Book: Пастухи чудовищ



Пастухи чудовищ

Антон Корнилов

Пастухи чудовищ

Купить книгу "Пастухи чудовищ" Корнилов Антон

Пролог

Глухая беззвездная июльская ночь ослепила и обездвижила город Заволжск. Около половины третьего осторожненько выглянула луна, плеснула в безмолвные кварталы пригоршню свинцового света, но тут же снова и спряталась, словно удостоверившись в своем бессилии против мертвого океана мрака.

Ни одного огонька не светилось в городских окнах.


В этот час комната совещаний правительственного здания Заволжска очень напоминала вокзальный зал ожидания. Высокопоставленные чиновники – первые лица города, расстегнув пиджаки и ослабив галстуки, устало обвисали на стульях; дремали, положив головы на тянувшийся во всю длину комнаты стол; бродили бесцельно вдоль стен; скучковавшись по двое-трое, вполголоса вяло о чем-то переговаривались. Накурено было так, что свет электрических ламп казался синеватым, но попыток хоть немного приоткрыть окна, плотно задрапированные тяжелыми портьерами, никто не предпринимал. Угол комнаты занимал совершенно чужеродный здешнему интерьеру элемент – кабина биотуалета.

У запертых дверей на узком диванчике помещались двое мужчин, явно не принадлежавших к городской управленческой элите. Первый – худощавый парень в щегольском клетчатом, до смешного коротком пиджачке, с нагловатой подвижной физиономией, половину которой скрывали большие очки с непроницаемыми темными стеклами; оба уха этого типа были украшены тремя золотыми колечками, которые при малейшем движении принимались тихонько позвякивать. Вторым был немолодой краснолицый усач в военной форме без каких-либо знаков отличия, зато при оружии: справа на ремне его угловато темнела большая кобура. Странная эта пара молча и внимательно наблюдала со своего места за происходящим в комнате совещаний, в то время как отцы города почему-то предпочитали в сторону сидящих на диване не смотреть. А если вдруг и оглядывались, то искоса, ненадолго и с отчетливо ощутимой затаенной тревогой.

Лампы под потолком, сухо треснув, заморгали.

И сразу же все разговоры в комнате совещаний смолкли совершенно. Те, кто дремал, молниеносно проснулись, испуганно заозирались. Разминавшие ноги замерли на месте. Обмякшие на стульях встрепенулись и подобрались…

Моргнув несколько раз, лампы вновь стали излучать ровный свет.

А чиновники не сразу и не все вернулись в тот режим бездеятельного ожидания, в коем пребывали до неожиданных фокусов электричества. На кого-то вдруг напал приступ безудержного кашля, кто-то нервно засмеялся, кто-то ни с того ни с сего, схватив ближайшего к себе товарища за рукав, неестественно громко понес какую-то очевидную чепуху…

– А вот я бы коньячку сейчас хряпнул! – возгласил внезапно во всеуслышание городской прокурор Ареньев, кривя рот в нарочитой улыбке. – Жаль, что нельзя…

– И я бы стопочку врезал, ага! – поддержал прокурора директор департамента образования Кузовников, простецкого вида мужичонка с крупной вихрастой головой. – И семужкой соленой закусил бы. Кладешь на кусочек семги кусочек маслица…

Эти заявления вызвали у присутствующих самые искренние отклики. Комната для совещаний загудела.

– Лимоном лучше всего коньяк закусывать, – зажмурившись и причмокнув, поделился глава городского МЧС.

– Лимон-то к коньяку? – укоризненно прогудел кто-то. – Это, братцы, самый распоследний моветон. Мясом надо закусывать, мясом. Свининкой на вертеле…

– Заканчивайте, мужики, все ведь жрать хотят… – простонал кто-то еще в ответ.

– Третью ночь сидим… ждем и ждем – и все на одной сухомятке. А у меня гастрит!

– Глюкоза и только глюкоза! Шоколад или пару виноградин. А можно и вовсе не закусывать.

– Под сигарку его, родимого…

– Да ну его, этот коньяк! Лучше нормальной водочки хлопнуть. А потом борща, да с пампушками!

– Картошку отварную! – всхлипнул глава МЧС. – С укропом… И селедочку – чтобы, сволочь такая, нежная-нежная была… ее на картофелину горячую шлепнешь, а она сразу тает, зараза, жирком ароматным исходит…

Даже сам заволжский губернатор – пятидесятилетний здоровяк, спортсмен-тяжелоатлет в прошлом – вожделенно заблестел глазами. И уже открыл было рот, вероятно, чтобы сообщить о собственных гастрономических предпочтениях, но его довольно-таки невежливо перебил прокурор Ареньев.

Видно, чересчур уж чувствительно ужалила прокурора метавшаяся по комнате ослепительная комета голодных грез, им же самим и запущенная.

– Ну сколько можно в конце-то концов?! – мучительно взревел Ареньев, взявшись обеими руками за внушительное брюхо. – Мужики, а? Сидим тут, как в карцере, в натуре! На парашу оправляться ходим!

На этот раз сердечный возглас прокурора вновь нашел отклик в душе большинства присутствующих.

– Ни прилечь, ни ноги вытянуть!.. – загудели чиновники.

– Ни помыться. Чешусь весь, – простодушно поделился директор департамента образования Кузовников.

– Туалет воняет!..

– Свежего воздуха глотнуть!

– В тюрьме и то на прогулку выводят!..

Военный у дверей гулко и со значением кашлянул. Крикуны, заметно умерив пыл, с неохотой обернулись к нему. И тут парень в клетчатом пиджаке громко и насмешливо проговорил:

– Спокойнее, господа, спокойнее! Выполняем указание правительства, куда деваться? Неприятно, согласен. Но необходимо. На благо всей страны. Допуски получили? Подписки прочитали, вникли, переварили и автографами своими украсили? То-то… Вам, между прочим, высокое государственное доверие оказано! А вы – бунтовать… Нехорошо!

Шум тотчас стих. Отцы города как-то сразу потускнели, как тускнеют, когда вспоминают о чем-то нехорошем.

И вновь затрещали лампы. И замигал свет. Будто захлопали под потолком громадные черные крылья, мгновенными толчками погружая комнату глубже и глубже во мрак.

Через несколько секунд беспрерывная подача электроэнергии опять восстановилась. Чиновники, щурясь и вздрагивая, переглядывались друг с другом. Молчали. Стало так тихо, что было слышно, как позвякивали золотые колечки в ушах клетчатого.

– Смею уверить, господа, – снова заговорил он, – ждать вам осталось недолго. Уже очень скоро, господа, уже очень скоро – поверьте мне…

И точно в подтверждение этих слов лампы вдруг вырубились окончательно. Полнейшая темнота, хлынув сверху, моментально залила пространство комнаты совещаний.

Секунду или две не происходило ничего. Потом кто-то, забарахтавшись в чернильной тьме, по-женски истошно завизжал. Грохнул опрокинутый стул, послышались возня и тявкающие всхлипы. Три раза подряд коротко скрежетнула чья-то зажигалка, высекая снопы белых искр.

– Не сметь! – раздался голос клетчатого, на этот раз нисколько не насмешливый, а до пронзительности яростный. – Никакого света!

Натужно скрипнул ножками по полу сдвинутый кем-то тяжелый стол. И кто-то еще, кажется сам губернатор, отчаянно завопил:

– Только не я, пожалуйста! Только не я!

И вспыхнул свет.

Чиновники, бледные и растрепанные, вынырнули из тьмы. Почти все тяжело дышали. Кое-кто зачем-то ощупывал себя. Только директор департамента образования Кузовников, минуту назад мечтавший о «семужке с маслицем», остался стоять неподвижно, сгорбившись, опустив вихрастую голову, бессильно свесив руки вдоль туловища. Военный и парень в клетчатом пиджачке бросились к нему. А все остальные – наоборот: топоча и толкаясь, подались от Кузовникова прочь. Сгрудились шевелящейся и бормочущей кучей в дальнем углу комнаты.

Военный, миновав застывшего столбом директора департамента образования, растопырил руки и медленно двинулся к этой человеческой куче. Что-то было в усаче в тот момент от пастуха, только что загнавшего в кошару отару испуганных овец. Только не кнутом он помахивал, а извлеченным из кобуры черным пистолетом.

– Ну-ка, тихо! Тихо! – дергая ртом, отчего у него шевелились усы, рявкнул военный. – Успокаиваемся и вспоминаем все, что вам объясняли в самом начале! Инструктаж вспоминаем!

Клетчатый, осторожно приобняв Кузовникова за плечи, вел его к диванчику у дверей. Директор департамента так и не поднял головы. Руки его все еще висели плетьми, кисти побалтывались при спотыкливой неуверенной ходьбе. Двигался он так, словно тело его онемело и едва-едва ему подчинялось.

Парень аккуратно усадил Кузовникова на диван – как усаживают большую куклу. Чиновник сразу же обмяк, сильно согнувшись вперед, уронив голову подбородком на грудь.

– Есть! – проговорил клетчатый. – Ну, кажется, без эксцессов у нас обойдется…

Военный на секунду обернулся к нему, опустил руки.

– Сплюньте, Комиссар… – буркнул он сквозь усы. А в адрес отцов города добавил: – Поднимаем стулья! Рассаживаемся за столом! Не шумим! И на этого не оборачиваемся!

И вложил пистолет обратно в кобуру.

Пока чиновники безропотно и молчком выполняли приказания военного, парень снял с себя темные очки, обнажив водянистые маленькие глазки. И, присев на корточки перед недвижимым Кузовниковым, попытался очки эти надеть ему на склоненное к самым коленям лицо. Хоть и действовал парень с привычной ловкостью, эта операция удалась ему только со второго раза. Уж очень неудобно сидел директор департамента. Надев очки на чиновника, клетчатый выпрямился и отступил на пару шагов.

– Ну что, господа? – ухмыльнулся парень. – Пришло наконец время вас поздравить с…

– Да погодите вы поздравлять! – проворчал военный. – Куда вы постоянно торопитесь-то?

Парень снова хмыкнул.

И тут Кузовникова точно огрели сзади невидимым хлыстом.

Тело его, сложенное на манер перочинного ножа, резко распрямилось. Сползая вниз, он задергал руками и ногами – беспорядочно и неестественно. Это не походило на конвульсии. Это было похоже на… как будто кто-то очень сильный, безумно торопясь, влезал в комбинезон, имеющий форму и вид человеческого тела.

Клетчатый, мигом очутившийся за спинкой дивана, навалился на чиновника сзади, обхватив его за плечи. С мотнувшейся головы Кузовникова слетели очки. Усач в военной форме, страшно выругавшись, прыгнул за ними, поскакавшими по полу, ловя их, как выброшенную на берег рыбу.

Движения Кузовникова становились все мельче и слабее. Он дернулся еще несколько раз. И затих. Тело его снова обмякло, но голова держалась прямо. Глаза, широко распахнутые, ненормально расширенные, смотрели перед собой. Впрочем, это были уже не глаза в привычном человеческом смысле.

За быстро мутнеющей роговицей закипала снизу матовая чернота, жадно пожирающая белки, подбирающаяся уже к зрачкам…

– Очки! – запоздало заорал парень.

Военный, приблизившись к дивану бочком и старательно глядя в сторону, вслепую, но точно и быстро водрузил на нос чиновника темные очки.

– Вот теперь – все, – выдохнул усач. – Почему вы его сразу не зафиксировали?! – зарычал он на клетчатого парня. – А если б что не так… все опять сначала начинать, да?

– А ну-ка, тон смени, полковник! – негромко, но как-то очень внушительно потребовал парень, звякнув колечками в ушах. – Нервы нервами, а забывать, с кем и как ты разговариваешь, – не надо…

– Слушаюсь, шеф, – пробормотал усач.

Раздался громкий деревянный стук. Притихшие было чиновники перепуганно загомонили и повскакивали со своих мест.

Все, кроме городского прокурора Ареньева, который подобно поверженной статуе лежал теперь на полу ровно в той позе, в которой сидел на стуле.

Парень в клетчатом пиджачке с досадой цокнул языком.

– Сказано вам было, придуркам… – заворчал военный, шагнув к одеревеневшему прокурору. – Не смотреть на этого! Инструктаж для кого проводился, а? Для Пушкина?

Присев над Ареньевым, военный достал из нагрудного карман кителя шприц с небывало толстой иглой. Размахнулся и изо всех сил воткнул шприц в плечо прокурора как нож.

– К утру должен очухаться… – констатировал он, поднимаясь. – А вы чего суетитесь? Всем сесть!

– Садитесь, господа, садитесь! – присовокупил клетчатый. – Больше уж точно никаких эксцессов… – Покосившись на усача, он усмехнулся: – Больше никаких эксцессов не будет, я обещаю.

Отцы города повиновались беспрекословно, как первоклашки.

А директор департамента образования Кузовников снова пошевелился. Но на этот раз движения его были не хаотичны, в них чувствовалась осмысленность. Он медленно поднял правую руку, согнул ее в локте и вдруг резко, точно не рассчитав силы, крутанул кистью… Хрустнув, та мертво повисла. Директор департамента, кажется, не почувствовал никакой боли. Опустив руку, он согнул в коленях и выпрямил ноги – с той же конвульсивной порывистостью – так, что с левой ноги слетел ботинок.

– Тихо, тихо! – заторопился клетчатый, обращаясь к Кузовникову. – Не все сразу! Постарайтесь не шевелиться, пока не привыкнете…

– Неудобно… – странно шелестящим голосом выговорил директор департамента образования.

– Я же говорю – не все сразу! – откликнулся клетчатый и вышел из-за дивана. – Поздравляю вас, господа! – с дурашливой театральностью поклонился он. – И позвольте мне представить вам вашего регионального спецконсультанта!

Военный подошел к нему. Теперь они стояли по бокам от замершего на диване тела. Причем усач держался с явно несвойственной ему торжественностью.

И тот, кто еще совсем недавно был чиновником Кузовниковым, прошелестел с едва угадывающейся вопросительной интонацией:

– Начинаем работать?



Часть первая

Глава 1

Полностью раздетого, его впихнули в промозглый мрак и запретили говорить и шевелиться. Он отдавал себе отчет в том, что ослушаться запрета нельзя, но и оставаться в полной неподвижности тоже не мог – от холода била дрожь, он закоченел и беспрерывно трясся. Под босыми его ногами ощущались мелкие камешки.

Долго, очень долго давила его темнота. Пока внезапно не вспыхнул яркий свет, открыв для него окружающее пространство.

И он увидел, что находится на краю большой и глубокой круглой ямы, откуда несет каким-то резким химическим запахом. И он вовсе не один здесь. Их пятеро, беззащитных голых людей, расставленных вокруг этой ямы, на самой кромке обрыва в черноту.

Тот, кто стоял напротив него, на другой стороне, был высок и необыкновенно, изможденно худ – видно, безжалостный недуг высосал его до сухих костей. Лысая голова, похожая на череп, бессильно клонилась на грудь с резко выделяющимися ребрами, так что лица видно не было; иссушенные тонкие руки с булыжниками локтевых суставов свисали вдоль туловища; этот человек будто спал стоя.

Слева от лысого помещалась девочка лет пятнадцати. Одной рукой она неловко прикрывала маленькие, по-детски еще острые грудки, другая же ее рука опускалась к едва опушенной промежности. Глаза девочки были закрыты, а губы, опухшие от долгого плача, чуть заметно дрожали. Большое и безобразное, поросшее грубым волосом родимое пятно закрывало половину ее лица – будто багровая бабочка села когда-то девочке на щеку, да так и осталась там, вросши всем тельцем в кожу…

Левее девочки стоял, обнимая себя за выпуклое брюхо, обрюзгший старик. Голова его с поблескивающей в венце седых волос лысиной мелко тряслась, мокрые глазки за толстенными линзами больших очков моргали испуганно и часто.

Эти трое – полутруп, девочка и старик – были ему незнакомы. А вот четвертого, рослого сутулого мужика, поставленного от него справа, он вдруг узнал. Марк Дикий. Пару лет назад Дикий наводил ужас на всю Гагаринку, резал нещадно за любое неосторожное слово, за случайный взгляд, да и просто ради развлечения или по причине дурного настроения. Когда Марка брали, он насмерть уходил двух копов: одному голову размозжил топором, второго проткнул насквозь железной ножкой от табуретки. Говорят, при задержании в него всадили шесть пуль, а он не умер, оклемался в тюремной больничке.

Дикий, втянув голову в плечи, страшно оскалившись, сжав руки в кулачищи, хлестал по сторонам обжигающе злым взглядом. Тело его, упруго мускулистое, изрытое шрамами, испещренное корявой лагерной татуировкой, крупно подергивалось. Точно Марк отчаянно пытался стронуться с места, но неумолимая сила, держащая на краю ямы всех пятерых, не пускала и его…

Изможденный, малолетняя уродица, пузатый старик в очках, Марк Дикий. И… он. Не помнящий собственного имени, не способный видеть себя, понятия не имеющий о том, кто он-то сам такой…

Пятеро.

Где-то недалеко, но вне пределов его видимости, забухали мерные лязгающие удары, и от этого буханья, с каждой секундой становящегося все громче и громче, во рту у него появилась тревожная горечь. Старик и девочка встрепенулись, Марк Дикий сжался, как перед рывком, которому, конечно, не было суждено осуществиться. Даже полутруп пошевелился.

И тут из глубокой темной ямы, вокруг которой они стояли, потянулся, как дым, к ночному небу тонкий и прерывистый детский плач…


Я вывалился из этого муторного сна в реальность как в холодную воду. Свесив ноги с кровати, некоторое время отфыркивался, пытаясь утереть с лица обильный пот. Сердце колотилось так, что удары отдавали в затылок.

Ну и сон! Не обычный кошмар, нет. Никаких ведь ужасов мне не привиделось, а отчего-то так скверно и тошно… как будто падали наелся.

Это ж надо такому присниться, будто…

Тут я замер на краю кровати, отчетливо вдруг осознав, что ни черта я из этого своего сна не помню. Тьфу ты…

Я отдернул штору, снял с окна плотное шерстяное одеяло. Намного светлее в комнате не стало – утро было серенькое, тусклое, мелкий дождик тоненько барабанил по листве тополей во дворе. Проходя в ванную через комнату папахена, я ткнул кнопку телевизора. Она пусто щелкнула – только и всего. Рано еще, значит. Электричество пока не дали. Его у нас дают обычно на полтора-два часа утром и на столько же вечером. На часы, висевшие пыльным колесом над этим самым телевизором, я, конечно, даже и смотреть не стал. Толку-то… Батарейки давным-давно сели, а покупать новые… это теперь дорогое удовольствие.

Свечку – чтобы умыться – я зажигать не стал. У меня только один огарок остался, а папахен из рейса раньше завтрашнего вечера не вернется. Да и не нужна мне она, свечка. В плотной темноте ванной я давно приноровился действовать на ощупь. Крутанул вентиль – кран недолго поурчал, затрясся и принялся плевать мне в ладони остро пахнущей металлом водой. Я умылся, выскреб из коробки остатки зубного порошка, почистил зубы.

Только я закрыл кран, как за стеной, на кухне что-то грохнуло, зазвенело… Бухнули в стену один за другим несколько ударов. И опять раздался лязгающий звон.

Подтянув трусы, я потащился на кухню. Мимоходом опять попытался включить телевизор, пощелкал кнопкой (она, бывает, заедает) – безрезультатно. Однако раненько я сегодня вскочил все-таки…

На кухне я первым делом, само собой, раздвинул шторы – замутненный дождевой влагой свет потек через окно. И я увидел, как на полу крутилась, чуть подпрыгивая, эмалированная миска – словно мгновение назад упала. Только упала она, конечно, много раньше. И оставь ее так, будет крутиться до вечера. Я поднял миску, поставил обратно на полку. Тотчас со стола поднялась в воздух большая металлическая кружка и чинно так поплыла мимо меня в комнату. Я ее поймал, вернул на стол, и тогда начал приподниматься с плиты чайник, кренясь на сторону, разливая воду из короткого носика. Чайник я подхватил и переставил на другую конфорку. Попытался зажечь газ – и это у меня получилось. Газ, выходит, уже дали. Следовательно, и электричество скоро врубят.

Пока я следил за закипающим чайником, кружка на столе опять вздрогнула, чуть подскочила и опрокинулась.

Что-то разыгралась сегодня шумелка… Обычно поспокойнее. Ну, позвенит посуда на полке. Ну, занавески в отсутствии сквозняка поколыхаются. Сигаретка по столу покатается. У нас это явление так называется – шумелка. Реже – барабашка. Или, вот еще слышал, полтергейстом кличут, но это совсем редко. Устаревшее название. Говорят, выпускают приборчики, которые глушат это дело, как-то они особым образом на магнитное поле влияют… Но, во-первых, приборчики эти недешевы. Во-вторых, для них батареек не напасешься. В-третьих, приборчики не очень-то и помогают – только немного снижают активность. А в-четвертых, кому и когда шумелка серьезно навредила?.. Максимум – по кумполу кастрюлькой долбанет. Она ж безвредная, шумелка. Это вам не скверник какой-нибудь. И не шатун… Не бес и не гадина… Не зверье, одним словом.

Вскипел чайник, и я заварил себе чифирьку. Правильного чифирьку, как папахен научил – с солью, с сальцем, такого чифирьку, что с первого глотка пробирает лучше всякого спирта. Папахен у меня дальнобой, он много чему научить может. Он в рейсах такого повидал… Кому другому на целую жизнь хватит. А то и на две – папахен в рейсы ходит столько, сколько я себя помню. У него нога в двух местах прострелена, половина головы седая. Седина – это от встреч со зверьем, конечно. Ну а ногу ему обычные бандосы продырявили.

Я отхлебнул чифиря, закурил. Шумелка понемногу успокаивалась. Следующий период ее активности наступит ближе к ночи. Вот скрипнули полы в папахеновой комнате, глухо проныла пружина в его диване… И улеглась в пустой квартире тишина. А, нет – с тихим шорохом качнулся еще на стене фотопортрет мамы с черной ленточкой, перетянутой через нижний уголок…

Этот портрет – порядком выцветшая уже фотография в простой незастекленной рамке – единственное, пожалуй, что осталось нам с папахеном от мамы. Портрет да еще этажерка с книгами в моей комнате. Все остальное пришлось продать, когда у папахена с работой были проблемы. Книги бы тоже продали, но их никто не хотел покупать.

У мамы волосы до плеч. Белые, точно выгоревшие на солнце, они несильно всколыхнулись от легкого ветерка. Почему легкого – потому что мама смотрит навстречу этому ветерку, прямо в объектив, и не щурит глаза. Глаза ее широко раскрыты, и в них такая… спокойная улыбка, точно мама видит перед собой что-то очень хорошее. Сразу понятно, что фотография сделана давно. Еще до того, как все это началось…

Мама преподавала литературу в школе. В нашей школе, где и я тоже учился. Три года при ней, остальные три – когда ее не стало.

Она погибла почти сразу же, как только наш мир начал меняться. Одиннадцать лет назад.


Хотя, если по правде, началось это не одиннадцать лет назад, а еще раньше. В лохматом две тысячи одиннадцатом. Тогда весь мир отчего-то уверовал, что год две тысячи двенадцатый есть самый распоследний в истории человеческой цивилизации. Что, мол, двенадцатого числа двенадцатого месяца двенадцатого года наступит всему голубому шарику решительный и окончательный кирдык. Апокалипсис то есть, если по-научному. Откуда это пошло, я, честно говоря, не вполне отчетливо помню. Вроде какой-то там древний календарь откопали то ли в Африке, то ли в Америке. Нормальный такой календарь, солидный – не на год, не на десять лет и даже не на столетие. Начинавшийся вообще невесть когда, а заканчивающийся аккурат двенадцатого декабря две тысячи двенадцатого года. Вот поэтому тогдашняя великомудрая общественность и сделала вывод: раз календарь закончился на двенадцать-двенадцать-двенадцать, значит, и нет шансов у нашей планетки просуществовать хотя бы пару минут после наступления этой даты. Смешно, ей-богу. Может, тому древнему чуваку, который высекал в камне календарь, лень стало дальше две тысячи одиннадцатого года долбить долотом… или чем он там долбил. Может, какое-то более важное дело его отвлекло – жена на охоту отправила или война началась. Ну, не суть…

Гораздо интереснее то, что тогда, в две тысячи одиннадцатом, природа принялась с энтузиазмом подкидывать населению многочисленные подлянки, как бы в подтверждение грядущего конца света. Горели леса; цунами и тайфуны уничтожали целые города, безвозвратно топили острова; вулканы просыпались, чтобы извергнуться и затянуть тучами пепла небо над целыми континентами… В тех частях света, где никогда не видели снега, мели метели и от морозов трескались стекла, стены домов и дорожное покрытие. Там, где привыкли к лютой затяжной зиме, до января стояла теплынь, и фруктовые деревья принимались плодоносить второй раз за год.

Понятно, что в сложившейся ситуации развелось великое множество доморощенных пророков и лжемессий, которые принялись резво рубить бабло, морально и физически готовя новоявленную паству к неминуемому переходу в мир иной. Хотя, помимо этой публики, на злобу дня высказывались серьезные ученые и трезвомыслящие богословы. «Да, – официально признавались они, – мир действительно меняется. И вполне вероятно, что скоро грядет нечто. Но вот что именно грядет, кто ж его знает. По этому поводу можно только выдвигать версии и строить домыслы…»

Ну и по телевизору (а в те времена с электричеством проблем не было, и каналов было больше, чем два, не то что у нас сейчас) круглые сутки крутили передачи и фильмы все на ту же, шибко интересующую всех тему.

Короче говоря, в Апокалипсис, назначенный на двенадцать-двенадцать-двенадцать, поверили все. Ну, скорее всего, не совсем уж все… И даже, наверное, не большинство. Но, думается мне, тогда у каждого, у самого даже что ни на есть твердолобого прагматика и оптимиста нет-нет да и екало сердчишко. А вдруг правда?..

