рэв догадалась, что это какой-то генерал.

Его белые лосины были расшиты спереди и по швам золотой нитью, а ботфорты перевязаны золотыми кисточками. Он был очень наряден, но Рэв привлек не его вид, а то обстоятельство, что генерал заговорил с Арманом очень тихо и доверительно.

— У меня для вас хорошая новость, маркиз, — сообщил он. — Император назначил вас одним из своих адъютантов. После обеда вам надлежит последовать за его величеством в зал совещаний.

Арман поклонился:

— Благодарю вас, генерал. И что же нам предстоит?

Вопрос удивил генерала, но кое-что он пояснил новичку:

— Император почти каждый вечер проводит военный совет. Обычно он приглашает различных людей обсудить военное положение, сегодня на совете будет генерал Молли. Ожидается, что он получит особые указания, но какие именно, пока ведомо одному императору.

— Звучит интересно, — сказал Арман. — Благодарю, месье, что передали мне распоряжение императора.

— К вашим услугам, месье, — ответил генерал.

Мужчины раскланялись, и в этот момент в зале появился церемониймейстер с золотым жезлом, чтобы построить гостей по порядку перед выходом императора. Рэв не успела перемолвиться с Арманом, лишь бросила на него предостерегающий взгляд, которого он не понял.

Всего через несколько минут дамы присядут до земли в глубоком, почтительном реверансе, приветствуя его императорское величество Наполеона Бонапарта, императора Франции и короля Италии.

Глава 10

Арман полулежал в кресле, лениво опустив веки, с усмешкой разглядывая Иможен де Монестье.

Она расположилась на кушетке, нежась на покрывале из русских соболей. Комната освещалась единственным канделябром в виде сплетенных золотых змей, держащих три высоких свечи.

Игра света и тени подчеркивала каждую линию тела Иможен в серебристом платье. При каждом повороте изящной головки посверкивали огромные изумруды ожерелья, резко выделявшиеся на белоснежной коже.

Некоторое время Иможен молча смотрела на Армана из-под длинных ресниц, потом примитивным соблазнительным жестом, древним, как райские кущи, запрокинула голову.

— Поговорите со мной, — тихо произнесла она.

— О чем? — поинтересовался Арман.

Глаза блеснули темным огнем, но голос прозвучал все так же сладко-тягуче:

— О нас, разумеется. Разве можно кого-то узнать в придворной толпе? Мне очень хотелось посмотреть, каким вы будете, когда мы останемся наедине… по-настоящему наедине, как сейчас.

Арман лениво повертел головой, исследуя тени по углам, такие же темные и таинственные, как и сама эта странная восьмиугольная комната с павлиньими перьями на стенах.

Мозаичные, зеленые с золотом двери вели в спальню Иможен, а с другой стороны был выход в сад, обнесенный стеной. Фонари, свисающие с ветвей, освещали бассейн из черного мрамора в окружении античных статуй. В саду были только белые цветы: лилии, розы, флоксы, гладиолусы, какие-то звездчатые цветы, открывающие свои лепестки ночью, — все это белое великолепие наполняло комнату дивным благоуханием.

Бассейн имел причудливую форму, и Арман подумал, что он похож на Иможен — великолепный, манящий и — искусственный.

— Я надеялась, сегодня мы побудем вместе, мой храбрец, и хотя вы не смогли поехать на прогулку со мной, я думала о вас, — тихо журчал голос.

Арман улыбнулся шире.

— И что же вы думали? — осведомился он.

— Я думала, что вы очень привлекательный молодой человек, а так как я тоже очень привлекательная женщина, нам надо лучше узнать друг друга! — ответила Иможен и потянулась, закинув руки за голову и чуть выгнув спину.

Арман коротко засмеялся:

— Как хорошо мне известны все эти уловки! Когда-то я знал одну даму; она была очень красива. Вы мне напоминаете ее, потому что она использовала те же самые приемы. Мягкий свет, белая кожа в тени, кошачья грация движений… Она имела громадный успех в Лондоне, — сказал он и осекся. — Я что-то вспомнил! Как же ее звали? Нет, имя ускользает… Но я помню, это было в Лондоне, в этом я уверен. Ясно вижу ее дом. Шесть ступенек, ведущих к входной двери, которую открывал черный паж. Окна ее спальни выходили на Грин-парк. Да, слава богу, теперь я ее вспомнил!

— А обо мне забыли! — упрекнула Иможен.

— Простите, но в последнее время я занят в основном тем, что стараюсь вспомнить свое прошлое, — ответил Арман.

— Многие решают ту же самую проблему, — многозначительно заметила Иможен.

— Откуда вам это известно? — быстро спросил Арман.

— Мне вообще многое известно, и кое-что из моих знаний очень удивит вас! Скажите, мой друг, что обсуждалось сегодня вечером на совете у императора?

— Вряд ли вы всерьез рассчитываете, что я отвечу вам.

Арман встал и подошел к высоким окнам, выходящим в сад.

— А если я очень попрошу? — Вкрадчивый голос раздался рядом с ним.

Арман не слышал ее шагов, но теперь ощутил терпкий экзотический запах ее духов. Она была очень красива, этого никто не мог отрицать. Глаза мерцали из-под длинных ресниц, яркие губы маняще улыбались над маленькими белыми зубками. Она придвинулась к нему вплотную и положила тонкую руку ему на грудь.

— Я женщина и потому любопытна! Войны и армия интересуют меня не меньше, чем любовь.

— Что говорилось в зале совещаний — секрет. Вы это понимаете, как и то, что ни вам, ни кому другому я не стану об этом рассказывать.

— Какая верность! Какое достоинство! — Иможен рассмеялась весело и дразняще. — Мой дорогой Арман, неужели вы действительно думаете, что мне нужно выуживать правду у неопытного новичка? Я сама скажу вам, какие решения были сегодня приняты! Генерал Молли получит шесть тысяч солдат, чтобы напасть на Тоскану и захватить владения Британии! Я не права?

— Как вы узнали? — поразился Арман.

— Так же, как узнаю все сплетни двора, — ответила она. — Если вам любопытно, генерал Молли моя давняя любовь. Он не покинет Фонтенбло не попрощавшись.

Арман выразительно пожал плечами:

— Ищите женщину.

— Как все хорошие французы, — договорила за него Иможен. — По слухам, сам император выбалтывает секреты, когда его голова возлежит на белом плечике. Но мне в такие моменты не до разговоров!

Арман вдруг схватил Иможен за локти. Он держал ее на расстоянии вытянутых рук и смотрел в ее лицо.

— Что вам от меня нужно? — спросил он. — Выудить из меня что-то или причислить меня к своей коллекции? Ответьте правду!

Он так крепко сжимал руки Иможен, что на них проступили пятна, но она только улыбалась — и даже загадочней, чем прежде.

— Мне нравятся сильные мужчины, — сказала она. — Причините мне боль! Я хочу, чтобы вы сделали мне больно!

Он тут же разжал пальцы и погладил ее руки.

— Я не хотел сегодня приходить сюда. Догадываюсь, чего от вас можно ждать. Если честно, у меня нет настроения заниматься любовью. Мне нужно вспомнить о себе, нужно подумать о моем новом положении в штате императора, о моей сестре и ее проблемах. Но вы ждали меня, вы захватили меня в плен и привели сюда фактически силой — ну так и принимайте меня таким, какой я есть!

Иможен чуть слышно вздохнула.

— Я вас не понимаю, — сказала она. — Вероятно, этим вы меня и привлекаете. Назвать вам мужчин, которые любили меня, — тех, кто с отчаянием и неутолимой жаждой искал моей благосклонности, отвергаемой вами? Уж не ослышалась ли я? А может быть, вы не тот, за кого я вас принимала, может быть, я ошиблась в мужчине?..

Арман усмехнулся.

— Вы испытываете меня? — спросил он. — Тогда вы действительно ошиблись. В прошлом я знал женщин. Да, это я помню, даже если не могу вспомнить их имена… и я уверен: я сам преследовал их! Я охотник, а не добыча!

Тело Иможен напряглось.

— Вы настолько самонадеянны, что считаете, будто я вас преследую? — спросила она.

— А вы не преследуете? — осведомился Арман.

У нее сузились глаза от ярости — вот сейчас она выплеснет на него всю силу своего гнева! Но вместо этого она шагнула к нему и быстрым движением обвила руками его шею, притянула к себе его голову.

— Вы устали и раздражены, — шептала она. — Но я хочу вас, Арман д'Ожерон! Вы привлекаете меня больше, чем любой мужчина, которого я знала. Я хочу вас! Любите меня и позвольте мне показать вам, что может значить для мужчины такая любовь, как моя!

— Полагаете, что, одурманив меня любовью, сумеете вытянуть из меня все, что вам нужно?

Иможен сняла руки с его плеч и отшатнулась, как от удара.

— Безумец! — воскликнула она. — Вы думаете, я шпионка, а вы можете сообщить мне нечто такое, чего я еще не знаю? Я просто проверяла вас, проверяла вашу преданность, а если вам так хочется, то знайте же: меня попросил об этом сам генерал Молли, потому что он вас подозревал.

— Меня? — Арман был ошеломлен.

— Вас это удивляет, не так ли? Люди не так легковерны, как вы думаете, молодой человек. Генерал увидел в вас какую-то странность. Он не мог сказать, что именно его насторожило, и попросил меня убедиться в вашей честности. Вы удовлетворены?

— Я все-таки не понимаю: что он заподозрил? Что я могу предать императора? Ради кого?

— Ради его врагов, — ответила Иможен. — У императора повсюду враги. Не только за границей, но и во Франции.

— Но сам император мне доверяет!

— Вы спасли ему жизнь, — ответила Иможен. — Наполеон Бонапарт храбрый человек, но он очень печется о своей безопасности. И он суеверен, а какой-то предсказатель напророчил ему, что в его жизни появится человек, который принесет ему удачу. Он считает, что это вы и есть. Прав он или нет — покажет время. Но не все его генералы верят в предсказания.

— Предположим, я предатель, предположим, генерал Молли прав и во мне есть что-то чуждое. Вы действительно думаете, что смогли бы обнаружить это здесь, сегодня?

— Конечно, — со спокойной уверенностью произнесла Иможен.

Арман засмеялся:

— Значит, спектакль с освещением, кушеткой и манящим женским телом окончен, мадам? Вы позволите мне удалиться?

— Нет! — страстно ответила Иможен.

Арман поднял брови.

— Нет! Я не хочу, чтобы вы уходили. Я назвала вам только одну причину, по которой пригласила вас сегодня сюда! Но это не главное!

Она опять подошла поближе, и при свечах ее лицо оказалось вдруг нежным, юным, простым и искренним.

— В первый же момент, когда я увидела вас во дворце, я поняла, что в вас есть что-то особенное, вы не похожи на других. С первого же мгновения что-то пробудилось в моем сердце; оно росло и становилось все сильнее. Я больше не могу этого скрывать: я люблю вас, Арман, и хочу вашей любви!

Она раскинула руки, словно полностью отдавалась его власти, но в ее позе не было ничего смиренного, ничего умоляющего. Перед ним стояла женщина торжествующая и совершенно уверенная в своей неотразимости.

Да, здесь был искус: прямо-таки богиня спустилась с Олимпа, чтобы предстать во всей своей сияющей красе перед простодушным мальчиком-пастушком, привлекшим ее внимание.

Однако врожденная гордость не позволяла Арману капитулировать. Он поаплодировал и невозмутимо произнес:

— Превосходная игра!

Иможен снисходительно посмеялась и объявила:

— Игра? Хорошо же, наслаждайтесь! Такие приемы вам едва ли успели надоесть!

Она отошла к канделябру и загасила свечи. Комната погрузилась во тьму, лишь свет фонарей струился в окна из сада.

Арман услышал легкий шорох, и на свет вышла Иможен, совершенно обнаженная.

Она медленно, грациозно спустилась к мраморному бассейну — еще один снежно-белый цветок среди лилий ее сада… Вот она оглянулась через плечо, и в ее кокетливом взгляде и улыбке читалось приглашение. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Арман шагнул за ней. И вдруг замер, ощутив что-то знакомое, что-то забытое…

Он был сейчас сторонним зрителем дивного спектакля: красивая обнаженная актриса с драгоценным ожерельем на шее, потайной сад, вода, мерцающая в бассейне. Свет софитов падает на ее лицо, грудь, бедра и руку, манящую его.

Арман стоял у двери в сад, крепко вцепившись пальцами в занавеси. Казалось, прошла вечность, и волны памяти то отступали, то накатывали на него, как морской прилив. Он знал только одно: все это уже было с ним раньше! Но где, когда и почему? Нет ответа. Только понимание, что здесь чего-то не хватает, что-то не так. Он должен вспомнить, должен…

Пока Арман боролся с пробелами в своей памяти, Иможен ждала. Она не заходила дальше в бассейн, остановилась на черной мраморной ступеньке, и вода ласкала ее лодыжки. Но время текло, и улыбка постепенно таяла; наконец зубки крепко закусили нижнюю губу, потому что Арман отвернулся от окна и исчез в глубине комнаты. Она слышала его шаги и хлопок двери: она его потеряла! Ее уловки, ее игра, как он это называет, не подействовали.

Она медленно повернулась и, оставив мокрые следы на мраморных ступеньках, прошла через сад и темную пустую комнату к себе в спальню. На туалетном столике горели две свечи. Они высветили в зеркале большие темные глаза на мертвенно-белом лице и сжатые в прямую тонкую ниточку губы. Иможен долго смотрела на себя. Потом резко и властно позвонила в колокольчик.


А поутру Рэв с Арманом отправились в замок Кре по приглашению графа. Она сердилась на него, потому что провела бессонную ночь, терзаясь мыслью об Иможен де Монестье и ненавидя ее со всей силой и страстью, на какую только способно нежное сердце, прежде не знавшее ни злости, ни ревности. Но когда появился Арман, бледный, с непривычно ярким шрамом на белом лбу и темными кругами у глаз, Рэв забыла о собственном несчастье и забеспокоилась о его здоровье. Она заботливо поправила подушки в карете у него за спиной и подставила под ноги скамеечку.

— Тут недалеко, но тряска вам вовсе ни к чему, — сказала она. — Вы же знаете, доктор Корвизар советовал беречься.

— Я вполне хорошо себя чувствую, — нелюбезно и даже с досадой ответил Арман.

Рэв не обиделась. Она понимала: как большинство мужчин, он не терпит, чтобы вокруг него поднимали суету. Ему плохо, но он скорее умрет, чем признается в этом. Однако один вопрос она ему все-таки задала:

— Вы вчера допоздна пробыли у герцогини де Монестье?

— Откуда вы знаете, что я был у герцогини? — резко спросил он.

— Она сама мне сказала, — с некоторой горечью призналась Рэв.

Она прекрасно помнила победительную интонацию Иможен: «Идите спать, дитя. Я позабочусь о вашем брате». Рэв не нашлась, что ответить. Бал подошел к концу, и гости разъезжались из дворца. Арман еще находился с императором в зале совещаний, и она намеревалась дождаться его в приемной. Тут она и встретила Иможен и от одного вида этой блистательной дамы почувствовала себя плохо одетой деревенской девчонкой. Ей бы хотелось бросить вызов, остаться там, и пусть Арман делает выбор между ними — зрелой женщиной в роскошном серебристом одеянии и юным, неискушенным существом в простеньком беленьком платьице. Но она испугалась… испугалась решения Армана! И Рэв тихо удалилась в отведенные ей покои, упала лицом вниз на постель и горько разрыдалась. Но и наплакавшись вдоволь, она не смогла заснуть: а вдруг Иможен сейчас в объятиях Армана? Он ищет губами ее губы и шепчет нежные, незабываемые слова, те самые, что открыли Рэв райские врата.

Как давно были те изумительные вечера в Вальмоне! Произошло столько событий, кажется, что годы пролетели с тех пор, как они встретились и она услышала волшебный голос Армана.

Сейчас, трясясь в карете, он выглядел усталым и подавленным; и в его лице больше не было страсти. «А если сказать ему, кто он такой и почему он здесь?» — подумала Рэв. И как всегда, быстро отвергла эту мысль. Нет, еще не время: Арман еще не совсем оправился после ранения, а побег связан с такими сложностями… Были и другие причины, в них Рэв не осмеливалась признаться самой себе. Что, если Арман ей не поверит, сочтет, что проблемы с головой у нее, а не у него? Вот уж он посмеется над ее историей.

— Вы сегодня очень молчаливы, — заметил Арман.

— Я думала, вы устали и хотите отдохнуть.

Он улыбнулся и взял ее за руку.

— Вы всегда заботитесь о моих чувствах? — спросил он, взяв ее пальцы. — Какие чудесные у вас руки!

— Благодарю.

— У большинства женщин некрасивые руки, а у вас маленькие, прохладные и нежные! Когда у меня болит голова, всегда помогает, если вы положите ладонь мне на лоб!