А накануне той самой даты истерия достигла апогея. Граждане с особо тонкой душевной организацией массово бежали в малонаселенные районы, очевидно надеясь, что Апокалипсис, точечно шарахнув по крупным городам, разбежавшихся и попрятавшихся в глуши человеческих букашек отлавливать побрезгует. Кто-то забивался в заранее подготовленные герметичные капсулы и бункеры с автономным питанием, предполагая пережить мировую бурю там. Отдельные личности, впрочем, предпочли не прятаться, а встретить Апокалипсис разудалыми празднествами с фейерверками и бухлом. Прямо как язычники, стремящиеся жертвоприношениями умилостивить затаившееся где-нибудь в недосягаемости зло, чтобы не умирать, а еще немножечко пожить.

И вот наступил тот самый день.

И не произошло ничего.

То есть это тогда так поняли, что ничего.

Время снова потекло как обычно. Правда, землетрясения, тайфуны, цунами, большие и малые войны сотрясали планету и умы ее населения все с той же частотой, но уже ничего не предвещали, постепенно становясь обыденностью.

А после две тысячи шестнадцатого по всему миру стало резко расти число катастроф, и причиною большинства из них являлся человеческий фактор. Причем немногие чудом выжившие виновники никак не могли толком пояснить, что же такое их заставило проделать приведшие к аварии действия. «Какое-то затмение нашло», – жаловались авиадиспетчеры, направившие два самолета навстречу друг другу. «Как черт под руку толкнул», – объясняли машинисты поездов, зачем-то разогнавшие состав до максимальной скорости на сложных участках пути.

К концу две тысячи семнадцатого самолеты сыпались с неба чуть ли не ежедневно. Суда тонули, едва выйдя из порта. Поезда катились под откос, как будто во всем мире шла ожесточенная партизанская война. Да и новости с автомобильных трасс напоминали больше сводки с мест боевых действий. А заводы, фабрики, комбинаты, станции, научные центры и вовсе взрывались, как зернышки кукурузы на раскаленной сковороде.

Ко всему прочему, электронные приборы стали вдруг безо всяких на то причин выходить из строя. Со временем эта напасть несколько утихомирилась, но совершенно на нет не сошла. Чуть позже повсеместно распространилось до того редчайшее явление шумелки (ну да, да, раньше такого термина не было, шумелку называли полтергейстом или барабашкой).

Ученые пытались объяснить происходящее, связав воедино и волну массового выхода из строя электроники, и шумелку, и странное поведение людей, приводящее к авариям. Появилось мнение, что виною всему – аномальная активность магнитного поля Земли. Как выяснилось позже, ни черта эти ученые не поняли…

В общем, спустя пару лет от общего числа объектов мировой промышленности осталось процентов двадцать. И эти уцелевшие объекты функционировали в четверть силы, так как работы на них велись практически кустарными методами, без применения сложного в управлении оборудования. Сообщение между континентами по воздуху и по морю почти сошло на нет. Да и охотников прокатиться на наземном транспорте дальнего следования осталось немного…

А потом стало происходить такое, что вообще ни в какие рамки не вписывалось и никаким объяснениям не подлежало.

Некоторые деревья вдруг стали облетать в середине лета, а потом снова покрываться листвой. Зачастую совсем иной формы, размера и расцветки, чем раньше…

Домашние животные напрочь отказывались подчиняться, нападали на хозяев, удирали из дома… Правда, это продолжалось недолго. Только кошки пропали невесть куда, все до одной, и не вернулись больше, в связи с чем невероятно расплодились крысы.

В зеркалах нередко отражалось совсем не то, что должно отражаться…

Дальше – больше.

В две тысячи восемнадцатом три дня подряд во всем мире наблюдали, как проплывает по небу громадный парусный корабль. Говорят, многие даже слышали скрип снастей, невнятные команды на непонятном языке, ощущали запах моря и соль на языке. Немногим позже в городах и селениях стали появляться странные люди в старинных одеждах – это солдаты возвращались с войн прошлых веков. Находясь в каком-то мутном полусознании, они искали свои жилища и близких. Некоторые из них могли говорить и даже поддерживать беседу. Их, конечно, отлавливали, увозили в больницы, исследовательские центры. Там они, толком ничего не умея рассказать, быстро умирали.

Вот тогда-то кое-кто уже начал догадываться, что творится в мире и в чем причина происходящего.

А потом появилось зверье.

Это было в две тысячи девятнадцатом.

С тех пор прошло шесть лет.

Иногда я думаю: наверное, все-таки не очень плохо, что маме не привелось жить в том мире, в каком живем мы. В две тысячи шестнадцатом году самолет, в котором она летела из Заволжска в Москву, вместо того чтобы следовать своим курсом, совершил посадку на территории газораспределительной станции под Волгоградом. Спросить у пилота, какое там на него нашло затмение и кто толкнул его под руку, не представилось возможным. В катастрофе не выжил никто.




В комнате папахена загудел, включившись, телевизор. Электричество наконец-то дали.

– …новый правительственный проект «Возрождение», в полной мере оправдавший возложенные на него ожидания, триумфально шествует по стране! – всплыл в квартирной тишине победоносный голос теледиктора. – С этой недели к проекту подключился и наш Заволжск. Вот что рассказал репортеру заволжской телерадиокомпании губернатор округа Александр Долгопятый.

Я выглянул из кухни с кружкой в руках.

На экране массивный седовласый мужичина – наш губер, едва втискивавшийся могучими плечами в кадр, мелко заблеял, опустив глаза в лежащую перед ним на столе бумажку:

– Прибывший к нам в рамках проекта региональный спецконсультант приступил к работе немедленно. Только за последние два дня благодаря его совместным с городской администрацией и администрацией округа действиям предотвращено три крупных аварии на предприятиях, прорыв газопровода в районе Приречья, а также стал возможен запуск пяти насосных станций…

– Молодцы! – вслух похвалил я, отхлебнув своего чифиря.

Нет, правда молодцы. Не наши, конечно, распухшие от взяток местные тугодумы, которые, кроме как дань тянуть со всех, кто в состоянии платить, ничего не умеют… А те ученые, которые «Возрождение» придумали. Давно уже про этот проект слухи ходят. Говорят, мол, рассылают из столицы по регионам особых таких специалистов-консультантов, что могут с определенным процентом точности сказать, где и когда в очередной раз у нас что-нибудь рванет; как-то они эти происшествия умудряются рассчитывать и, следовательно, предугадывать. Здорово, ничего не скажешь. Вот если бы эти умники состряпали еще проект, который бы людей от зверья защищал, совсем было б замечательно…

– …Успех проекта «Возрождение» позволяет смело говорить о том, – продолжал зачитывать написанный ему текст губернатор Александр Долгопятый, – что в сегодняшней непростой мировой обстановке произошел долгожданный перелом… – На секунду подняв глаза, губернатор уточнил уже от себя: – В хорошую то есть сторону… И проект «Возрождение», – напрягшись, снова сымпровизировал он, – несомненно приведет к э-э-э… возрождению нашей великой Родины!


Протяжный свист метнулся с улицы, звук словно сплющился о стекло. Я выглянул в окно. У подъезда призывно размахивал руками Дега, приплясывая на месте частично от утреннего холода, частично от природного неумения находиться в состоянии покоя дольше одной минуты. Чуть поодаль, у взъерошенного ветром и дождем куста сирени стоял Губан; на мое окно он не смотрел – обрывал с куста листья, медленно растирал их в кулаке в кашицу, сосредоточенно закладывал эту кашицу в рот и меланхолично жевал. Я невольно хмыкнул: со стороны эти двое сейчас смотрелись забавно. Низкорослый и щуплый Дега был похож на непоседливого малолетку, а огромный Губан – на его папашу, хмурого, неповоротливого и – чего уж тут – малость неадекватного.

Заметив меня, Дега подпрыгнул и снова засвистел, сунув оба мизинца в рот. Губан, продолжая двигать мощными челюстями, задрал наголо обритую круглую голову.

И тут я вспомнил.

Чего ж я тут рассусоливаю с чифирьком да сигареткой?! У нас ведь на сегодня дело какое назначено!

Махнув рукой парням, я метнулся к телевизору, выключил его. Потом побежал одеваться. Натянул джинсы. Приготовленная еще с утра футболка висела на спинке кровати – не пришлось рыться в комоде. Пусть и застиранная почти до прозрачности, пусть логотип Олимпиады – две тысячи четырнадцать на ней уже не разобрать – ерунда. Это моя счастливая футболка. Когда я год назад от копов удирал (подрезал у какого-то пьяненького часы, а он крик поднял) – и удрал, протиснувшись в лаз под забором заброшенной автобазы, она на мне была. Когда мы, гагаринцы, ватагу с Нефтяников разгромили, она на мне была. Мне тогда ломиком едва голову не проломили – прямо по макушке вскользь чиркнуло. Миллиметр еще бы – и конец. И когда я в начале зимы свалился в котлован за старым овощехранилищем, упал ровнехонько между двумя торчащими из земли арматурными прутами и даже не поцарапался, она тоже на мне была, эта футболка…

А вот на прошлой неделе я не в эту футболку был одет, не в счастливую. Может, потому и сцапали меня копы на улице, когда в лавку шел сигарет и хлеба купить. Ни за что ни про что скрутили среди бела дня, наручники защелкнули и кинули в машину, на пол, под ноги себе. Ох и напугался я сначала. Начал вспоминать все свои недавние прегрешения, но ничего такого серьезного и не вспомнил. Да только это не важно, что ничего за мной не было. Захотят – и навесят, что угодно. И подпишешь, никуда не денешься. Как тут не подписать, когда тебе пальцы дверью прищемлять начнут или ботинками по копчику лупить?.. Мало ли таких случаев у нас в Заволжске было? Я еще в машине начал орать: мол, отпустите, я ни в чем не виноват! А один из копов поставил мне ножищу на голову и веско так проговорил:

– Еще звук от тебя, раздавлю черепушку, как тыкву. Сомкнись, анус перепуганный!

Я и сомкнулся. Заткнулся то есть.

Удивительно, но все обошлось. Привезли меня в отдел, заперли в подвале. Раз только спустился ко мне следак, допросил: кто я да что я… Можно подумать, карточки моей у них не было. Допросил и ушел. А я еще четверо суток в подвале кис. Покормить только на второй день сподобились. На пятые сутки отпустили. Не знаю, что они там себе решили, может, на то дело, под которое меня подписать хотели, более удобный человек нашелся. А может, даже (и такое у нас случается!) настоящего виновника поймали. Какая мне разница? Хорошо, что удачно все закончилось. А могло бы и по-другому…

И хорошо еще, что все время, пока я в подвале отдыхал, папахен в рейсе был. Он бы мне еще и добавил, когда я домой вернулся. У него, у папахена моего, такая установка: раз взяли тебя, значит, есть за что. Или было за что. Или будет… рано или поздно. Не шалберничал бы по улицам, а работал, как нормальные люди, не трогали б тебя копы. Рабочий человек не шпана, он государству нужен. А шпана – она без надобности.

Зато какую гулянку мы с Дегой и Губаном закатили, когда я домой пришел! Благо было на что – припасы-то, которые мне папахен оставлял, без дела лежали, пока я в подвале мариновался. Вот мы их в шалман и снесли, обменяли на выпивку. А тем, что осталось, закусили…

В прихожей я нацепил старую кожаную – папахена еще – куртку с продранными локтями, обулся в армейские ботинки. Затянув шнурки, извлек из-под стойки с обувью свою джагу. Сунул ее за высокое голенище, так, чтобы наружу торчал только кончик рукояти. По привычке проверил, удобно ли выхватывается. Ногтями подцепил, дернул – тихо прозвенела сталь обоюдоострого, тонко заточенного клинка, вылетая из проволочных ножен, – и рукоять плотно легла в ладонь. Нормально. Я вернул клинок в ножны.

Перед тем как покинуть квартиру, я на самом пороге, как обычно, крутанулся на каблуке, трижды плюнув через левое плечо. Папахен вот еще помнит те времена, когда над приметами смеялись, полагая их чепухой. Теперь времена другие. Законы мироздания теперь изменились, видите ли. В наше время изволь соблюдать через века дошедшие до нас ритуалы. Если жизнь тебе твоя дорога, конечно…

Дега вместо приветствия распахнул на мне куртку, увидев футболку, удовлетворенно причмокнул языком:

– Счастливая? Молоток!

А Губан вопросительно прогудел, отвесив знаменитую свою нижнюю губищу, которой и обязан был прозвищем:

– Пожрать ничего не вынес?

– Папахен в рейсе же, не вернулся еще, – развел я руками. – Сам скоро кустики обгладывать буду… После той гулянки у меня, сам знаешь, шаром покати.

– Хватит базарить! – оборвал нас Дега. – Пошли скорее!

Эх, как возбужденно блестели его глаза!

И мы пошли. Идти было недалеко. На ту самую заброшенную автобазу, где я год тому назад так удачно спрятался от копов.


Эти парни, Дега и Губан, – лучшие мои кореша, мы с малолетства вместе. Губан у нас в Гагаринке (в Гагаринском то бишь районе) человек уважаемый. Выделяется исполинским телосложением, невероятной прожорливостью и поистине чудовищной силой. А вот интеллектом – нет, не выделяется. Вернее, выделяется, но в обратную, так сказать, сторону. Чего греха таить, глуповат наш Губан. Зато в махалове ему равных нет. Ни джагой, ни ломиком, ни кистенем, ни цепью он не пользуется – работает кулаками и тем массивным булыжником, который у прочих людей зовется головой. Ни для каких других функций, кроме боевых, голова его, честно говоря, не предназначена. Ну да – а еще он туда ест…

Дега же Губану полная противоположность. Щуплый, верткий, длинноносый, с языком острым, как джага, он в нашей маленькой ватаге, из нас троих и состоящей, неистощимый генератор идей. Жаль только, что именно здравые идеи в кипучем мозгу Деги зарождаются не так уж часто. И еще на всю Гагаринку знаменит Дега своей патологической тягой к воровству. Есть такое психическое отклонение, когда человек не может удержаться, чтобы не украсть, – клептомания называется. Так вот, Дега – самый настоящий клептоман. Потому и вполне может увести что-нибудь у своего же брата-гагаринца, каковое деяние конечно же по всем понятиям непростительное. Хоть и возвращает он потом украденное, конечно, но все равно… И не переломали конечности Деге до сих пор только благодаря Губану.

Ну и мне еще.

Впрочем, не столько мне, сколько маминой библиотеке. В наше время мало кто увлекается чтением. Во-первых, не до чтения в такие-то времена, тут крутиться надо или работать, чтобы было что пожрать. А во-вторых… просто не принято у нас в Гагаринке (да и, я подозреваю, во всем Заволжске) тратить время на книги. Вот вечерком, когда электричество дадут, фильмец после новостей посмотреть – это святое дело. А читать… Ну не принято – и все. Хотя раньше – папахен рассказывал, – когда в школах учились не по шесть лет, как сейчас, а по одиннадцать, читали больше.

Так вот, это я про клептоманию Деги всю Гагаринку оповестил. Давно еще – лет пять назад. Оправдал то есть его косяки перед общественностью. Я же и за прозвище Деги несу ответственность. Его ведь не всегда Дегой звали. Поначалу он был Крысом – во-первых, потому что в его лице, узком, с заостренными чертами, и впрямь было что-то от облика хищного грызуна, а во-вторых… и так, по-моему, понятно почему… Кому такое прозвище понравится? Вот он и бесился всякий раз, когда в свой адрес «Крыса» слышал, в драку лез. Я порылся в книжках и выкопал оттуда дегу, кустарниковую крысу, млекопитающее семейства осьмизубых, отряда грызунов, обитающую в Южной Америке… Вроде тоже крыса, а на слух куда благозвучнее. Тем более что так же – Дега! – и старинный французский художник прозывался, с чем я своего кореша дополнительно поздравил. Так Дега и стал Дегой. Прижилось то есть прозвище.

Ну а меня в Гагаринке зовут Умником.

– Сам не знаю, как так получилось, – трепался по дороге Дега. – Встретился мне вчера поутрянке Чипа. Я еще удивился: один идет, без своей ватаги. Сближаемся, я смотрю: у него зенки в кучу, лыба на морде сияет бессмысленная. Ясен пень – бухой в дым. Обрадовался мне как родному. Я ему клешню тяну – привет, мол. Он мне клешню жмет. И тут мои пальцы сами по себе работают…

История эта нам с Губаном была, конечно, уже известна. Дега нам первым вчера еще о ней и рассказал. Но моего кореша затыкать – бесполезное дело. Пусть себе трещит, нам идти-то не так долго.

– …и перстенек Чипин уже у меня в кулаке. Он-то ничего не почувствовал, стоит, похохатывает, трет мне что-то задушевное о том, как жизнь прекрасна и какие все вокруг замечательные. Я, поддакивая, киваю, а сам почти не слушаю. Думаю, как быть-то теперь? Отдать перстенек? Вроде шутканул я… Был бы Чипа трезвый, он бы понял. А так – опасно. Выкинуть побрякушку к чертовой бабушке? Так Чипа все равно, как прочухается, выяснять начнет: кто да что… И про меня вспомнит. Но – прикидываю – так или иначе, мотать надо отсюда. Потом разберемся, что делать. И тут из-за угла Петя Ша выворачивает на Чипиной тачане. А в салоне, гляжу, – Гуля, Баламут, Замай… И все явно такие же веселые, как и Чипа, – ржут, горланят чего-то. Не знаю, что на меня нашло, испугался я. И как рвану от них! Они сначала-то не врубились, а потом у них вроде как инстинкт включился: кто убегает, тот жертва… На агрессию их переключило. И они за мной!.. Хорошо рядом эта автобаза. Я быстренько под забор вкатился, затаился. Может, не заметили, куда я делся? Слышу, они вокруг ходят: орут, ищут… Тут я и стал смотреть, где мне спрятаться. Влез в развалины, темно там. И вдруг…

– Пришли, – сказал я.

Тот самый лаз под забором заброшенной автобазы – когда-то спасший от копов меня, а вчера вот и Дегу от разъяренной Чипиной ватаги – надежно скрыт густыми зарослями кустарника. Настолько густыми, что и зимой, когда кусты стоят голыми, ничего за ними не разглядишь. Губан полез первым. Вторым собирался я, но вдруг невдалеке послышались громко перекликающиеся голоса – явно шла куда-то ватага, и немалая, парней из пяти-шести. Дега встрепенулся и, опережая меня, ошпаренной змеюкой метнулся в кустарник…

В общем, я его понимаю. Чипа, конечно, наш, гагаринский. И Дегу знает еще с тех пор, когда тот в штанишки писался. Но Чипа – из старшаков. И в случае чего (если, например, с Нефтяников или Приречья кто-нибудь сунется) имеет право мобилизовать и нашу ватагу, и еще с десяток таких же ватаг – для отражения неприятельского набега. И мы будем обязаны беспрекословно ему подчиняться. Да и в обычное время авторитет его, понятное дело, никуда не девается. А тут такое – перстенек увели прямо с пальца… За подобное деяние Дега легко может собственных пальцев лишиться… в лучшем случае. И никто Чипу не осудит.

Я продрался через кусты, прополз под забором и оказался во дворе автобазы, усыпанном осколками кирпичей, битым стеклом, ржавыми железяками и прочим мусором; из трещин в асфальте торчали колючие пучки серой травы, похожие на дохлых ежей. Чуть поодаль громоздился ряд обугленных автомобильных остовов, напоминающих скелеты каких-то неведомых тварей. А еще дальше несуразной грудой высились покрытые жирной копотью развалины здания. Пару лет назад тут рвануло… Полыхало так, что, казалось, столп пламени упирался в само небо, как в потолок, и расползался горизонтальными змеистыми языками, переплетенными струями черного дыма. Должно быть, кого-то черт под руку толкнул закурить у баков с горючим…

Вообще-то в заброшки… то есть заброшенные здания, коих теперь и в черте города до невозможности много, даже и днем заходить не полагается. Но эта автобаза, хоть и давно не функционирует, по-настоящему заброшенной не считается. То и дело здесь зависает какая-нибудь ватага, потому что место удобное – и глухое, и рядом с жильем. Даже малолетки сюда бегают, свои первые сигаретки, стыренные у папаш и старших братьев, выкурить. Наш лаз они вряд ли знают, да через забор перелезть – дело нехитрое.

Наискосок через двор, лавируя между железяками, неторопливой трусцой пробежала здоровенная крыса. Губан наклонился было за кирпичом, но зверюга, почуяв опасность, тут же шмыгнула куда-то. Губан проводил ее голодным взглядом и вздохнул.

Дега глянул на меня виновато и хмуро.

– Ну чего? – буркнул он. – У меня очко не железное, между прочим.

– Вот и вернул бы перстенек, – посоветовал я.

– Пару дней еще подожду и верну, – сказал Дега. – Когда у Чипы малость поуляжется.

– За эти пару дней он сам тебя встретит. Это еще странно, что он до сих пор к тебе в гости не прислал никого.

– А я у Губанчика ночевал.

– А сегодня куда пойдешь?

– К тебе, – пожав плечами, уведомил меня Дега тем тоном, каким сообщают очевидные вещи. – А уж завтра поутряне пойду Чипе сдаваться. Ну или попозже пойду. Где-нибудь после обеда. Или к вечеру. Хотя лучше, конечно, на послезавтра отложить, чтоб у Чипы обида совсем утихла.

– Железобетонная логика, – похвалил я. – По-твоему, если год на глаза Чипе не попадаться, то он вообще забудет, как ты выглядишь?

– А почему бы и нет? – фыркнул Дега. Спорить ему явно не хотелось. – Давайте начинать.

Мы с Губаном отошли подальше. Теперь действовать должен Дега. Это же не нам, а ему землянуха показалась. А мы так, на подхвате…

Дега двинулся к развалинам. Мы с Губаном шли, отставая на добрый десяток шагов, как и Дега, привычно избегая наступать на трещины в асфальте (тут их, ясно, никто ничем не замазывает, как на городских улицах). Пробравшись через осыпавшийся дверной проем, ступив в горько пахнущую темень разрушенного взрывом здания, Дега замедлил ход. Все верно, сейчас главное – не шуметь. Не чихнуть, не кашлянуть. И уж – упаси бог – не заговорить.

Землянуха – это явление, я полагаю, той же природы, что и шумелка. Только если шумелка просто безвредная, то землянуха может быть и полезной.

Вот интересно: когда мир был прост и понятен, как табуретка; когда приметы считались глупыми суевериями, а не правилами жизни, когда ночами можно было спать с открытыми окнами или запросто гулять, ничего не опасаясь, потому что о зверье тогда никто и не слыхивал, как люди умудрялись находить тайники, клады и схроны? Без помощи землянухи-то? Ну, металлодетекторы использовали, я знаю. Так с тем металлодетектором можно всю жизнь впустую пробегать, лишь ржавые гвозди и находя. Где именно искать-то, ты ведь не знаешь. А вот землянуха – она точное место, где кто-нибудь что-нибудь заныкал, показывает…

Это похоже на взлетающие из-под земли тускло-голубые огоньки, которые кроме как угловым зрением и не увидишь. Да и не всякому землянуха является. Бывает так: люди годами ходят мимо какого-нибудь места, ничего этакого не замечая. А кто-нибудь, впервые там оказавшийся, вдруг – раз! – и углядел краем глаза голубое призрачное сияние… Значит, повезло ему. Значит, обломится ему что-нибудь ценное – если он, конечно, правила все соблюдет. А правила эти несложные. Первое – никогда не копать в тот же день, когда тебе землянуха показалась. Второе – взять с собой вещь, которую считаешь счастливой, а если таковой не имеешь, взять с собой кого-то, у кого такая вещь есть. Ну и так далее… Несложные правила, я ж говорю…

Дега, дойдя до середины очередной заваленной битым кирпичом и изломанными железяками комнаты, остановился, предупреждающе подняв руку.

Мы остановились тоже. Дега шагнул к ближайшей стене, изъязвленной горизонтальными черными трещинами, точно ртами, в которых кривыми редкими клыками торчали куски арматуры. На стене оплывало желтое световое пятно от оконного проема на другой стороне комнаты. Под стеной чернела куча осыпавшегося кирпича вперемешку с комками оплавленного пластика и превратившихся в ломкие уголья деревяшек. Из этой кучи едва заметно торчал уголок какого-то металлического ящика. На этот уголок Дега и указал пальцем. И тут же, присев, принялся разбрасывать кучу.

Я толкнул Губана. Он ринулся вперед, обхватил ящик, напрягся и потащил его на себя. Ящик захрустел, заскрежетал, выползая из кучи… Дега отскочил в сторону, и очень правильно сделал. Губан шлепнулся на задницу, металлический ящик, вырвавшись из его рук, грохнулся на то самое место, где секунду назад стоял Дега.

Ящик оказался сейфом, измятым, исцарапанным, покрытым уродливыми пятнами копоти. Мы встали кружком над ним.

– Давай, – сказал я Деге. Теперь уже можно было говорить.

Дега нервно хмыкнул и ногой толкнул держащуюся на одной петле дверцу – она с лязгом свалилась на пол. Мы одновременно склонились над вскрытым нутром сейфа.

– Есть! – констатировал я.

– Ну-у-у… – разочарованно протянул Губан. Кажется, он предполагал найти в схроне что-нибудь съестное.

А Дега потер ладонь о ладонь и сказал с широкой улыбкой:

– Неплохо!


Мы выбрались на свет. Находку, завернутую в тонкую промасленную тряпицу (именно так она и хранилась в сейфе), по праву нес Дега. Он же и развернул тряпицу, взвесил находку в руке:

– Тяжелый!..

– Осторожно, – посоветовал я. – Не тряси, а то еще, чего доброго…

Это был «Муромец», автоматический шестизарядный пистолет, разработанный году в две тысячи четырнадцатом или пятнадцатом, точно не помню. Разработать-то его разработали, даже собирались принять на вооружение для армии, а вот толком наладить производство не успели… Бабахнул тот заводик, как и почти все промышленные предприятия в мире. Так что в наше время машинка эта, «Муромец», являлась оружием редчайшим. И поэтому крайне ценным. Ну, не только поэтому… Этот пистолет, я знаю, считается самым мощным из когда-либо сконструированных, а в чем там дело – в патронах ли, в особенностях механизма или еще в чем, – я понятия не имею.

Мы по очереди вертели пистолет в руках – я и Дега. А Губан почему-то даже и дотрагиваться до него не стал.

– Давай пальнем разок?! – загорелся Дега. Он, перехватив «Муромца» обеими руками, крутился на месте, как бы беря на прицел невидимых врагов. – Давай, парни, а?

– Во-первых, ты из него не пальнешь, – подытожил я. – Наверно… Сколько лет он пролежал-то… Его чистить надо. А во-вторых, чего толку зря палить? Можно в шалман снести, за такую пушку прилично отвалить должны.

– Или Чипе отдать, – пробасил Губан. – Чтобы он Дегу не трогал…

Только я хотел сказать, что Губан в кои-то веки из хаоса собственных мозговых извилин извлек и выдал на-гора действительно разумное предложение, и даже обернулся к другану, чтобы лично его с этим поздравить, но споткнулся на полуслове.

– Ты чего под ноги не смотришь?! – заорал Дега, заметив то, что заметил я.

Губан открыл рот и захлопал глазами. Я пихнул его изо всех сил в бок, но сдвинуть эту монументальную тушу с занимаемой ею позиции у меня не получилось.

– Сойди! – рявкнул Дега. – Сойди с трещины, дурак!

Губан встрепенулся и неуклюже отшагнул в сторону.

– И что теперь будет?.. – тоскливо вопросил он, кажется, осознав произошедшее.

Никто ему не ответил. А пес его знает, что теперь с ним будет. Ясно только, что ничего хорошего. Не зря же их замазывают или прикрывают чем-нибудь на городских улицах, трещины эти. Любому малолетке известно: наступишь на трещину в асфальте – жди беды. Какой? Ну, мало ли… Я вот, года три назад сдуру и сослепу вляпавшись в такое же дерьмо, отделался тем, что сломал палец на ноге. Считай, повезло мне. А вот Яше Штыку не повезло. Шел он со своей ватагой, отстал от парней, отвлекся, прикуривая, и прямо на той же трещине, куда наступил, мгновенно сгорел заживо. Полыхнуло, закутало его в огненные языки, он пробежал несколько шагов и черной головешкой рухнул… Потом говорили, что вроде как та трещина лежала как раз над газовой трубой, которая течь давала. Может, и правда…

Радость наша от удачной находки улетучилась мгновенно, как столбик сигаретного пепла на ветру. Дега подобрал промасленную тряпицу, завернул в нее пистолет и спрятал сверток под куртку.

– Валим отсюда, – сказал я.

– Куда? – мрачно поинтересовался Дега.

– Ко мне. Ты ж у меня ночевать собрался.

– А я? – жалобно пробасил Губан.

– И ты, куда ж тебя девать…

Глава 2

Буров щурился от дыма зажатой в углу рта сигареты; пристроив руки на баранке руля, глядел через лобовое стекло, как ныряли и ныряли под колеса его фуры дорожные ухабы. Стрелок, назначенный ему конторой в этот рейс, помалкивал справа на сиденье, свесив голову на грудь. То ли спал, то ли нет…

Странный, чего и говорить, тип этот стрелок. Непонятный. Совсем не похож на тех стрелков, с которыми ездил Буров раньше. Худой, длинный, нескладный какой-то. Годков ему уже под полтинник, как и Бурову, а волосы носит длинные, ниже плеч. Лицо морщинистое и темное, а глаза неожиданно светлые, голубые. Одет он… черт знает как одет – джинсы, на коленях продранные, да байковая клетчатая рубаха, да растоптанные кеды. И еще – оружия у него никакого нет. Это при том, что контора своим стрелкам, дальнобоев сопровождающим, стволы выдает в обязательном порядке.

И главное: молчит, паскуда, все время. Сколько раз Буров ни пытался завести с ним разговор, он то пошутит ни к месту, а то просто подмигнет. И молчит себе дальше.

А три дня назад, в первую ночь рейса, этот стрелок Бурова напугал. Заселились в хорошую, проверенную гостиницу, одну из тех, что контора для дальнобоев держит. Поднялись в номер. Как полагается, окна наглухо законопатили, легли. Буров стрелку вежливенько пожелал: «Скорого рассвета», – тот тоже в ответ: «Скорого рассвета», – и засопел. Буров, надеявшийся потрепаться на сон грядущий, завел было разговор. Дескать, раньше-то желали друг другу перед сном доброй ночи, а теперь ни у кого язык не повернется сказать такое. Ночь – какая же она теперь добрая?.. Но длинноволосый не отвечал. Буров поворочался немного и уснул.

И часов около трех проснулся – резко, аж подпрыгнув. Стрелок со своей койки свалился, дрыгается на полу, хрипит… Буров к нему: «Что случилось?» А тот все хрипит и ногтями по полу скребет, помирать собирается. Так еще пару минут побарахтался и затих. Буров грешным делом подумал, что и вправду кончился, болезный. Зажег свечку, чтобы посмотреть. А стрелок приподнимается, рожа белая, потная, мокрые космы лоб облепили. Проговорил с натугой, с мукой в голосе: «Открыли… Еще одну дверь открыли…» А что это за дверь и кто ее открыл и зачем, ничего пояснять не стал. Взобрался на койку свою и отвернулся к стенке…

Ладно еще рейс выдался на редкость спокойным. То есть прямо-таки необыкновенно спокойным. Раз только привязалась на трассе машина, вроде обгонять начала, жать уже к обочине… Поравнялась с фурой – Буров глянул с тоской в салон той машины, – там, само собой, бандосы: кто не с обрезом, тот с арматуриной. И вдруг водила их носом клюнул в баранку и обмяк… Сердце, что ли, у него прихватило или дрянью какой-нибудь обкололся накануне и теперь вырубило его… Машина вильнула с трассы и ушла в кювет.

Буров тогда даже засмеялся в голос от облегчения – повезло! Кинул в рот сигарету и обернулся к стрелку. А тот как ни в чем не бывало сидит себе, дремлет. Словно произошедшее его вовсе не взволновало. Словно он на это и внимания не обратил. А если бы заваруха случилась? Много бы он, волосатик, навоевал своими безоружными тощими ручонками? Стрелков для чего с водилами посылают? Чтобы они груз охраняли, естественно. А этого-то недомерка сам Буров одним пальцем бы из кабины сковырнул. Что уж тут про бандосов говорить…

Ну а после того случая все пошло тихо-мирно. И вот теперь, в самом конце рейса, подъезжая уже с грузом к родному Заволжску, Буров, расслабившийся и уверовавший, что за эти последние два часа ничего дурного с ним не произойдет, решил малость подкрепиться. Чтобы уж с совсем распрекрасным настроением на базу въехать. И свернул к неприметному придорожному шалманчику, у которого никогда раньше не останавливался.

Уже вкатывая во двор шалманчика, понял Буров, что не стоило этого делать, надо было потерпеть пару часов… Во дворе стояли две машины, два забрызганных грязью стареньких японских джипа. И компания, кучковавшаяся у этих джипов, вида оказалась самого нехорошего.

Моментально Бурова хлестнуло мыслью: резко уйти в разворот и дать по газам. Только тут же откуда-то из живота ледяным фонтанчиком вспухла мысль следующая: если он выкинет такой финт, компания сразу попрыгает в свои джипы и устремится в погоню. У них, бандосов, повадки псиные – если кто-то бежит, значит, надо непременно догнать.

Оставалось лишь одно. Припарковаться во дворе и, не выказывая беспокойства, проследовать в шалманчик. Создать то есть видимость, что фура у него пустая, поэтому и бояться ему нечего. Даст бог, поленятся проверить…

И тут стрелок посмотрел на Бурова, усмехнулся и проговорил:

– Да не трясись ты… Пойдем, в самом деле, что ли, закусим.

Как будто прочитал, о чем Буров в тот момент подумал. Хотя тут и любой бы догадался – вряд ли, глядя на побледневшую физиономию Бурова, можно было предположить, что он вдруг принялся размышлять о смысле земного своего существования или, допустим, припоминать подробности встречи с одной из гостиничных «подруг».

Они пошагали в шалманчик. Буров, следуя своему плану, скривил лицо, пытаясь изобразить беззаботную улыбку. А длинноволосый стрелок, проходя мимо настороженно и хищно подобравшихся бандосов, окинул их легким, ничего не выражающим взглядом. Как будто смотрел не на людей, живых и опасных, а на груду неодушевленных предметов. Мебель, скажем, кучей сваленную.

Усевшись за столик (в тесноватом зале шалманчика, кстати, не было ни одного посетителя), Буров преувеличенно спокойным голосом попросил у громилы-шалманщика, безразлично возвышавшегося за стойкой, чего-нибудь на скорую руку.

– Зачем «на скорую»?.. – поднял брови стрелок. – Давай-ка, любезный, нам для начала первое. Что у тебя на первое? Борщ? Сойдет! На второе? Котлет не надо, черт знает, из чего ты их накрутил. И шашлык тоже не надо, факт. А вот яичницу с салом, любезный, пожарь. Мне – из пяти яиц. А тебе? – обратился он к Бурову.

А тому вдруг пришла в голову совершенно неожиданная мысль. «А как его зовут, кстати, этого волосатика? – подумал Буров. – Сколько уж времени вместе, а он мне даже имени своего не сказал… А я почему-то спросить и не догадался…»

– Так сколько?

– Три… из трех яиц, – выдавил из себя Буров, повинуясь настойчивому взгляду безымянного длинноволосого.

– Слышал, любезный? Действуй.

«Любезный», приняв заказ, скрылся на кухне. Тихо хлопнула за ним легкая дверца из обшарпанного фанерного листа.

И тотчас громыхнула дверь другая – входная, металлическая, с глазком на уровне человеческого лица и с бойницей на уровне живота. Вошел один из бандосов – немолодой мужик с изъеденным оспинами лицом, в длинной кожаной куртке, – вошел, огляделся, словно искал кого-то… Взгляд его скользнул по Бурову и стрелку как по пустому месту, не зацепившись. Бандос пожал плечами и вышел.

За стойкой снова появился шалманщик, в руках его был поднос с двумя глубокими тарелками, от которых поднимался пар. Он вознамерился было поставить поднос на стойку, но стрелок позвал его:

– Эй, любезный! Неси все сюда.

«Любезный» удивленно фыркнул, разворачиваясь к стрелку. И Буров увидел, как лицо шалманщика, на котором изначально ясно читалось выражение: «Чё ты сказал?» – вдруг разгладилось, став совершенно пустым. Молча «любезный» составил тарелки на единственный занятый в шалманчике столик. И так же молча удалился за стойку, забрав с собой поднос.

– Яичница! – напомнил ему стрелок.

Шалманщик вздрогнул, словно очнувшись от дремы, и заспешил на кухню.

Стрелок, чинно откушав пару ложек, причмокнул:

– Ничего так… – и поднял глаза на Бурова, который тупо глядел в свою тарелку. – Да ешь, о чем задумался-то?..

А Бурову было совсем не до еды. Во-первых, во дворе стоит фура с грузом. Конечно, дверцы кузова защищают три стальных засова, каждый из которых зафискирован массивным навесным замком… Так все равно же, и самый что ни на есть надежный замок можно вскрыть, если постараться. А во-вторых… вообще непонятно, что происходит.

Вновь бахнула входная дверь. На этот раз бандосов было двое. Давешний, с оспинами на лице, и еще один, невысокий, в добротном пуховике, примечательный тем, что вместо правого уха у него торчали какие-то коротенькие багровые лоскутки. Этот одноухий держался очень уверенно. Войдя последним, он с видимым раздражением толкнул в спину впереди идущего собрата по ремеслу, чтобы тот пошевеливался быстрее. Бандос с оспинами чуть не упал.

– Ну? – коротко и зло осведомился одноухий.

Бандос в кожанке потоптался на месте, оборачиваясь вокруг своей оси, развел руками и растерянно проговорил:

– Сам же видишь…

– Проверь везде, – приказал одноухий.

Бандос торопливым шагом направился к низкой двери, за которой, судя по уловимому аж с самого порога запаху, располагалось отхожее место. А одноухий тем временем призывно гаркнул:

– Хома!

Из кухни выбежал шалманщик, вытирая на ходу руки о фартук, из-за обилия разноцветных пятен напоминавший географическую карту.

– Где они? – спросил одноухий.

– Кто? – округлил глаза шалманщик.

– Как «кто»? Эти… Которые вошли – где?

Бандос в кожанке выбрался из туалета и рысцой просеменил за спиной у шалманщика на кухню.

– Никто не входил, ты чего… – покрутил головой Хома.

– Что значит «никто не входил»? – зловеще понизил голос одноухий, медленно и пружинисто идя к стойке. – Что значит «никто не входил»?!

Шалманщик Хома попятился. И наткнулся спиной на вышедшего из кухни бандоса в кожанке, который сообщил одноухому:

– На кухне тоже никого…

Стрелок с аппетитом ел борщ. Буров, даже не обмакнувший своей ложки, сидел, прилипнув задницей к стулу, пялясь то на спокойного длинноволосого, то на бандосов. К этому времени две вещи кое-как втиснулись в его сознание: бандосы, находящиеся на расстоянии в несколько шагов от них, в упор их не видят, и виной этому странному явлению, скорее всего, его длинноволосый сопровождающий.

Одноухий приблизился к стойке, мазнул пальцем по подносу и предъявил тот палец, с которого капнула розоватая влага, шалманщику.

– А это что? – с нехорошим присвистом поинтересовался одноухий. – Ну-ка, иди сюда… Это что?

Хома осторожно понюхал палец. И в полном недоумении прошлепал губами что-то невнятное.

– Ты же им подавал сейчас, падла! – констатировал одноухий.

– Я? Кому?

Одноухий скрипнул зубами. Стремительно перегнувшись вперед, он схватил здоровенного шалманщика обеими руками за крутой загривок и рванул на себя и вниз. Хома, впечатавшись лицом в дощатую поверхность стойки, распрямился, секунду обморочно покачался всем телом вперед-назад, фонтанируя кровью из перекосившегося набок носа, и обрушился на пол, скрылся за стойкой.

– Пошли, – сказал одноухий, мотнув головой бандосу в кожанке, – фура-то на месте…

– Там замки такие… – поскучнел тот.

– Какие замки! Автогеном бочину вырежем – всего и делов.

Тут Буров не удержался, вскочил, со скрипом своротив стул. Оба бандоса молниеносно обернулись к нему. В руках у одноухого тускло блеснул револьвер. Второй, с оспинами на лице, проворно вытащил из-за спины обрез охотничьей двустволки.

У Бурова горло стиснуло от мгновенного испуга, когда он понял, что натворил.

– Ах ты ж, тварь… – заскрипел одноухий, поднимая револьвер.

– Вы чего тут делаете, мужики? – вдруг спокойно осведомился стрелок, облизывая ложку.

Буров прямо-таки физически почувствовал, как струны вцепившихся в него взглядов ослабли и растаяли, – это стрелок безо всяких видимых усилий перехватил внимание бандосов.

– А?.. – вопросительно произнес одноухий.

– Там братва ваша на тачанах в грязюке завязла, с места сдвинуться не могут, а вы тут титьки мнете! – повысил голос длинноволосый. Он говорил так, будто и на самом деле был искренне возмущен поведением собеседников.

– Так мы… это… – неловко тиская в руках обрез, пробормотал мужик в кожанке, – мы тогда пойдем, ага?

Одноухий, не отводя растерянных глаз от стрелка, поспешно затолкал револьвер в карман.

– Пойдем, да? – попросился и он.

– Конечно, идите, – разрешил длинноволосый.

Бандосы бросились к двери, попытались протиснуться в нее одновременно и ненадолго завязли. Мужик с изуродованным оспой лицом освободился первым, потеряв при этом свой обрез.

– А ты чего встал? – спросил стрелок у Бурова, когда за бандосами громыхнула, закрывшись, дверь. – Доедай борщ, пока не остыл окончательно. И поехали отсюда. Жалко, яичницы мы, кажется, не дождемся, – заметил он.

Из кухни явственно пахло горелым.

Буров опустился на стул. Посмотрел на тарелку, борщ в которой подернулся пленкой жира. Есть ему уже совершенно не хотелось.

– Так вот ты из каких, значит… – проговорил он.

Стрелок улыбнулся:

– Из каких?

Во дворе громко забубнили в несколько голосов.

– Из таких, – сказал он длинноволосому. – Как вас там называют? Брахманы?..

– Брахманы, – согласился стрелок. – Или шептуны. Или лобстеры. Кому как нравится.

– Лобстеры? – удивился Буров. – Не слышал.

– Это от ЛОПС, – пояснил стрелок. – Лица, обладающие паранормальными способностями. Официальное наше именование, так сказать.

– Понятно…

Буров замолчал, не зная, что еще спросить. Во дворе опять кто-то завопил. Буров вздрогнул:

– Чего они там орут-то?..

– Не верят, – сказал длинноволосый, – что в грязи завязли и выбраться не могут.

– И как же теперь? – забеспокоился снова Буров. – Этим-то двоим ты глаза отвел, а остальные?

– Удивительное существо – человек, – усмехнулся стрелок, потягиваясь. – Способен поверить всему, что ему скажут, факт. А я – уж не сомневайся – умею убеждать. Хоть лично, хоть через посредников. Ты будешь доедать или нет?

– Что-то не хочется…

Когда они спустя несколько минут вышли во двор, им открылась следующая картина: бандосы, облепив один из пустых джипов и сзади и спереди, натужно пыхтели, стараясь сдвинуть его с места. Трехтонный автомобиль не поддавался. Наверняка по причине того, что был толкаем одновременно в двух противоположных направлениях и с одинаковой примерно силой.

– Навались… братва!.. – задыхаясь, покрикивал одноухий. – Еще немного… осталось! Сейчас… пойдет!..

Уже в кабине Буров придумал, что ему еще спросить у длинноволосого:

– А чего ж ты в стрелки подался? Теперь таким, как ты, раздолье. Хочешь – на правительство работай, хочешь – вот на таких. Бабок в десять раз больше поднимешь, чем контора-то платит.

– А я уже работал, – просто ответил тот. – И на тех, и на этих. Бабки, брат, – это не главное… А с тобой мне просто по пути было.

Смысл сказанного дошел до Бурова только через четверть часа.

– Не понял! – воскликнул он. – Так ты что же, не от конторы?

– Нет.

– А где… тот, которого мне контора назначила?

– Дома. Отпуск отгуливает. Да не переживай! – рассмеялся длинноволосый. – Я ему отпускные неплохие подкинул, не обидел. Да и тебя не обижу за то, что помог добраться, куда надо.

Буров тоже усмехнулся.

– А как тебя зовут? – поинтересовался он еще, почему-то думая, что ответа не получит.

Но длинноволосый ответил сразу и охотно.

– Макс меня зовут, – сказал он.


Губан лежал, неудобно подоткнув под себя ноги, неподвижный и бледный; рот его был распахнут, точно в изумлении, и в щелочках между неплотно прикрытыми веками тускло отсвечивали белки закатившихся глаз. Мы с Дегой метались вокруг него, под нашими ногами со звонким грохотом перекатывались кастрюли с мисками, и от этого грохота тесная моя кухонька, казалось, раскачивалась, как колокол. Я бил Губана по щекам, щипал его за безжизненно болтающиеся руки, Дега плескал ему в лицо водой из кружки.

Когда Губан наконец пошевелился и со стоном открыл глаза, я аж рассмеялся от облегчения. Пронесло!

– Голова… болит… – было первое, что сказал Губан.

– Напугал, чтоб тебя… – выдохнул Дега. – Дурак мясистый!..

Все случилось так неожиданно, что мы в первый момент ничего даже и не поняли. Посудная полка, висевшая высоко на стене, вдруг сорвалась с одного шурупа, тюкнулась одним концом в крючок для полотенец, что был привинчен ниже, и вся посуда по образовавшейся наклонной плоскости заскользила вниз и начала хаотично рассыпаться по полу, друг за дружкой рикошетя от бритой головы Губана, который под этой полкой как раз и сидел. Кастрюли и кастрюльки, миски и кружки в порядке строгой очередности лупили Губана по кумполу, а тот только ойкал и хлопал глазами, не догадываясь сдвинуться с места. Последним финишировал казан. Хороший такой казан, чугунный, на десять литров, с закрепленной в закрытом положении массивной крышкой. После того как он соприкоснулся с губановским затылком, наш кореш побелел, закатил глаза и свалился на пол…

– Во, глянь! – Дега сунул мне под нос виновника произошедшего: обломок шурупа в измочаленной оболочке дюбеля. – Сломался. Не фиг полку перегружать было.

– Да не важно, – отмахнулся я. – Главное что? Главное, что обошлось. Малой кровью отделались. То есть вообще без крови…

– Будешь еще, дебил, на трещины наступать? – гаркнул Дега. – Как ребенок, честное слово!..

– Не буду… – прокряхтел Губан, с трудом поднимаясь на ноги.

Скоро мы успокоились. А потом и вовсе развеселились. Я высказался в том смысле, будто это еще неизвестно, что больше пострадало: наш с папахеном казан или голова Губана. А Дега, живо подхватив инициативу, тут же воскресил обсуждаемую ситуацию, само собой, художественно ее приукрасив. Задергался, подпрыгивая на табуретке, гримасничая и завывая, после чего картинно брякнулся на пол, где еще пару минут энергично агонизировал, вращая глазами и вываливая язык. Отсмеявшись, мы заварили последние мои две упаковки китайской лапши в том самом злосчастном казане – чтобы на всех хватило.

– Свеженькая! – прокомментировал Дега, прочитав на упаковке одной из пачек дату изготовления: всего-то две тысячи десятый год, ноябрь.

Молодцы все-таки узкоглазые! Завалили этим грошовым дерьмом весь мир в свое время. Что вот только будем делать, когда запасы лапши окончательно иссякнут? Теперь-то они ее производят, понятное дело, совсем не в таких, как раньше, объемах – им самим едва хватает.

Губан, против обыкновения, солоноватую водичку с мелким крошевом почти неосязаемых на языке кусочков теста хлебал как-то вяло. Дега пихнул его ногой под столом:

– Чего ты залипаешь? Ну, получил по бестолковке, делов-то! Считай, дешево отделался. Помнишь Жору Немого? Которому в прошлом году приреченские джагой пузо проткнули? Знаешь, чего он вдруг говорить разучился? Родился-то он нормальным… Он, когда еще совсем малым был, наступил как-то раз вот тоже на трещину, не уберегся. А на следующий день – я сам видел – идет он с мамашей своей по двору, ковыряет себе беззаботно в носу, а мамаша ему бац – подзатыльник! Чтобы, значит, не ковырял. И так знатно залепила, что Жора, дернувшись от удара, палец через нос до самого мозга вогнал. Повредил там чего-то. И замолчал навсегда. А вот мне еще рассказывали про бабу одну из соседнего квартала – наступила на трещину и вскоре исчезла! Только не вся. И не сразу.

– Как это? – не понял я.

– А так. Зашел к ней кто-то, а по квартире ноги ходят. Только ноги, больше ничего, натуральные ноги, в юбке, по которой ту бабу и опознали. Этот кто-то, кто зашел, ахнул с перепугу, ноги поскакали в дальнюю комнату. И там сгинули куда-то с концами…

Глаза Губана тоскливо засветились. Он даже ложку положил. Я мигнул Деге, и тот понятливо заткнулся, только уже поздно было. Заскучал наш Губан пуще прежнего.

– Для тебя-то все кончилось, – сказал я ему.

– А если нет?.. – прогудел он.

– Да точно кончилось! Я тебе лично гарантирую!.. – взвился снова Дега.

Но Губан его слушать не стал.

В молчании мы доели свою лапшу, Губан засобирался домой. Для очистки совести мы с Дегой решили его проводить (он живет в том же доме, что и я, через подъезд, на последнем, пятом этаже). Отвели, двинули обратно. А когда уже спустились до третьего этажа, Дега вдруг остановился, втянул голову в плечи и попятился обратно наверх.

– Ты чего? – удивился я.


Дега без слов указал мне на подъездное окошко. Я выглянул во двор и присвистнул.

По нашему двору, дребезжа и фыркая, медленно катилась древняя «семерка», любовно и старательно выкрашенная в ядовито-красный цвет. И я, и Дега прекрасно знали, кому принадлежит этот динозавр.

Чипе, вот кому.

«Семерка» остановилась, конечно, у моего подъезда. Молча наблюдали мы, как неторопливо выгружались из тачаны пацаны Чипиной ватаги: маленький усатый Замай, грузный и неуклюжий с виду чернявый Гуля, крепкоплечий носатый Баламут – лучшие бойцы Гагаринки, против каждого из которых мы с Дегой нипочем в махалове не выстоим. Даже если мы будем с джагами, а они – без. И пытаться не стоит.

Со стороны водителя показался Петя Ша, долговязый мрачный парнина, привыкший объясняться с окружающими больше пинками и затрещинами, чем словами. Петя – правая рука Чипы. Он, как и сам Чипа, помимо джаги, еще армейский Макаров с собой носит. Вспомнив об этом, я тут же приметил, как угловато оттопыривалась на впалом животе Пети длинная рубашка в крупную шахматную клетку.

А самого Чипы нет, кстати.

Петя закурил, вальяжно облокотившись на закрытую дверцу. А остальные трое скрылись в подъезде.

Долго их не было…

– Ух, как вовремя мы Губана провожать пошли, – прошептал Дега. – Не зря ты сегодня счастливую футболку надел. Дверь сломают?..

– Вряд ли, – подумав, сказал я. – С папахеном связываться не будут. Папахена, если что, контора его прикроет. Там люди серьезные, могут и стрелков послать. Зачем Чипе лишние проблемы? Тем более, извини, конечно, перстенек-то не я тиснул. А ты.

Дега нервно хихикнул.

– Анекдот вспомнил в тему, – сказал он. – Повстречали два пацана тигра в джунглях. Зверюга на них кинулась! А один пацан не растерялся, хлестанул тигра палкой по глазам – и шасть на дерево. И кричит оттуда своему корешку: мол, лезь скорее, чего ты не лезешь?! А тот отвечает: «Мне-то зачем лезть, я ведь тигра по глазам не лупил…» – Дега прервался, сглотнул. И вдруг схватил меня за руку. – Получается, ко мне домой они уже наведывались, да? Мамку напугали… А то и… досталось ей. С них станется…

Я опять задумался.