— У вас и сейчас болит голова?

— Нет, сейчас нет.

Перевернув ее руку, он разглядывал ее ладонь.

— Длинная линия жизни — вот и все, что я понимаю в хиромантии! Почтенный граф, безусловно, расскажет нам больше.

— Он не хиромант, а астролог! — поправила Рэв.

— Он говорил с вами об этом своем маленьком увлечении?

Рэв помотала головой:

— Нет, никогда, но мне порой хочется поговорить с ним об астрологии. Правда, я боюсь, что он может прочесть мои мысли и ему они не польстят.

Арман засмеялся:

— По крайней мере, откровенно! — и вдруг сжал пальцы Рэв. — Если вы не захотите выйти за него после того, как посмотрите замок, вы обязаны мне сказать об этом! Будьте предельно искренни. Я не хочу видеть вас несчастной и не допущу, чтобы вы связали свою жизнь с неприятным вам человеком. Я не боюсь императора, мы не рабы ему, даже если должны считать его своим повелителем.

Рэв задрожала — не столько от его слов, сколько от прикосновения рук, от внезапной собственнической нотки в голосе. Ах, если б он ревновал ее, если бы думал о ней не как о сестре, а как о желанной женщине, которая может принадлежать ему! Она молчала, не отвечая на его слова, замирая от любви и влечения к нему; умолк и он, выпустил ее руку и устало закрыл глаза.

— Разбудите меня, когда приедем, — пробормотал он, погружаясь в сон, не замечая ее близости и любви, сияющей у нее в глазах.

И только при въезде в чугунные ворота замка Кре Рэв положила руку ему на плечо.

— Мы уже почти приехали, Арман.

Но он крепко спал и не слышал ее. Она легонько потрясла его за плечо:

— Проснитесь, Арман!

— В чем дело? Что вы хотите? — спросил он.

Рэв тихо ахнула: он сказал это по-английски!

Арман открыл глаза и взглянул на нее.

— В чем дело? — опять спросил он, на этот раз по-французски.

Она не успела ничего объяснить ему: лошади уже стучали копытами по разводному мосту, въезжая во двор, окруженный мощной крепостной стеной, к ним бежали слуги, а у открытых парадных дверей стояла шеренга лакеев в пурпурных ливреях.

— Мы на месте, — без нужды сказала Рэв.

— Вижу, — откликнулся Арман, лениво зевнул и поднял шляпу с пола кареты.

Рэв догадалась: он и не знает, что сделал что-то странное и что его слова имеют какое-то значение. Дверца кареты открылась, и спустили лесенку.

Наверху, у парадной двери, ждал граф.

Своей мрачной черной одеждой он напомнил Рэв закрытого капюшоном ястреба; однако она заставила себя улыбнуться и, как ей показалось, естественно пожать ему руку.

— Рад приветствовать вас в Кре, мадемуазель, и вас тоже, маркиз д'Ожерон. Добро пожаловать в дом, где вас всегда будет ждать почетное место, когда он станет домом вашей любимой сестры.

Арман поклонился:

— Благодарю, месье. Мыс сестрой очень рады быть здесь. Я много слышал об этом великолепном замке и вижу, что никакие похвалы ему не будут преувеличением.

Обмениваясь любезностями, они прошли вслед за графом через огромную арочную парадную дверь в богато обставленный мраморный холл и дальше, в гобеленовую гостиную, где были приготовлены вина и закуски.

Рэв огляделась: просторное помещение, увешанное гобеленами и обставленное, как она поняла, уникальной и ценной мебелью, все же производило впечатление холодного, официального, даже враждебного места. В душе у нее что-то оборвалось. Все ее здесь страшило и подавляло.

— Я предоставил вам так называемую спальню королевы, — сказал хозяин. — Та часть обычно предназначается особам королевской крови. Но существует также традиция, согласно которой супруга графа живет в этих покоях в течение года после свадьбы. Вот я и решил: поскольку это наша помолвка, вы не откажетесь от комнаты, которая будет принадлежать вам по крайней мере еще год.

— Как мило, — пролепетала Рэв.

Она чувствовала, что приближается момент, когда она должна будет сказать Арману правду и во что бы то ни стало вырваться из сети, все плотнее и плотнее опутывающей их обоих.

Королевская спальня была великолепна: роскошные портьеры, огромная кровать, украшенная купидонами, искусно вытканные шторы, мебель, инкрустированная серебром, зеркала по стенам. Но и здесь Рэв дрожала, словно под холодным ветром. Во всем читалось какое-то дурное предзнаменование.

Когда граф удалился, оставив ее одну, Рэв кинулась к окну и распахнула створки в надежде, что свежий воздух снаружи развеет тяжкую атмосферу внутри.

— Я впечатлительна и глупа, — произнесла она вслух. — В опасности Арман, мне самой ничего не грозит.

Но ее не отпускало предчувствие чего-то жуткого и отвратительного, что должно произойти именно с нею.

Горничные проворно внесли и распаковали ее багаж, и Рэв сменила дорожный костюм на вечернее платье. Во время переодевания ее бил озноб, хотя день стоял теплый, а горничная, которая ей помогала, даже раскраснелась от жары и работы.

Рэв была одета и готова за добрых полчаса до назначенной встречи перед обедом с графом и Арманом в красной гостиной. Она отпустила прислугу и присела у окна. Сегодня или завтра надо открыться Арману. Она должна отбросить все колебания и прекратить вранье.

Она выглянула в окно и полюбовалась на великолепный сад с яркими цветами, на ласточек, низко пролетающих над тихим рвом, на оленей, пасущихся под деревьями. Что же тут страшного? Или это разыгралось детское воображение? Что же преследует ее, почему ей так жутко и неуютно в таком мирном месте?

Вдруг из дальнего угла комнаты послышался непонятный щелчок, скрип… Повернувшись, Рэв увидела, как панель с зеркалом медленно подается вперед.

Ее буквально парализовал страх, сердце чуть не выпрыгнуло из груди. В комнате появилась женщина с темными волосами, небрежно перевязанными мятой кроваво-красной лентой. На худом, усталом, безжизненном лице залегли глубокие морщины, уголки рта опустились, как у трагической маски. На желтой, высохшей шее жестоким контрастом сверкало бриллиантовое ожерелье.

Она тихо прошла в комнату, не потрудившись закрыть за собой потайную дверь. Рэв первой обрела дар речи:

— Вы пришли поговорить со мной?

Женщина все еще молчала, пребывая в странной нерешительности. Потом спросила:

— Вы графиня Рэв де Вальмон?

— Да.

— Я пришла предупредить: вам нельзя выходить замуж за графа! Вы горько пожалеете!

— Почему же? И зачем вы мне это говорите? — спросила Рэв.

Женщина внимательно посмотрела ей в лицо, словно надеясь отыскать в нем подтверждение своим мыслям. Похоже, осмотр удовлетворил ее.

— Я не сумасшедшая, со мной все в порядке, — произнесла она наконец. — Он мне не лгал. Юная и невинная! Послушайтесь меня: уезжайте отсюда, придумайте любой предлог, сошлитесь на болезнь, скажите, что передумали! Но ни в коем случае не поддавайтесь на его уговоры! Вам нельзя, повторяю, нельзя выходить за него замуж!

В словах женщины звучали какая-то неясная боль и страдание, и добросердечная Рэв тотчас же забыла о своих проблемах, готовая прийти на помощь человеку, попавшему в беду.

— Объясните мне хоть что-нибудь! Мне кажется, вами движут добрые чувства.

Женщина уставилась на нее:

— Добрые чувства — к вам? Нет, я хочу спасти его от него самого. Вы должны уехать. Сейчас же!

— Но как можно? — удивилась Рэв. — Этот…

Их прервал стук в дверь. Лицо женщины исказилось подлинным ужасом, она приложила палец к губам.

— Не говорите, что видели меня, — шепнула она и с поразительной быстротой скрылась за той же панелью, откуда появилась. Зеркало встало на место.

Рэв смотрела в ту сторону, гадая, не пригрезилась ли ей вся сцена; стук в дверь повторился, и она откликнулась:

— Входите!

— Вы готовы? — спросил голос Армана.

К обеду он надел голубой атласный камзол с сапфировыми пуговицами. Арман… Он так красив, так притягателен!

— Да, я готова, но вы знаете… — начала она.

— Нам пора, иначе мы опоздаем, а это, согласитесь, будет крайне невежливо по отношению к нашему внимательному хозяину.

— Да… да… конечно, — прошептала Рэв, — но мне надо поговорить с вами, Арман, я хочу вам кое-что сказать.

Из спальни она вышла, крепко держась за его руку, как ребенок, который боится потеряться.

— Надо найти место, где нас не могут подслушать, — сказала Рэв, когда они спускались по широкой лестнице, и с опаской глянула на стену. Теперь ей всюду мерещились потайные ходы.

— Как таинственно! — улыбнулся Арман.

К ужасу Рэв, его голос прозвучал на весь зал, и сверху послышалось:

— Не могу поверить, что у мадемуазель имеются секреты!

Это говорил граф, и Рэв, взглянув на его узкое, бледное лицо, поняла, от кого исходит атмосфера зла в этом доме.

Глава 11

И все же вечер прошел довольно приятно. Граф превзошел самого себя, очаровывая и забавляя своих гостей, так что Рэв постепенно освободилась от напряжения и страха. Де Дюрье отличался блестящим остроумием и язвительным языком; он был прекрасно осведомлен в текущих делах и блестяще эрудирован. О ком бы ни заходила речь, у него уже был наготове какой-нибудь анекдот или меткая, иногда полная характеристика. Арман смеялся, и Рэв сказала себе, что все объясняется просто: она устала с дороги, приехала в Кре под ложным предлогом, любит Армана, — естественно, все в графе должно ей не нравиться и заставлять подозревать неприятность даже там, где ее нет. Но вот чем объяснить зловещие слова женщины в заношенном лиловом пеньюаре, явившейся из-за зеркала как призрак? Скорее всего, это ревнивая брошенная любовница графа; ясно, что она противится его женитьбе.

Однако ей еще много о чем надо было подумать — не только об этой таинственной даме.

— Сегодня мы одни, потому что я решил, что нам следует ближе узнать друг друга, — говорил граф. — Завтра вечером я устраиваю в вашу честь обед, а послезавтра бал; но сейчас мы можем поговорить тет-а-тет о нас самих, а что может быть интереснее этой темы для любого?

— Расскажите нам о себе, месье, — поторопилась Рэв, боясь, как бы граф не завел разговор о чувствах, а еще того хуже — не поставил бы Армана лишним вопросом в затруднительное положение.

— Мне льстит ваша просьба, — улыбнулся граф. — Что я могу вам рассказать? У меня, если можно так выразиться, очень неоднозначный характер!

— Вы астролог, верно? — спросил Арман.

— Значит, вам сообщили. Да, это одно из моих занятий.

Рэв добавила:

— Принцесса Полина Боргезе говорит, вы просто волшебник! Она права, или это просто красивые слова?

Поколебавшись, граф серьезно ответил:

— Она права, я волшебник!

Арман скроил скептическую мину, а Рэв всплеснула руками:

— Потрясающе! Продемонстрируйте нам какое-нибудь ваше волшебство! Это было бы очень интересно!

Граф взглянул на нее, и ей почему-то опять стало холодно.

— Обещаю, вы увидите мое волшебство. Это не тема для легкомысленного обсуждения, а очень серьезный и выходящий за пределы человеческого разума вопрос.

Его голос звучал почти торжественно, и в этот момент он показался Рэв одержимым какой-то тайной внутренней силой, действующей и на других, и на него самого. А Арман, точно не сознавая неуместности своих слов, протянул:

— Предскажите мне мою судьбу! Хорошо бы вам удалось таким образом оживить во мне память о прошлом! Ведь прошлое и будущее сливаются в настоящем…

Фанатизм графа тут же пропал; ответил он резковато:

— Дорогой маркиз, я не предсказываю судьбу, как цыганка на ярмарке! Да, я делаю некоторые прогнозы для императора, и он в них твердо верит. Иногда я, намеренно или нет, провижу будущее других людей. Тем же, для кого это только забава, я могу обещать только беду!

— Какая угроза! — шутливо произнес Арман. — Что ж, в таком случае я должен принимать свое будущее как сюрприз! Впрочем, жаль, что вы воспринимаете это с таким пафосом. Угадывая верно победителя скачек или какая карта выпадет в игре, можно легко нажить состояние!

— У меня уже есть состояние, — спокойно ответил граф.

По движению его тонких пальцев, крепко сжавших ножку бокала, Рэв поняла, что граф сердится, но Арман то ли не замечал его раздражения, то ли специально его дразнил.

— Это видно! — радостно произнес Арман. — Вероятно, вы нашли философский камень, с помощью которого превращается в золото все, что пожелаете?

— Вероятно, — согласился граф.

Рэв поскорей сменила тему.

— Не расскажете ли вы после обеда о ваших картинах, месье? — спросила она. — Я вижу, у вас очень ценная коллекция.

— С удовольствием, но вы должны простить меня, если я удалюсь часов в одиннадцать, — сказал граф. — Мне до полуночи надо сделать кое-какие вычисления для императора.

— Опять прогнозы? — с улыбкой спросил Арман. — Значит, он вас держит для этого! Надеюсь, вы берете с него достойную плату? Даже греки приносили подарки оракулам, когда приходили к ним за советом.

— Моя награда заключается в дружеском расположении императора и его доверии к моим прогнозам, — натянуто произнес граф.

— Пока он побеждает, у вас все в порядке, но берегитесь, когда придет момент предсказать разгром! — улыбнулся Арман. — В Фонтенбло мне рассказали, что было с ним на прошлой неделе, когда доложили об обстреле англичанами Копенгагена. Фуше говорит, что никогда не видел его в такой ярости. Император бушевал: он грозился высадиться в Англии в течение двух недель силой ста тысяч человек, клялся закрыть все порты Европы для глупых островитян, выгнать с континента всех британских послов и арестовать всех англичан — частных лиц. Зрелище, думаю, было неприглядное; но чего можно ожидать от человека такого происхождения? Право, граф, вам лучше продолжать предсказывать победы!

Во время этой тирады Рэв пыталась встретиться глазами с Арманом и приказать ему умолкнуть, но где там! Слова были произнесены, и они очень задели графа.

— Я не шарлатан и не лжец, господин маркиз, — огрызнулся Дюрье.

Арман смотрел на него с невинным удивлением.

— Что вы, я не хотел вас обидеть! — примирительно сказал он. — Я плохо в этом разбираюсь, но мне очень сложно поверить, что такой умный человек, как Наполеон, может придавать значение положению звезд и тому подобному. Но вы такой авторитет в этих вопросах, и если вы говорите, что это непреложная истина, то не мне с вами спорить. Поэтому я воздержусь от дальнейшей дискуссии. Не смотрите на меня безумным взором, дорогой друг, и давайте выпьем за наше будущее, знаем мы его или нет!

Внешне граф смягчился, но Рэв чувствовала, что Арман нажил себе злейшего врага.

Взволнованная и испуганная, она завела с графом разговор о его коллекции и до одиннадцати болтала непрестанно, чтобы не дать Арману вставить хоть слово. К этому времени граф стал часто посматривать на часы, черты его заострились, в глазах запылал огонь, он явно чего-то страстно ждал.

Наконец, учтиво попрощавшись с ним, Рэв и Арман поднялись по широкой лестнице к своим покоям. Наверху, где граф уже не мог их слышать, Рэв прошептала:

— Приходите поговорить.

— Через пять минут буду у вас, — тихо ответил Арман.

В спальне королевы пылал камин, горели свечи в канделябрах на туалетном столике у кровати, но все равно казалось темно и холодно. Рэв опустилась в низкое кресло перед камином, не отрывая взгляда от скрытой выдвижной панели. Но пришел Арман, и она почему-то сразу успокоилась. Пока с ней Арман, ей ничего не страшно, пусть даже этот странный, чужой Арман, который обращается с ней как с сестрой, и не имеет ничего общего со страстным возлюбленным, каким был в Вальмоне!

— Ах, как я рада, что вы пришли, — быстро произнесла Рэв, затащила его в комнату, закрыла за ним дверь и заперла ее.

— Чем вы встревожены? — спросил он. — Увидев за обедом ваше лицо, я понял, что это из-за меня, но в чем дело? Этот тип — напыщенный дурак, начисто лишенный чувства юмора. Вы не можете выйти за него, и завтра я ему скажу об этом.

Рэв прерывисто вздохнула — то ли всхлипнула, то ли засмеялась.

— Ах, Арман, как вы беспечны! Вас ничто не пугает, ничто не может потрясти вашу невозмутимость. Нет, вы не настоящий француз!