– Ничего они с ней не сделали… – решил я наконец, – если что-нибудь… очень нехорошее сотворили бы, уже вся Гагаринка была бы в курсе. И нас бы известили. Не паникуй.

– Тебе хорошо говорить…

Впрочем, по голосу Деги я сразу понял, что он все-таки немного успокоился.

Замай, Гуля и Баламут вышли из подъезда. Не спеша садиться в «семерку», они расположились у капота, что-то оживленно обсуждая. Петя Ша молча наблюдал за ними.

– Твари… – прошипел Дега.

Он вдруг резко отпрянул от подоконника, задрал свитер и, сопя, вытащил из-за пояса «Муромца». А я и не обратил внимания, что он с собой на проводы Губана ствол захватил!

– Может, выйти, а? – подрагивающим голосом предложил он. – Чего прятаться? Выйти и…

– …перстенек вернуть! Отдай ствол, придурок, от греха подальше!

– Не отдам!

Долго Дега не сопротивлялся, выпустил тяжелый пистолет. Я сразу засунул «Муромца» в карман джинсов – полностью он не влез, рукоятка осталась торчать наружу.

Дега, тяжело дыша, снова прилип к подоконнику. Конечно, он это несерьезно о том, чтобы со стволом наперевес на Чипину ватагу выйти. Так… напряжение из него выплеснулось. Кто ж в здравом уме на старшаков замыслит… даже не из пистолета шмальнуть или джагу воткнуть, а просто руку поднять? Вон Юрик Банан, здоровенный пацан вроде нашего Губана, зимой еще, когда Конец года в шалмане гуляли, схлестнулся с Гулей по пьяной лавочке. Вроде бы в шутку они махались, а носяру он Гуле разбил по-настоящему, не удержал вовремя руку. Когда сообразил Банан, что натворил, моментально в извинения кинулся, да поздно уже было. Дело сделано. Так его, Юрика, сначала Гуля топтал, пока не устал. А потом Чипа собственноручно ухо Банану его же джагой под корень отрезал и над стойкой приколол. И это за нечаянный косяк. А если сознательно? За такое не ушами уже, а головой расплачиваются. И копы ничего Чипе и его ватаге не сделали бы – среди гагаринцев стукачей нема… Вот так. А по-другому старшакам нельзя. Как иначе авторитет поддержать?

Пацаны из «семерки» покидать наш двор явно не собирались. Видать, сильно на Дегу Чипа обиделся за перстенек. Часа через два солнце стало тускнеть – осень, день теперь короткий. Нам пришлось переместиться на пятый этаж – жильцы начали возвращаться в свои квартиры. Слава богу, на лестничной площадке пятого этажа из четырех квартир только две и заняты. В одной Губан живет со своей мамашей, в другой – Кочерга. Старуха полуживая, которая из квартиры вообще сморщенного носа не кажет, ей дочь носит харчи раз-два в неделю. Никто нас из Губановых соседей увидеть не мог, и очень хорошо, что не мог. А то сдали бы, как пить дать… Кто ж со старшаками ссориться захочет?.. Сидели мы молчком, курили, пуская дым по стенке, пока сигареты не закончились. Можно было к Губану попроситься, но его мамаша… Очень она нас с Дегой не любит. Трезво оценивая интеллектуальный потенциал своего отпрыска, она почему-то считает, что мы спим и видим, как Губана впутать в какую-нибудь авантюру, самим поиметь выгоду, а на недалекого детину повесить всю вину. Тот факт, что наша ватага уже который год живет и не тужит, чего бы не было, если б мы – все трое – друг за дружку крепко не держались, ее нисколько не смущает, вот так… Того, что она, мамаша Губана, увидит нас через дверной глазок, мы, понятное дело, не боялись. Давным-давно уже у всех дверные глазки замазаны чем-нибудь, или заклеены, или заколочены, от греха подальше. Чтобы ненароком не увидеть ничего такого, чего видеть ни в коем случае не надо…

Нет, додумайся Замай, Баламут или Гуля наведаться и в этот подъезд тоже, мы бы, конечно, сразу ломанулись к Губану… а оттуда по балконам… А куда еще? Не заваренный же чердачный люк отдирать? Но сюда старшаки почему-то соваться не торопились. Может, еще раньше посылали кого-то про Дегу разузнать, может, Чипа дал своей ватаге вполне конкретное задание – пробивать именно мой адрес, а сами они инициативу проявлять поленились. Кто знает. Во всяком случае, скоро мы получили возможность убедиться, что старшаки нашли занятие поинтересней, чем бегать по подъездам за проштрафившимися пацанами.

На капоте «семерки» появилась сначала одна бутылка с разлапистыми иероглифами на цветастой этикетке (в нашем шалмане только китайским пойлом и торгуют – гаоляновой водкой, потому что дешево и с ног валит, как противотанковый пулемет), а затем вторая и третья…

А потом изрядно осоловевшая ватага втянулась в «семерку», Петя Ша стрельнул в сторону очередным окурком и сел за руль. Тачана, коротко взревев, запыхтела прочь.

К тому времени уже заметно стемнело. Стало пусто, совсем мертво во дворе. Да и не только во дворе, по всей Гагаринке. По всей стране. По всему миру, где сейчас солнце ушло за горизонт.

Мы с Дегой, выждав еще несколько минут на всякий случай, дунули с осточертевшей лестничной клетки ко мне.


Перво-наперво мы, само собой, кинулись занавешивать окна. Занятие привычное, справились меньше чем за минуту. И как только мы закончили, замок в двери скрежетнул, поворачиваясь… Дега сморщился и присел, схватившись за живот, точно тот замок провернулся у него в кишках.

– На засов запирал? – скрипнул он.

– Ты же последний заходил!..

Больше ничего друг другу мы сказать не успели. Дверь распахнулась, и прихожая наполнилась земляным гулким баритоном папахена. Вот это да, приехал! А обещался только завтрашним вечером!

– Расслабься, – сказал я Деге, отметив, что у меня у самого ощутимо подрагивают колени.

Папахен явился не один. Следом за ним в нашу квартиру зашел какой-то немолодой мужик странного, нездешнего вида. Патлатый, щуплый, одет как-то несерьезно, как у нас в Гагаринке даже малолетки не одеваются, с тощим рюкзачком за спиной… Но почему-то мне с первого взгляда этот патлатый понравился. Коротко представившись:

– Макс! – он протянул мне руку и весело подмигнул, словно не имя свое сообщил, а шутку рассказал. И глаза у него оказались такие… очень уж яркие, будто подсвеченные изнутри. И смотрел он этими глазами на все как-то необычно открыто и бестревожно, точно не видел в этом мире ничего, стоящего опаски. Похожий взгляд бывает, например, у исключительно сильных бойцов, а ведь этот Макс смотрелся совершенно безобидным. Ну совсем ничего угрожающего во всем его облике не было.

Папахен выглядел усталым, но крайне довольным. Даже не очень-то и наорал за бардак на кухне, который мы с Дегой, впрочем, быстро ликвидировали. А затем пришло время того самого момента, который я с самого детства любил едва ли не больше всего на свете, – когда папахен, вернувшись из рейса, начинал, как это мы с мамой когда-то называли, «раздачу слонов».

Вот и сейчас папахен бухнул на табуретку исполинский свой рюкзак (не чета дохленькому рюкзаку Макса, который тот оставил в прихожей), расстегнул могучие кожаные ремни основного клапана и принялся выкладывать на стол привезенное.

Пластиковые мешки с крупами, мукой и сахаром – хорошо. Брикеты гематогена и синтетических витаминов, стиснутые резинками в плотные кирпичики, – нормально. Масло, чай, растворимый кофе, соль, шоколад из армейских пайков, спички, пачки свечей, яичный и молочный порошки – отлично! Армейская тушенка в плоских жестяных баночках – великолепно!.. Высокие зимние ботинки, явно не новые, но еще крепкие. Их он на стол класть не стал, кинул мне:

– Примеряй!

Я с примеркой решил погодить, потому что следом за ботинками папахен достал увесистый шуршащий бумажный сверток, от которого запахло так, что у меня рот молниеносно наполнился вязкой слюной. Чесночная колбаса! Рядом с колбасой на стол легли два блока сигарет и полдесятка аккуратных пачечек курительного табака. Ну и довершили натюрморт, естественно, большущие упаковки растворимой лапши и прочих пищевых концентратов китайского производства – куда ж без них.

– Ужинаем? – осведомился я, незаметно толкая локтем в живот Дегу, который за моей спиной, не в силах сдержать восторга предвкушения, взвизгивал и притоптывал ногами, как ретивый конь.

– Можно, – снисходительно согласился папахен. А этот Макс распахнул длинную полу своей рубахи и вытащил из кармана джинсов узкогорлую бутылку, надпись на этикетке которой гласила: «Коньяк дагестанский пятизвездочный».

– К столу, – пояснил он. – Завалялся в рюкзаке, а теперь вот и повод есть какой-никакой…

Папахен охнул. Макс протянул ему бутылку, и он принял ее в обе руки, осторожно, как младенца.

– Кизлярский… – любовно проговорил папахен, несильно встряхивая янтарное содержимое узкогорлого сосуда. – Еще со старых времен доживший, тот самый. Даже не верится… Раньше-то, в молодости, никому бы и в голову не пришло его за роскошь считать. Помнишь? – спросил он у Макса. – А теперь – поди ж ты…

– Факт, – ответил тот, откинув с лица волосы. – Это вам не какая-нибудь китайская отрава, это вещь! Интересно, сколько в нем на самом деле звездочек? Пара десятков точно набралось.

Потом мы с Дегой скоренько накрыли на стол (дело нехитрое, самым сложным было следить, чтобы Дега не слишком усердствовал, дегустируя то одно, то другое) и сели все вместе ужинать.

Первый голод утоляли молча. Застольная беседа мало-помалу завязалась, когда в желудках обозначилась приятная тяжесть и очередной кусок уже не заглатывался, минуя процедуру разжевывания, а неторопливо смаковался. Выяснилось, что этот Макс не местный, не наш, заволжский (кто бы сомневался), а прибыл к нам в город, чтобы разыскать какого-то своего приятеля. Адреса приятеля Макс не знал, но, что характерно, никакого беспокойства по этому поводу не выказывал и, кажется, вовсе его не испытывал.

– Как хоть его зовут? – поинтересовался Дега, поднимаясь и вытирая сальные руки о штаны.

– Агалай.

– Как?! Ну и имечко! Или это погоняло?

– Это имя.

– Не слышал, – сказал я. – Если б слышал, точно бы запомнил. Наверное, не из Гагаринки этот ваш Агалай. Из Нефтяников или из Приречья. Или из Центра.

– Да нет, – качнул головой Макс и вдруг, прищурившись, странно повел рукой перед собой, точно нащупывая что-то в воздухе. – Здесь он. Рядышком. Ясно чувствуется…

Я с удивлением глянул на папахена. Тот усмехнулся мне, словно говоря: мол, погоди, то ли еще будет…

– Как это? – осторожно спросил я. – Чувствуется-то?..

Патлатый Макс не стал отвечать. Вместо этого он одной рукой остановил вернувшегося из туалета Дегу, а второй ловко вытащил из его кармана небольшую связку тускло поблескивавших разнокалиберных колечек, серебряных, судя по виду…

– Это мое! – поспешно заявил Дега.

Макс подкинул на ладони тонко звякнувшую связку и отдал ее Деге.

– Верни, откуда брал, – проговорил он, и я внезапно заметил, что взгляд его сузился, заострился, на мгновение став пугающе хищным, как джага. – А еще раз подобное выкинешь – руки отсушу.

– Лучше я, – присовокупил враз отяжелевшим голосом папахен. – По-простому дам в дыню, забудет, как воровать у своих!

Дега, не препираясь больше, юркнул вон из кухни. «Это же он в рюкзак к Максу залез! – наконец сообразил я. – А тот как заметил? Услышал, что ли? Ну и слух у него… И что это еще такое – руки отсушить?»

– У него болезнь просто, – вступился я за кореша. – Клептомания называется. Не может себя сдержать. У нас в Гагаринке все это знают.

– Полечил бы я его… – пробурчал папахен. – Его как доброго за стол с собой посадили, а он…

– Ладно! – примирительно сказал Макс. – Клептомания – оправдание допустимое, факт.

Он выпрямился на табуретке, ловким привычным движением заправил волосы за уши, чтобы не падали на лицо, и вдруг повернулся ко мне:

– Дай-ка руки.

– Чего? – Я недоуменно оглянулся на папахена. Папахен успокаивающе кивнул:

– Не бойся…

– Кто боится?! Не боюсь я. Просто…

– Ну так и делай, что он говорит. С тебя не убудет.

– Дай руки, – повторил Макс. – И в глаза мне смотри.

Сам не знаю, почему я подчинился. Этот Макс – человек с виду нормальный, да и папахен мне худого никогда не пожелает, но все-таки… С мужиком за руки держаться!..

Макс стиснул мои пальцы своими, вроде бы не больно, но чувствовалось – очень крепко, сразу не вырвешься. Боковым зрением я увидел удивленную физиономию Деги, который только что вернулся на кухню.

– В глаза мне смотри! – громче и жестче выговорил Макс.

И я уставился в его глаза, которые теперь почему-то вовсе не казались мне добрыми и светлыми. Они вдруг потемнели, эти глаза. И они… стали увеличиваться, сливаясь в одно целое, в один небывало большой продолговатый глаз.

Понимая все происходящее как оптическую иллюзию, я попытался моргнуть, но не смог. Пальцы мои закололи горячие иглы. Повисла оглушающая тишина, моментально отсекшая меня от окружающего мира.

И тут громадный темный глаз – единственное, что я видел перед собой, – конвульсивно дернулся, распахиваясь, словно пасть. И поглотил меня.

Всего мгновение я был в полной темноте, потому и испугаться по-настоящему не успел. Потом передо мной, будто на телевизионном экране, возник домишко с покосившейся крышей, отгороженный от узкой окраинной улочки некрашеным щербатым забором. Под забором лежало, мирно положив сомкнутые пасти на лапы, с десяток косматых бродячих собак. Сытые, бестревожные, кто их тут тронет?.. На крыше сонно шебаршилось множество самых разных птиц: ворон, голубей, воробьев… Они то взлетали, чтобы невысоко покружиться, то снова садились, нахохлившись, то бродили по расколотому позеленевшему шиферу крыши, толкаясь оперенными боками, выискивая себе свободное место… совершенно не боясь какого-нибудь случайного малолетнего охотника с рогаткой и не видя друг в друге хищников и жертв.

Эта картинка стала меркнуть, а сквозь нее уже проступала другая – круглое монголоидное лицо, удивительно морщинистое, с редкими длинными торчащими волосками на скошенном подбородке и резко очерченных скулах, с глазками-щелочками, разглядеть что-то в которых не представлялось никакой возможности.

Я узнал и этот домик, и это лицо.

И тотчас наваждение смело с меня, как паутину. Я снова оказался в нашей кухоньке, ощутил себя сидящим на табурете. Руки я сложил на коленях. Пальцы и ладони, кстати, все еще покалывало…

– Ну? – спросил Макс.

– Леший, – выговорилось у меня само собой.

– Вот и славно. Налей-ка ему, Михал Иваныч, сейчас можно. Даже нужно…

Михал Иваныч… то есть папахен мой, придвинул ближе к себе мою кружку, плеснул туда коньяку.

– Только одну, – строго сказал он.

– А мне? – подал голос Дега, все так же стоявший в дверном проеме и, судя по выражению лица, страсть как желающий узнать, что же здесь происходит.

– Перетопчешься.

Я выпил, поморщившись и вздрогнув, – сделал вид, что в первый раз. Папахен сделал вид, что поверил.

– Можно было и предупредить, что твой друг – шептун, – сказал я.

Папахен рассмеялся, как смеются удавшемуся сюрпризу.

– Шепту-у-ун! – восхищенно протянул Дега. – Брахман! Правда, что ли?!

– Ну? – настойчиво повторил Макс.

– Что «ну»?.. – После коньяка мне захотелось покурить, но в присутствии папахена я курить никогда не осмеливался, хотя тот прекрасно был осведомлен об этой моей привычке, сигареты свои не прятал и – даже уезжая в очередной рейс – оставлял пачку-другую на обычном месте. – Что «ну»? Значит, Лешего Агалаем кличут? Вот не знал…

– Да не тяни ты! – поторопил меня папахен. – Человеку же для дела!

– Леший, – принялся рассказывать я. – Он шептун тоже, как и вы. Или брахман, или лобстер, как вас там еще называют. Живет у нас в Гагаринке, на отшибе, где частный сектор. С животными может разговаривать. Ну, то есть не то чтобы разговаривать, просто они его слушаются, и дикие, и домашние. И он их понимает. Лечит он их. И людей лечит. Ну и другие вещи делает: привороты-отвороты, заговоры, проклятия-заклятия всякие снимает. И наложить тоже может. В общем, как и все шептуны, ничего необыкновенного. У нас все Лешего знают. И не только у нас. К нему со всего Заволжска приходят со своими болячками и проблемами. Само собой, Чипа с ватагой чужаков к Лешему не просто так пускает. Не за бесплатно. Со своих, гагаринцев, ничего не берет, конечно. Ну и сам Леший всегда сыт, ни в чем нужды не знает. Копы его тоже не трогают. Они и сами к нему на огонек заглядывают по кое-каким надобностям…

– Словом, не обижаете вы своего Лешего? – поинтересовался Макс. Все время, пока я рассказывал, он не сводил с меня глаз – не только потому, что внимательно слушал, но еще и по причине того, что, как мне показалось, чего-то такое непонятное пытался во мне рассмотреть.

– Кто ж его обидит? – вклинился в разговор Дега, усаживаясь на свой табурет. – Кто его обидит, тому Чипа в башке дырок наделает больше, чем в дуршлаге. Да и не только Чипа. У наших старшаков ведь и свои старшаки имеются, – важно сообщил он всем известную истину таким тоном, будто какую-то великую тайну раскрывал. – Очень серьезные люди эти старшаки старшаков. Так вот, те серьезные старшаки сами к Лешему нередко обращаются. Потому неподалеку от жилища Лешего всегда трутся шестерки Чипины. Стерегут. На всякий случай.

– Это правильно, что стерегут, – одобрил Макс, – нас, ЛОПСов, не так уж и много осталось, нас беречь надо…

– А недавно, я слышал, – не унимался Дега, – к Лешему из правительства субчики приезжали. Уговаривали к ним на службу переходить, в какую-то закрытую шарашку, денежки хорошие сулили. Так народ собрался, как прочухали, что к чему, едва этих субчиков на куски не порвали. Мужики орут, бабы воют. Никто отдавать Лешего не хочет. Те, которые из правительства, и уехали ни с…

Он неожиданно прервался на полуслове. За плотно занавешенным окном раздалось несколько близких хлопков, после чего жестяной карниз натужно заскрипел, словно под немалой тяжестью. Мы услышали стариковский бормочущий вздох, что-то очень острое с отвратительнейшим скрежетом проскребло по стеклу. А потом это же острое осторожно и просяще постучало в окно…

Дега съежился. Папахен скривился.

– Ну, сын!.. – преувеличенно громко потребовал он. – Давай-ка рассказывай, как ты тут без меня!

Я проговорил какую-то необязательную чепуху, просто чтобы что-то сказать.

За окном снова скрипнула жесть карниза, захлопали, удаляясь, невидимые крылья, и откуда-то сверху слетел захлебывающийся лающий хохот. Ничего человеческого не было в этом хохоте.

На некоторое время стало тихо.

– Вот ведь живем… – вдруг проговорил папахен, – работаем, детей растим… Надеемся на что-то. А на что надеяться? Все хуже и хуже с каждым годом. Хоть и придумывают всякие там «Возрождения», но все равно… А скоро и совсем… Недолго ждать осталось.

Макс заправил выбившуюся прядь за ухо.

– Дурак ты, если так говоришь, Михал Иваныч, – серьезно произнес он. – Да еще и при пацанах…

– Чего «дурак»-то? – заворчал папахен. – Не так, что ли, скажешь?

– А то и дурак. Если сидеть сиднем и ждать, то и вправду… дождешься.

– А что еще делать? Со зверьем ведь не пойдешь махаться, верно?.. Вот и сидим сиднем… А ты что, не сидишь, что ли?

– А я не сижу, – просто ответил Макс. – Ты про Всадника что-нибудь слышал?

Папахен пожал плечами, поскреб щетину на щеках.

– Не-а, – сказал он. – А кто это?..

– Наливай, Михал Иваныч, еще… – попросил Макс, и папахен с готовностью наклонил бутылку. – Завтра договорим, как время будет. И про Всадника, и вообще…

Я как бы невзначай подвинул к бутылке свою кружку, но папахен меня, конечно, проигнорировал.

Беззвучно погасла лампочка у нас над головами.

Все, отключили электричество. Тотчас где-то недалеко, может быть, в соседнем дворе, что-то тяжко и гулко грохнуло, и, как отзвук этого грохота, ввинтился в напряженную тишину ночи раздирающе заунывный вой.

Наступило время зверья.

Чиркнула спичка, высекая желтый огонек. Папахен зажег свечу, поставил ее в центр стола.

– Значит, завтра проводите меня к Агалаю? – спросил Макс. – То бишь к Лешему?

– Проводим, почему не проводить, – быстро ответил Дега и вдруг осекся, посмотрел на меня. – Ой, там же… ну, нежелательно было бы того… отсвечивать нам…

– Это еще почему?

Дега сунул в рот кусок колбасы. А я почувствовал на себе вопрошающий взгляд папахена.

– Да размолвочка у нас небольшая с Чипой вышла, – вынужденно объяснил я. – Ничего страшного.

– Вообще пустяки! – с фальшивой бодростью добавил Дега.

– Вы меня проводите, – утвердительно сказал Макс. – Вот заодно и разберемся. С пустячной размолвочкой. Если, как вы говорите, каждое посещение Лешего этими вашими старшаками отслеживается, мы наверняка с Чипой пересечемся.

Папахен промолчал, глянув на брахмана с явным одобрением. Дега просиял. Да и я тоже почувствовал громадное облегчение. Надо же, как удачно все вышло! Нет, все-таки хороший человек этот Макс! И как вовремя он на нас свалился!

– А вам он зачем понадобился? – принялся было трещать Дега, умильно заглядывая Максу в глаза. – Леший-то?

– А вот это, – веско ответил брахман, – не твоего ума дело, дружок.

– Ну все, – подвел итог папахен, снова берясь за бутылку. – Договорились, теперь валите-ка, пацаны, спать. А мы еще посидим немного.

Дега встал. Хотел было подняться и я.

– Постой-ка, – вдруг остановил меня Макс. – Дай мне руки.

На этот раз я повиновался охотно. Да что угодно для такого распрекрасного гостя.

Он снова стиснул мои пальцы. Я старательно вытаращился в его глаза, но сейчас почему-то ничего не произошло.

– Не пойму я… – проворчал Макс, отпуская меня. – Что-то с тобой не так, парень. А что – никак не увижу… Ладно, потом. Скорого рассвета!

– Скорого рассвета! – откликнулись мы с Дегой.


Вокруг него копошилась нервная темнота. Неподалеку с шипением взвилась желтая ракета, на мгновение осветив каменистое поле, рассыпавшихся по нему людей в военном камуфляже, несколько грузовиков с крытыми брезентом кузовами. Машины стояли с выключенными фарами вокруг неровной ямы, глубина которой не пустила в себя желтый свет. Сильно пахло земляной сыростью, какой-то химией и еще чем-то, невнятно будоражащим, как перед дождем.

Его тело было безвольно и тяжело, как кусок мяса, мозг – сжат и нем, мыслительной силы хватало только на то, чтобы просто фиксировать появляющееся в поле зрения. Знание того, кто он, зачем он, каково его прошлое и что его ждет в будущем, оледенелым комочком болталось где-то глубоко внутри немого мозга и с сознанием никак не соприкасалось.

– Раздевайся, – произнес кто-то, стоявший за его спиной.

До него не сразу и с трудом дошел смысл этого слова, зато его тело моментально на это слово отозвалось. Он начал снимать с себя одежду. Мысли оглянуться и посмотреть, кто там, сзади, не возникло в его голове.

Полностью обнажившись, он выпрямился и снова замер. Ночной холод быстро облепил его со всех сторон.

Позади вспыхнул яркий фонарь, обрушив на голую, усыпанную мелкими камешками землю его тень, громадную, неестественно вытянутую.

Сзади кто-то сосредоточенно прокашлялся, будто готовя себя к какому-то важному и сложному делу, и через несколько секунд он почувствовал, как к шее прикоснулось что-то маленькое и влажное, медленно прочертило замысловатый, спускающийся вниз, к плечам, знак и исчезло. И вернулось вновь, на этот раз коснувшись верха левого плеча.

«Кисточка, – наконец-то догадался он. – Это кисточка».

Тот, кто был сзади, обмакивая куда-то кисточку, старательно выводил на его коже причудливые и явно сложные знаки.

Тихо урча, проехал неподалеку грузовик, разбрызгивая в темноте свет фар. Остановился, тут же погасив фары.

Приближался топот.

По тени, громадным уродливым лоскутом растянутой на земле, заскользили тени других людей, и вскоре через световой конус, в котором он стоял, прошла скорым шагом короткая колонна из пяти солдат. Оружия при них не было. Точнее, обычного оружия. Солдаты в камуфляже «цифра», без знаков отличия, в форменных кепи, несли каждый в левой руке по щиту – пластиковому, из тех, что применяются для разгона демонстраций, но почему-то разрисованному непонятными символами, напоминающими египетские иероглифы. В правой руке у солдат посверкивали обнаженные длинные клинки. У первого – кавалерийская шашка, у второго – шпага с причудливой защитой на гарде, у третьего – широкий нож-мачете с пластиковой ручкой… Что там было у четвертого и пятого, он не разобрал.

Невидимый художник уже расписывал нижнюю часть его спины, переходя постепенно к пояснице.

Слева послышались голоса.

Один из них завел захлебывающийся плаксивый речитатив:

– Не буду я! Не буду!.. Не буду я! Не буду!..

Речитатив этот почти заглушал хриплый и злобный рык:

– Ты присягу давал! Контракт подписывал! За что тебе деньги платят?! Под трибунал пойдешь, гнида!

– Не буду я, не буду я, не буду я!..

– Как бы тебе, майор, самому под трибунал не попасть, – вклинился третий голос, начальнически размеренный, даже с насмешливыми нотками. – Это вот твоя хваленая психологическая подготовка личного состава?..

Они вошли на свет от фонаря: заплаканный низкорослый щуплый парнишка в «цифре», всплескивающий безоружными руками, пошатывающийся, затравленно смотрящий себе под ноги, а следом за ним – двое военных повыше и покрупнее.

И парнишка, натолкнувшись испуганным взглядом на голого, остановился как вкопанный. Дикий ужас исказил лицо солдатика, словно не человека он увидал, а какое-то чудовище. Парнишка присел, полусогнув ноги, облапил мокрое лицо и пронзительно заверещал.

И этот крик больно воткнулся в того, чью обнаженную спину пестрили непросохшие еще письмена, проник в самое его сердце, где, оказывается, давно дремал скованный кем-то страх. И он задрожал всем телом, как ударенная струна, и темнота вокруг шелохнулась, ожила и накрыла его ледяными черными крылами…


– Чего орешь?

Они стояли надо мной все трое: Дега, папахен и Макс. Весь покрытый липким противным потом, я медленно, словно нерешительно, приходил в себя, осознавая обыденную действительность, куда вернулся.

Я сел на кровати, стер с глаз пот, мешающий полностью разлепить веки.

– Приснилось что? – поинтересовался Дега. – Ну и орал ты…

– Что приснилось? – деловито и серьезно спросил Макс, опускаясь передо мной на корточки. В отличие от моего кореша и папахена, он был полностью одет.

– Не помню, – буркнул я, потому что действительно ничего не помнил.

Я чувствовал себя так, словно меня только что вытащили из какого-то черного колодца.

– Так… – проговорил Макс, нахмурившись. – Дай-ка руки.

Не дожидаясь, он сам поймал мои ладони, в которые тотчас впились незримые тончайшие иголочки. Около минуты брахман неподвижно сидел передо мной, потом отпустил руки и выпрямился.

– Что с ним? – спросил у него папахен.

– Не знаю, – промычал тот. – Только одно очевидно – почистили его очень хорошо. Профессионально почистили… В последние несколько дней, – он обращался уже ко мне, – что-нибудь… необычное случалось?

– Ну как… – замялся я. – Вроде ничего такого…

Макс перевел взгляд на Дегу.

– А я что? – забеспокоился тот. – Я здесь ни при чем. Меня тогда вообще с ним не было!

Вот трепло! Ладно… В конце концов, я же не виноват ни в чем.

– Ну, случилось кое-что… – признался я.

Я рассказал о том, как меня свинтили на улице, как держали в подвале… Особо и рассказывать-то не о чем было.

– Зуб даю, что на пустом месте меня взяли! – поклялся я нахмурившемуся папахену. – С каждым такое могло случиться! Не знаешь, что ли, наших копов?..

– Если бы ты, дурак, работать пошел, как все нормальные люди… – завел было папахен свою привычную шарманку, но Макс мягко так его перебил:

– Да оставь его, Михал Иваныч… Будет время – разберемся. А сейчас нас другие дела ждут. Марш, детвора, на горшок, умываться и завтракать. И на выход. В темпе вальса – раз-два, раз-два…

– Только мы еще одного своего кореша с собой возьмем, – предупредил я, вставая. – Мы друг без друга не ходим, мы ж ватага…

– Да как вам будет угодно. Только шевелитесь бодрее.

Мы с Дегой принялись поспешно одеваться.

– Ты там, Макс, того… – сказал еще напоследок папахен брахману, – пацанов мне обратно целыми верни.

– Не боись, Михал Иваныч! – подмигнул ему тот. – Со мной не пропадут!

Этот короткий диалог состоялся уже в прихожей, и я слушал его из туалета, куда заскочил перед выходом. Не только за тем, за чем обычно туда заскакивают. А еще чтобы достать из-под ванны пистолет, который улучил момент спрятать вчера. Не то чтобы я думал, что он мне понадобится. Но не оставлять же его было дома – вдруг папахен найдет.


Мы вышли во двор.

В доме напротив одно из окон третьего этажа чернело пустым провалом. На косо висящем жестяном подоконнике виднелись корявые продольные разрезы, оставленные чудовищными когтями. Не повезло кому-то этой ночью… Каждой ночью кому-то не везет…

А у соседнего подъезда многоголосо шумела, то сжимаясь, то разжимаясь – точно пульсировала, – негустая толпа человек из десяти. Что-то там происходило, в центре этой толпы, в самом нутре ее, рвались оттуда гортанные сырые вскрики, взлетали над головами людей, поднимались и опадали космы пегих волос, похожие на взъерошенные крылья.

В первое мгновение я подумал, что там, у подъезда, делают кому-то «хоровод». Ну, «хоровод» – это когда ватага метелит одного: бросают жертву друг другу с удара на удар, не дают упасть. Веселая игра такая… Потом, конечно, опомнился. Какой, к черту, «хоровод»? Толпа-то состоит из возрастных дядек и теток, даже пара старушек там роится… Запуганные и трусливые существа, не способны они на подобные игры.

– А это не мамаша ли Губанчика нашего? – насторожился вдруг Дега. – Там, в куче… Ну-ка…

Мы двинулись к толпе. И чем ближе мы подходили, тем членораздельнее становились реплики. На слове «двойник» я даже споткнулся, словно угодил вдруг в ямку с цементом, тотчас же и застывшим. Остановился и Дега.

Мы переглянулись с ним. Мы все уже поняли.

Да, это действительно оказалась мамаша Губана, в самой гуще толпы. Это ее сострадающие соседи-доброхоты дружно удерживали, пытаясь увести обратно в квартиру, а она все рвалась куда-то, воя и крича. Мы ее, губановскую мамашу, увидели и узнали, когда она несколько раз мелькнула в просвете между постоянно движущимися телами. И она нас увидела и узнала. Ох и завопила она, страшнее прежнего:

– Вот они!.. Это они виноваты!.. Это из-за них Сашеньку моего… Сашеньку!..

Сашенька – это она так Губана назвала. Она бросилась к нам, но ее, конечно, не пустили, схватили за руки. Длинные, непривычно всклокоченные волосы взметнулись над ее головой, как знамя беды, упали на лицо…

– Мы-то при чем? – просипел Дега, отступая. – Это все трещина… Не будь трещины, разве ж Губан на двойника купился бы? Из-за нее, проклятой, у него мозги совсем раскисли…

Мы вернулись к ожидавшему нас Максу и двинули дальше, через двор. Макс, ни о чем не спрашивая, пошел рядом. Да и чего спрашивать? И так все ясно… Нечего тут говорить. И ничем никому уже не поможешь…

Несколько кварталов мы шли молча. Дега чуть отстал от нас. Мне в какой-то момент послышалось, что он вроде как всхлипнул, но оборачиваться я не стал.

А мне почему-то не было ни тоскливо, ни страшно, ни горько. Мне было – никак. Тот факт, что Губана больше нет в этом мире, совсем нет, окончательно… как-то не умещался у меня в голове.


Когда явилось в наш мир зверье, очень быстро усвоили люди одно простое правило. Главное Правило. Что бы ни случилось, ни под каким предлогом и ни по какой причине не покидай своего жилища с наступлением сумерек. Не смотри в темноту из окна и – не приведи Господь – не подавай виду, если все-таки что-то в той темноте увидишь или услышишь. Конечно, и днем следует быть настороже, да и еще всегда помнить про такие места, куда лучше не соваться… Много чего теперь нужно знать и держать в памяти. Но все же самое важное – это неукоснительно соблюдать Главное Правило.

Потому что ночью этот мир уже не принадлежит человеку. Потому что каждый раз в ночные часы – уже восьмой год подряд – пространство за стенами твоего дома становится охотничьими угодьями.

Зверье охотится на людей.

И какие только обличья оно не принимает…

Двойник – тварь не самая опасная. И не самая коварная. Если следуешь Главному Правилу, двойник тебе и вовсе не страшен.

Правда, стыдно сказать, когда-то я и сам едва не попался. Хотя я тогда малой был, да и зверье еще в те времена не вступило в свою сегодняшнюю силу.

…В ту ночь, помню, я ворочался в кровати, пытаясь уснуть. Белый свет полной луны лупил в окна, закрытые старыми газетами. А в самом низу стеклянной части балконной двери краешек газеты отогнулся, и узкий белый луч, проникший через ту щелку в мою комнату, был воткнут в пол, и какие-то пылинки мельтешили в луче, как мошки. И этот луч не давал мне покоя: как я ни зажмуривался и ни закрывался от него одеялом, но почему-то все равно ощущал его неприятной резью в глазах.

На несколько минут я все-таки заснул.

Проснулся резко, словно кто-то шепнул мне что-то на ухо. Сел на кровати. Лунный свет по-прежнему бил в окна, но луча уже не было.

Потому что сияние полной луны заслонял стоящий за балконной дверью черный силуэт.

Сначала я, естественно, испугался. Окаменел, не в силах нырнуть снова под одеяло. А потом вдруг догадался по узнаваемым очертаниям – это ж там, на балконе, папахен мой стоит! Да, кстати, тогда еще он не был для меня папахеном, просто папой я его называл… Ну да не важно.

Папахен, словно углядев, что я в него всматриваюсь, призывно махнул мне рукой. Тут же перестав бояться, я соскочил на пол. Папахен всю жизнь меня держал в строгости – если что-то велел, надо немедленно исполнять, а не то схлопочешь: в лучшем случае подзатыльник, а в худшем – какое-нибудь наказание позаковыристей.

Обжигая пятки о ледяной пол, я подбежал к двери. Чуть отвел отогнутый краешек газеты, выглянул… Ну точно – папахен! Стоит, одну руку уперев в бок, а другой мне указывает на дверь перед собой, запертую на щеколду.

Отчетливо помню, как влилась в меня спокойная уверенность в том, что я делаю и собираюсь сделать. Такие простые мысли: «Как папахен оказался за запертой дверью и что вообще ему понадобилось среди ночи на нашем незастекленном снаружи балконе?» – в голове моей, может быть, и возникли, но сразу утонули в этом отупляющем спокойствии. Я взялся за щеколду, потянул… А она, тугая, застряла, не поддавалась.

Папахен на балконе нетерпеливо постучал костяшкой пальца в стекло. Я дернул сильнее.

И тут в соседней комнате раздался густой кашель, скрипнула кровать, и сонный голос папахена осведомился, чего я там не сплю и почему мне вздумалось шуметь.

Мой разум точно раздвоился. Я безусловно понимал: происходит что-то нехорошее, неправильное – и вместе с этим страстно желал открыть щеколду, а она, гадина такая, все не открывалась…

А потом что-то тяжелое налетело на меня, сбило с ног, прижало к полу.

Но за мгновение до этого я все-таки успел увидеть, как колыхнулся темный силуэт за прикрытой газетами балконной дверью, как взметнулись вверх, неестественно удлинившись, его руки и обрушились кулаками на стекло.

– Не смотри! Не смотри! – хрипел мне на ухо папахен, надавливая жесткой ладонью на мой затылок, а на балконе бесновался зверь, и гудела от ударов дверь, лязгала наполовину отодвинутая щеколда, взвизгивали стекла…

Очень нескоро все успокоилось… Хотя, впрочем, я этого уже не помню. Как-то нечувствительно я потерял тогда сознание и очнулся только утром.

Так вот и уводят людей двойники. Куда? А черт знает. Чаще всего больше никто никогда уведенных не видит. Иногда, впрочем, их находят поутру на ветвях деревьев, под стенами домов, в придорожных кустах… скорченных, закостенелых, поседевших, с застывшими остекленевшими глазами. Хотя, бывает, уведенные и возвращаются. Только уже совсем не такими, какими были раньше. А мертвыми.

Вообще разновидностей зверья много. Зверье охотится на людей, но не с целью их сожрать. Это так, для простоты говорят, что они жрут. Убить могут, разорвать на куски, но человеческого мяса они не едят. Не плоть или кровь их интересует. Они выклевывают, выгрызают, высасывают из людей нечто другое, нечто большее.

А опустошенные человеческие оболочки, бездумные мясные манекены, отравленные неведомым звериным ядом, еще долго способны двигаться, совершать какие-нибудь действия, имитируя жизнь. Их принято называть порчеными. И, прямо скажем, лучше человеку с таким порченым не встречаться…


Городские одинаковые пятиэтажки остались позади. Мы углубились в частный сектор, в лабиринт узких извилистых улочек, по обе стороны которых громоздились несуразные, сооруженные из чего попало заборы. Из-за этих заборов, то деревянных, дополнительно укрепленных проволокой и гнутой арматурой, то сбитых грубо, но прочно из разнокалиберных металлических лоскутов, то каменных или кирпичных с остроконечными стеклянными осколками, торчащими из цементирующего состава, настороженно выглядывали крыши домов. Если где-то недостаточная высота ограды и позволяла увидеть окна, то те окна обязательно были или забиты досками, или заперты надежными ставнями.

Нет, это не от зверья защита. Зверье в человеческое жилище не войдет, если сам их не пустишь. Это защита от своих же, от человеков. Работы теперь мало, а жрать всем хочется. Вот окраина и стала понемногу переходить на натуральное хозяйство. Огороды, сады… Некоторые, кому условия позволяют, даже скотину разводят, коз там, овец… А уж куры или утки почти у всех есть.

А там, где куркули завелись, всегда найдутся те, кто поможет им немножко облегчиться. Поэтому мало пропитание себе вырастить, надо его еще и уберечь, чтоб другим не досталось. На копов-то надежды никакой, они, копы, у населения заявления по поводу стыренного ведра картошки или пары цыплят даже не принимают, поскольку в таких случаях улики злоумышленниками уничтожаются оперативно. Вот жители частного сектора и вынуждены держать оборону самостоятельно. Папахен рассказывал, что когда-то воровство черешни-малины-яблок с соседских огородов считалось исконной мальчишеской забавой. Теперь даже слышать такое странно. Попадись только хозяину в его дворе – покалечит не задумываясь. Какая уж тут забава…

– Далеко еще? – вдруг спросил меня Макс.

Мне показалось, что он нервничает.

– Сейчас колонка будет, – сказал я. – Оттуда налево и вниз пару кварталов – и все, мы на месте. Недалеко, в общем.

Мы вышли на перекресток, где была установлена водопроводная колонка, у которой – по причине отсутствия другого источника воды поблизости – обыкновенно с утра до вечера толпился народ с ведрами, бутылями и даже баками на садовых тележках. Только сейчас здесь никого не было, ни одного человека. Плавала в луже под краном колонки брошенная кем-то пятилитровая пластиковая бутыль.

Я даже остановился – настолько необычным показалось мне это безлюдье. И только тогда вспомнил, что за все время, пока мы шли по улочкам частного сектора, нам никто не встретился.

Дега остановился тоже, вопрошающе посмотрел на меня.

– Странно, – сказал я.

Дега огляделся. Лицо его, оплывшее тоской, несколько прояснилось, заострилось интересом.

– И правда, – проговорил он. – Чего это они все попрятались?.. Или не проснулись, что ли, еще?

Брахман Макс, который уже пересек перекресток, мельком обернулся на нас. И повернул налево, как я ему и сказал. Мы побежали следом. Мы нескоро его догнали – он шел быстро, почти бежал. Теперь я точно мог сказать, что он чем-то очень обеспокоен. Он спешил, Макс.

Втроем мы быстро проскочили два квартала, вылетели на улицу, где жил Леший. А когда показался нужный нам домик, и я, и Дега одновременно сбавили скорость.

У низкого и щербатого, не такого, как у всех здесь, забора стояла красная «семерка» Чипы.

– Оп-паньки… – выдохнул Дега.

– Сюда? – спросил Макс.

– Сюда… – подтвердил я, не сводя глаз с «семерки».

Макс, уже не обращая внимания на то, следуем мы за ним или нет, толкнулся в калитку, оказавшуюся незапертой, пропал во дворе. Терять брахмана из вида в этой ситуации никак не годилось.

– Чего встал?! – потянул я Дегу за рукав. – Давай за ним!

Эта проклятая «семерка» отвлекла меня. Если бы я вовремя заметил, что с домиком Лешего кое-что не так, я бы, наверно, и вовсе поопасался заходить во двор.

Но то, что на крыше домика нет привычно копошащихся птиц, а у забора – мирно дремлющих псов, до меня дошло, лишь когда я проскочил в калитку.

Впрочем, это понимание моментально вылетело у меня из головы.

Пробежав всего пару шагов, я замер, боясь шелохнуться.

Дега налетел на меня, толкнул в спину.

– Какого ты?.. – сгоряча начал было он.

И заткнулся.


Весь двор был залит кровью. Кровь была повсюду: тут и там на вытоптанной траве поблескивали жирные ярко-алые лужи, начавшие уже густеть по краям. На дощатой стене дома – до самой крыши – темнели уже не алые, а коричневатые кровавые веерные брызги, точно по стене кто-то хлестал из шланга. На стволах деревьев кровь выглядела еще темнее – она казалась черной.

Кровь было первое, что я увидел. Верно, мой мозг, оглушенный ужасом действительности, пропускал в сознание картинку по частям. Прошло несколько секунд, прежде чем я осознал, что мокрые мясные лохмотья, валяющиеся прямо передо мной, – это часть человеческого торса с рукой, на которой еще сохранился рукав клетчатой рубашки. Я узнал шахматные клетки на материи, облепляющей мертвую руку.

Петя Ша.

«Петя – правая рука Чипы…» – ворохнулась в голове совершенно ненужная сейчас мысль.

А вон там – на крыльце – я заметил и самого Чипу. Он лежал на ступеньках, вытянув руки вперед, лежал на животе, а перекошенное застывшее лицо его смотрело вверх, и шея у Чипы была страшная, перекрученная, рваная…

А в другом конце двора, под яблоней лежал здоровяк Баламут, теперь совсем не выглядевший здоровяком. Он казался каким-то странно сплющенным, точно втоптанным в землю, и обе ноги его были оторваны выше колена. Одна из ног висела на дереве, застряв между стволом и веткой, другой нигде не было видно…

А вон и Замай. Вернее, не он сам, а лишь его голова, усатая, перепачканная кровью. Замаево же тело… Вероятно, эти разбросанные по двору багровые куски с торчащими из них белыми осколками костей – и есть его тело. То есть то, что когда-то было его телом. Или не только его, как тут определишь?.. Может, еще Гули?

Дега согнулся пополам, его вырвало. И этот клокочущий звук, ударившись в полную тишину, кажется, разбудил нечто… притаившееся до времени в тени деревьев, в дальнем углу двора, рядом со сложенной у забора поленницей. Нечто, что я, конечно, мог увидеть и раньше, но почему-то не увидел. Должно быть, потому что взгляд скользнул по нему, как по чему-то неодушевленному, не стоящему внимания, вроде как по той же поленнице…

Я не сразу его узнал.

Он был огромен, еще больше, чем раньше; у меня мелькнула мысль, что это показалось мне с перепугу, но нет – он и правда стал больше, его словно раздуло изнутри, особенно живот, свисавший теперь почти до колен чудовищным бледным бурдюком. Он был гол, но так измазан в крови и грязи, что выглядел одетым. Разбухшее его лицо с оттянутыми книзу мешочками щек было неподвижно и, скорее, походило на резиновую маску. Глаза… можно сказать, что их и не было вовсе. Глазницы заполняла желтоватая, как болотная вода, жидкость, не вытекавшая только потому, что ее сдерживала какая-то мутная пленка.

И он был весь изрезан, особенно ноги и живот. Но даже и через самые глубокие порезы не сочилась кровь, не были видны внутренние органы. Только однородная серая неживая плоть. Несколько маленьких круглых пулевых отверстий чернели на его груди, одна дырочка виднелась на перепачканном кровью подбородке.

Он пошел на меня. Сначала медленно, сильно раскачиваясь из стороны в сторону, а потом все быстрее и быстрее. Огромное брюхо било его по ногам при каждом шаге, мешало ему.

Я шатнулся назад и едва не упал, споткнувшись о Дегу, который почему-то лежал на земле, точно прилипший, и мычал, закрывая глаза рукой. Я хотел было рвануться к калитке, я знал, что успею… Но нога моя опять зацепилась за Дегу, и это меня несколько отрезвило. Я-то успею, а он…

И тогда я вспомнил о пистолете в кармане.

Я выхватил «Муромца» и развернулся к беззвучно и быстро приближающемуся порченому.

Который еще вчера был нашим корешем Губаном.

Не помню, как я умудрился привести пистолет в боевую готовность. Зато очень хорошо помню, как оружие бессильно щелкнуло, когда я первый раз нажал на курок.

Ужас пригвоздил меня к земле. Я что-то заорал, взмахнул пистолетом, ударил им по колену, но не почувствовал боли.

И выстрелил снова.

Отдача сотрясла меня. Грохот сдавил уши.

Порченый с размаху остановился, гигантское брюхо колыхнулось по инерции вперед, чуть не опрокинув его. В громадной туше, в самой середине груди появилась сквозная дыра размером с кулак, через которую я увидел древесную ветвь и висящую на ней оторванную человеческую ногу.

Я выстрелил еще раз. И еще…

Серые тяжелые ошметки летели от порченого в разные стороны. Он стоял, пошатываясь, но не отступая и не падая, сдерживаемый мощными ударами пуль, пробивавших в его вязкой, как пластилин, плоти бескровные дыры, и я вдруг отчетливо понял: когда у меня закончится обойма, он снова двинется вперед, и мне уже нечем будет его остановить.

Я снова заорал. Теперь не столько от страха, сколько от отчаянья.

И тогда услышал прорвавшийся сквозь грохот выстрелов крик:

– В голову! Надо в голову!

Безотчетно повинуясь, я, перехватив пистолет обеими руками, поднял ствол повыше и дважды нажал на курок.

Прогремел единственный выстрел. А на второй раз раздался лишь сухой щелчок.

И сразу стало очень тихо. Я отшвырнул прочь ставший бесполезным пистолет.

Последней пулей порченому снесло верхнюю часть черепа. Мертвяк не упал, он грузно осел на землю и моментально точно застыл, превратившись в груду мертвого серого мяса, – прямо как сказочный тролль, которого коснулись первые лучи солнца.

– В голову им надо стрелять… – повторил Макс.

Перешагнув через тело Чипы, шептун спустился с крыльца. Он выглядел до крайности утомленным, глаза его потухли.

– В корпус бесполезно, – договорил он. – Разве что только позвоночный столб удастся перешибить… Но и потом все равно добивать придется – в голову…

Он остановился, точно о чем-то вспомнив. Вернулся на крыльцо, принялся шарить руками по косякам входной двери. И скоро извлек откуда-то снизу пучок длинных ржавых игл, скрученных белыми нитками, частично, впрочем, вымазанных какой-то черной жидкостью.

– Недавно спрятали, – сказал Макс, брезгливо отшвырнул иглы в сторону и вытер пальцы о стену – там, где она не была испачкана кровью. – Иначе бы Агалай наверняка почуял и нашел… На эту пакость порченый и приполз сюда… Эй, ты как, парень?

Вопрос был адресован Деге, но Дега не ответил. Постанывая и всхлипывая, мой кореш кое-как встал на четвереньки. Потом поднялся. И едва утвердившись на ногах, молча ломанулся в калитку.

– Верный ход, – бесцветно похвалил его Макс. – Давай-ка и мы поспешим.

– А… Леший? – зачем-то спросил я.

Брахман ничего не ответил, только махнул рукой. Да все и так было ясно. Порченый никого не оставил в живых…

Я вышел за калитку. Дега перетаптывался на одном месте метрах в десяти дальше по улочке. Было очевидно, что очень ему хотелось вот прямо сейчас припустить отсюда и бежать, бежать как можно дальше… Но он сдерживал себя. Я его не бросил, и он меня не бросит. Все правильно, мы же ватага. Теперь самая маленькая ватага из всех существующих в Гагаринке – из двух всего пацанов…

Я махнул Деге. Он махнул мне в ответ: мол, лучше вы к нам, я туда больше ни ногой… Я пожал плечами и пошел ему навстречу.

Из-за забора, мимо которого я проходил, показалась встрепанная вислоусая голова.

– Эй, ребятки! – свистящим шепотом выговорил встрепанный. – Ну что там? Завалили порченого, что ли, не знаете?

– Ага, – невнимательно ответил я.

Встрепанный немедленно расцвел. Заложив пальцы в рот, он пронзительно свистнул, вслед за тем проорав:

– Выходите все! Эгей! Кончено дело!

Откуда-то издали завыла, накручивая громкость, полицейская сирена. Копы пожаловали. Как всегда вовремя…

И тут в нас с Дегой сработал приобретенный еще в малолетстве рефлекс: «Услышал копа – вали подальше». Мы заметались, ища глазами, куда бы ловчее юркнуть. Скорее всего, мы бы просто дунули по улице куда глаза глядят, если бы нас не окликнул Макс.

– Здесь ключи… в замке зажигания… – кратко сообщил он.

И сел за руль Чипиной «семерки».

Мы, не сговариваясь, бросились к нему…

Глава 3

Ни я, ни Дега не задавались вопросом, куда мы едем. Все равно куда, лишь бы подальше отсюда. Подозреваю, той же логикой руководствовался и управлявший автомобилем Макс.

Выбравшись из частного сектора, мы покатили по хорошо знакомым мне улицам, потом – по малознакомым улицам, а потом – и вовсе по незнакомым. И внезапно нас из какого-то кривого и грязного закоулка выбросило прямо к высоким узорчатым чугунным воротам, одна створка которых, открытая и сломанная, косо привалилась к столбу ограды. За воротами горела разноцветная листва деревьев – так ярко горела, что можно было подумать, будто в каждой кроне спрятаны фонарики, а на створке ворот (той, что была сломана) виднелась повисшая на одном шурупе табличка. На этой табличке, напрягши зрение, можно было прочитать давно размытое: «Городской парк культуры и отдыха имени…» А вот чье имя носил парк, разобрать уже не представлялось возможным. И повсюду здесь разгуливали люди, множество людей, такого количества праздношатающегося народа у нас в Гагаринке сроду не увидишь.