— Чего вы от меня добиваетесь? — добродушно спросил он. — Чтобы я шарахался от собственной тени или верил во всю эту чушь, какой граф пичкает императора? Тоже мне волшебник! Если уж на то пошло, я не верю, что он способен показать приличный фокус!

— Вот тут вы ошибаетесь, — послышался тихий голос.

Рэв вскрикнула. Вторжение для обоих было неожиданным. Повернув голову, она увидела, что потайная панель опять отодвинулась и женщина ступила в комнату.

— Кто вы? Что вам надо? — вскочив, спросил Арман. Незнакомка сумела поразить даже его.

Лиловый пеньюар, в котором приходила днем, она сменила на платье из чего-то темного и прозрачного, с вышитыми серебряной нитью каббалистическими знаками — звездами, луной, сплетенными змеями. На груди, на золотой цепи, усыпанной бриллиантами, висела свастика из кроваво-красных рубинов. Она прошла по комнате и заговорила низким, хрипловатым, глубоким, почти гипнотическим голосом.

— Я предостерегала вас, но вы не вняли моему предупреждению, — обратилась она к Рэв. — Если в вас есть хоть капля разума, вы сейчас же уедете! Завтра будет уже поздно, и вас ничто не сможет спасти!

Рэв сама удивилась, обнаружив, что крепко держится за руку Армана. Она даже не заметила, как это получилось, но от его теплых, сильных пальцев ей стало спокойнее.

— Почему вы настаиваете, чтобы моя сестра уехала отсюда? — Арман уже обрел привычную уверенность.

— Ей грозит опасность, — сказала ночная гостья, потом вгляделась в лицо Армана и добавила медленно, как будто разбирая видимые только ей письмена: — Вам тоже, месье. Я вижу… она идет за вами по пятам… опасность… тюрьма и еще хуже… смерть!

— Почему вы так говорите? — воскликнула Рэв. — Скажите, почему вы это говорите?

Женщина поморгала.

— Не знаю, — в растерянности произнесла она. — Только что я ясно видела это, но сейчас все прошло. Опасность грозит вам, мадемуазель, а не вашему брату. Это вы должны сейчас же уехать отсюда.

— Но почему? — спросила Рэв. — Вы должны объяснить, должны назвать причину, почему нам нужно сейчас же уехать.

Женщина посмотрела через плечо, желая увериться, что ее не подслушивают. Она притянула к себе Рэв и Армана, положив свои холодные руки им на плечи. В ней было что-то пугающее, и все же невольно верилось, что она действует искренне, от сердца.

— Послушайте, дети, меня зовут Мари-Мадлен, и много лет назад Жиль де Дюрье был моим любовником. Я была молода, когда он впервые привез меня сюда и попросил от меня больше, чем любви, и я делала все, что он просил, потому что любила его и хотела доставить ему удовольствие. Я была не слишком религиозна, хотя меня воспитывали в вере к Богу. Но моя любовь к Жилю была сильнее любви к Господу. То, что сначала казалось забавным увлечением, постепенно стало одержимостью, делом его жизни. Он с детства был ясновидящим и часто видел в людях то, чего не видели другие. Потом он нашел старинные книги по черной магии, которые открыли ему тайны колдовства и сверхъестественных явлений. Он познакомился с другими людьми, такими же искусными и осведомленными, как и сам, и ему захотелось все больше и больше власти. Я стала его помощницей, его рабыней, я по-прежнему любила его, но уже начала бояться. Он стремился не к той власти, что прельщала других, он не жаждал богатства или побед. Он стремился к власти над стихией и духами, обитающими во вселенной, к власти над мертвыми и над живыми. Ради этого он готов рискнуть всем на свете.

— И все-таки что… — начала Рэв, но женщина прервала ее неистовым жестом.

— Некогда болтать, у нас очень мало времени, — сказала она. — Я хочу заставить вас понять, какая опасность вас здесь подстерегает. Три года назад в руки к Жилю попала старинная рукопись, обладающая огромной волшебной силой, и с тех пор он больше ни о чем не может думать. В этой рукописи сказано: чтобы освободиться от последнего бремени смертного, он должен принести высшую жертву. Он должен принести в жертву своего первенца, ребенка, который будет зачат от него девственницей, равной ему по происхождению и рожденной под определенными планетами. Жиль начал искать девушку, отвечающую этим требованиям, но это оказалось непростым делом.

Рэв что-то пролепетала непослушными губами.

— Да, в конце концов выбор пал на вас, — сказала Мари-Мадлен, подтверждая страшную догадку. — Жиль рассказал мне, что, когда он увидел вас, ему показалось, будто вы окутаны ярким белым светом, и он понял: вы специально посланы ему. Он навел подробные справки, все сошлось, и теперь для него нет ничего важнее, чем заполучить вас в жены. Жиль уговорил императора ускорить церемонию. Завтра утром вы получите приказ императора и еще до полудня станете женой графа. Такого приказа вы не посмеете ослушаться. Вот почему я умоляю вас бежать сейчас. Я спасаю не вас, а Жиля — от самого страшного, смертного греха. Уезжайте немедленно, бегите из замка, пока не поздно.

— И все это — правда? — недоверчиво сказал Арман.

Женщина как-то сразу съежилась и стала бесконечно жалкой.

— Идите со мной. — Она обреченно махнула рукой. — Жиль уже начинает ритуал, который должен состояться перед бракосочетанием. Вы все увидите, если хотите, но не издавайте ни звука, потому что, если он обнаружит нас, мы погибли.

Она повернулась, взяла свечу и пошла к выдвижной панели, Рэв и Арман двинулись следом. Они оказались в крохотном чуланчике, между обшивкой двух смежных помещений. Мари-Мадлен нажала пружину на противоположной стене, и тотчас же открылась еще одна потайная дверь. Они прошли через большую, пустую комнату и дальше по извилистому коридору. Наконец Мари-Мадлен остановилась перед темной стеной.

— Помните: ни звука! — чуть слышно прошептала она. — Немного посмотрите, а потом пробирайтесь к выходу и бегите из замка как можно быстрее! Обратно идите по коридору, по которому мы пришли. В спальне королевы дверь открыта. Когда вернетесь, закройте ее, чтобы ваше исчезновение не связали со мной.

— Договорились! — кивнул Арман.

— Я оставлю здесь свечу, — сказала Мари-Мадлен. — Ее хватит на час, не дольше.

С этими словами она поставила свечу на пол и принялась нащупывать секретную пружину, прижимающую узкую планку. Когда щель открылась, стало видно хоры, а сквозь прорези в балюстраде можно было наблюдать за тем, что делается внизу, оставаясь незамеченными. Снизу доносилось пение; как Рэв и ожидала, это была прекрасная готическая часовня с резными дубовыми сиденьями и массой свечей на алтаре. К ним поднимался густой запах ладана — золотое, украшенное рубинами кадило раскачивал светловолосый женоподобный мальчик-прислужник в красных одеждах с кружевами. Пение тоже было прекрасно: высокие чистые мальчишеские голоса звенели и таяли под куполом.

Что же тут дурного, подумала Рэв, чудесная месса… И вдруг увидела человеческую фигуру, распростертую на алтаре. Нагая женщина лежала на белой простыне в бесстыдной позе. Над ней висело огромное, сверкающее драгоценными камнями распятие… Оно висело вверх ногами!

Рэв поняла: это черная месса, молебен дьяволу. Такие церемонии совершались во время революции, но, по смутным воспоминаниям Рэв, даже закоренелые грешники и атеисты говорили о них с отвращением.

Вот из ризницы вышел граф; на нем была изысканная парчовая риза, но расшитая символами дьявола. Зло исходило от него физически ощутимой волной.

Когда он приблизился к лежащей на алтаре женщине, голоса мальчиков поднялись до экзальтации, а затем перешли в тихую, медленную молитву. Они читали «Отче наш» в обратном порядке.

У Рэв закружилась голова, как будто она летит в дикую пропасть, на дне которой ее ждет мерзкая трясина. Очнулась она на диване в спальне королевы, рядом был Арман со стаканом воды.

— Выпейте это, — велел он.

Она поперхнулась:

— Ах, Арман, спасите меня! Спасите!

— Мы сейчас же уезжаем, — ответил он. — Вы можете двигаться?

Рэв сделала еще один глоток и села.

— Я все могу, только бы оказаться подальше отсюда! Ах, Арман, мне страшно! Что, если он нас остановит?

— Он не сумеет, — твердо произнес Арман.

Скуки и томности как не бывало — перед ней стоял целеустремленный, решительный человек, на которого можно положиться. Сердце ее рванулось к нему, но сейчас не до разговоров. Бежать, и немедленно!

Рэв поднялась, взяла свою черную бархатную дорожную накидку, отороченную мехом, и набросила на плечи. Ни о чем другом беспокоиться было некогда. Она с облегчением вспомнила, что на ней белое креповое платье, скроенное по греческой моде, с широкой плиссированной юбкой. Если придется ехать верхом — как же иначе? — то это платье, в отличие от других, не будет ей мешать.

— Вы готовы? — спросил Арман.

Она кивнула, он открыл дверь и выглянул: никого. Они пересекли площадку и вошли в его комнату. Ему понадобилось несколько минут, чтобы найти свой чемодан и дорожную одежду.

Можно в путь. Трудность была в том, как выбраться из замка. Арман посмотрел на лестницу. Огромный зал был освещен и абсолютно пуст. Они быстро спустились по лестнице, пересекли вестибюль, и Арман взялся за засовы и цепи, закрывающие переднюю дверь. В этот момент до них донесся топот копыт.

Кто-то приехал. Они слышали конский храп, звон упряжи, мужские голоса и звук шагов на ступенях. Арман схватил ее за руку и потянул к ближайшему окну. Они скользнули за длинную штору и едва успели затаиться, как раздались шаги из помещения для слуг. Открылась тяжелая входная дверь.

— Я немедленно должен видеть графа Жиля де Дюрье, — произнес мужской голос.

— Господин граф сейчас занят, месье.

Кто-то решительно вошел в замок.

— Доложите графу, что телохранитель императора капитан Этьен должен немедленно с ним поговорить. Пусть он поймет, что я действую именем императора и не намерен ждать!

— Да, месье.

Вошел кто-то еще. Их уже двое! Рэв ясно слышала звон шпор.

— Прево с лошадьми? — спросил первый.

— В столь поздний час конюхов не найти. Судя по всему, гостей не ожидают.

— Конечно, не ожидают, особенно незваных! — усмехнулся тот, что назвался капитаном Этьеном.

— Нам-то здесь никто не обрадуется, — откликнулся второй. — Вот уж поистине неприятная миссия! Я искренне хотел бы, чтобы император выбрал для этого поручения кого-то другого.

— А знаете, этот малый произвел на меня благоприятное впечатление, я с ним пару раз сталкивался в Фонтенбло.

— Молли говорит, что он с самого начала подозревал его.

— Ну, по прошествии времени это легко сказать! Кроме того, что значит подозрение без оснований? Может быть, он просто что-то не так понял.

— Герцогиня де Монестье уверена, что он шпион.

— Отличный способ отделаться от любовника, — усмехнулся капитан Этьен.

Рэв стояла ни жива ни мертва. Сначала, когда чужие вошли в замок, она испугалась, что их с Арманом застанут в момент побега, но теперь настала пора бояться за жизнь Армана.

Эхом разнесся звук властных шагов, и граф прокричал фальцетом, с истерическими нотками:

— Мне доложили, что вы, господа, прибыли по заданию императора. В чем ваше дело? Вы доставляете мне массу неудобств, прерывая меня именно сейчас.

— Примите наши извинения за эти неудобства, но ждать мы не можем: император приказал немедленно арестовать вашего гостя.

— Моего гостя? — удивленно переспросил граф.

— Да, человека, называющего себя месье маркизом д'Ожероном.

— Что за причина для ареста?

— Это самозванец. Императору донесли, что на самом деле он не маркиз д'Ожерон.

— Невероятно! — воскликнул де Дюрье. — Маркиз приходится братом моей невесте. Мне нужны доказательства правдивости ваших слов, я не позволю вам оскорблять его беспочвенными подозрениями.

— Доказательства есть у императора, их предоставили герцогиня де Монестье и граф Меттерних.

— При чем тут австрийский посол?

— Это мне неведомо, месье, скажу только одно: император видел портрет настоящего маркиза д'Ожерона, и он ничуть не похож на господина, присвоившего имя и титул, — ответил капитан Этьен.

— Ну знаете ли, портреты часто грешат отсутствием сходства, — раздраженно бросил граф.

— Может быть, но в данном случае портрет настоящего маркиза д'Ожерона имеет одну характерную черту, которую неопровержимо подтвердило ведомство месье Фуше.

— И что же это за характерная черта? — осведомился граф.

— У маркиза только один глаз, — сказал капитан Этьен. — Другой он потерял во время дуэли, имевшей место пять лет назад в Вене.

На какое-то время воцарилась тишина.

— У моего гостя, безусловно, целы оба глаза, — растерянно пробормотал граф.

— Тогда позвольте нам сейчас же пройти в его спальню. Император приказал задержать его и без промедления доставить в Фонтенбло для выяснения личности.

— Разумеется; я не могу препятствовать вам в выполнении вашего долга, но буду просить вас вести себя как можно тише, — холодно произнес граф. — Я не хочу беспокоить свою будущую жену, и ей не надо знать, при каких обстоятельствах ее брат покинул замок.

— Утром вы безусловно придумаете, как объяснить его исчезновение, месье. — Капитан Этьен не удержался от сарказма.

— Лакей проводит вас. А теперь извините, господа, я занят важными, деликатными, безотлагательными делами.

Обменявшись натянутыми дежурными любезностями, они разошлись: граф — опять в часовню, а офицеры — наверх, к Арману.

А беглецы кинулись через вестибюль, где сладко зевал один только сонный лакей. Арман свалил его апперкотом, которому научился в спортивном клубе на Бонд-стрит. Во дворе, освещенные лунным светом, стояли три лошади, их держал под уздцы офицер. Оценив целенаправленную походку Армана, он потянулся к пистолету, но не успел выхватить оружие. Человек он был не очень крупный, Арман схватил его в охапку и перебросил через стену в ров. Рэв услышала, как он тяжело плюхнулся в воду, а Арман уже усаживал ее в седло. Он ловко вскочил на другую лошадь и сказал:

— Молюсь Богу, чтобы вы хорошо ездили верхом!

Рэв в ответ засмеялась:

— Вам будет трудно угнаться за мной!

Глава 12

Разводной мост, парк, открытое пространство поля — бешеная скачка без единого слова. Потом Арман свернул в лес. На полянке среди чащобы он остановил свою лошадь, прислушался, нет ли погони, и коротко спросил:

— Кто я?

— Англичанин, виконт Шерингем, — так же лаконично ответила она.

Он не удивился, помолчал немного и сказал бесстрастно:

— Значит, я англичанин! Мне следовало догадаться: ведь я не имею ничего общего с этими лягушатниками.

— Да, вы англичанин! — Рэв мгновенно вскипела.

— Тогда почему… — начал Арман, но слова не шли.

Он спрыгнул на землю и снял с лошади Рэв. Одно прикосновение — и Рэв забыла обиду. Она любит его, и пусть он делает и говорит что угодно, пусть злится, отталкивает ее, она все равно будет любить его до конца дней!

— Я хочу знать все! — твердо произнес он.

— Я бы давно вам все рассказала, если бы не боялась, что это ухудшит ваше состояние. Вам известно, что вы потеряли память, и если мой рассказ покажется вам невероятным, вы должны поверить мне на слово, потому что другой правды я не знаю!

— Рассказывайте все! — скомандовал Арман.

Вот тут Рэв заколебалась. С чего начать? Как она расскажет историю их любви этому незнакомцу с командным голосом? Нет, невозможно, совершенно невозможно упоминать о том, что произошло между ними в тот, первый вечер! Рэв не ожидала, что, когда придет пора рассказать Арману, кто он такой, у нее возникнут такие затруднения. Она никогда не считала их любовь умершей или остывшей, а просто… отложенной.

— Нам лучше бы не задерживаться здесь…

— Я жду! — резко подстегнул ее Арман.

Рэв горестно вздохнула:

— Однажды вечером я сидела на берегу озера в Вальмоне. Ко мне подошел человек, назвавшийся Полем де Фремоном. Он сообщил, что мой брат, которого я жду из Польши, убит в пьяной драке в Амстердаме. Потом… он оскорбил меня. Вы, должно быть, услышали мой крик и заставили де Фремона отпустить меня, а когда он повернулся и увидел вас, то воскликнул: «Ба, да это же Шерингем! Какого черта ты здесь делаешь?» Он решил, что вы шпион, и сказал: «Странное занятие для сына премьер-министра Англии!» По-видимому, вы знали друг друга, вместе учились в Итоне и Оксфорде. Вы обвинили де Фремона в смерти своего друга, и он не отрицал. Потом… вы дрались на дуэли. Поль де Фремон выстрелил раньше положенного, но вы, кажется, готовы были к этому и каким-то чудом увернулись от пули, но в ответ прострелили ему грудь. Он упал. Вы бросились к нему на помощь, а он вытащил из кармана нож и ударил вас. Я приказала слугам перенести вас в шато и послала за врачом.