Макс достал с заднего сиденья свой рюкзак, положил его себе на колени.

– Погуляйте, – сумрачно сказал он. – Где-то с часок погуляйте, потом возвращайтесь. И не вздумайте меня беспокоить раньше времени.

Открыв рюкзак, он вытащил оттуда кожаный мешочек и огарок черной свечи, затем, покопавшись, нашел и зажигалку. Свечу поставил на приборную панель, щелкнул зажигалкой. Уже выбравшись из салона «семерки», я увидел, как он высыпает из мешочка на освобожденное мною переднее пассажирское сиденье круглые гладкие камешки, черные и белые. На белых камешках темнели рисунки, довольно схематично изображающие животных, человеческие фигурки в причудливых позах и что-то еще, я не рассмотрел. Подобные рисунки были нанесены и на черные камешки, но уже белой краской.

– Идем, что ли? – осведомился Дега, кивнув в сторону ворот.

– Идем…

Здесь было шумно. Бряцала и взвизгивала где-то в недрах парка развеселая музыка, многоголосо гомонили прохожие, кто-то зазывающе вопил: «Шашлык-шашлычок! С пылу, с жару! На любой вкус, на любой кошелек! Шашлык-шашлычок!..» Гудели и рычали неподалеку проезжающие автомобили.

Это был Центр. Центральный район Заволжска то бишь.

Такая бестревожная и беспечная расстилалась вокруг нас действительность… Даже и не верилось в то, что произошедшее с нами во дворике Лешего было на самом деле…

Мы вошли в парк. По аллейкам, упрятанным между буйно разросшимися кустами и деревьями, прогуливались тетки и бабки, несколько мамаш безбоязненно перекатывали детские коляски через старательно замазанные цементом трещины в асфальтовом покрытии. Мужчин, впрочем, и пацанов нашего возраста было мало. Вот слева, в прогале древесных разноцветных крон показалась площадка аттракционов. Ясное дело, ни один из них давно уже не работал, кроме тех, конечно, для чьего функционирования не требовалась электроэнергия. Такие качели-карусели были густо облеплены пронзительно голосящей мелкой пацанвой. Малолетки оккупировали и остановившееся пес его знает сколько лет назад чертово колесо – прямо как воронята, копошились там, перепрыгивая с железяки на железяку, азартно визжали, играли, наверное, во что-то…

Папахен рассказывал, что они с мамой водили меня в этот парк, когда еще работали аттракционы. Я этого не помню.

Нарваться на какую-нибудь из местных ватаг мы не очень-то и боялись. Во-первых, Центр – территория огромная, побольше нашей Гагаринки раз в десять, кто тут друг друга в лицо знает?.. А во-вторых, после того, что мы совсем недавно пережили, бояться получить по морде или, скажем, чтобы тебе ту морду джагой расписали (так обычно с чужаками поступают), как-то глупо…

Музыка стала громче. Свернув за угол аллейки, мы вышли к павильончику, на котором поверху тянулась кучерявая надпись: «Добро пожаловать», а снизу красовался довольно реалистично изображенный розовый поросенок – жизнерадостно улыбающийся, несмотря на то что в спине у него торчала большая вилка, а сам он, обложенный яблоками, возлежал на блюде. На скамейке рядом с павильончиком сидел, развалившись, здоровенный такой дядя, обгладывал с проволочного прута нанизанные куски мяса, исходящие парком. Наверняка не крысятина, как у нас в шалмане. Или не… чего похуже… А что? В нынешние-то времена все может быть. У нашего шалманщика, например, любимая шутка: «Был человек – стал чебурек…» А тут, в Центре, наверное, ниже чем собачатиной не кормят. А то и – чего доброго – настоящей свининой потчуют; не зря же поросенка на вывеске изобразили… Впрочем, сейчас я бы даже и от свинины отказался. При виде мяса на проволочном пруте меня замутило.

– Ох ты ж глянь!.. – толкнул меня в бок Дега.

Я повернулся, куда он мне указал.

Неподалеку, прямо на бордюре расположилась компания самого дурацкого вида: две девки в джинсах и каких-то нелепых пончо, с неряшливо распущенными грязноватыми волосами и парень, чуть постарше нас. Одна половина головы его была обрита, а другая топорщилась скрученными из волос длинными иглами, выкрашенными красным и зеленым. Парень – голый по пояс и почему-то в шерстяной клетчатой юбке – замысловато и ловко бряцал на гитаре, а девки визжали на причудливо изогнутых дудках. Эта компания и являлась источником музыки, наполнявшей почти весь парк.

– Стараются, додики… – оценил Дега. – Аж за воротами их слышно. И – гляди-ка – народу нравится…

Он кивнул на стоящую перед музыкантами пластиковую бутыль со срезанным верхом, наполовину заполненную монетками. Проходивший мимо мужичок в добротном плаще, с портфелем в руках, не глядя, кинул в ту бутыль скомканную купюру. Одна из девок, не прекращая дудеть в свою дудку, быстро выудила купюру, спрятала куда-то под пончо…

– Вот твари зажравшиеся! – возмутился Дега в адрес мужичка в плаще. – Деньги, что ли, девать некуда? Засек, сколько он им загнал? В Гагаринке за такие бабки люди сутки вкалывают. А эти додики ничего… не промах… Ты выпить хочешь? – со значением спросил он. – У меня лично в горле пересохло. Я тут подумал: может, нас угостят, а?

Вместо ответа я чуть заметно кивнул ему в сторону дяди на скамейке. Тот, перестав жевать, внимательно, оценивающе смотрел на нас. Дега столкнулся с ним взглядом, но не отвел глаза. И тогда дядя вроде как нечаянно откинул полу куртки, ненавязчиво продемонстрировав потертую рукоять заткнутого за пояс пистолета.

– Не успеет вынуть! – продолжая смотреть на дядю, довольно громко заявил мой кореш. – Я ему сам выну… язычину, как галстук, через второй рот, который на горле нарисую… Если рыпнется, гад! Ты знаешь, я с джагой обращаться умею. Да у него и патронов, наверно, нет. Носит игрушку лохов пугать…

Дядя, явно услышавший эти слова, заметно побледнел, отложил проволочный шампур, подобрался и, уже не скрываясь, запустил руку под полу куртки. Дега ощерился со злым весельем, чуть присел, словно для предстоящего молниеносного рывка… Я ухватил его за плечо, поволок в сторону. Я прекрасно осознавал, отчего это вдруг вспыхнуло в нем желание подраться. Все напряжение сегодняшнего дня развернулось пружиной в Деге, настойчиво рвалось наружу… Я силой усадил кореша на скамейку неподалеку:

– Сдурел? Тут тебе не Гагаринка, копы мигом примчатся… Мало у нас проблем?

Дега тяжело, с сопением дышал, глядя себе под ноги. Низко опущенная голова его слегка вздрагивала. Прошло, наверно, минут пять, прежде чем он успокоился, выпрямился, задышал ровнее и тише. Заострившиеся было скулы на его узком лице как-то словно опали, расслабившись. Охранник музыкантов к этому времени куда-то слинял, кстати, со своего поста. Может, все-таки прав был Дега относительно наличия у него боезаряда к пистолету?..

– Ладно, извини, – выговорил мой кореш сипло, – просто, понимаешь…

– Понимаю, – сказал я.

– А выпить-то все равно надо, – помолчав, произнес он. – Губана помянуть. И… – он замялся, – и старшаков наших – тоже. И Лешего.

Я промолчал. Не стал возражать. Что тут возразишь?

Дега грустно усмехнулся, вытащил из кармана и подбросил на ладони Чипин перстенек.

– Все равно теперь отдавать его некому, – как-то неловко сказал он. – Сиди, я быстро.

– Только смотри, чтоб безо всяких…

– Да не боись! – не дал он мне договорить, поднялся на ноги. – Жрать не хочешь?

Я помотал головой, с трудом проглотив тугой комок в горле. Есть мне, наверно, еще долго не захочется. Дега устремился к павильончику, откуда навстречу ему высунулась, как кукушка из часов, смуглая физиономия и заученно проорала:

– Шашлык-шашлычок! На любой вкус и кошелек!

Я смотрел, как Дега торговался, сунув голову в окошко павильончика, как притоптывал ногами в азарте, как несколько раз порывался уйти с оскорбленным видом – и все равно возвращался и, по плечи влезши в окошко, опять начинал приплясывать. А сверху грело солнце, а изнутри грело предвкушение выпивки. И меня вдруг от макушки до пяток прошибла простая и ясная мысль, что я живой. Губана, Чипы с его ватагой, Лешего – их уже никого нет, а я живой. И мир вокруг меня огромен, и столько всего еще впереди…

На соседнюю скамейку присели две женщины годами, как мой папахен, наверно. Тащили через этот парк по увесистому баулу каждая и решили, видно, передохнуть. Отдышавшись немного, они тут же затеяли разговор.

– Слыхала? – осведомилась первая. – На хлебобулочном еще один цех запускают. Слава те, Господи, может, скоро образуется все, заживем, как раньше… Жалко, твой-то балбес пьющий, а то бы взяли его обратно – в тот цех. Он ведь у тебя на хлебобулочном работал, пропащий твой?

– А его и взяли, – чуть помедлив, ответила вторая. – Не за спасибо, само собой. Пришлось подсуетиться.

Первая довольно долго молчала, моргая редкими неподкрашенными ресницами, рассеянно теребя завязки своего баула. Потом робко проговорила:

– Да не так уж и сильно он у тебя пьет… А кто сейчас мимо рта-то проносит? Зато умный, работящий, детей любит. Прямо скажем: золото, а не мужик. Ты бы поговорила с ним, вдруг можно и моего как-нибудь устроить, а? Наскребли бы чего-ничего на благодарность, а?..

Дега бухнулся рядом со мной на скамейку.

– Гадство! – мрачно сказал он. – Перстенек-то у Чипы оказался – фуфло. Даже не золотой. Так, бирюлька. Вот сколько всего лишь выудил… – Он протянул мне полулитровую пластиковую бутылку без крышки, меньше чем наполовину заполненную желтоватой прозрачной жидкостью.

Я понюхал из горлышка:

– Гаоляновая…

– А то какая ж еще? Ну, за Губана нашего?

Отпив вонючей, обжигающей горло водки, я вернул бутылку Деге. Он глотнул, фыркнул.

Несколько минут мы не разговаривали. Женщины с соседней скамейки, подозрительно косясь на нас, подхватили свои баулы и ретировались. Затем Дега проговорил негромко, глядя прямо перед собой:

– А знаешь, что хорошо?

Не предполагая, что именно он имеет в виду, я неопределенно пожал плечами.

– Что Губан первый раз в жизни наелся, – договорил мой кореш.

Пару секунд я не мог сообразить, как отреагировать на это высказывание. А потом рассмеялся. Рассмеялся и Дега. Мы хохотали громко и долго, гораздо дольше и громче, чем следовало бы, толкали друг друга локтями и опять хохотали под неодобрительными и опасливыми взглядами прохожих. Незамысловатая эта шутка точно встала щитом, дополнительно укрепленным нашим смехом, между нами и тем кошмаром, который нам пришлось сегодня перенести.

Дега смолк внезапно, словно подавился. Я машинально глянул в том направлении, куда смотрел он, и тоже замолчал.

– Вот же черт!

С противоположной стороны аллеи появились из зарослей разноцветных кустов пятеро. Давешний дядька-здоровяк и четверо парней, тоже довольно внушительного телосложения. Дядька небрежно ткнул в нашу сторону пальцем, бросил на Дегу торжествующе-злобный взгляд и вразвалочку удалился к павильончику.

Мы вскочили одновременно. Моя джага как будто сама прыгнула в руку из-за голенища. И Дега тоже успел выхватить свою. Мы не сговаривались, но точно знали, что будем делать дальше; опыт жизни в Гагаринке, как-никак… Парк этот нам незнаком, если побежим, скорее всего, заплутаем. А парни – местные. Вон как идут… Не идут даже, а надвигаются: молча, неторопливо, словно давая нам время сообразить, что к чему, и рвануть, пока не поздно. Наверняка они на это и рассчитывают – погнать нас сквозь парковые заросли подальше с глаз свидетелей. Значит, остается только одно – попытаться отбиться прямо здесь и сейчас. Если первую атаку выдержим, второй может и не быть, место все же не подходящее для разборок, людное…

Я и не заметил, как рядом оказался Макс. Буркнув:

– Что так долго? Ищи вас тут… – он зыркнул исподлобья на парней.

И спустил с плеча свой рюкзак. Держа его за лямки, качнул в сторону этих четверых.

Парни остановились. Попятились. Они больше не смотрели на нас, как будто и вовсе забыли о нашем существовании. Они не могли отвести взгляд от покачивающегося взад-вперед рюкзака, и на мордах их, враз посеревших, явственно читались страх и омерзение.

– Эй, ты чего творишь? – воскликнул один из них. – Псину убери!

– Братва! – взвизгнул второй, внезапно подпрыгнув. – Гляди! Гляди! У нее зубы по всей глотке! И язык раздвоенный!..

– Считаю до трех, – предупредил их Макс. – Если не уберетесь, спущу с поводка. Раз…

Ему не пришлось продолжать счет. Парни как по команде развернулись, бросились прочь и ворвались в заросли, с треском ломая ветви.

Я спрятал джагу. Сердце все еще колотилось. Дега сглотнул и с восхищением уставился на Макса.

– А можете меня такой штуке научить? – спросил он.

Макс на этот глупый вопрос даже отвечать не стал.

– Пойдемте пройдемся, – сказал он. – Разговор есть к вам. Серьезный разговор.


– Значит, так, – начал брахман, шагавший между мною и Дегой, заложив руки за спину. – Домой вам возвращаться нельзя.

– Это почему? – вырвалось у меня.

– Почему это? – искаженным эхом отозвался Дега.

– Почему? – повторил Макс. – Потому что Рыба пожрала Собаку. И все бы ничего, но на Собаку пала Тень Висельника, а Рыба была Поющей…

Дега раскрыл рот.

– Понятно, – зачем-то сказал я. – Меркурий во втором доме, Луна ушла… Значит, какая-то Аннушка уже разлила масло?..

Макс покосился на меня с удивлением.

– Какой начитанный молодой человек! – проговорил он. – Теперь это большая редкость. Только вот это никакая не Аннушка, это вы сами масло разлили…

– А мне не понятно! – заявил мой кореш. – Какая еще поющая Аннушка? Что за собака-висельник?

– А чего ж вы хотели? – сказал брахман, снова проигнорировав вопрос Деги. – Давайте по порядку… Во всем Заволжске только один ЛОПС и был, Агалай. То есть Леший. Сколько народу опечалится, узнав, что его больше нет? А?

– Много народу, допустим… – выдал очевидный ответ Дега. – Но мы-то здесь при чем? Мы его пальцем не тронули! Мы наоборот! Мы порченого завалили! И только потому, что случайно там оказались!

– Случайностей, детвора, не бывает. Всему и всегда есть своя причина, факт. Идем дальше. Старшаки ваши. Кто в Гагаринке не знал про конфликт с Чипой?

– Все знали… – пробубнил Дега.

Макс вдруг подмигнул ему:

– А перстенек-то куда делся?

Мой кореш замер. И попытался было ринуться обратно, но брахман остановил его:

– Чего еще придумал… Только хуже сделаешь, если шум поднимешь сейчас. Хотя хуже-то, собственно, уже не будет.

Я внезапно почувствовал, что у меня отяжелели ноги. А ведь прав он, брахман, шептун, лобстер… Как же я раньше обо всем этом не подумал?!

– Ну и что? Ну и что? – не сдавался Дега. – Все равно рано или поздно все во всем разберутся! Мы ведь правда ни в чем не виноваты!

– А кто виноват? – негромко спросил Макс.

– Порченый! – ляпнул мой кореш и тут же прикусил язык, сообразив, что сморозил глупость. И дураку ясно, что с порченого ни за что не спросишь и ни в чем его не обвинишь. Он же не человек, у него свободы выбора нет – так поступить или этак. Он… просто оболочка, лишенная всего, что составляет человека (мыслей, чувств, памяти), напитанная непонятной чужеродной энергией оболочка… Все равно что обвинять в убийстве плиту, упавшую с высоты и расплющившую кого-то… – То есть, получается, никто не виноват, – поправился Дега.

– Так не бывает, чтобы не было виноватых, – веско произнес Макс. – Людям всегда нужен виноватый. Людям без виноватых жить неинтересно.

Некоторое время мы молчали. Я заговорил первым:

– И что же конкретно вам ваши камешки показали? – спросил я. – Кто нас… того самого?.. Кто до нас скорее доберется? Копы или старшаки?

– Копы, – без колебаний ответил брахман. – Что для вас в этой ситуации, кстати говоря, – наилучший вариант. Отсидите, выйдете… К тому времени, глядишь, и подзабудут в Гагаринке ваши деяния. Вполне вероятно, что живыми останетесь… в конце концов.

– А… к какому времени… подзабудут? – осторожно осведомился Дега. – То есть долго нам сидеть придется? Про это вам ваши камушки тоже сказали?

– Этого я не видел – точного срока, – серьезно проговорил Макс. – Но, надо полагать, повесят на вас немало. И вашего, и чужого. Как копы работают, напоминать не надо, я надеюсь?

– А что делать-то? – спросил Дега беспомощно и жалобно.

– Я сегодня же уезжаю из города, – сказал брахман. – Если пожелаете со мной – милости прошу.

– Навсегда? – охнул Дега.

– Почему же навсегда… Не навсегда, конечно. Но надолго. Годик, я думаю, прокантоваться вдали от родимого дома придется. Да, года, пожалуй, хватит…

– А где конкретно кантоваться? – спросил я.

– Есть одно место… – неопределенно проговорил Макс.

– И что это за место?

– Доберемся – увидите. Вы про Всадника ничего не слышали? Ах да, я уже спрашивал…

– Интересно… – сказал я. – И нам в этом самом месте целый год сиднем сидеть?

– Ну почему же… Это, детвора, такое место, где сиднем сидеть не дадут.

Этот «сидень» живо мне напомнил вчерашний разговор Макса с папахеном. Черт возьми – вчерашний! А кажется, будто целая жизнь прошла…

– Это такое место, – продолжил брахман, – где умений и знаний можно набраться столько, что потом никакие копы и старшаки вам страшны не будут. Сами наиглавнейшими старшаками станете…

У Деги немедленно загорелись глаза. А я сказал:

– Будто вербуете куда-то… И даже не говорите куда…

– Придет время – сами все узнаете, – пожал плечами Макс. – Вербую… Даю возможность выбора. Помочь хочу. Не понравится там, куда я еду, – никто держать не будет. Только вот… – Он остановился. Посмотрел по очереди на меня и на Дегу. И закончил: – Только должен вас предупредить. Я и этот вариант посмотрел – что вы со мной поедете. И тоже ничего хорошего для вас не увидел. Как и для себя, впрочем, – тише добавил он. – Непросто будет до места добраться. Но оставаться для вас еще хуже, факт. Решайте, детвора.

– И… что же нас ждет? – поинтересовался я. – В конечном итоге?

– В конечном итоге? – Макс усмехнулся, двинувшись дальше. – А то же, что и всех. Она, родимая, дура с косой. Рано или поздно, факт.

– Так все же рано или поздно?

– А вот на этот вопрос, – заправив волосы за уши, он качнул перед нами указательным пальцем, – никто никогда вам точного ответа не даст. А если кто и будет уверять, что даст, – наверняка обманет. Потому что это знание – не человеческое. Нет у человека права предположения насчет своей (да и чужой) смерти строить.

– Хорошенькое дело! – взвился вдруг ненадолго замолчавший Дега. – Что ж получается: куда ни кинь – всюду… параша! Давай не поедем никуда? – обратился он ко мне. – Ну примут нас копы, ну отсидим… Может, нам и дадут-то немного? Может, нам вообще нисколько не дадут? Разберутся. И копы, и наши старшаки разберутся? Может, нам совсем ничего не будет? Может, обойдется все?..

Мы как раз успели добраться до ворот парка. Уже видна была красная «семерка», которая нас сюда привезла…

А у «семерки» крутились, заглядывая через окна в салон, два копа. С большим любопытством они туда заглядывали, и один из них при этом явно возбужденно говорил что-то в черный короб рации, а второй все держался правой рукой за кобуру с пистолетом… А от остановившейся через дорогу патрульной машины уже бежали к «семерке» еще двое копов…

– Да не смотрите вы на них! – прошипел брахман, подтолкнув меня. – Или хотите добровольно сдаться? Чтоб уж поскорее покончить… Нет? Тогда спокойно проходим ворота и сразу поворачиваем во-о-он туда.

И мы спокойно прошли ворота. И сразу повернули «во-о-он туда». И тут-то можно было уже отделиться от брахмана, пойти своей дорогой.

Но почему-то мы не спешили делать это. Хотя что значит «почему-то»? Понятно почему… Теперь уже не оставалось у нас сомнений в том, что эта самая своя дорога закончится неотвратимыми серьезными проблемами – если не с копами, то с нашими же, гагаринскими, старшаками. Лучше уж прогуляться с Максом в… куда он там собрался?.. Прогуляемся и вернемся, а там, может быть, все само собой и утрясется… Год – это все-таки не так уж и много. Как раз, наверно, достаточно, чтобы о нас в Гагаринке подзабыли…

Я оглянулся на Дегу, он вздохнул и согласно кивнул мне.

Вот так все и решилось.

А шумный парк удалялся, и музыка его – звонко подпрыгивающее струнное бряцанье и тягучие духовые извивы – стихала за нашими спинами, будто ее уносило ветром. Будто все, что оставалось позади, всю нашу прожитую жизнь, словно сорванные листья и невесомую древесную труху, терпкий, как дым, осенний ветер сдувал за границы бытия.


Это был немецкий внедорожник, черный и громоздкий, как вражеский танк. На лобовом стекле его, в углу, пестрела четырехугольная наклейка, сообщавшая о том, что сам автомобиль и те, кто на нем передвигаются, принадлежат правительству Заволжского округа.

– Нравится? – негромко осведомился у нас Макс, останавливаясь у внедорожника.

За рулем сидел парень в темном костюме, с лицом пухлым и бледным, словно подушка. Чуть повернув стриженную ежиком башку, он посмотрел на нас с Дегой тем примерно взглядом, каким недобрые люди смотрят на бродячих собак; то есть брезгливо и с некоторой опаской – вдруг еще цапнут за ногу, порвут штанину… Впрочем, выражение его лица моментально изменилось, стало деятельно-подобострастным, как только он встретился глазами с Максом.

– Вылезай, – скомандовал брахман. – А ключи оставь.

– Ага, Иван Терентьич! – откликнулся парень, бодро выпрыгивая из автомобиля. – Сами поведете, значит? Хорошее дело… А мне как же? Домой или обратно в гараж?

– Домой, – сказал Макс. – И два дня лежи-отдыхай. Отгул тебе даю.

– Оплаченный, Иван Терентьич? – с надеждой спросил парень, который, конечно, вместо шептуна, как мы уже понимали, видел того, кому привык безоговорочно подчиняться.

– Обойдешься. За свой счет. Гляди вон харю какую отрастил, – сказал Макс, опускаясь на водительское место. Потом покосился на покорно двинувшегося по тротуару парня и нахмурился. – Хотя, впрочем, постой. «Лежи-отдыхай» отменяется. Давай-ка дуй в городской парк, ищи в парке дворницкую, а в дворницкой – метлу. И вперед – дорожки подметать от огрызков, окурков, бутылок и прочего культурного слоя. Через два дня лично проверю. А если кто вопросы будет задавать, скажешь: мол, Иван Терентьич велел… – Макс на секунду задумался. – В качестве, скажем, наказания. Понял, за что?

– Понял… – понурился парень. – Сколько ж можно, Иван Терентьич, мне тот бензин припоминать?..

– Разговорчики! – прикрикнул на него Макс. – Выполнять указание! А вы чего ждете? – обратился он к нам. – Мне показалось, вы уже приняли решение? Или я ошибся?

– Ничего не ошиблись! – заявил Дега, проворно обегая автомобиль, чтобы занять сиденье рядом с водительским. – Мы с вами, конечно. Эх, вот это тачка! – восторженно взвыл он, ощупывая скрипящую кожу кресла, на которое только что приземлился. – Куда там Чипиной тарантайке!

Я влез на заднее сиденье, подвигался туда-сюда, осваиваясь в просторном, приятно пахнущем полумраке салона. Пощелкал кнопками на дверных панелях, полюбовался, как сами собой поднимаются-опускаются стекла; на спинке переднего кресла обнаружился откидывающийся столик – когда его приводили в горизонтальное положение, над ним загорался неяркий уютный светильник, при котором можно было читать. Я нажал наугад еще одну кнопку, и мне под руку вывалился мягчайший подлокотник, который, как я тут же выяснил, открывался. В полости подлокотника, я нашел едва початую деревянную коробку с толстенными сигарами. Пахли сигары умопомрачительно. Дега тем временем с азартом обшаривал бардачок.

– Зажигалка! – перечислял он. – Еще одна! Ого, жвачка! Сигареты… не наши и не китайские. Американские, по-моему. Где они их достают только?.. Бабки! – вдруг взвизгнул он. – Бабульки! Целая пачка, глянь! Да здесь целое состояние! Ого! Ого! Ствол!.. А, травматический… Но все равно круто! Ой, гляньте! Гляньте! Другой ствол! Этот настоящий, боевой! Макаров! Ну ничего себе!.. Фляжка с чем-то… А это что такое? Посмотри, Умник?

– Гильотинка, кажется… – определил я. – Дай сюда.

– Что еще за гильотинка?

– Кончики сигар чтобы откусывать.

– Ножнички маленькие… Часы! Вот это да! Работают! Золотые, что ли? Может быть такое, что они на самом деле золотые?

– Все может быть. Дай гильотинку-то!