— И почему же вы так поступили? — спросил Арман.

— Вы же были ранены, когда пытались спасти меня! Я решила, что это самое малое, чем я могу отплатить вам!

— Но вы ведь знали, что я англичанин, враг ваших соотечественников?

— Да, да! Но я также знала, что вы назвались Арманом де Сегюри и остановились в гостинице Сен-Дени!

— Откуда вы это знали?

— Мы с вами встречались раньше.

— Когда?

— Однажды… однажды вечером. Вы гуляли в моем парке. Мы разговорились. Вы сказали, что вы путешественник, француз. А потом, когда появился де Фремон, вы бросились защищать меня. Я обязана была спасти вас, вот и выдала за своего брата! Я действовала, повинуясь сиюминутному порыву, не рассуждая!

— И зная, что я шпион, вы позволили мне встретиться с императором, позволили отправиться с вами в Фонтенбло и даже стать адъютантом Наполеона Бонапарта? Признаюсь, необычное поведение для француженки!

Рэв наклонила голову.

— Да, — прошептала она. — Это, должно быть, выглядит… необычно.

Арман одним шагом пересек разделяющее их пространство и, взяв ее за подбородок, повернул к себе.

— Вы говорите мне не всю правду, — с упреком произнес он. — Что за необходимость увиливать, лгать и скрывать правду о человеке, который в любой момент может убить вашего императора!

Рэв заставила себя посмотреть ему в глаза. Она удивлялась, почему он не прочел в ее взгляде любовь, всецело заполнявшую ее существо.

— Я была уверена, что вы на это не пойдете, — ответила она. — Это был бы поступок, недостойный джентльмена.

Он почти грубо оттолкнул ее.

— Откуда вам знать, что может совершить шпион в чужой стране?

Вдруг вдалеке раздался какой-то звук. Может быть, просто ветка треснула, но Рэв сильно вздрогнула.

— Может быть, в путь? Ведь вы узнали тайны императорского совета, а император уже знает, что вы не тот, за кого себя выдаете. Или вы считаете, вашей жизни ничто не угрожает?

— Вы правы, — ответил Арман. — Поехали.

Он подсадил ее в седло, и они снова тронули лошадей. Когда они двигались по темной лесной тропинке, Рэв спросила:

— Куда мы едем?

— Я думал об этом, — сказал Арман. — На север отсюда Вальмон. Там я смогу оставить вас на попечение Антуанетты.

— Как — оставить? — с ужасом вскрикнула Рэв. — Но, Арман, вы не понимаете! Ведь император все равно заставит меня стать женой де Дюрье!

— Едва ли, — ответил Арман. — Да и куда еще я мог бы вас отвезти?

— Возьмите меня с собой! — умоляюще сказала Рэв. — Возьмите туда, куда поедете сами!

— Невозможно, — ответил он. — Я должен вернуться в Англию и все о себе выяснить. В любом случае толку от меня во Франции больше не будет. Меня преследуют, и любой верный француз выдаст меня властям. Весь вопрос в том, кто кого перехитрит: собаки или лиса. Меня эта мысль забавляет, потому что за себя я не боюсь; если меня схватят, такая смерть, полагаю, не хуже, чем любая другая! Но вас надо спасти! Мне не на кого вас оставить, кроме Антуанетты.

— Ни Антуанетта, ни кто-либо другой меня сейчас не защитит, — ответила Рэв. — Даже если допустить, что после всего случившегося граф откажется от меня, то как вы думаете, каково будет мне, когда станет известно, кто вы такой? Я дала вам убежище, я ручалась за вас, я умышленно лгала… не только вам, но самому императору!

— Вы всегда можете сказать, что ничего не знали: я назвался вашим братом, а вы мне поверили, — предложил Арман.

— И мне поверят? Да?

Он ничего не ответил, и долгое время они ехали молча. Арман выбирал заросшие, труднопроходимые тропы, искусно избегая открытых мест и деревень. По счастью, лошади были свежие: по-видимому, капитан Этьен сменил их перед обратной дорогой.

Молчание угнетало Рэв, но пока ей не оставалось ничего другого, как утешаться мыслью, что она посеяла в нем сомнения. Природное благородство не позволит ему возложить на одну нее ответственность за обман, который она задумала ради него!

Наконец Арман заговорил:

— Ох, не знаю, не знаю… Не могу я оставить вас на растерзание вашему драгоценному императору! Но если я возьму вас с собой, а меня схватят, вам придется еще хуже.

— И все же я готова рискнуть! — обрадовалась Рэв. — Позвольте мне поехать с вами, Арман!

— Куда? Стоит ли полностью доверять мне? Что вы обо мне знаете, если я сам ничего о себе не знаю? Вы утверждаете, что я виконт Шерингем. Буду откровенен и признаюсь, что это имя мне знакомо, но я не могу связать его с чем-то реальным и конкретным. Правда, Англия с каждым днем представляется мне все отчетливей, но я так и не вспомнил ни отца, ни родных, ни друзей! Наполеон Бонапарт мне более знаком, чем король Англии, если он вообще существует. Разумно ли отдавать свою судьбу в руки такого человека, как я? Предположим, нам повезет, мы уйдем от преследователей и попадем в Англию, а там обнаружится, что я бродяга, нищий или вор? Что вы будете делать?

«Любить тебя, вот что», — сказала себе Рэв, не смея произнести это вслух.

Арман повернул голову и насмешливо спросил:

— Ну как, напугал я вас, наконец?

— Меня ничего не пугает, кроме мысли о браке с графом де Дюрье, — ответила она. — Ах, Арман, я не верила, что в мире существует такое зло!

— Думаете, Наполеон не знает, с кем имеет дело?

— Вы же видели императора. Ему нужны только победы. Если граф предсказывает благоприятный исход битвы и оказывается прав, я уверена, что император не станет вникать в подробности его личной жизни. Триумф! Правитель, который ради этого приносит в жертву жизни миллионов своих соотечественников, не интересуется сердцами и душами людей.

Арман кивнул:

— Тут вы правы. Орел, парящий в небе, озабочен только своим полетом.

У Рэв сжалось сердце: ей вспомнилось, как Арман беседовал со старой герцогиней, и та сказала что у любви орлиный полет, орлиные крылья. Тогда Рэв верила, что Арман принес ей именно такую любовь — неистовую, сильную; однако с тех пор произошло так много событий… Что будет с ней, если по приезде в Англию окажется, что он женат или что у него есть другие женщины, которые значат для него больше? Если он бросит ее, без пенни в кармане, без друзей, в чужой стране, вернется к жизни в своем кругу и забудет о самом ее существовании?

Рэв коротко приказала себе: не смей поддаваться дурным предчувствиям и заранее паниковать. Скорее всего, они вообще не попадут в Англию, а если ему суждено умереть, она умрет тоже. Где-нибудь в вечности они опять будут вместе.

— Надо поторопиться, — сдержанно сказала она. — До побережья далеко, а еще нужно решить, как добраться до Англии, где мы будем в безопасности.

Арман тронул ее руку.

— Мне нравится ваше мужество, — сказал он, и она зарделась, словно от изысканного комплимента.

Они проехали еще час, пока не взошло солнце. На вершине холма Арман остановил свою лошадь. Вдали виднелось несколько деревень, белые дороги лентами прорезали возделанные поля.

— Надо найти хорошее место в лесу и переждать там до вечера.

— Зачем же ждать, — опять испугалась Рэв.

— Нельзя попадаться людям на глаза, это глупо! — ответил он. — Кроме того, все равно надо выспаться, так почему не сейчас?

Он оглядел окрестности и протянул вперед руку:

— Видите того человека? Вон, скачет к деревушке. Может быть, это врач, вызванный к умирающему, или священник с последним причастием, может быть, человек опаздывает на работу, а может, любовник мчится к своей возлюбленной. Да кто угодно и мало ли какие у него дела. А вдруг он послан предупредить граждан Франции, что среди них есть чужой, тот, кто присвоил себе имя маркиза д'Ожерона, англичанин, имевший дерзость узнать секреты самого императора!

Арман говорил легким тоном, но глаза были серьезны.

Рэв спокойно согласилась:

— Давайте переждем здесь. А ночью поедем в Вальмон и в дом войдем из сада. Если там уже солдаты, они нас не заметят, потому что у меня там с детства есть свои тайные пути.

В глубине небольшого леска деревья стояли густо, а молодая поросль давала путнику надежное убежище от любопытных глаз. Земля была покрыта упругим ковром из сосновой хвои и мха — роскошное ложе! Они привязали лошадей, Армян принес им с опушки несколько охапок сочной травы.

Рэв постелила свою бархатную накидку и легла. Как же она устала! Пока Арман занимался лошадьми, она подумала, что самое время поговорить, и забормотала невнятно:

— Я хотела… вам кое-что… сказать…

— Спать! — мягко приказал он. — Вот проснетесь, и я выслушаю все, что вы хотите мне сказать.

Но она уже почти не слышала. Сон окончательно захватил ее в свои сети, она уловила тот божественный миг, когда человека, словно на облаке, относит в счастливое забытье…

Арман стоял и смотрел на нее. Он тоже устал, но, глядя на ее закрытые глаза, нежный рот, темные вьющиеся волосы над белой шеей, думал только о ней: как она молода и беззащитна. Еще раз он подошел к опушке: пока все спокойно вокруг; потом, вернувшись к спящей Рэв, лег на некотором расстоянии от нее и закрыл глаза.


Проснувшись, Рэв не сразу сообразила, как она сюда попала и почему. День шел на убыль, тени деревьев падали на восток, а от земли струился жар, как после долгого солнечного дня. Арман еще спал, положив голову на свой дорожный плащ. Рэв некоторое время смотрела на него, потом тихонько встала и отошла дальше в лес, туда, где раньше заметила крошечный журчащий ручеек. Прохладная, свежая вода текла из-под скалы. Попив из родника и вымыв лицо, она почувствовала, что готова противостоять любым преградам. Правда, пожалела, что у нее нет с собой зеркала и гребешка, чтобы не выглядеть пугалом перед Арманом.

Подумав о нем, она тотчас же услышала его встревоженный голос:

— Рэв, Рэв, отзовитесь!

— Я рядом! — крикнула она и помчалась к нему.

Он хотел было протянуть руки ей навстречу, но что-то удержало его.

— Я волновался за вас, — признался он. — Проснулся, а вас нет…

— Просто ходила к роднику — попить и умыться.

Обычные слова, и что в них такого особенно радостного, что взволновало обоих?

— Вы в порядке? — без всякой необходимости спросил он.

— Вполне, я хорошо отдохнула, — сияла она. — Спала как будто бы в Вальмоне, у себя в постели, а где-то рядом верная Антуанетта!

— Мне следовало бодрствовать, чтобы защитить вас от всех возможных и невозможных врагов, а я, негодный, проспал целый день!

— И прекрасно! Зато мы чудесно отдохнули. Кроме того, если бы мы не спали, нас обоих замучил бы голод!

— Есть хочу, как волк, — прорычал Арман. — Вы, наверное, тоже?

— Я могу потерпеть до Вальмона, — ответила Рэв и, взглянув на закатное солнце, спросила: — Когда выступаем в поход, мой командир?

— Попозже, — усмехнулся Арман. — А пока я тоже вымоюсь и попью.

Он зашагал к ручью. А Рэв подняла с земли его плащ, отряхнула и принялась расправлять замятые места, конечно безуспешно. От него исходил запах сосновых иголок и тонкий, характерный запах Армана. Она глубоко его вдохнула и зарылась лицом в мягкую ткань. Если он не вспомнит, что любил ее, пусть полюбит снова! Когда он привыкнет к мысли, что она ему не сестра, между ними опять возникнет та магнетическая атмосфера, в которой мужчина и женщина так остро ощущают присутствие друг друга.

— О господи, пусть он снова полюбит меня, — молилась Рэв, уткнувшись в плащ Армана.

…Только в одиннадцать часов вечера они прибыли в Вальмон. Приближаясь к местечку Сен-Дени, они не заметили солдат, но на всякий случай обогнули деревню стороной и подъехали к шато с севера, где, как казалось Арману, их менее всего ожидают. Лошадей оставили в поле, за оградой.

В доме было темно. Дом стоял залитый лунным светом, большой, пустой и очень одинокий, словно жизнь покинула его и все о нем забыли.

— Антуанетта, наверное, уже в постели, — шепнула Рэв. — Мы поднимемся по боковой лестнице: вдруг все-таки в доме засада.

Арман только кивнул. Они уже условились, что будут разговаривать только в случае крайней необходимости. Рэв показала на окно, Арман за несколько секунд управился со старым, разболтавшимся засовом. Открыв створки, он перелез через подоконник и исчез во тьме. Вскоре в замке повернулся ключ, и перед ней открылась дверь. Она крадучись вошла в собственный дом.

В коридоре сырость и духота. Нигде ни огонька, ни звука голоса. Все на ощупь: коридор, лестница. Наверху тоже полная тишина. Но из-под двери комнаты Антуанетты пробивалась узкая полоска света. Рэв молча постояла, прислушиваясь, потом осторожно, кончиками пальцев поскреблась в дверь.

— Войдите!

Антуанетта сидела в кресле-качалке, искусными стежками вышивая льняную сорочку, предназначенную, как легко было догадаться, в приданое Рэв. Оки сразу бросились обниматься.

— Ах, Антуанетта, слава богу, ты здесь!

— Детка моя, милая, что случилось?

— У нас беда! — сказала Рэв. — Ах, Антуанетта, мы в опасности, в огромной опасности, только ты можешь нас спасти!

— Что за опасность? — Антуанетта уже взяла себя в руки и задала этот вопрос Арману.

— Граф Дюрье — сумасшедший, — коротко пояснил Арман. — Ей нельзя выходить за него. Кроме того, мне сообщили, что я не маркиз д'Ожерон, а англичанин, посланный сюда, чтобы собирать информацию о врагах моей страны.

Антуанетта побледнела, но не проронила ни слова.

— Мы видели, как граф служил черную мессу, Антуанетта! — не дождавшись реакции, пробормотала Рэв. — Это было зло, порочное, ужасающее; а когда мы уже собирались убежать из замка, из Фонтенбло приехали офицеры арестовать Армана. Императору донесли, что он мне не брат, а узнали об этом, потому что настоящий Арман д'Ожерон уже пять лет как одноглазый!

Антуанетта по-прежнему молчала. Она не отрываясь смотрела в лицо Арману, словно спрашивала его о чем-то еще. Арман ответил очень просто:

— Нам нельзя задерживаться здесь. Нужны свежие лошади и еда в дорогу. Рэв со вчерашнего обеда ничего не ела.

Так. Уже какая-то ясность. Антуанетта начала действовать.

— Сидите здесь, я принесу вам еды и бутылку вина. А подробности потом.

Антуанетта взяла свечу и, открыв дверь, вышла из комнаты. Когда в коридоре стихли ее шаги, Рэв прошептала:

— Она отважная. Когда грозит опасность, она всегда такая. И практичности ей не занимать. Она ничего не сказала, но я знаю, что ей больно, потому что она любит меня.

— Понимаю, и мы обязаны посоветоваться с нею, что для вас лучше, — рассудительно заметил Арман.

— Я уже это знаю, — спокойно ответила Рэв.

Она встала с кресла, подошла к туалетному столику, сбросила на постель дорожную накидку, взяла гребень, причесалась. В белом вечернем платье она вертелась у зеркала, как беззаботная девочка перед балом. Арман молча смотрел на нее.

— Вы… уверены? — спросил он, когда она, светясь улыбкой, повернулась к нему.

Она поняла, о чем он.

— Если вы не возьмете меня с собой, я поеду следом за вами, — ответила она. — Я не могу остаться здесь, и во всей округе мне не к кому обратиться, чтобы спрятаться от графа и от мести императора.

Вошла Антуанетта с тяжелым подносом в руках.

— Я разбудила Жака, — сказала она. — Он сразу пошел к фермеру Баруа, чтобы седлал двух лучших лошадей и поставил их в сарае за дальним озером. Через полчаса все будет готово. Но сначала вы должны поесть, дети.

Она выложила на стол жареную курицу и половину окорока, аккуратно порезала свежий хрустящий хлеб.

— Я только сейчас поняла, как сильно проголодалась! — ахнула Рэв, схватив большой кусок хлеба.

Арман ее поддержал:

— А я так хочу есть, что даже не могу говорить!

— Если это попытка остановить меня, то вам это не удастся, — парировала Рэв. — Я всегда умела болтать и есть одновременно, правда, Антуанетта?