Я закурил сигару, напустив в салон синего ароматного дыма. Даже дышать стало трудно. Не беда, нажмем на кнопочку, стекло само опустится…

Вот это да! Признаться, в тот момент я напрочь забыл об ужасах сегодняшнего утра… Вот это агрегат! Еще совсем недавно для нас древняя «семерка» Чипы являлась абсолютно недостижимой роскошью, а тут такое!.. А мы еще и колебались, ехать или не ехать с Максом, придурки! Еще жалели чего-то…Чего жалеть? Полуголодную крысиную жизнь в ущельях серых пятиэтажек, где всего-то и развлечений – надраться в шалмане да помахать кулаками и джагами район на район?.. Тьфу! А может, эта шикарная тачка – только начало… Что там будет дальше? Сдается мне, путешествие в компании с брахманом не лишено приятности…

Папахена только жалко. Весточку бы ему какую отправить, да как?

– Наигрались? – поинтересовался Макс, наблюдавший за нами посмеиваясь.

Я вдруг испугался, что он скажет: «Давайте-ка теперь по домам, пацаны, я передумал…» Видимо, и Дегу ударила такая же мысль, потому что он притих и осторожненько закрыл бардачок.

– Ну, трогаемся, – сказал Макс. – Бензина полный бак, и это хорошо. С Богом.

Он повернул ключ в замке зажигания, и двигатель чудо-автомобиля ласково заурчал.

Глава 4

Пока мы ехали по городу, я, попыхивая сигарой, исследовал электронную начинку салона внедорожника, обнаруживая все новые и новые приятные сюрпризы, а Дега, сосредоточенно чавкая жвачкой, вертел в руках травматический пистолет (боевой Макс у него отобрал), прицеливаясь в пролетающих за окном прохожих, очевидно, представляя себя самым что ни на есть старшим старшаком.

Но когда автомобиль выкатил на загородную трассу, мы побросали свои игрушки и прилипли к окнам.

Перед нами, впервые в жизни вырвавшимися из тесного города, вдруг распахнулся необъятный простор. Больше всего меня поразило небо – ничем не заслоненное, оно было похоже на перевернутое море, которого я, впрочем, тоже никогда не видел, разве что только по телевизору. Необъятность – вот правильное слово. Небо не имело конца; там, где взгляд мой упирался в линию горизонта, небо не кончалось, это чувствовалось явственно – оно простиралось дальше и дальше, просто взгляд мой не мог проникнуть в ту нескончаемую даль. Я раньше никогда и не думал, что в этом мире есть что-то поистине необъятное и нескончаемое.

У меня закружилась голова, словно я вдруг оказался на крыше многоэтажки. Наверное, полчаса я только и смотрел на небо, вывернув голову и приникнув макушкой к стеклу. Лишь после того, как охватившее меня ощущение бесконечности стало утихать, утрачивая волнующую новизну, я стал смотреть по сторонам.

Вокруг нас расстилалось поросшее жесткой серой травой дикое поле, тоже казавшееся необъятным. Мы ехали и ехали, а оно все не кончалось, оставаясь все время одинаковым… Лишь мелькали по обочинам дороги поваленные столбы и проржавевшие остовы давно брошенных автомобилей. От этого зрелища у меня почему-то закопошился неприятный холодок в животе. Подняв взгляд к небу, я понял почему. Простор неба выглядел живым. Земной же простор был пустынно мертв. Когда впереди, на горизонте появилась темная тучка лесопосадок, я даже облегченно выдохнул. Наваждение засасывающей пустоты исчезло.

– А где это место распрекрасное, куда мы направляемся, находится, кстати? – услышал я голос Деги.

– Да недалеко… – рассеянно (он задумался о чем-то своем) отозвался Макс. – Только еще одного товарища мне нужно навестить.

– Тоже лобстера? – спросил мой кореш.

– Факт.

Дега поежился. Да и во мне воспоминание о Лешем отозвалось колким ознобом.

Нас ощутимо тряхнуло. Брахман сбросил скорость и свернул чуть в сторону. Объехал по обочине – по накатанной в грунте колее – кривой излом, пересекавший дорожное полотно. Через пару минут нам снова пришлось ненадолго съехать с дороги – из-за глубокой выбоины, преграждавшей путь.

Чем больше удалялись мы от города, тем хуже становилась дорога. Выбоины и ямы попадались все чаще, а уж мелких трещин в асфальте, которые внедорожник мог проскочить, не сбрасывая скорость, было и вовсе не счесть. Трещин мы не боялись. Все знают: автомобиль – это тот же дом, так же имеющий стены, потолок, окна, двери; то же самое жилище, только передвижное. А пока ты в своем жилище, тебе опасаться нечего. Ну… почти нечего…

– А далеко нам ехать? – спросил я. – До товарища-то?

– Часа два…

В допущенной брахманом инверсии чувствовалась неуверенность. Это мне не очень-то понравилось, и я насел на Макса с расспросами. Отвечал он, впрочем, охотно, хоть и как-то вяло. Видно было, что утреннее происшествие или, может быть, сеанс гадания на камешках – а скорее всего, и то и другое вместе – порядком вымотали его. Ничего удивительного, и у нас с Дегой уровень адреналина, хлынувшего в кровь от последних ярких впечатлений, стал спадать. Дега уже откровенно клевал носом. Да и я ощущал немалую усталость.

Вот что поведал нам Макс. Товарища его зовут Трофим, пару лет назад он поселился в одной из крохотных деревушек нашего Заволжского округа. Деревушка та называлась Моршанкой и на карте, которая имелась у Макса в рюкзаке, не была обозначена. Зато на той карте присутствовали две деревни покрупнее, между которыми и находилась искомая Моршанка, – Мироновка и Питерка.

– Доберемся либо до той, либо до другой, – закончил шептун, – спросим, как в Моршанку проехать.

Я успокоенно пожал плечами. Этот план показался мне разумным. А Дега, снова взявшийся крутить свой травмат, поинтересовался:

– А зачем вам все они?

– Кто? – уточнил Макс.

– Ну, другие лобстеры. Леший и этот… Трофим?

Макс промолчал, пожевал губами, оторвал руку от руля, заправил волосы за уши. Я подождал немного, но он все не отвечал.

– Наверное, у них мероприятие какое-то намечается, – сказал я Деге. – Типа слета чародеев. А наш Макс – вроде посыльного.

– Приблизительно так, – неожиданно серьезно ответил брахман. – Только, детвора, пока не лезьте в это дело. Не надо. Потом, когда уж…

И снова замолчал.

– Когда – что? – не выдержал я.

– Что надо, – отрезал Макс.

Дега хмыкнул и отвернулся к окну. А мне опять стало не по себе. Что же это получается? Мы, в общем-то, к нему в сопровождающие не напрашивались. Он сам предложил вместе поехать, а теперь темнит… Нет, понятно, что он вроде как от опасности нас уберечь хочет, потому и увез из Заволжска, но все-таки… Как-то все слишком быстро получилось, слишком нервно, словно так и рассчитано было, чтобы мы не успели получше пошевелить мозгами.

А теперь времени для раздумий у меня было хоть отбавляй. И стал я прикидывать и так и сяк, и выводы у меня получались не сказать что уж очень оптимистичные…

Жизнь – она ведь как устроена? Она устроена очень просто. Никто за простое «спасибо» тебе никаких услуг оказывать не будет. А если уж и норовит кто тебе предложить безвозмездную помощь, то будь готов за это заплатить втройне. И ничего такого ужасного тут нет. Жизнь есть жизнь. Каждый – и я в том числе, и Дега вот – норовит отхапать побольше, отдать поменьше. Это абсолютно нормально, так все люди делают.

А вот с этим Максом я что-то сплоховал. Да и как тут не сплоховать? Начиналось-то у нас все как надо: по принципу «ты мне, я тебе». Мы его к Лешему сопровождать взялись, а он нас от Чипы с ватагой отмазать помочь обещался. А потом все закрутилось, завертелось…

Размышлял я таким образом и, пока размышлял, заметил, что Макс несколько раз внимательно взглянул на меня через зеркало заднего вида.

– Ты эти мысли брось, – вдруг проговорил он.

От неожиданности я аж закашлялся.

– Какие еще мысли?

– Нехорошие. В моем направлении.

– Вы… и в мозги заглядывать, что ли, умеете? – удивился я, не успев испугаться.

Он рассмеялся:

– Было б куда заглядывать! У некоторых мозговая деятельность настолько нехитрая, что ее и по лицу прочитать можно. В какой-то гадости меня подозреваешь, да? Мол, увез шептун пацанов… Я ведь и на самом деле помочь вам хочу. ЛОПСы человекам помогать должны, так было и так будет…

Я промямлил что-то в том смысле, что ничего дурного даже и не предполагал…

– ЛОПСы, детвора, – заговорил Макс громче, уже не для одного меня, но и для Деги тоже, – не вполне обычные люди, факт. Даже более того – не совсем люди. Потому как обладают сверхчеловеческими способностями. Сверхчеловеческими, понятно? А для чего нам дается такая сила, вы когда-нибудь задумывались?

– Не-а, – отозвался Дега.

– Ничего в этой жизни не дается просто так, за «спасибо», – сказал брахман, и я вздрогнул: неужели он на самом деле прочитал, о чем я думал? – Все имеет свою причину, свое следствие. И свою цену, – продолжил Макс. – Логично?

– Логично, – пробормотал я. – Получается, вы, лобстеры… то есть ЛОПСы, чем-то должны платить за свои паранормальные способности?

– Во-первых, да, должны, факт. А во-вторых… если рассудить, то эти самые способности, эта самая энергия, эта самая наша сила – они не только наши.

– А чьи же еще? – повернулся к нему от окна мой кореш.

– Ваши, – просто и спокойно ответил Макс. – Ваши. Твоя, Умник, твоя, Дега. И других нормальных людей. Словом, общие. Всего человечества. Только вот распределены они неравномерно. Кому-то больше – таких немного. Кому-то меньше – таких большинство. И лишь единицам силы отведено сверх всякой меры. Настолько сверх меры, что это как раз тот случай, когда количество переходит в качество. А почему так, детвора, все устроено, а? В чем тут замысел Всевышнего?

Мы молчали, не зная ответа.

– Очень просто, – сказал Макс. – Естественный ход вещей. Я вам на примере… Вот представьте: группа людей карабкается в гору. Достигает уровня, выше которого продвигаться невозможно. Все, приехали, казалось бы, стоп машина. Но среди этой группы есть один, чьи способности несопоставимо превышают способности остальных. И он преодолевает препятствие, которое другим нипочем не преодолеть, достигает вершины. Вбивает крюк и спускает веревку. Группа идет дальше.

– Ну, допустим, – согласился я. – Только вот какая штука… Те, кто добирается до вершины, как правило, веревку отстающим не спускают. Потому что на любой вершине места для всех не хватит.

Брахман усмехнулся.

– А ты представь, что гора бесконечна, – проговорил он. – И места на ней невообразимо много. И настоящей вершины у нее, в общем-то, нет. Только тебе покажется, что вот – предел, дальше некуда, как вдруг налетает ветер, уносит облака и обнажает новые крутые уступы, уходящие еще выше… Понимаете, что такое бесконечность?

Это я понимал. Это я хорошо понимал. Не я ли только что смотрел как зачарованный, на никогда не виданное мною необъятное небо?

– Те, кому дано больше других, обязаны тянуть остальных выше и дальше, – договорил Макс. – Обязаны. Почему? Потому что именно для этого им и дано больше других.

– Другими словами, – сказал я, – вы, ЛОПСы, рождены, чтобы сделать мир лучше?

– Ничего сложного, да? – подмигнул мне брахман в отражении зеркала заднего вида.

– Что-то не больно шептуны торопятся простым людям веревки сбрасывать, – включился в разговор Дега. – Нет, я не про вас сейчас, Макс, я так, в общем… – моментально спохватился он. – Но… правда же! – Он обернулся ко мне за поддержкой. – Никто же из шептунов никакие великие дела не совершает. Никакие там… новые лекарства не придумывает, никакие… приборы, например. Всяких мировых злодеев не изничтожают целенаправленно. Маловато среди них обладателей таких… земных талантов.

– Земные, как ты выразился, таланты – это человеческое, тут ты прав, – сказал Макс. – Среди гениев-изобретателей ЛОПСов почти нет, факт. Мы – орудие, понимаете? Сверхоружие для человечества. И вся суть в том, как именно это орудие использовать. Вот динамит… им можно, например, скалы взрывать, чтобы железные дороги прокладывать, а можно конкурентов по бизнесу в пыль разносить. Или, скажем, телескоп. Кто-то с его помощью новые звезды открывает, а кто-то в окна женской бани подглядывает. А если более конкретно… Чем нынче занимаются… лица, обладающие паранормальными способностями?

– Ну, мало ли, – ответил я. – В будущее человека смотрят, предсказывают ему грядущую беду, советуют, что делать, чтобы ее избежать. Ну, как вы с нами… Прошлое отгадывают, ну это для потехи больше – или те, кто на копов работает или бандосов. Присушивают любимых, отсушивают – наоборот – нелюбимых. Проклинают и проклятия снимают. Заговоры там всякие творят: на деньги, на удачу в делах… Лечат. Зверье отгоняют, кто посильнее… Ну и все такое… Кто на чем специализируется, в общем…

– А почему они всем этим, тобою перечисленным, занимаются?

– В смысле? – пожал я плечами. – Потому и занимаются, что им такую работу дают. Им… то есть вам, брахманам, тоже ведь кушать хочется, как и всем остальным.

– Кушать хочется… Если только в пропитании дело, вот лично я мог бы просто зайти в любой банк, отвести глаза охране и клеркам, набить себе карманы деньгами и всяким там золотом-бриллиантами. Вселиться в какой-нибудь уединенный замок, внушив бывшим хозяевам, что никакие они не хозяева, а мои верные слуги. Завести гарем из первых красавиц мира и жить-поживать в свое удовольствие. Вы когда-нибудь слышали, чтобы хоть один ЛОПС так поступил?

– Не-э-э… – протянул на выдохе Дега, которого, видимо, очень впечатлили обрисованные Максом гипотетические перспективы.

– Нет, не слышали, – сказал и я. – Так ведь, если б кто из ЛОПСов такой план осуществил, он бы все усилия приложил к тому, чтобы об этом никто не узнал.

– Разумно! – фыркнул со смехом Макс. – Забавный ты парень… Одно слово – Умник. Но, знаешь, шила в мешке не утаишь, есть такая пословица…

Я вдруг задумался. А ведь действительно… Что мешает всем этим брахманам просто брать все, что им захочется, не считаясь с окружающими?.. То есть с такими окружающими, кто опасности для них не представляет? Задружились бы с копами или с бандосами, делились бы с ними, те бы их прикрывали, имея свою долю. А ведь не бывает такого… Конечно, шептуны работают и на полицию, и на бандосов, но в таком случае именно шептуны находятся на содержании у работодателей, а не наоборот.

– Ни один ЛОПС, – наставительно произнес Макс, – не может использовать данные ему возможности ради собственной выгоды, своего обогащения. Это непреложный закон. Те из нас, кто его нарушает, кончают жизнь быстро и страшно. Нам даже гадать на себя нельзя, непременно неправда выйдет. На других – пожалуйста. А на себя – нельзя… Все, что мы делаем, мы делаем не для себя, а для блага остальных… Себе – ничего, остальным – все. И по-другому никак. Ни один ЛОПС, – повторил Макс, напирая на каждое слово, – не может использовать данные ему возможности ради собственной выгоды. В этом, кстати, и различие между истинным ЛОПСом и шарлатаном. Сейчас, правда, ни одного шарлатана не осталось, времена не те. Шарлатаны враз раскусываются… – Макс коротко посмеялся, явно вспомнив о чем-то своем. Потом снова посерьезнел. – Понимаете, да? С одной стороны, наши возможности – великий шанс, дарованный Богом, чтобы человечество добилось большего. Вскарабкалось выше по бесконечной горе. А с другой стороны, все мы – лобстеры, брахманы, шептуны – рабы человеческих желаний. Орудие. Или инструмент, если хотите… Ничего для себя, но что угодно для клиента. Каковы желания – такова и наша деятельность. Не меньше, не больше.

– А если… – снова подал голос Дега, – люди начнут… ну… это самое… использовать вас как раз, чтобы человечество… того… добилось большего? Не за бабами подглядывать и конкурентов мочить, а наоборот?

– За конкурентами подглядывать и баб мочить?

– Да не! Ну вы же поняли, что я хотел сказать!

Макс помолчал немного.

– Так ведь не используют, – негромко проговорил он наконец. – Кому нужно благо для всех? Каждый желает блага для себя одного. И чтоб у других этого блага поменьше было.

Теперь по обе стороны трассы высились стеной голые деревья густо разросшихся лесопосадок, закрывающих от нас пространство. Переплетенья черных сучьев царапали небо, мы ехали словно в туннеле с дырявой крышей. Вот интересно, в городе деревья еще не облетели, ярко-разноцветные, аж глаз режет, а здесь – будто обглоданные и обсосанные кости. Может, из-за того, что на просторе ветер сильнее?

– А все-таки машинку эту вы для себя увели, – заметил, помолчав, Дега. – Не так разве?

– Не так, факт, – ответил брахман. – Не для себя, детвора. Для дела. Для общего дела.

– Какого?

– Опять двадцать пять, – покосился на него Макс. – Для такого дела, в которое вам пока лезть нежелательно.

– А цена? – вдруг вспомнил я.

– Какая цена? – не понял Макс.

– Вы говорили, что брахманы должны платить за свои паранормальные способности.

– Ага, говорил, да… – Голос Макса потускнел. – Мы и платим. Вот Агалай уже заплатил.

Мы с Дегой притихли.

– Да, к чему я все рассказывать-то начал! – встрепенулся снова Макс. – К тому, что людям ЛОПСов опасаться не нужно. ЛОПС человека никогда не обидит… как солдат ребенка. Нам, если хочешь знать, даже настоящее боевое оружие в руки брать не полагается. С целью его использования по прямому назначению, я имею в виду. Потому как мы принуждены Всевышним служить человекам, а не истреблять их… Служить, понимаете? Людям друг друга опасаться следует. И зверья, конечно. Но все же друг друга – в первую очередь…

– Так ведь ЛОПСы людей проклинают, – не понял я. – Сплошь и рядом такое. Навредить не только с помощью оружия можно. А вы говорите: людям вас бояться не нужно…

– Если действия ЛОПСов приносят людям вред, – сказал на это Макс, – ЛОПСы в том не виноваты. Они ведь просто заказ выполняют. А всю ответственность за возможные последствия берет на себя заказчик – его об этом обязательно предупреждают заранее. К тому же ЛОПС всегда может отказаться от предлагаемой ему работы, если таковая претит его моральным принципам. Хоть мы и орудия, мы орудия мыслящие. У нас тоже ведь есть свобода выбора.

– Ловко… – коротко заметил Дега. И ничего больше говорить не стал.

На обочине, в мешанине черных веток засинел дорожный указатель на столбе.

– Мироновка! – прочитал Дега. – Ого, та самая, да?

Наш брахман кивнул. Через пару минут мы свернули на проселочную дорогу, убегавшую в темную чащу лесопосадок.


Несколько километров мы тряслись по грунтовке, то извивающейся между зарослями камышей, сквозь которые изредка поблескивала свинцовая вода прудов, то выскакивающей на поле, покрытое, словно шерстью, серым бурьяном, то ныряющей в небольшие лески, где корявые ветви упруго хлестали по бортам и стеклам. Собственно, эту дорогу и дорогой-то назвать можно было только с большой натяжкой – так, едва различимая колея…

Почти сразу же, как мы свернули с асфальтированной трассы, в салоне внедорожника противно загудела невесть откуда (окна все были закрыты) возникшая муха.

– О! – буркнул Дега. – Весточка из родного города.

Я согласно вздохнул. Известное дело, подобная пакость всегда появляется, когда о тебе кто-нибудь говорит плохое, проклинает вслух или желает зла. Не каждый раз это мухи. Бывают и слепни, и муравьи, и жуки. Но чаще всего почему-то мухи.

Я опустил стекло, и противное доставучее насекомое быстро выдуло наружу. Но стоило мне закрыть окно, как в салоне загудели еще две такие же. Пришлось нам какое-то время ехать с опущенными стеклами.

Наконец впереди замаячили деревенские дома. Поначалу я, вглядываясь, ничего не понимал: дома выглядели как-то странно. Черные, необычно маленькие, какой-то изломанной причудливой формы… И заборами не окруженные.

Когда мы подъехали поближе, я сообразил, в чем дело. Все мы сообразили.

Макс въехал в деревню, на малой скорости прокатился немного по центральной улице. И остановил машину у случайного дома. Не дома, вернее, а обугленного, обвалившегося остова. Одного из многих. Деревня Мироновка была сожжена дотла. И явно давно – на пепелищах пробивались сквозь угли чахлые, иссушенные осенним холодом кустики.

– Н-да, – сказал брахман, выбираясь из автомобиля. – Незадача вышла, факт…

Мы вылезли вслед за ним. Закряхтели, разминая ноги и спины. Небо было чистым, но в воздухе пахло дождем и мокрой землей. И было очень тихо.

Брахман достал из кармана пистолет, тот самый Макаров, найденный Дегой в бардачке, и, вдруг размахнувшись, зашвырнул его в ближайшие черные развалины.

– Вы чего? – возмутился Дега. – Нужная же вещь! А если вдруг что-нибудь?..

– Смерть к смерти, – непонятно высказался Макс. – Садитесь, поехали отсюда. Никто нам тут дороги не подскажет.

Только я повернулся к машине, как вдруг меня накрыло волной дымного смрада, в ушах зазвенело множество переплетающихся друг с другом отчаянных криков: мужских, женских, детских… а сердце стиснуло явственное ощущение большой беды. Волна пронеслась мгновенно, оставив только саднящий привкус гари во рту и почему-то влагу в глазах. Я мотнул головой, уцепившись за автомобильную дверцу. Рядом со мной, болезненно морщась, надсадно кашлял Дега.

– Садитесь, говорят вам! – повторил Макс. Он провел ладонью по губам, посмотрел на руку, словно предполагал ее увидеть чем-то испачканной. И, хоть там ничего такого не было, вытер ее о джинсы. – Эхо… – пояснил он, как будто мы и сами не понимали, в чем дело, – да какое сильное… Долго еще это место будет помнить, что здесь произошло… Ну, поехали, поехали! До Питерки, если верить карте, километров восемнадцать – двадцать…


– Эгей! – крикнул Дега, приложив руки рупором ко рту. – Живые есть тут?

Никто ему не ответил. Деревня Питерка, до которой мы добрались за час с небольшим (пришлось делать остановку, чтобы убрать с дороги, проходящей через лесок, поваленное дерево), была безмолвна и, кажется, необитаема. Покинутой выглядела деревня. Черные провалы окон посверкивали клыкастыми стеклянными осколками в свете начавшего уже тускнеть солнца, поднявшийся ветер трепал застрявшие в щелях покосившихся заборов полиэтиленовые пакеты, какие-то тряпки и обрывки бумаги. И ни из одной трубы не вился дым, и было очень тихо. Ни тявканья собак, ни куриного квохтанья, ни, главное, человеческого голоса… Ничего. Только ветер посвистывал, шурша полиэтиленом и бумагой, гоняя мусор по пустынной улице.

Макс открыл багажник остановленного наискось посреди улицы внедорожника, загремел в багажнике чем-то.

– Ну и что нам теперь делать? – поинтересовался у него Дега. – У кого дорогу-то спрашивать?

Брахман вышел из-за автомобиля с двумя металлическими канистрами в руках, поставил их на землю, открыл одну, понюхал крышку. И удовлетворенно кивнул:

– Бензин…

– А что же там еще может быть? Бражка? Заправки – большая редкость, теперь все топливо с собой возят.

Макс достал из заднего кармана пластиковую воронку, которую, верно, тоже отыскал в багажнике.

– Что нам?.. – начал было снова Дега.

– Вам? – отозвался брахман. – Вы можете пока пройтись по деревне, поискать, может, тут и есть кто… Только смотрите – в помещения не вздумайте заходить!

– Дураки мы, что ли? – хмыкнул Дега. – Идем, Умник?

– Погодите!

Макс заглянул в салон, растянул горловину своего рюкзака и, порывшись, достал оттуда пухлую книжицу отрывного календаря, потрепанную и истертую:

– Та-а-ак… Какое у нас число нынче? Ага… – Он пошелестел разлохмаченными страничками, остановился на нужной и тут же глянул на свои наручные часы. – Закат через два часа двадцать две минуты, – сообщил брахман. – Хорошо бы нам за это время до Моршанки добраться. Значит, двадцать минут вам на поиски. Даже двадцать две. Никого не найдете – сразу возвращайтесь, я вас здесь ждать буду. Надо все-таки до темноты до Моршанки добраться, – повторил он и прищурился, глянув на меня. – Тебе отец не рассказывал, каково это – ночью на трассе?

Еще бы он не рассказывал! «Хуже нет, – говорил папахен, – чем нужда в ночное время ехать. Такого насмотришься… И хорошо, если только в роли зрителя придется побывать».

– Ага, – сказал я. – Веселого мало.

– Вот именно. Поэтому не опаздывайте. Давайте часы сверим.

Я удивленно моргнул. Какие еще часы? Откуда у нас с Дегой часы? Сроду не носили. Те, которые я год назад подрезал, давным-давно сменены на курево в шалмане.

– Давайте-давайте! – потребовал Макс, уставившись почему-то на Дегу.

Тот с деланым смущением пожал плечами и вытащил из кармана желто поблескивающий браслетик с круглым выпуклым циферблатом. Увел-таки из бардачка, не устоял.

– Я не виноват, – привычно пояснил мой кореш. – У меня болезнь такая, клептомания называется.

Брахман осмотрел часы, подкрутил там что-то и вернул Деге, который неторопливо пристроил легализованную добычу на запястье.

– Двадцать две минуты! – напомнил Макс. – То есть уже девятнадцать с половиной. Шагом марш!

Он бросил календарь в рюкзак, точно угодив в открытую горловину. Дега, проследив глазами траекторию полета книжицы, вдруг спросил:

– А почему бы вам опять за камешки ваши не взяться? Чего зря мотаться по дорогам? Давно бы погадали на правильное направление, сейчас бы мы уже, наверно, на месте были. Ужинали бы с этим вашим Трофимом, чай пили… Может быть, даже с сахаром.

– Помечтай, – буркнул Макс, прилаживая воронку к отверстию бензобака. – Чтобы что-то отыскать, надо об этом чем-то хоть какое-то представление иметь. Образ искомого должен быть, понимаешь? А я в Моршанке ни разу не был.

– А этот Трофим? – напомнил я. – Вы же говорили, что он ваш товарищ? Его-то образ у вас…

– Все ЛОПСы друг другу товарищи, – не дал мне договорить Макс. – А также друзья и братья.

– Вы что, его никогда раньше не видели?

– Не-а, – ответил брахман, берясь за канистру.

– А Лешего? – зачем-то спросил я. – То есть Агалая?

– И с ним лично знаком не был. Первый раз ты мне его показал, а второй… лучше бы я первым разом ограничился. Порченый от Агалая мало чего оставил.

Мне это почему-то показалось тревожно странным – что наш брахман никогда раньше не встречался с теми собратьями по ремеслу, которых разыскивал.

– Ну, идите уже, времени мало.

И мы пошли.

– Как он все замечает, а? – пробормотал на ходу Дега, любовно поглядев на поблескивающие на запястье часы. – Ведь я чисто сработал, а он все равно засек… Одно слово – лобстер!

Мы дошли до конца улицы, наугад пиная калитки и прислушиваясь. Я кинул обломком гнилой деревяшки в одно из немногочисленных невыбитых окон, но и на это никто не отозвался. Мы свернули на соседнюю улицу.

Ветер, поднявшийся недавно, усилился. Небо, совершенно потеряв цвет, стало блеклым, как застиранная тряпка. Что-то тоненько засвистело. Дега вздрогнул, заозиравшись.

– Ветер, – поспешил объяснить я, – в окнах свистит…

– Угу… – неопределенно отозвался мой кореш.

Хоть и было нам о чем поговорить, разговор не клеился. Сами собой поднимались со дна сознания воспоминания о том, как забредали люди в такие вот оставленные жизнью места… и не возвращались. В нашем мире не только ночью нужно держать ухо востро… Сначала мы еще кричали, аукали, но скоро замолчали. Как-то не кричалось здесь. Такая тревожная тишина стояла, напитанная шорохом и посвистываниями тишина, что казалось: нарушишь ее – и случится что-нибудь нехорошее.

Мы свернули еще раз.

– Эгей! – негромко воскликнул вдруг Дега, резко остановившись у очередного дома, который смотрелся не таким заброшенным, как остальные. – Гляди!

Я остановился. Стекла в этом доме были целы. И забор, отделявший двор от улицы, выглядел ровнее, чем другие. Калитка, между прочим (я подергал), оказалась заперта изнутри.

– Что такое? – спросил я.

– Вроде там есть кто-то… – шепотом ответил Дега.

Минуту или две мы вглядывались в мертво поблескивающие окна, потом Дега опять вздрогнул:

– Смотри! Видел?

На этот раз я увидел. Что-то мелькнуло в окне дома. Дега свистнул, замахав руками и подпрыгнув:

– Люди! Эй, люди!

– Не ори ты так! – одернул я его.

– А как же еще их внимание привлечь?

Я бросил в окно подобранный на дороге осколок кирпича. Стекло, тонко тренькнув, выдержало. И тут же за окном, мутным от пыли, показалась бледная физиономия.

– Выходи, дружище! – позвал Дега. – Чего боишься? Мы только дорогу спросим! Дорогу нам подскажешь – и все дела.

– Не бесплатно, между прочим, покажешь! – сообразил добавить я. – У нас бабки есть! Заплатим!

– Ты не очень-то… – толкнул меня Дега. – Про бабки-то… А то сейчас как высунется этот дружище – с дробовиком! И придется ему не только бабули отдать, но и тачку со всем содержимым. Место глухое, а оружия настоящего у нас нет…

Это он верно заметил. Мы еще немного потоптались под окнами, намереваясь, если что, сразу дать деру.

В окне появилась вторая физиономия. Теперь на нас смотрели двое – молча, не двигаясь. Черт лица из-за пыли на стекле было не разглядеть, но мне почему-то показалось, что эти двое (мужики вроде бы, и молодые) напуганы. Вряд ли у них был дробовик… Скорее всего, тоже, как и мы, думают сейчас: «Место глухое, а тут какие-то два барбоса подозрительного вида шляются…»

– Сколько времени у нас осталось? – спросил я.

– Пятнадцать минут, – ответил Дега, взглянув на часы.

– За Максом смотаемся? – предложил я.

– Обделался уже? Чуть что – сразу к брахману бежать.

– Ты же не думаешь в дом заходить?

– Зачем заходить? В дверь постучимся – и все.

Лица в окне заколыхались – видно, эти двое о чем-то коротко друг с другом переговорили. А потом один куда-то скрылся, а другой вдруг со звучным шлепком припечатал к стеклу пятерню и, корытообразно раззявив рот, проорал:

– А ну пошли отсюда…

Окончание сильно приглушенной закрытым окном фразы мы не услышали, но общий смысл высказывания угадать было нетрудно.

– Он нас послал! – удивился Дега. – Вот гнида… Нет, надо все-таки зайти в гости, потолковать. Да не переживай ты! Люди они, люди! Сам, что ли, не видишь? Зверье матом орать не умеет. Самые обыкновенные человеки. Невежливые только…

– Идем! – решился я.

Мы перемахнули невысокий – по грудь нам – забор, пересекли двор, вбежали на крыльцо. Дверь оказалась хлипкой, деревянной, покрытой давно облупившейся коричневой краской. И – вот странно – меня вдруг коснулось легкое чувство, будто бы я уже когда-то видел эту дверь…

Дега постучал. Сначала костяшкой согнутого указательного пальца, потом кулаком. А потом несколько раз двинул дверь коленом. И дернул за ручку.

Что-то слабо хрустнуло, и дверь открылась, позвякивая сорванным проволочным крючком. Пахнуло пылью и прелыми тряпками. За дверью белел в полутьме угол печки, угадывались очертания большого обеденного стола.

– Темно… – прошептал Дега.

– Потому что окна – только в соседней комнате, – объяснил я. – Где невежливые человеки находятся…

– Эй, селяне! – позвал мой кореш, не торопясь переступать порог.

– Потолковать надо! – подал голос и я.

Несколько секунд было тихо. Потом из глубины дома долетел до нас безобразный истерический вопль:

– Уйдите, гниды! Уйдите отсюда!

– Как он нас назвал? – задохнулся от возмущения Дега.

У меня непроизвольно сжались кулаки. Теперь не могло быть и речи о том, чтобы нам не входить в дом. В нас снова сработал рефлекс – оскорбления прощать нельзя. Если смолчишь, оставишь без последствий, значит, ты согласен с тем, как тебя назвали. Значит, ты и есть тот, кем тебя назвали.

Почти одновременно мы рванулись вперед, ударившись плечами. Проскочили полутемную комнату с печкой и влетели в следующую комнату…

И как только мы оказались там, со мной опять случилось нечто необъяснимое: в ушах загудело, пол качнулся под ногами, перед глазами зарябили мельтешащие белые точки… Все это длилось какую-нибудь секунду, а когда в ноги вновь вернулась сила и зрение восстановилось, я увидел обшарпанные стены с пожелтевшими от времени обоями, рисунок на которых было уже не разобрать… Слева, у стены, стоял комод с вывалившимися ящиками, посреди комнаты лежал стул. Больше ничего в комнате не было. Ничего и никого.

– Где эти гады? – прошипел Дега.

Я пожал плечами. Комната имела только один вход – тот, через который мы сюда и попали. Оба окна оказались закрытыми. Более того, деревянные рассохшиеся рамы были наглухо заклеены полосками из газет – и заклеены, судя по состоянию этих полосок, не один год назад.

А на густо запыленном стекле одного из окон четко был виден отпечаток человеческой ладони…

Дега пихнул ногой стул, шагнул к комоду, с трудом просунул руку в щель между ним и стеной, точно подозревая, что в этой щели кто-то умудрился спрятаться.

– Что за ерунда? Ничего не понимаю…

Я тоже ничего не понимал. Кроме, пожалуй, одного. Если ты попал в ситуацию, когда происходит нечто, чего нельзя объяснить, нужно немедленно ретироваться – и желательно подальше. Я сориентировался быстрее своего кореша.

– Валим отсюда!

Я метнулся к выходу, у порога оглянулся, чтобы убедиться: поспевает ли Дега за мной. Дега не поспевал. Он стоял, чуть согнув ноги в коленях, у окна и не двигался.

– Ты чего?

– Там…

Я глянул в окно. И понял, что никуда мы уже отсюда не валим. По затылку пробежала ледяная дрожь, ожгла шею, скользнула вниз по позвоночнику. Обмирая от страха, я подошел ближе к окну, у которого стоял Дега.

Снаружи было очень светло – как-то неестественно светло, словно окна были вовсе не окна, а два телевизора, транслирующие светящиеся картинки. На пустынной улице стояли два человека, с интересом разглядывая окна комнаты, где мы находились. Нет, не человека…

– Двойники… – прошептал Дега и проворно присел на корточки, потянув и меня за собой. – Спрячься, а то увидят! Меня, кажется, увидели…

Двойники! Это было невероятно. Это было дважды невероятно. Во-первых, зверье никогда не показывается при солнечном свете. Во-вторых… сразу два двойника! Мой, видать, пришел к Деге. А двойник Деги явился, получается, по мою душу…

На улице что-то коротко прокричали. Крик этот проник через закрытые окна невнятным отзвуком. Потом о стекло что-то клацнуло.

И все стихло. Ушли?..

Я выпрямился. Как же, уйдут они… Оба двойника, увидев, что я смотрю на них, зазывающе замахали руками, нацепив на свои гнусные рожи гримасы дружелюбия, загомонили с новой силой. Слышно было плохо, но, по-моему, они предлагали нам денег, если мы выйдем.

Ну да, ждите…

Дега тоже поднялся. Мы стояли бок о бок, пытаясь утихомирить разрывающую грудь одышку, стояли и не знали, что нам делать.

– В конце концов, – придумал я, что сказать, – Макс, когда мы в срок не вернемся, пойдет нас искать. Пойдет, правда же? А он ведь брахман, он знает, как со зверьем справиться. Даже с таким ненормальным… которое при свете дня гуляет… Сколько уже прошло с тех пор, как мы с ним разделились?

Дега посмотрел на часы. Ничего не ответил.

– Так сколько?

– Полтора часа… – дрогнувшим голосом сообщил он.

– Как это может быть?!

– Да почем я знаю?..

Лицо его исказилось.

– Чего вам от нас надо, твари?.. – простонал Дега и вдруг, с размаху шлепнув ладонью по пыльному стеклу, проверещал так отчаянно, что у меня зазвенело в ушах: – А ну пошли отсюда!..

Я схватил его за руку:

– Успокойся! Не хватало еще, чтобы…

Двойники побежали во двор дома. Дверь! Мы же не закрыли дверь! Без слов я сорвался с места, в несколько прыжков достиг входной двери. Проволочное колечко, в которое должен входить крючок, оказалось разогнутым – ну да, мы же это и сделали…

Я едва успел согнуть колечко, накинуть крючок, как в дверь застучали. Сначала несильно, а потом забухали так, что дверь заплясала в петлях. Я отступил назад, ища глазами, чем бы забаррикадировать вход, но вспомнил, что дверь открывается наружу… Я рванулся обратно в комнату.

Дверь слетела с крючка. И сразу прозвучало:

– Эй, селяне!.. Потолковать надо!..

– Нашими словами говорят… – выдохнул Дега. И тут нервы у него снова сдали. – Уйдите, гниды! – взвизгнул он, подхватив с пола стул. – Уйдите отсюда!..

Двойники уже вошли в дом.

Решение влетело мне в голову мгновенно. Я отнял у Деги стул и изо всех сил шарахнул им в окно, вышибив вместе со стеклами перекрестье рамы…

– Давай! – хрипнул я. – Быстрее!

Дега не заставил себя упрашивать. Рыбкой он нырнул в оконный проем. И я бросился следом за ним.


Я упал, неудачно приложившись о землю подбородком. От боли у меня потемнело в глазах, но я нашел в себе силы подняться.

Первый приступ боли схлынул, но темнота в глазах не рассеялась. А спустя секунду я понял, что боль тут совсем ни при чем…

Только что улица была залита дневным светом. А сейчас меня окружала сырая и холодная, непроглядная тьма…

– Умник, ты где?.. – услышал я совсем рядом испуганный шепот Деги.

…И эта тьма была обитаема.

Что-то двигалось во тьме, что-то приближалось, кругами, с тяжелым шелестом волочась по земле. Откуда-то с высоты, может быть, с крыши одного из невидимых теперь домов раздавались странные чмокающие звуки, словно бы кто-то щелкал языком. И в этом щелканье почему-то ясно слышался призыв.

– Умник, ты где?.. – плачуще повторил мой кореш.

Я протянул было руку на голос… но сразу и отдернул ее. Кто знает: Дега меня зовет или не Дега?

– Умник…

– Умник! Умник! – застучало-запрыгало по крышам громкое издевательское эхо. – Умник, ты где?!

Позади меня кто-то то ли всхлипнул, то ли хихикнул. Я рывком обернулся, но, конечно, ничего не увидел.

– Эй, селяне! – пронзительно, будто пущенная с увеличенной скоростью магнитофонная запись, завыло сверху. – Надо потолковать! Надо потолковать!

Это… шелестящее… подползало ближе, сужая круги. Не торопясь. Даже, скорее, намеренно не торопясь. Нарочно растягивая время неумолимого преследования. Я услышал, как оно с хлюпаньем втягивало воздух… и выпускало его коротким кашляющим спазмом.

– Помогите… – безнадежно пролепетал невидимый Дега.

– Помогите! – моментально подхватило глумливое эхо. – Помогите! Помогите!.. Эй, селяне!.. Надо потолковать!..

Где-то опять то ли всхлипнули, то ли хихикнули.

«Кажется, охота для них не столько необходимость, сколько развлечение…» – вдруг подумал я. Ноги мои подкосились, и я осел на землю.

В тот момент с поразительной четкостью отобразилась в моем сознании истинная природа зверья. Я понял, что глупо ждать от них пощады или жалости, хотя бы сочувствия… В душе самого свирепого маньяка, самого кровавого душегуба может шевельнуться тень сострадания, причина которого – в похожести охотника и жертвы, убивающего и убиваемого. У любого человека, даже у последнего закоснелого негодяя, когда-то была мама и было детство, было хоть что-то неоспоримо хорошее, родное и дорогое, что может в решающий момент проснуться, тронуть сочувственную струну человечности, удержать занесенную для удара руку. Зверье же не принадлежит к роду людей. Зверье – нелюди, абсолютные чужаки. У них нет с нами ничего общего. И поэтому они в принципе не способны чувствовать к нам сострадание. И вообще, могут ли они хоть что-то чувствовать?..

Мою руку нащупала и стиснула другая рука – живая, человеческая.

– Я вдруг вспомнил… – быстро-быстро затараторил Дега, заглушаемый беснующимся вокруг нас жутким шабашным гвалтом. – Твой папахен ведь давно овдовел, а моя мамка всю жизнь одна, я своего родителя вообще не помню. Я часто думал: «А что, если их свести?» Мы бы с тобой тогда как братья были б. Я тебе об этом никогда не говорил…

– Можно было бы попробовать… – сказал я и поразился. Что я несу?! Что Дега несет?! Дикость какая-то…

В звуковую кипящую кашу ворвался рев автомобильного двигателя. И почти сразу же на нас с Дегой обрушился сноп желтого света, в котором вспыхнула мгновенно вырванная из тьмы пыльная земля. И нечто шероховато темное, похожее на ожившее дерево с кривыми разлапистыми ветвями, распластанное по этой земле, дернувшись и зашипев, с невероятным проворством метнулось за пределы светового пятна.

Что-то металлически клацнуло надо мной, и голос брахмана Макса, необычно громкий и яростный, пролился на меня ледяной водой:

– Залезайте! Быстро!


– Я вам говорил не заходить в помещения?! Говорил или нет, бараны?! Говорил?..

Макс выглядел по-настоящему взбешенным. Скалясь, он выкручивал руль то в одну сторону, то в другую, резко тормозил и снова давил на газ. Автомобиль подбрасывало, как лодчонку в разбушевавшемся море. Мы давно уже сбились с дороги и неслись наугад через поле – стебли сухого бурьяна хлестали бампер внедорожника, будто волны. А темнота вокруг была не та, что в деревне, непроглядная и смертельная, а вполне обыкновенная, ночная. Скошенный диск луны, летевший за нами, серебрил верхушки бурьяна, высвечивал контуры деревьев недалекого леска по левую руку…

– Как отпустил вас, идиотов, почти сразу же понял: не надо было! – орал брахман. – Заправился по-быстрому, поехал искать… Всю деревню исколесил – нигде нет! Дебилы! Ведь чувствую, что вы где-то недалеко, а где?.. А время-то идет, солнце к земле клонится. Темнеть стало! Отправил ребятишек дорогу спросить, называется… Так я ж думал, что вы нормальные люди, а не тупорылые олигофрены, у которых дерьмо в черепушках вместо мозгов булькает, как выяснилось!..

Мы молчали, трясясь и подпрыгивая на трясущихся и подпрыгивающих задних сиденьях. Не знаю, как Дега, а я все еще до конца не верил, что мы спасены. Макс орал, брызгая слюной на приборную доску, беспрестанно оборачивая к нам пунцовое лицо с прилипшими ко лбу и щекам мокрыми волосами… Господи, да пусть орет, пусть обзывает как хочет! Бараны? Идиоты? Олигофрены? А кто же мы еще?.. Они самые и есть. Пусть хоть по рылам нам настучит, лично я даже руки не подниму защититься… Главное, что он не бросил нас. Рулил по улочкам мертвой деревни до последнего, даже когда уже стемнело…

– Так ведь мы ж не предполагали, что в такую хитрую ловушку угодим… – робко подал голос Дега, когда Макс малость подустал и утих. – Я вообще не знал, что зверье способно подобные ловушки расставлять. Там ведь вот как было…

Он начал сбивчиво объяснять, но брахман не дослушал.

– Какая еще ловушка? – фыркнул Макс. – Банальная петля Хроноса, временной нахлест. Аномалия типа шумелки. Зверье в таких местах пасется, это у него вроде рыбного места… где лучше клев, значит. Я надеюсь, вы уже доперли, что никаких не двойников видели, а самих себя?

Я-то это уже понял. И Дега наверняка догадался. И про петлю Хроноса мы, кстати, тоже слышали раньше. Не такие уж мы темные, просто вовремя не сообразили – как-то недосуг было в те волнующие минуты предаваться воспоминаниям… Но вместо того чтобы просто ответить утвердительно, мой кореш продолжал играть дальше: ахнул с показушным изумлением и, поймав в зеркале заднего вида взгляд брахмана, состроил умильно почтительную физиономию:

– Везет вам, какой вы умный! Вы бы сразу все поняли и точно не попались бы. А мы… эх… – и сокрушенно вздохнул, демонстрируя глубочайшее сожаление по поводу собственной непроходимой тупости.

Макс, подтверждая слова Деги, не попался и на эту уловку.

– Хватит придуриваться-то! – криво усмехнулся он.

Мы, украдкой переглянувшись, облегченно вздохнули. Гром отгремел. А тут еще впереди в свете фар мелькнула насыпь федеральной трассы. Внедорожник, взревев, взлетел на асфальт, развернулся и понесся ровно и быстрее.

– Хорошо то, что хорошо кончается, – вякнул еще Дега.

– Да что ты! – опять повернулся к нам Макс. – До рассвета, детвора, еще далековато, факт. А ночка нам предстоит веселая. Лучше, конечно, остановиться где-нибудь, переждать. Сейчас выберем местечко потише и…

Он резко замолчал, подался вперед всем телом, навалившись грудью на руль и высматривая что-то на убегающей под колеса нашего автомобиля трассе.

– Кончается, говоришь?.. – выдавил он сквозь зубы. – Нет, детвора, все только начинается…


Они неподвижно стояли у обочины. Черные, почти сливающиеся с темнотой, похожие на людей, грубо и поспешно слепленных, – конечности неодинаковой длины, бесформенные головы: у двоих слишком большие, у одного – чересчур маленькая. Их можно было принять за припозднившихся прохожих, ожидающих последнего автобуса. Вот только что делать прохожим так далеко от города, в месте, где автобусы уже лет десять как не ходят?

Когда мы подкатили к ним поближе, они колыхнулись на дорогу, беспорядочно размахивая тем, что у людей называется руками. Когда мы поравнялись с ними, они кучей бросились под колеса.

Макс, понятное дело, и не подумал притормаживать. Напротив – только увеличил скорость, рискуя влететь в какую-нибудь очередную коварную ямину в асфальте.

Я оглянулся назад.

Они бежали за нами. Вроде бы неуклюже бежали, но отдалялись как-то уж очень медленно.

Вот один, словно споткнувшись, опустился на четвереньки, потом опустились второй и третий. Они не останавливались, они продолжали бежать, и бег их стал стремительней и ловчее, словно такой способ передвижения для них был более привычным.

– Бесы… – определил я. – Ох, попали мы…

Бесами у нас обычно назывались те из зверья, что являлись людям в человеческом же обличье, но не в безукоризненно точном, как двойники, а в таком… мало того что небрежно карикатурном, так еще и легко изменяющемся. Поэтому способности бесов возможностями человеческого тела не ограничивалась. Им, например, достаточно какой-нибудь крохотной щелочки, чтобы пробраться в жилище, а если уж на дороге увяжутся (папахен рассказывал), то остается только молиться. Не отстанут, пока не рассветет. Или пока не настигнут, или пока на более лакомую добычу не отвлекутся…

– Догоняют… – пролепетал Дега. – Макс! Догоняют!..

– Не слепой, – ответил ему брахман, снова став собранным и деловитым – словно и не он только что метал молнии, брызжа слюной и ругательствами. – А вы отвернитесь, не смотрите на них. Маленькие, что ли, Правила не знаете? Если уж совсем невтерпеж, глядите краем глаза – боковым зрением. Так они зрительного контакта установить не смогут.

Дальше мы наблюдали за преследователями как полагается – боковым зрением. И видели, как черные силуэты бесов, все приближаясь, начали увеличиваться. И дело тут было вовсе не в играх перспективы. Они и вправду росли, становясь больше, массивнее, еще страшнее.

Макс сунул руку в рюкзак, лежащий, словно верная собака, на сиденье рядом с ним. Вынул связку колец – ту самую связку, которую вчера едва не увел у него Дега. Удерживая руль локтями, брахман ловко развязал шнурок, освободил одно кольцо и, вновь завязав шнурок, бросил связку обратно в рюкзак. Затем он, держа кольцо в зубах, вытащил из воротника рубашки тонкую иголку и уже было приготовился кольнуть себе зачем-то палец, но тут внедорожник тяжело подпрыгнул на выбоине – иголка выпрыгнула из руки брахмана, сверкнула напоследок и пропала где-то под сиденьями.

– Гадство… – косноязычно промычал Макс. – Последняя была. Дайте-ка ножик, детвора. У вас есть, я знаю.

Я сначала не понял, что он попросил. Ножик? Ножик – это чем на хлеб масло по праздникам намазывают. А у нас – джаги! Боевое оружие! Ножик… Надо ж было так выразиться!

Дега протянул Максу свою джагу. Тот чиркнул себе по пальцу остро наточенным клинком и тут же приложил к мгновенно окровавившемуся надрезу кольцо. Пробормотал несколько неразборчивых слов и, опустив на секунду стекло (бесы, видно, почуяв донесшийся из салона человеческий запах, молниеносно сократили расстояние до нескольких метров), подбросил кольцо вверх.

Оно чуть слышно стукнуло по крыше автомобиля и упало позади него на дорогу, вдруг вышибив из асфальтового покрытия сноп неестественно ярких, ослепительных искр.

Тотчас раздалось такое громкое шипение, будто на огромную раскаленную сковородку опрокинули ведро воды. Бесы исчезли сразу же, а шипение еще долго затухало, словно продолжало тянуться за нами развеивающимся шлейфом…

Макс отдал Деге джагу.

– Только и всего? – восторженно изумился мой кореш. – Вот так просто: серебро, кровь и пошептать – и нету тварей?..

– Ну, во-первых, совсем не просто, – проворчал Макс. – А во-вторых, рано еще ликовать.

Тем не менее мы с Дегой от великого облегчения закурили по сигаре. Брахман сбросил скорость. Через несколько минут мы углядели ответвляющуюся от трассы грунтовую дорогу. На развилке торчал столб, но указательный щит на нем был рвано отломлен – будто откушен чьей-то чудовищной пастью, – сохранилась только часть с двумя последними буквами: «…ка». Макс свернул на грунтовку.

– Моршанка! – возрадовался Дега. – Почти добрались!

– Сколько здесь в округе деревень? – спросил я у брахмана.

– Судя по карте, около десятка.

– Значит, один шанс из восьми, – сообщил я корешу. – Питерку и Мироновку мы уже навестили.

– Один шанс из восьми – тоже неплохо, – покладисто откликнулся Дега. – Будем надеяться, что мы едем все-таки по направлению к Моршанке, а не к какой-нибудь Завалинке или там Навозинке… Тем более, – вспомнил он, – на тебе счастливая футболка! Значит, точно повезет!

– Ага, – усмехнулся я. – Последние два дня только и делаем, что купаемся в везении. Удача ну прямо во всем нам сопутствует…

– Так живы же до сих пор, – резонно возразил Дега.

Грунтовка оказалась езженой – в свете фар хорошо просматривались две ровные отчетливые колеи. Но Макс почему-то ехал все медленнее и медленнее. Морщился, хмурился, внимательно смотрел по сторонам, хотя что он там мог увидеть? Луна скрылась за облаками, и над землей повисла мгла, чуть подкрашенная сверху сумрачным фиолетовым свечением.

– Нехорошо тут как-то… – пояснил он в ответ на мой вопрос. – Повернул бы я обратно, да примета плохая. А приметы нынче – это не кошка чихнула, а прямое руководство к действию…

– А кошки что – чихают, что ли? – шепотом спросил меня зачем-то Дега.

– А я почем знаю? Я уж и забыл, как они выглядят, кошки-то