— Ах, дитя мое, моя малышка! — всхлипнула вдруг Антуанетта. Она села в кресло, глаза ее наполнились слезами.

Рэв вскочила и взяла ее за руку.

— Не горюй, ну что ты. Я счастлива, очень счастлива, а ведь ты только этого мне и желала, правда?

Они встретились взглядами, и няня поняла: той девочки, которую она лелеяла и оберегала, больше нет. Перед ней стояла цветущая женщина — любящая и любимая.

— Значит, так тому и быть! — чуть слышно прошептала Антуанетта.

Рэв чуть заметно кивнула, они только сжали пальцы друг другу, и обеим стал ясен смысл непроизнесенного.

— Мне нужно взять золото, которое вы спрятали для меня в тайнике! — сказал Арман, наливая себе вина. — А если бы нам удалось найти карту, было бы просто прекрасно! Как вы думаете, есть ли в доме карта?

— Есть, она там же, где тайник. Если вы уже насытились, я вас провожу, месье!

— Вы позволите нам взять остаток окорока с собой? — спросил Арман. — И заверните его так, чтобы он поместился в мой седельный мешок! Пока мы не отъедем на расстояние хотя бы двух дней езды отсюда, нам небезопасно появляться в деревнях.

— Я все приготовлю, пока вы будете собираться! Идемте со мной, месье!

Антуанетта повела Армана по коридору, а Рэв, взяв свечу, побежала в свою спальню.

Там все оставалось по-прежнему, как в тот день, когда она уехала в Фонтенбло. Постель была застелена покрывалом с гербом семьи Вальмон и монограммой Рэв. Она поставила свечу на туалетный столик и достала из шкафа голубое батистовое платье, которое необыкновенно ей шло. Несколько минут на переодевание — и Рэв засмеялась от радости, что Арман увидит ее такой красивой. Так: дорожный плащ, запасная смена белья, туалетные принадлежности. Она успела сложить все еще до того, как услышала шаги Армана.

— Как вы быстро! — похвалил он. — Мне бы тоже надо переодеться.

— Уж точно! Вряд ли эти бриджи и атласный камзол годятся для путешествия.

— Ваша одежда, в которой в ту ночь вы появились здесь, лежит на кресле в вашей спальне, месье! Я ее вычистила и приготовила, чтобы завтра уложить, — сказала Антуанетта.

— Как хорошо будет снова надеть все свое! — улыбнулся Арман. — Уверяю вас, платье маркиза чертовски неудобно!

Как только Арман ушел к себе, Антуанетта вопросительно взглянула на Рэв, и они крепко обнялись.

— Я люблю его! Ты, конечно, догадалась! Но представляешь, он забыл, что был влюблен в меня до ранения! Я не могла сказать тебе, кто он на самом деле, потому что боялась, что ты не позволишь мне помогать ему. Он любил меня, но поверил, что я его сестра!

— Я догадывалась, что все не так просто, но не доверилась своему чутью. Странно, что вы вдруг так стали беспокоиться за брата, которого никогда не видели, да и не жаждали увидеть! Теперь все встало на свои места, — спокойно высказалась Антуанетта.

— Ты можешь передать заботу обо мне Арману, даже если он забыл, что любит меня, Антуанетта! Он для меня единственный мужчина в мире, сейчас и навсегда!

— Да, я знаю, что ему можно доверять, — к удивлению Рэв, ответила Антуанетта. — Он порядочный человек, каково бы ни было его настоящее имя. Поэтому я позволю ему увезти вас, детка… молю Бога, чтобы в безопасное место!

— Ах, Антуанетта, мне будет не хватать тебя, но, когда мы доберемся до Англии, я пошлю за тобой! Ты приедешь ко мне?

— Даже если придется вплавь переправляться через Ла-Манш!

Рэв улыбнулась сквозь слезы, и тут раздался грохот в дверь — даже стекла задребезжали.

— Именем императора, откройте! — заорал кто-то у входа.

— Господи, мы опоздали!

Рэв чуть слышно выдохнула эти слова. Это конец! Но Арман уже бежал по коридору.

— Как нам выйти отсюда? — спросил он Антуанетту.

— Через садовую калитку! — быстро ответила Рэв.

Антуанетта схватила со стола свечу.

— Нет, дом, конечно, окружен! Но способ есть: через тайный ход под озером!

— Ну так вперед! — поторопил Арман.

Опять раздался стук в дверь, старик Жак выполз из буфетной и зашаркал к входной двери.

Держа свечу высоко над головой, Антуанетта повела Рэв с Арманом в другую часть дома по длинному коридору, который заканчивался ступенями, ведущими, по-видимому, в подвал. Спускаясь, Рэв тоже вспомнила потайную дверь в подземный ход. Кажется, совсем недавно, уцепившись за руку Антуанетты, она проделала тот же путь, плотно сжав губы и стараясь не закричать от страха, когда толпа пришла за ее отцом.

Внизу Антуанетта вынула из-под кирпича ключ и вставила его в замок. Он проржавел и поддавался туго. В ожидании Рэв нашла руку Армана. Он крепко сжал ее ладонь, это утешило и успокоило ее, как много лет назад родная близость Антуанетты.

Глава 13

Дверь в подземный ход отворилась, и в ноздри беглецов ударил затхлый запах подземелья. Рэв отпустила руку Армана и прижалась к Антуанетте.

— Пойдем с нами, пойдем с нами! — не задумываясь о сложности осуществления этого, взмолилась она.

— Нет-нет, детка! Мне нужно остаться здесь. Я скажу, что ничего о вас не знаю, и постараюсь пустить этих ищеек по ложному следу! Идите скорее, нельзя терять время!

Она поцеловала Рэв в мокрые от слез щеки, подтолкнула ее к старинной каменной лестнице и закрыла дверь за Арманом.

Они шли вперед, шлепая по лужам, а перед ними скакали лягушки. Стены в проходе были мокрые и скользкие, а в некоторых местах вода достигала лодыжек. У Рэв промокли ноги, испачкался подол платья. По мере того как они продвигались вперед, воздух становился все тяжелее и дышать было все труднее. Арман фактически тащил ее, когда до помутившегося ее сознания дошло, что перед ними ступеньки, а значит, они достигли конца подземного хода.

Арман одним мощным толчком вышиб дверь, давно проржавевшую и державшуюся только на спутанных ветвях ежевики, надежно скрывающей ее существование. Еще несколько минут, чтобы выбраться из плена цепких колючек ежевичника, и они оказались в лесу на дальнем конце нижнего озера. С этого места дом не просматривался, зато открывался великолепный вид на озеро и маленький павильон-храм.

Получилось так, что они вышли именно к тому месту, где стоял Арман почти месяц назад в тот, первый вечер, когда увидел купающуюся Рэв и был очарован ее красотой.

Но сейчас Рэв думала не об этой первой встрече, а только о побеге, и прикидывала, как быстрее и безопаснее пробраться к сараю, где спрятаны лошади. Она уже пошла по тропинке, но шагов Армана не было слышно за ней. Она обернулась, — он как завороженный стоял неподвижно и смотрел на залитый лунным светом мирный павильон над серебристой водой. Да, павильон принес им обоим счастье и трагедию, но теперь они должны покинуть его быстро и навсегда.

— Идемте же, Арман, — настойчиво прошептала она.

Он не шелохнулся. Она нетерпеливо тронула его за плечо, потом сердито потрясла за руку:

— Арман, о чем вы думаете? Нам надо уходить. Мы должны найти лошадей.

Только тогда он повернул голову и посмотрел на нее.

— Это были вы, ведь так?

Она уставилась на него, вытаращив глаза и приоткрыв рот.

— В-вы… вы вспомнили!

— О, моя любимая… сердце мое!

Голос пресекся. Он опустился перед ней на колени и прижался губами к мокрому и грязному подолу ее платья.

— Арман, к вам вернулась память?

Он встал, и она увидела любовь в его глазах. Это был тот самый Арман, ее Арман!

— Ах, Арман, Арман!

Рэв была переполнена счастьем и любовью, она только и могла, что повторять дрожащими губами его имя. Он протянул руки и крепко прижал ее к себе. Мир перестал существовать для них. Но не они для окружающего мира.

— Взять его! — резкий голос ударил, как хлыст.

Они отпрянули друг от друга. Арман развернулся, приготовившись защищаться. Но было поздно. Четверо высоких крепких мужчин бросились к нему и, несмотря на отчаянное сопротивление, через несколько минут полностью его скрутили. Оцепеневшая от ужаса, Рэв стояла рядом, молча наблюдая за борьбой; и только потом, когда Арману заломили руки за спину, она увидела невдалеке изящную женскую фигуру.

Герцогиня де Монестье!

На ней было дорожное платье из кораллового бархата. С ее ушей миниатюрными каскадами падали бриллианты, а на пальцах сверкали кольца. Как будто она только что вышла из дворца Фонтенбло — настолько неуместен был ее наряд в этом лесу! На людях, держащих Армана, Рэв узнала зеленые с алой отделкой ливреи слуг герцогини.

Не успев подумать, что делает, Рэв шагнула вперед:

— Мадам… пожалуйста… умоляю… отпустите нас!

Герцогиня проигнорировала Рэв; она пристально смотрела в лицо Арману и, поймав его взгляд, промолвила:

— Вот мы и встретились, месье! На этот раз, надеюсь, вы обо мне не забудете?

В ее голосе звучали насмешка и какой-то скрытый намек, непонятный Рэв. Арману, даже и в крепкой хватке лакеев, удалось обозначить поклон.

— К вашим услугам, мадам, — учтиво отозвался он, словно они поздоровались в светском салоне.

— Жаль расстраивать план вашего путешествия, но императору, которому, безусловно, надо подчиняться, особенно не терпится поговорить с господином, выдающим себя за маркиза д'Ожерона!

— В таком случае мы, конечно, должны успокоить императора, — ответил Арман.

— Я устрою вам встречу, но сначала мы проследуем в шато, — произнесла Иможен. — Продолжим беседу в более комфортной обстановке.

Подчеркнуто не замечая Рэв, герцогиня повернулась и пошла по лесной дорожке за ограду парка. Там стояла карета, запряженная четверкой лошадей. Лакей ждал у дверцы, форейтор на лошади и два кучера на козлах.

— Пленники пойдут пешком! — приказала Иможен. — Следите, чтобы девчонка не убежала!

Лакей поклонился, а когда карета тронулась, стражники разделились: двое грубо вытолкали Армана на дорогу, а двое пошли рядом с Рэв. Они не держали ее, но когда она попыталась поравняться с Арманом, тоже ускорили шаг.

— Не теряйте надежды, — сказал он по-английски. — Я что-нибудь придумаю!

— Молчать! Заткни глотку, не разговаривать! — крикнул один из лакеев неестественно агрессивным тоном, утверждая этим свою власть.

Арман и Рэв погрузились в свои мысли. Им действительно было не о чем говорить, пока они шагали по пыльной, ухабистой дороге к воротам Вальмона. Рэв боялась расплакаться от горя. Если бы они успели добраться до лошадей, если бы удался план побега, как счастливы они были бы! К Арману вернулась память, и он по-прежнему любит ее! А теперь… какое будущее ждет их? Рэв знала ответ на этот вопрос: Арману грозит тюрьма, а потом — смерть. Раньше или позже, все зависит от воли императора, но в конечном счете его ждет только казнь, возможно, милосердная и даже почетная.

Спасти Армана может только чудо.

Когда они дошли до шато, Рэв с удивлением увидела, что окна дома освещены: все свечи в вестибюле и в коридорах были зажжены. У подножия лестницы стояла неправдоподобно красивая герцогиня. Ее не портила даже брезгливая гримаска. Рядом с ней находился Фуше, Рэв его узнала: бледное мясистое лицо искажено яростью, близко посаженные глаза злобно сверкают над голубым мундиром.

— У меня приказ самого императора, мадам! — заявил он дребезжащим и хриплым от гнева голосом.

— Император приказал вам, месье, найти человека, называющего себя маркизом д'Ожероном, но вы опоздали! — ответила Иможен. — Он уже мой узник, и я не намерена передавать его вам.

Фуше привез с собой дюжину людей и сейчас бросил в их сторону взгляд, словно черпая в них силу.

— Вы не властны, герцогиня, помешать мне переправить этого человека в Фонтенбло!

— Не в вашей власти забрать его у меня, и вы это знаете! — парировала Иможен. — Завтра я лично передам его императору!

— Но это абсурдно, нелепо; фактически это противоречит конституции, — бессвязно бормотал Фуше. — Как министр внутренних дел, я имею власть над каждым гражданином этой страны. Император приказал взять в плен этого человека, и не имеет значения, что вы задержали его первой. Я должен передать его в руки правосудия!

— И приписать себе все заслуги! — усмехнулась Иможен. — Вы, дорогой месье Фуше, достаточно взрослый человек, имейте же смелость признать, что потерпели поражение! Вы, несомненно, помните, что это от меня, а не от вас исходила информация, что данный господин не тот, за кого себя выдает. Он прожил во дворце почти три недели, посетил императорский совет, вы и другие государственные министры оказывали ему всяческие почести. Вы его подозревали? Вы попросили его предъявить удостоверение личности? Нет, вы были слепы, глухи и немы! Это я, женщина, не имеющая никакого отношения к делам вашего ведомства, обнаружила, что этот господин не маркиз д'Ожерон и что его поступки в высшей степени подозрительны. Я рассказала императору об этом невероятном маскараде и побудила его к быстрым, решительным действиям. И что же вы после этого делаете? Вы грубо ломитесь в двери дома, вас слышит половина округи, а у тех, кто находится в доме, появляется шанс бежать. Я же, в отличие от вас, догадалась, что из шато должен быть запасной выход. Подземные ходы есть почти во всех старинных замках. Поэтому я послала своих людей тайно обыскать окрестные леса, пока вы с вашими полицейскими открыто, как на параде, вышагивали по дороге! И что же обнаружили мои люди? Они обнаружили оседланных лошадей в заброшенном сарае! А тогда уж не составило большого труда вычислить и задержать пленников… моих пленников, месье Фуше! Что делать с самозванцем дальше, решит император. Меня это не касается. Это уже будет ваше дело, если только им, как военным и адъютантом, не займется герцог де Тарант, маршал Франции.

Это был удар ниже пояса, ведь все хорошо знали, что Фуше на ножах с Тарантом. Министр побелел, а глаза превратились в амбразуры.

— Если ваша светлость настроена столь решительно, то мне нечего добавить. Пожелаю вам лишь спокойной ночи, мадам, и надеюсь, вы не забудете, что прежде всего нужно служить императору и Франции, а не удовлетворять свои прихоти!

Иможен запрокинула голову и рассмеялась.

— Ваши булавочные уколы всегда забавляли меня, месье, — ответила она. — Их острия уже затупились и не могут ранить.

Министр внутренних дел натянуто поклонился и, надев треуголку, придавившую к земле его коротенькое тело, в сопровождении своих людей направился к дверям. Иможен посмеялась ему вслед, а потом повернулась к своим слугам, стоявшим за спиной Армана и Рэв, и сказала отрывисто:

— Возьмите девушку и заприте в спальне. Охраняйте ее хорошо. Вы отвечаете за нее головой. Господина — в серебряную гостиную. Я с ним поговорю.

Она повернулась к лестнице, но не успела сделать и шага, как Рэв бросилась к ней, упала на колени и схватила за руку.

— Мадам… мадам, пощадите Армана! — взмолилась она. — Вам известно, что он потерял память. Я сказала ему, что он мой брат, маркиз д'Ожерон, и он мне поверил. Он не знал, что обманывает императора или кого бы то ни было. Он невиновен, мадам! Если кто-то виноват, то я, и только я! Пощадите его, спасите! Будьте милосердны, ведь придет день, когда вам самой придется просить милосердия у Бога!

Арман рванулся вперед, но его удержала стража.

— Не слушайте ее, мадам! — крикнул он, боясь, что, пытаясь спасти его, Рэв подвергает опасности себя.

Но Иможен не обратила внимания на рыцарский порыв. Она внимательно изучала Рэв и, вероятно, найдя девушку очень хорошенькой, заметно посуровела.

— С какой стати мне проявлять милосердие к вам или этому господину? — спросила она. — Кто бы ни был виноват, факт остается фактом: обманут сам император! Назовите мне вескую причину, почему я, патриотка Франции, должна в подобных обстоятельствах быть милосердной?

— Я… я не могу придумать ни одной, кроме… того, что мы любим друг друга! — запинаясь, пролепетала Рэв.

Ничего более неуместного сказать было нельзя. Иможен засмеялась недобрым смехом и, отняв свою руку у Рэв, горделивой поступью взошла по лестнице. Рэв так и оставалась на коленях, пока лакеи не подняли ее.

— Пожалуйте наверх, мадемуазель! — предложил один из них.

Рэв покорно двинулась, даже не оглянувшись на Армана, которого вели сзади.

Наверху у перил стояла дрожащая Антуанетта.

— Кто вы такая? — поравнявшись с ней, надменно спросила герцогиня.

— С вашего позволения, ваша светлость, я горничная графини Рэв де Вальмон.

— Сегодня вы будете служить мне! — приказала Иможен. — Приготовьте мне лучшую спальню и распакуйте чемодан!

— Хорошо, ваша светлость! — машинально произнесла Антуанетта, не отрывая глаз от Рэв.

— Проследите, чтобы эти женщины не общались друг с другом! — угадав мысли Антуанетты, приказала Иможен лакеям. — Графиню заприте в спальне и смотрите, чтобы не выскочила в окно!

— Будет исполнено, ваша светлость! — И лакеи быстро увели Рэв.

— А вы делайте то, что вам велят, иначе разделите судьбу хозяйки! — пригрозила Иможен Антуанетте.

— Я этого не боюсь и с позволения вашей светлости буду лучше служить своей госпоже! — ответила Антуанетта.

— Вы будете выполнять мои распоряжения, не то придется плохо не только вам, но и «вашей госпоже», как вы ее называете! — твердо произнесла Иможен. — Я не потерплю ни малейшего неповиновения. Ясно?

— Вполне, ваша светлость, — слегка побледнев, спокойно ответила Антуанетта.

— Тогда за работу!

В серебряной гостиной горели свечи, их пламя, отражаясь в зеркалах с серебряными рамами, освещало полированную мебель и белые парчовые портьеры в серебряных узорах. Иможен подошла к зеркалу, сняла шляпу, украшенную страусовым пером, бросила ее на кресло, поправила волосы и бриллиантовые серьги. Она не торопилась и чувствовала себя совершенно свободно, как дома. На пороге стояли лакеи, охраняющие Армана.

— Отпустите пленника! — приказала она.

Освобожденные руки Армана бессильно упали, он с усилием поднял их и начал массировать, восстанавливая кровообращение.

Иможен следила за ним с чуть заметной усмешкой. Она разглядывала каждую деталь его внешности: красивое лицо, темные глаза, широкие плечи и узкие бедра под хорошо сшитым серым габардиновым камзолом, в котором он приехал во Францию, начищенные до зеркального блеска высокие сапоги для верховой езды, сшитые самым знаменитым обувщиком Сент-Джеймса. Она отметила и элегантный, искусно повязанный шейный платок, и точеный рисунок твердого рта.

Так и не удостоившись его взгляда, она села на диван, обтянутый атласом.

— Ну и что вы скажете в свое оправдание? — тихо и почти ласково спросила она.

— Очень немного, — прохладно ответил Арман. — С вашего позволения, защищаться я буду, только представ перед судом!

— Это произойдет завтра, — сообщила Иможен. — Вам будет трудно убедить Наполеона Бонапарта в своей невиновности.

— Не стану и пытаться: глупо!

— Значит, вы признаете себя виновным?

— Виновным в чем?

Иможен немного поколебалась.

— В шпионаже!

Арман улыбнулся:

— Красивые женщины редко бывают умны, но им простительно все, даже ум, мадам!

Лицо Иможен стало чуть нежнее.

— Значит, теперь вы готовы делать мне комплименты! В последнюю нашу встречу вы были не столь галантны!

— В последнюю нашу встречу я страдал от амнезии. Сегодня память вернулась ко мне; это произошло всего за несколько мгновений до того, как вы столь успешно выследили нас.

— И что же вы вспомнили? — полюбопытствовала Иможен.

— Я вспомнил, кто я такой, зачем приехал во Францию и все, что касается моей прошлой жизни, — ответил Арман. — Может быть, это предосудительно, но без прошлого чувствуешь себя совершенно потерянным!

Иможен засмеялась, потом протянула задумчиво:

— Интересно… Мне бы, наверное, тоже не хватало моего прошлого.

— Несомненно! Представьте: вдруг все ваши воспоминания о себе оказались стерты, как урок с доски. Вам было бы сложно даже сообразить, как вести себя в определенных обстоятельствах.

Иможен прищурилась.

— Это ваше извинение за ту ночь? — тихо спросила она.

— Извинение — неточное слово, — парировал Арман. — Я бы скорее воспользовался словом «сожаление»!

— Поздно. Запомните, я сердита на вас, очень сердита! Вот почему я вычислила вас и намерена передать в руки правосудия. Обычно я не интересуюсь правосудием, но к тем, кто меня обижает, я жалости не знаю! Кроме того, я вам не верю.

— Я хорошо вас понимаю, — вкрадчиво произнес Арман. — Я не прошу жалости к себе и хочу, чтобы вы поверили только одному: сегодня я не тот растерянный, испуганный глупец, который увидел открывшиеся перед ним райские врата и сбежал.

Что-то в голосе Армана, похоже, взволновало Иможен. В глубине глаз загорелся огонек, алые губы раскрылись.

— Вашей светлости пора спать, — удивил ее Арман. Позвольте поцеловать вашу руку!

Иможен молча протянула руку, и пламя свечей заиграло в бриллианте у нее на пальце.

Арман подошел, взял ее руку. Она почувствовала его твердые, настойчивые губы; он перевернул руку и поцеловал ладонь. Это был длинный, затяжной, чувственный поцелуй. Она задрожала от невообразимой истомы, разлившейся по всему телу волной желания. Все это ей было так же знакомо, как дыхание, и все же каждый раз очаровывало и завораживало ее. Подняв голову от ее руки, Арман посмотрел ей в глаза и предложил:

— Отошлите людей.

На лице герцогини появилась улыбка, торжествующая улыбка женщины, полностью уверенной в своей неотразимости.

— Выйдите и ждите в коридоре! — взглянув на четверку лакеев, резко, без малейших колебаний, приказала она.

Стража вмиг исчезла, Иможен тихо засмеялась и притянула Армана к себе.

Еще не успела захлопнуться дверь, как он ощутил на своих губах ее горячие, жадные, умелые губы и положил руку на длинную, белую шее Иможен. Его пальцы все сильнее и сильнее, твердо и безжалостно сжимали ее, пока руки Иможен не упали с его плеч, а рот открылся, как у рыбы, выброшенной на берег. Она не могла ни кричать, ни сопротивляться. Ее взгляд выражал сначала потрясение, затем страх. Казалось, ее прекрасные глаза вот-вот выскочат из орбит. Она почти задыхалась, когда он откинул ее на атласные подушки. Совершенно обессиленная, Иможен жадно глотала воздух, не в состоянии даже поднять руки.

— Слушайте меня внимательно! Если вы закричите, я убью вас, прежде чем кто-либо успеет прийти вам на помощь! Вы полностью в моей власти, и запомните, что мне терять нечего! Вы ведь собираетесь отвезти меня в Фонтенбло, и со мной будет покончено. Но остается надежда спасти женщину, которую я люблю и на которой хотел бы жениться. Ваше тщеславие сыграло мне на руку, я больше не ваш пленник. Подчиняйтесь мне, или я задушу вас. Сейчас я подойду к двери и попрошу прислать сюда Антуанетту. Когда она придет, я сообщу вам, что намерен делать дальше. Если вы вздумаете звать на помощь, мои руки окажутся на вашей шее, и в следующий раз, когда я до вас дотронусь, вам уже не выжить.

Он увидел ужас в глазах Иможен и понял, что говорить она еще не может. Подойдя к двери и немного приоткрыв ее, он сказал лакеям:

— Ее светлость требует горничную Антуанетту. Приведите ее немедленно.

— Хорошо, месье.

Лакей отвечал очень почтительно, и Арман догадался, что Иможен не скрывает от слуг свои любовные похождения, и потому они не особенно удивятся, что им отдает приказания пленник, особенно молодой и красивый.

Арман закрыл дверь и вернулся к дивану. Из горла Иможен раздавались странные звуки, похожие на рыдания. От его сильной хватки ее шея покрылась пятнами, а глаза до сих пор были неестественно выпучены. Снаружи послышались шаги. Предостерегающе взглянув на Иможен, Арман подошел к двери раньше, чем лакеи открыли ее, и сам впустил Антуанетту.

— Проходите, Антуанетта, — пригласил Арман. — Вы нужны мадам.

Антуанетта изумилась, что он на свободе, но виду не подала, а просто скользнула в комнату. Арман запер дверь.

— Антуанетта, я только что продемонстрировал герцогине, как бывает, когда тебя душат, — произнес он. — Она изведала силу моих пальцев, как вы видите по следам на ее шее. Сейчас она меня боится, но очень скоро начнет строить планы мести. Она хочет, чтобы меня казнили, а вместе со мной и Рэв. Вопрос в том, кто кого перехитрит. Если победителем выйду я, то мы будем спасены; если победит герцогиня, ответ нам известен… Вы мне поможете?

Антуанетта подняла на него преданные глаза:

— Ради девочки, которую люблю с детства, я сделаю все, что в моих силах, месье!

— Тогда, Антуанетта, у меня есть план побега для нас троих, — сказал Арман.

С этими словами он повернулся и взял со стола небольшой нож с золотой рукояткой, которым семейство Вальмон пользовалось для разрезания книжных страниц. На самом деле это был кинжал, сделанный в Средние века каким-то итальянским ремесленником. Дорогой безделушкой он стал в более цивилизованном мире, в котором они теперь жили, но изначально предназначался для довольно суровых целей, например для защиты добродетели дамы. Арман повертел его в руке.

— Если вы любите свою воспитанницу и госпожу, вы без колебаний выполните мою просьбу. Дама, которая сейчас лежит на диване, абсолютно безжалостна как к мужчинам, так и к женщинам. Она хитра и отважна, а боится только одного — потерять свою красу! Возьмите этот кинжал, крепко держите его в руке, и если она осмелится предпринять хоть малейшую попытку ослушаться и выдать нас, полосните ее по лицу! Сумеете?

— Я в точности сделаю так, как велит месье, — тихо ответила Антуанетта.

Иможен пискнула.

— Вы не посмеете так поступить со мной! — пролепетала она слабым, дрожащим, совершенно несвойственным ей голосом.

— Антуанетта все сделает ради Рэв де Вальмон, моей будущей жены! — ответил Арман. — Я сам бы охотно задушил вас, чтобы уберечь ее от страха и горя. Вы, мадам, впервые встретили двух людей, которые не стали рабами вашей красоты и не боятся вашей злобы! Выбирайте же: или подчиниться нам, или лишиться красоты — главного своего оружия в жизни. Подумайте спокойно и быстро.

Иможен перевела взгляд с Армана на Антуанетту. Если она думала, что та растеряется или задрожит от страха, то ее ждало разочарование. Антуанетта встретила ее взгляд равнодушно, без жалости и слабости. Да, эта женщина скорее сама взойдет на гильотину, чем позволит нанести обиду девочке, которой она долгие годы заменяла отца и мать, няню и советника. Антуанетта шевельнула маленьким кинжалом, украшенным бриллиантами. Огонь свечи сверкнул на блестящей стали острого лезвия.

— Решайте, — коротко приказал Арман.

— Я сделаю, как вы потребуете, — не узнавая свой голос, ответила Иможен.

Глава 14

— Обопритесь на мою руку, как будто испытываете ко мне неземную любовь, — сказал Арман.

— Я вас ненавижу, — сквозь зубы процедила Иможен. — Молю Бога, чтобы солдаты императора перехватили нас и чтобы вы умирали долгой, мучительной смертью, которой заслуживаете!

— Едва ли ваши молитвы, пролежавшие так долго без употребления, долетят по назначению, — язвительно ответил Арман.

Иможен кусала губы и рыскала глазами по комнате, словно ища какое-нибудь оружие, которым можно совершить казнь. Но Арман уже начал претворять свой план в жизнь. Он заставил Иможен известить ее мажордома, что они немедленно отправляются к побережью. Мажордом принял новость с непроницаемым лицом хорошо вышколенного слуги. Он привык к причудам Иможен и вполне допускал, что она увлеклась красивым пленником и поэтому пытается оградить его от вмешательства императора или шпионов Фуше. К министру слуги герцогини питали такую же неприязнь, как и их хозяйка.

Арман распорядился насчет кареты и велел привести Рэв в серебряную гостиную. Она вошла с широко открытыми глазами и очень бледная. Рэв подозревала, что за этим требованием последуют другие неприятности, вероятно, немедленный переезд в Фонтенбло. Когда Арман объяснил ей положение — резко, не выискивая слова помягче, — она снова порозовела. Рэв говорила мало, просто смотрела на него, но так, что он поскорей отвернулся, боясь забыть обо всем на свете, кроме них двоих.

Только не задерживаться!

В любой момент Фуше может спохватиться и под каким-нибудь предлогом вернуться в Вальмон; могут прибыть солдаты императора или слуги графа де Дюрье. Арман прекрасно понимал, что его станут искать многие и избежать пленения будет нелегко. Нужно действовать быстро и неожиданно, тогда есть шанс сбить со следа своих преследователей. По требованию Армана наверх привели старика Жака, осторожно объяснили ему ситуацию и сказали, как он должен отвечать на вопросы. Старик соображал туго, но был бесконечно предан семье де Вальмон. Он обещал выполнить все указания Армана и со слезами на глазах поцеловал руку Рэв.

— Я старик, мадемуазель, — сказал он. — Боюсь, что никогда больше вас не увижу, но, пока дышу, я не забуду вас и каждую ночь буду молиться за вас!

Иможен презрительно засмеялась.

— В этих сентиментальных прощаниях нет необходимости, — заявила она. — Скажите вашему слуге, что если он захочет, то сможет увидеть вашу публичную казнь. Зрелище довольно интересное! Особенно когда видишь, как предатели Франции целуются с мадам Гильотиной!

В дверь постучали.

— Карета подана, ваша светлость.

Рэв накинула на плечи дорожный плащ и взяла сверток с одеждой, приготовленный Антуанеттой. Арман подошел к позолоченному столику у стены, на котором под стеклянным колпаком лежала украшенная драгоценными камнями шпага, принадлежавшая отцу Рэв: он был когда-то завзятым дуэлянтом и в молодости завоевал множество призов на соревнованиях по фехтованию. «Моя третья рука» — так называл ее отец. Шпага была среди тех немногих вещей, которые Антуанетта сумела хорошенько спрятать перед тем, как бежать с малышкой Рэв, и хотя в революцию дом был разграблен, тайник так и не нашли. А потом шпага вернулась на свое привычное место в серебряной гостиной; она напоминала Рэв об отце гораздо острее, чем портрет. Ей казалось, что дух отца витает возле оружия, которое он так любил и которое олицетворяло его мужество и гордость.

А вот теперь Арман взял шпагу и закрепил ее у пояса; Рэв обрадовалась, что он выбрал для такого опасного предприятия именно это оружие.

Арман взглянул на Иможен и учтиво подал ей руку.

— Вы сами будете отдавать распоряжения, — сказал он. — Вы помните, что ждет вас, если вы сделаете что-то не так или станете кричать?

— Не сомневайтесь, мадам, моя рука не дрогнет! — спокойно произнесла Антуанетта, сжимая нарядный маленький кинжальчик; Иможен с содроганием, которое не сумела побороть, отвернулась в сторону.

Итак, они готовы. Осталось только спуститься по широкой лестнице, подойти к двери, сесть в карету и — в путь. Рэв едва дыша последовала за Арманом и герцогиней, опиравшейся на его руку. Лакеи с поклонами усадили их в карету. Иможен и Рэв разместились на заднем сиденье, Арман с Антуанеттой — напротив. Дверцы кареты закрылись, кучер хлестнул кнутом, лошади тронулись. Все молчали.

На козлах сидели два кучера, двое лакеев стояли на запятках, впереди ехал форейтор, а за каретой следовал эскорт из полудюжины слуг герцогини на великолепных гнедых. В голове у Рэв промелькнуло, что Арман вернее добрался бы до побережья, если бы уехал в одиночку, на такой вот прекрасной лошади; но она уже понимала, что Арман ни за что не оставит ее! Да еще и Антуанетта — не бросать же ее на растерзание герцогине!

Нет, похоже, план Армана был единственно возможным выходом из положения. Рэв только оставалось удивляться, как успешно пока все складывалось. Она никак не могла поверить, что коварная Иможен настолько испугается, что пойдет на выполнение всех его требований! Но сейчас, сидя в карете, Иможен дала выход злобе.

— Глупец! — фыркнула она. — Чего вы добиваетесь? Вы думаете, Фуше, даже при всей неприязни ко мне, позволит вам убежать? Он твердо вознамерился лично доставить вас в Париж, как бы я ни старалась помешать ему!

— Я это учел, — просто ответил Арман. — Месье Фуше уверен, что остаток ночи вы проведете в Вальмоне, и никак не предполагает, что вы соберетесь в дорогу раньше полудня.

Иможен сжала губы, чтобы сдержать стон досады. Уж конечно, у Фуше есть основания так думать: ведь если бы не вероломное поведение Армана, она безусловно осталась бы в Вальмоне, и ничто не помешало бы ей наслаждаться долгожданной победой.

— По моим расчетам, при благоприятном стечении обстоятельств мы имеем десять — одиннадцать часов преимущества, — сказал Арман. — Единственная опасность заключается в возможной встрече с отрядом императора или чересчур бдительными представителями местных властей, поставленными в известность о моем бегстве!

Тут впервые вступила в разговор Рэв:

— А почему они должны думать, что вы направляетесь на север? Разве им известно, кто вы такой?

— Пусть ответит мадам герцогиня, — усмехнулся Арман.

Иможен тряхнула головой.

— Я не скажу ничего, что уменьшило бы вашу тревогу! — отрезала она. — Пусть страх смерти останется с вами, пока вы сами не выдадите себя!

Арман запрокинул голову и засмеялся:

— Представьте себе, мадам, мне не страшно! Что-то подсказывает мне, что мы благополучно доберемся до дому!

До дому… Он едет домой, а Рэв бежит из дома — опять! И все же пусть эта грустная мысль и посетила ее, сейчас расставание с домом не имеет для нее никакого значения! Рэв ясно и до конца осознала: она не просто покидает дом, но едет в другой! Где бы ни жил Арман, где бы им ни пришлось жить вместе, это будет и ее дом, отныне и вовеки! В прошлом она была почти совсем одинока. Теперь одиночество ей не грозит.

Арман рядом с ней; она стала его частью. Они душой принадлежали друг другу с первого мгновения, когда встретились их взгляды. Да, Рэв понимала, что вместе с любовью, которую дал ей Арман, она обретает дом, семью, защиту. Она обретает то, что у нее отобрали в детстве и чего ей так не хватало в юности!

Рэв умиротворенно улыбнулась Арману, и он подбодрил ее взглядом. Антуанетта подалась вперед и аккуратно подоткнула плед на ногах Рэв.

— Поспите, детка, и вы, месье. Я присмотрю за этой дамой!

Рэв казалось, что в подобных обстоятельствах спать невозможно, но треволнения прошедшего дня взяли свое, и очень скоро она почувствовала, что не в силах бороться со сном: глаза слипаются, а голова падает на мягкие подушки. Еще прежде она заметила, что Иможен уже спит, дыша ровно и ритмично. Руки с бриллиантовыми кольцами безжизненно лежали на коленях. «Во всяком случае, больная совесть ее не мучает», — подумала Рэв и тоже заснула.

Ее разбудили голоса: они въехали на постоялый двор. Подбежали конюхи, кучера слезли с козел, и начался обычный обмен приветствиями, вопросами, а то и руганью. Арман вышел из кареты и спокойно, властно начал:

— Мадам распорядилась, чтобы…

В этот момент давно проснувшаяся Иможен подалась вперед, быстро, кошачьим движением схватилась за ручку дверцы и через мгновение выскочила бы из кареты, если бы Антуанетта промедлила.

…Острый кончик кинжала оставил на запястье герцогини длинный порез. Иможен ойкнула и отпустила ручку, Антуанетта неслышно прикрыла дверцу.

— Как вы смеете! — прошипела Иможен. — Вы меня ранили! Посмотрите, что вы натворили!

В ответ Антуанетта вынула из кармана большой белый льняной носовой платок.

— Мне даны указания, мадам, — спокойно произнесла она. — Я готова их выполнять!

Иможен выхватила у нее платок и попыталась остановить кровь.

— Нужно немедленно позвать врача, или я умру от потери крови!

— Это всего лишь царапина, мадам, — вкрадчиво заметила Антуанетта. — Вам повезло, что я не выполнила указание месье полностью и не полоснула вас по лицу!

— Вам не удастся!

Антуанетта взяла у нее платок, разорвала его на ленты и аккуратно перевязала запястье.

— Мадам глубоко ошибается, если думает, что я остановлюсь перед чем-нибудь ради спасения тех, кого люблю! Но даже если бы речь шла не об их спасении, думаю, никто не осудил бы меня за то, что я лишила мадам красоты, которая принесла столько несчастья.

— О чем вы? — раздраженно спросила Иможен.

— В тот день, когда я уезжала из Фонтенбло в Вальмон, в соседних с нами апартаментах горько рыдала горничная старой графини де Мери. Графиня подавала императору петицию с просьбой вернуть ее сыну поместье в Лионе. Император удовлетворил ее просьбу, но нынешний владелец, граф де Мери, не захотел покинуть Фонтенбло, потому что его свела с ума очень красивая дама. Все остальное потеряло для него смысл. Но пока его мать молилась, чтобы он опомнился и оценил благо, которое для него сделали, дама сердца пресытилась им и юный граф покончил с собой. Для человека постороннего, вроде меня, это было потрясение, что уж говорить о матери, которая так любила своего единственного сына!

— Жюль вообще истеричный юноша, более уравновешенный человек никогда бы так не поступил, — с вызовом бросила Иможен.

— Более уравновешенный человек едва ли полюбил бы вас так беззаветно, мадам, — спокойно ответила Антуанетта.

Дверь в карету открылась, и появился Арман с подносом, на котором горкой лежали ломти свежего хлеба с румяной корочкой, намазанные маслом и покрытые тоненькими розовыми кусочками окорока.

— Это лучшее, что я смог раздобыть, хотя, пожалуй, такая пища не слишком подходит светским дамам, — улыбнулся он.

Рэв засмеялась.

— Светские дамы и простолюдинки не так уж отличаются друг от друга, когда голодны, — сказала она.

Она взяла кусок и вонзила белые зубы в хрустящую корочку. Иможен не утерпела и тоже протянула руку. Тогда-то Арман и заметил повязку.

— Вы поранились? — осведомился он.

Она одарила его злобным взглядом, но промолчала. Он не настаивал.

Свежие лошади живо тронулись в путь. Арман велел кучерам гнать как можно быстрее, но дорога была очень неровная, и карету качало из стороны в сторону. Настала очередь спать Антуанетте; у Рэв тоже отяжелели веки. Сквозь опущенные ресницы она вдруг заметила, что Иможен наклоняется к Арману, берет его руку… Послышался очень тихий, соблазнительный голос герцогини:

— Почему бы нам не прекратить борьбу? Давайте будем друзьями…

— А вы умеете дружить? — так же тихо, но не без удивления спросил Арман.

В ответ пальчики Иможен погладили его ладонь.

— Вы уезжаете в Англию, — прошелестела она. — Если попросите, я поеду с вами!

— И откажетесь от всего, что имеете здесь? Как же положение, богатство, влияние при дворе? — поинтересовался Арман.

— Разве это имеет значение? — отвечала Иможен. — Мои приобретения — это просто часть игры, которую я веду против мира, одна против всех. Вы никогда не задумывались, как забавно сознавать, что твоя красота даст тебе все, что угодно? Еще в детстве я впервые ощутила свою силу, а потом, когда начала ею пользоваться, убедилась: пока в мире существуют мужчины, будь то дворники или императоры, я буду иметь все, что хочу, и даже больше!

— Опасная философия, — заметил Арман.

— Отчего же? — пожала плечами Иможен. — Все к этому стремятся, все, от Наполеона Бонапарта до простого конторщика, хотят богатства и власти — да, власти, власти, власти! Получать то, что хочешь, исполнять все свои желания, утолять жажду сердца!

— А чего хочется вам, ведь у вас и так все есть?

— Я хочу вас! — тихо и страстно выдохнула Иможен. — Вы единственный, кто отвернулся от меня, кто оттолкнул меня. Чтобы сделать вас своим, я последую за вами на край света! И что же, теперь, когда я призналась вам, вы сможете мне отказать?

Арман смотрел на нее удивительно мягко.

— Несколько месяцев назад мне бы, вероятно, польстили ваши слова — если б я не понял, что заставляет вас предложить мне себя. Но я ведь знаю, что вам нужно, и мне вас безнадежно жаль.

— Жаль? Почему вам — меня — жаль? — Иможен была озадачена.

— Потому что вы постоянно ищете, не зная, чего добиваетесь, и пока ваши поиски не увенчались успехом, — ответил Арман.

Иможен сдвинула красивые брови.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила она.

— Я хочу сказать, мадам, что вы находите жизнь пустой и скучной. Недавно так же было и со мной; я потому и согласился отправиться во Францию на поиски приключений. Жизнь щедро предлагает вам прекрасное и желанное, но в ваших руках все это обращается в пепел. Вам, как и мне когда-то, наскучили люди вокруг. Вам надоели те, кто вас домогается, вам надоели их желания, да и ваши тоже. Вы знаете, что вам чего-то не хватает, вы знаете, что ваша жизнь пуста; но вы не понимаете, чего вам хочется, и пока вы этого не узнаете и не получите, счастья вам не видать!

— Нет, знаю. Я хочу вас! — с вызовом произнесла Иможен.

— Ничего подобного, — покачал головой Арман. — Вы хотите меня только потому, что это оказалось трудно. Если бы я был легок, доступен, я бы уже давно вам надоел. Вам нужна любовь, настоящая любовь, но она не является по прихоти.

— Я хочу вашей любви! — уже с отчаянием объявила Иможен.

— Моя любовь отдана другой, — напомнил Арман. — Вероятно, вас удивляет, что в ней есть такого, чего нет в вас. Вы обе женственны, обе очень красивы. У вас огромный опыт; у вас были возможности развиваться, которых Рэв никогда не имела. Поэтому, может быть, вы считаете, что вам проще пленить мужчину, чем неискушенной, невинной девушке? На самом деле ни ваша красота, ни интеллект, ни опыт не имеют значения. Настоящая любовь между мужчиной и женщиной случается только раз в жизни и только с теми, кому повезет. Остальные могут никогда не найти ее. Я полюбил Рэв с первого взгляда. Мне сразу стало понятно, чего мне не хватало с тех пор, как я научился думать, чего я искал в каждой женщине, но не находил, чего я искал от жизни, но не мог выразить словами. Это и есть настоящая любовь!

— А как же я? — дрожащим голосом спросила Иможен. — Вы подумали, что станет со мной после этого? Я стану посмешищем всей Франции. Император обвинит меня в предательстве, в заговоре против него, раз я позволила вам бежать. Мне еще повезет, если я сумею убедить его, что вы меня перехитрили. Но если он и поверит этому, то вы можете себе представить, как будут ликовать мои враги! Фуше, который меня ненавидит, ревнивые жены, любовницы, брошенные ради меня! Я не глупа, я всегда смотрю в лицо фактам и хорошо понимаю, что меня ждет, если я вернусь в Фонтенбло одна. Возьмите меня с собой, возьмите меня в Англию! Вы говорите о любви, так позвольте же мне показать вам, что такое любовь!

— Что вы знаете о любви, кроме того, что это жажда тела? — вздохнул Арман. — Жажда, которую легко утолить и которую рано или поздно утоляет каждый, кто этого хочет… Нет, мадам, я говорю о другой любви — она и есть дорога, ведущая в рай. Любовь окрыленная, любовь души! Чувство, в существование которого я до сих пор не верил, совершенное единение мужчины и женщины, созданных друг для друга.

— Вы верите в подобную чушь? Тупица! — воскликнула Иможен. — Вот и позвольте мне быть счастливым в моей тупости, — ответил Арман. — Я больше ничего не прошу. Возвращайтесь в ваш дворец, к вашему императору и светским интригам. Вскоре вы забудете о моем существовании, а у ваших врагов появятся новые темы для пересудов. Вы сами сказали, что всегда получаете все, чего хотите. Я был исключением из вашего правила, но дальше все пойдет как обычно.

Иможен закрыла лицо руками.

— Где я? — вдруг испуганно спросила внезапно проснувшаяся Антуанетта. — Простите, месье, но мне приснился дурной сон, — прошептала она Арману. — Мне приснилось, что нас схватили!

— Не волнуйтесь. В жизни все происходит наоборот, — успокоил ее Арман.

Тем не менее слова Антуанетты его встревожили. Он опустил окно, высунул голову и осмотрелся.

Рэв не открывала глаз. Не нужно, чтобы Арман или герцогиня знали, что она все слышала. Слишком остро чувствуя собственное счастье, она не хотела ставить герцогиню в еще более неловкое положение. Рэв лучше, чем Арман, понимала, что ждет герцогиню по возвращении в Фонтенбло. Но еще страшнее, думала она, поставить все на карту, пожертвовать своей гордостью — и быть отвергнутой. Может ли что-нибудь быть горше?

День тянулся медленно. Поскольку заняться было нечем, они затеяли игру в карты, и Иможен обрадовалась как ребенок, когда несколько раз подряд выиграла в вист.

— А мне опять улыбается удача, — глядя из-под темных ресниц на Армана, сказала она. — Не повезло в одном, везет в другом! — Она смахнула деньги со столика к себе на колени и повторила со значением: — Мне везет. Вас это не пугает?

— Если честно, мы все чего-нибудь боимся, — откликнулась Рэв.

— Прекрасно, в таком случае я честно скажу, что боюсь столь удачного развития событий, — улыбнулся Арман. — Мы беспрепятственно выбрались из поместья, нашли почтовых лошадей, причем очень хороших, карета наша не сломалась, и нас пока не схватили.

— Ненавижу слово «пока»! — воскликнула Рэв. — И не говорите, что все складывается удачно. Это не к добру. Боги ревнивы.

— Добрый Бог нас хранит, — тихо произнесла Антуанетта.

Иможен собрала карты.

— Будем еще играть? — спросила она.

Арман выглянул в окно.

— Не стоит. Мы приближаемся к Кале.

— И что там? — с опаской спросила Рэв.

Вместо ответа Арман опустил окно и заговорил с кучером. Через минуту лошади повернули на узкую, пыльную дорожку, идущую вдоль прибрежных скал.

— Куда мы едем? — поинтересовалась Рэв.

Он ободряюще улыбнулся ей.

— Я еще кое-что вспомнил, — ответил он.

Карета остановилась возле маленькой рыбацкой деревушки. В этой части побережья было безлюдно, только босоногие ребятишки играли на берегу. Они во все глаза уставились на богатую, но пыльную карету со слугами в роскошных ливреях, совершенно не соответствующих усталым лицам.

Арман вышел.

— Стерегите герцогиню, — велел он Антуанетте и медленно пошел к хижинам.

Одна за другой скользили к берегу рыбацкие лодки с заплатанными парусами. Люди выгружали свой улов. Темнело, а Арман все не возвращался.

Рэв осторожно выглянула в окно. Она заметила его возле домишек. Арман разговаривал с местным жителем. Потом тот наклонился и стал зажигать огонь в большом фонаре, стоявшем у ног. Прошло несколько минут, пока свет разгорелся. Держа фонарь за дужку, рыбак высоко его поднял и принялся раскачивать взад-вперед, подавая кому-то сигналы в море. Там никого и ничего не было видно, может быть, не все лодки вернулись? А рыбак все размахивал фонарем, и Арман пристально всматривался в еле различимую линию горизонта, где сливались в сумерках море и небо.

Но вот издалека замигал ответный сигнал, правда, очень слабый. Он появился и исчез, опять вспыхнул и снова пропал.

Арман широким шагом вернулся к карете.

— Проедем еще милю, — велел он кучеру. — Остановитесь в песчаной бухте, первой, к которой мы подъедем. Ее трудно не заметить.

Он сел в карету и закрыл за собой дверь; карета задребезжала по ухабистой проселочной дороге. Рэв сразу передалось его возбуждение. Она ни о чем не спрашивала. К чему вопросы, и без того ясно: Арман связался с людьми, которые им помогут. Скорее всего, за ним выслано судно британского флота, где-то оно ждет в проливе.

А что, если бы к нему не вернулась память? Если бы он не знал, куда ехать и какие сигналы подавать? Ведь когда она рассказала ему о нем самом, он просто поверил ей, и они попробовали убежать из Кре. Теперь она понимала, что такой поступок вполне мог оказаться гибельным.

Карета остановилась. Дверца открылась, и лакей спросил:

— Это то место, месье? Кучер говорит, дальше лошади не пройдут.

— Можно и здесь, — согласился Арман.

— И мы распрощаемся? — томно, ни в коей мере не выдавая своих чувств, осведомилась Иможен.

— Пока нет, — ответил Арман. — Сожалею, но вынужден просить вас сопровождать нас до самой воды, мадам. Место уединенное, но всякое может случиться. Окажите любезность: покиньте карету. Я помогу вам спуститься.

В ответ Иможен пожала плечами и позволила Арману помочь ей сойти на узкую каменистую дорожку, немного шире козьей тропы, извивами опоясавшую скалу. В густых сумерках разобрать дорогу было сложно, они то и дело оступались, а слуги Иможен, которым она приказала ждать на вершине скалы, недоуменно наблюдали за спуском.

— Они гадают, вернусь ли я, — сказала она Арману, когда их уже не могли слышать.

— Они не будут разочарованы, — твердо произнес Арман. — А вы хорошо их вышколили, мадам!

— Они боятся меня больше, чем самого императора, — ответила Иможен. — Я умею расправляться со слугами-предателями.

Это прозвучало так жестко, что Рэв стало не по себе: сочувствовать герцогине — вот уж неуместное занятие! Эта женщина не знает жалости ни к кому и несет несчастье всем, кто с ней соприкасается.

Они добрались до бухты и ступили на мягкий песок; тишину нарушал только шелест волн. Ветер стих, море было спокойное. Арман подошел к самой кромке и впился глазами в море. Ничего, ни признака жизни в широком пространстве темной воды.

Вдруг Арман издал чуть слышный возглас — как вздох, но Рэв уловила его и тут же поняла причину. Из темноты к ним двигалась лодка; через несколько секунд уже стал слышен плеск весел. Лодка быстро и точно шла прямо на них. Спасение!

Рэв взяла Армана под руку. Она дрожала от возбуждения и по тому, как он быстро и больно сжал ее пальцы, догадалась, что он тоже порядком взволнован.

За спиной загремели камни, осыпающиеся от чьих-то неосторожных шагов. Рэв обернулась, — наверное, слуги герцогини бросились вниз — спасать ее от похищения… Сверху донесся голос:

— Быстрее, болваны, идиоты, быстрее! Они не могли далеко уйти!

Рэв окаменела. Она узнала этот голос, срывающийся на фальцет, с совершенно незабываемыми истерическими нотками.

Глава 15

И как по заказу, из-за облаков выплыла луна, освещая всю сцену.

С полдюжины солдат в красно-синих мундирах спускались со скалы, скользя по ней тяжелыми сапогами, а по тропинке, разборчиво нащупывая дорогу, шел граф де Дюрье. Его всегдашний черный плащ вздымался крыльями в призрачном лунном свете, делая его похожим на хищную птицу. Когда Рэв узнала его, он тоже заметил их маленькую компанию и взвизгнул:

— Вот они, вот они! Берите их, ребята, берите их!

Однако солдаты не могли выполнить этот приказ, поскольку все еще путались в камнях и зарослях на скале. В азарте преследования они не подумали, что спуск будет так труден: они то и дело оказывались на краю отвесных круч и застревали в расселинах. Парализованная страхом, Рэв вдруг услышала рядом с собой шорох и скрип. Резко дернувшись, она увидела, что лодка подошла прямо к берегу. Весла были опущены, а два гребца спрыгнули в воду и подтягивали ее на песок. У четверых Рэв заметила мушкеты. Из лодки выпрыгнул офицер и пошел к Арману, прямо по воде, поднимая высокие брызги.

— Корабль военного флота его королевского величества готов принять вас на борт, милорд! — отрапортовал он по-английски.

— Усадите дам в лодку, — скомандовал Арман.

— Есть, сэр.

Офицер поднял Антуанетту. Она тихонько вскрикнула, но позволила отнести себя к лодке. Рэв взглянула на Армана:

— А вы?

В ответ Арман схватил ее, прошел по мелководью и посадил в лодку рядом с Антуанеттой. Она обняла его и почувствовала на своих волосах его губы. Какое счастье! Она считала, что он тоже сядет в лодку, но он вернулся на берег.

— Арман, куда вы? — закричала она.

Он не ответил, и она увидела, что Арман идет к графу, уже спустившемуся со скалы. Иможен тоже кинулась к графу.

— Схватите его, Жиль! — решительно потребовала герцогиня.

— Для этого я здесь, — ответил граф и заявил Арману: — Вы под арестом, месье!

— Ничего подобного, — отрезал Арман и приказал офицеру: — Велите вашим людям задержать солдат. Без необходимости не стрелять. Этот господин уплатит мне долг, пока мы не отошли от берега.

— Хорошо, милорд.

Из лодки выпрыгнули четверо моряков и направили мушкеты на французских солдат, которые к тому времени уже спустились со скалы и бежали к ним, увязая в песке. При виде английских моряков они замедлили шаг, остановились и недоуменно переглянулись, ожидая указаний.

— Сопротивление бесполезно! — Пронзительный голос графа разносился, кажется, по всей округе. — За нами идет целая рота императорской гвардии! Если вы попытаетесь бежать, я вас немедленно застрелю!

— А я отчего-то не жалую пистолеты; у вас ведь есть шпага, граф? У меня тоже. Я вызываю вас на дуэль, мы будем биться насмерть!

Граф прищурился и быстро огляделся. Он увидел своих солдат, стоящих невдалеке. В руках они держали мушкеты, но не делали попыток употребить их по назначению. Английский офицер опустился на одно колено, с мушкетом на изготовку, четверо моряков последовали примеру командира. На скале никого не было.

— У нас есть время сразиться на дуэли, пока не прибыло ваше подкрепление, — учтиво заметил Арман.

— Почему вы колеблетесь, Жиль? — вмешалась Иможен. — Всем известно, что вы лучше всех во Франции владеете шпагой! Убейте этого самозванца, убейте его, он заслуживает смерти!

— Не так давно вы предлагали мне совсем другую судьбу, мадам, — усмехнулся Арман.

— И вы отказались от нее, — сверкнула глазами Иможен.

— Вы готовы, граф? — спросил Арман.

— Почему я должен сражаться с предателем? — Граф был сильно раздосадован.

— Потому что предатель, как вы меня называете, хочет сразиться с вами! Вы сеете на земле зло, и долг всех порядочных людей ненавидеть и уничтожать таких, как вы! Защищайтесь, месье!

С этими словами Арман обнажил шпагу, и граф неохотно сделал то же. Расстегнув застежку длинного бархатного плаща, он бросил его на песок. Иможен отошла в сторону, освобождая мужчинам место. Пальцы ее были судорожно сцеплены, лицо горело от возбуждения.

Сидящая в лодке Рэв протянула руки к Антуанетте.

— Граф убьет его! Ты слышала: герцогиня назвала графа лучшим фехтовальщиком Франции?

— А месье, уж конечно, лучший фехтовальщик Англии! — уверенно парировала Антуанетта. — Молитесь, дитя мое, молитесь за него, а если не можете смотреть, закройте глаза.

Ну нет, только не это! Повернувшись, Рэв стала наблюдать за поединком. В лунном свете, игравшем на блестящей стали скрестившихся клинков, четко вырисовывались напряженные лица дуэлянтов.

Арман крепко сжал зубы, он был внимателен, собран, серьезен. С графом все обстояло иначе: лицо исказилось дьявольски злобной гримасой, в глазах безумие, он то и дело исторгал непристойные ругательства, особенно когда ему приходилось отступать или когда сцеплялись рукоятки шпаг.

Арман дрался молча. Герцогиня кричала, подбадривая графа и издеваясь над Арманом.

С первого момента стало ясно, что силы мужчин равны. Граф был старше и поэтому не так проворен, как Арман, зато опытнее — его изощренные приемы поначалу несколько смутили Армана. Но молодость и отличная реакция помогали ему твердо стоять на ногах, избегать ловушек, сражаться ровно и без видимого переутомления.

Бросив взгляд на солдат, Рэв увидела странное зрелище. Французы положили оружие, подошли ближе к англичанам, и все вместе с интересом и возбуждением, даже с азартом следили за ходом поединка. Броски, отступления, отраженные атаки, молниеносный блеск стали. Оба противника уже успели разогреться, обычная бледность графа сменилась легким румянцем на впалых щеках. Временами у Армана было преимущество, но потом он терял его, отступая под натиском неистовой, смертельно опасной атаки графа. Жизнь ему спасала быстрота движений. Вот он уже перешел от обороны к нападению. Граф парировал его выпады, проявляя великолепное мастерство владения шпагой.

Рэв подумала, что, если бы это не был вопрос жизни и смерти, она бы, наверное, тоже вместе с солдатами и моряками увлеклась искусством фехтовальщиков. Но она все время помнила об одном: на карту поставлена жизнь Армана и ее. Если он потерпит поражение, то ее жизнь можно считать законченной, и она будет просить только о том, чтобы умереть вместе с ним. Молясь за Армана, она поняла, что видит старую как мир борьбу между добром и злом. В Армане было что-то юное и мужественное, сильное и чистое. Он сражался сосредоточенно и четко, не пытаясь нарушить дуэльный кодекс, существующий не одну сотню лет. Настоящий рыцарь — чего никак нельзя было сказать о графе.

Скривив губы, изрыгая оскорбления и ругательства, пытаясь с помощью нечестных приемов получить перевес над противником, он становился все более фанатичным и злым. Да, только сейчас Рэв до конца осознала черную сущность графа, потому что именно в такие моменты наивысшего напряжения проявляется истинный характер человека.

Когда уже всем казалось, что дуэль будет продолжаться вечно, со скалы внезапно раздался крик. Все обернулись. Там стояли всадники и несколько пехотинцев.

Подкрепление прибыло! Иможен закричала в экстазе. Оружие графа замерло в воздухе, крики отвлекли его, но оборачиваться он не стал. А Армана словно и не касалось то, что происходило вокруг. Был только бой! Граф отвлекся на миг — Арман получил преимущество. Выпад — и острие шпаги вонзилось графу в грудь, чуть выше сердца.

Долгую, бесконечную секунду он стоял, странно удивленный и впервые с начала дуэли умолкнувший; потом рухнул на песок.

Арман рывком вынул шпагу, поднял голову и увидел спускающихся со скалы императорских солдат. Офицер ждал приказа от Армана.

— Все в лодку!

Французы гуськом спускались по тропинке. Они шли попарно и достигли береговой полосы почти в тот момент, когда Арман прыгнул в лодку и опустился рядом с Рэв. Моряки, забежав в воду, столкнули лодку с песка и забрались в нее. Тут же мощно заработали весла. Французы бежали к кромке воды, но, заметив лежащую фигуру, приостановились. Иможен присела рядом и перевернула графа на спину. Из его открытого рта хлынула кровь, незрячие глаза смотрели в небо. Герцогиня содрогнулась от ужаса и поднялась. Лодка удалялась от берега, а солдаты провожали ее взглядами.

— Чего вы ждете, мерзавцы? — закричала Иможен. — Стреляйте, стреляйте, пока еще можно достать!

Однако солдаты не спешили подчиняться ее приказу. Они ждали своего командира, молодого, розовощекого, запыхавшегося от бега. Он с восхищением уставился на Иможен, прекрасную даму, с колечками темных волос, развевающихся над белым лбом.

— Тот, кого мы ищем… кто скрывается под именем маркиза д'Ожерона… он ушел?

— Он в той лодке! — гневно ответила Иможен. — Прикажите вашим тупицам стрелять!

— Конечно, мадам!

На лодке этого разговора уже не слышали, но отлично видели, что происходит на берегу. Арман быстро стащил Рэв со скамьи и усадил на дно.

— Спрячьте голову, любовь моя, сейчас будут стрелять, хотя заряжают очень медленно!

— Давайте, ребята, поднажмите! — подгонял своих офицер. — Еще несколько гребков, и мы в безопасности!

С берега прозвучал залп мушкетов. Над водой просвистели пули. Одна попала в борт, и все услышали, как треснуло дерево. Рэв испуганно повернулась к Арману, он сгреб ее в объятия.

— Ничего не бойтесь! Не для того мы прошли через все это, чтобы погибнуть от шальной пули!

— Нажимай, ребята, нажимай!

Лодка летела над водой, как на крыльях. За первым залпом последовали второй и третий, но пули уже не доставали беглецов. Рэв дрожала, уткнувшись лицом в шею Армана.

— Эй, на судне!

Услышав крик, она подняла голову и увидела британский военный корабль с огромными пушками по бортам и мачтами, чернеющими на фоне лунного неба. Спустили веревочную лестницу. Арман помог Рэв забраться по ней, чьи-то руки наверху подхватили ее, перенесли через фальшборт и поставили на палубу. Офицер в мундире, расшитом золотыми галунами, галантно поцеловал ей руку, а затем поздоровался с Арманом.

— Добро пожаловать, милорд, — сказал он. — Рад видеть вас целым и невредимым. Мы беспокоились, почему от вас так долго не было вестей.

— Вы должны меня простить, но многие причины, в том числе и потеря памяти, помешали мне прибыть раньше, в оговоренный срок, — ответил Арман. — Зато для отца у меня есть такие новости, что он простит мне эту задержку!

Потом в кают-компании Рэв показалось, что Арман нарочно старается не смотреть на нее, а ведет оживленную беседу с капитаном, давая ей время собраться с мыслями и успокоить лихорадочное биение сердца. В кают-компании, где они обедали, был низкий потолок с дубовыми перекладинами, резные дубовые столы и стулья, и освещалась она двумя большими висящими фонарями. При их свете Рэв обратила внимание на изучающие глаза Армана, словно он впервые увидел ее. Капитан уже откланялся, она осталась вдвоем с Арманом и вдруг нежданно-негаданно ее накрыла волна паники. Она влюбилась в Армана, когда понятия не имела о его положении в обществе. Он просто вошел в ее жизнь и в сердце — единственный человек, имеющий для нее значение!

Она безоговорочно приняла его любовь, но тогда у нее было поместье и высокий титул. Теперь она нищая, беглянка, скрывающаяся от правосудия, у нее нет ничего, кроме безграничной любви к человеку, с которым бежала из родной страны.

Она не осмеливалась посмотреть ему в лицо, а когда, в конце концов, заставила себя поднять глаза, то увидела в уголках губ чуть заметную улыбку. Рэв глубоко вздохнула:

— Мне надо кое-что сказать вам.

— Я жду, — не сделав ни малейшей попытки помочь ей, ответил он.

— Дело в том, — нервно ломая пальцы, запиналась Рэв, — что сразу же, поднявшись на борт, я заметила, с каким почтением относится к вам капитан судна, и представила, что ждет нас в Англии. Вы — сын премьер-министра великой страны, у вас есть дом, положение в обществе, состояние. Я же — никто! У меня нет ни страны, ни дома, ни денег! Мы встретились при необычных обстоятельствах и… полюбили друг друга. Потом из-за предательского удара вы забыли про эту любовь и долго считали, что наши отношения носят совсем иной характер. Теперь, когда к вам вернулась память, события развивались так, что у нас не было времени поговорить об этом! Практически мы не были наедине с того момента, как вы вспомнили, что произошло там, у озера!

Арман встал и шагнул к ней, но она остановила его, подняв руку:

— Нет-нет, позвольте мне закончить! У вас было время подумать, вспомнить, узнать, что мы говорили друг другу, а также вспомнить, кто вы и откуда. Вы увезли меня из Франции и тем самым, безусловно, спасли мне жизнь, но я не хочу стать для вас обузой! Я не хочу, чтобы вы благодарили меня за то, что я сделала, потому что я делала это охотно и с радостью, столь же ради себя, как и для вас! Не благодарите меня, не чувствуйте себя в неоплатном долгу! Пусть по прибытии в Англию наши пути разойдутся! Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя чем-то обязанным мне и были добры ко мне только из уважения к моим… чувствам! Я этого… не перенесу!

Голос Рэв сорвался, глаза наполнились слезами, но она почти сердито смахнула их.

— Пожалуйста, Арман, пожалуйста, — лепетала она, — хорошо подумайте, прежде чем принять решение, прежде чем решите… наше… будущее…

Она замолчала, точно слова застряли у нее в горле, но сквозь слезы вдруг увидела лицо Армана совсем близко от своего.

— Моя дорогая… моя смешная малышка… моя любовь! — очень тихо и мягко произнес он и обнял ее.

Рэв вся напряглась от его прикосновения и уперлась руками ему в грудь.

— Нет! Вам надо подумать! — необычно резко сказала она.

— О чем? — недоуменно спросил Арман, искусно преодолевая ее сопротивление и крепче прижимая ее к себе. — Вы прекрасно знаете, ответы на все ваши вопросы, но я побалую вас и скажу раз и навсегда истинную правду! Я люблю вас, Рэв, я полюбил вас с первого взгляда! Эта необычная любовь озарила меня, как вспышка молнии в небе. Увидев вас, я понял, что вы созданы для меня! Каково бы ни было наше положение в жизни, что бы ни готовило нам будущее, мы встретим это вместе, как муж и жена, единые и неразлучные! Я люблю вас!

Арман наклонился к ней, но не поцеловал, ожидая, когда она сама сделает это. Рэв поняла, чего он ждет, и поскольку ее сердце билось в унисон с его сердцем, поскольку последний барьер, существовавший между ними, исчез навсегда, она обняла его за шею и, рыдая и смеясь, прижалась к его губам. Все ее существо звенело от счастья. Ей казалось, будто этим поцелуем она передает Арману самое дорогое — свою душу.

Ветер на море стал свежее, и огромные, надутые паруса несли корабль к берегам Англии.

Примечания

1

Rêve — сон, мечта (фр.).


home | my bookshelf | | Серебряная луна |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу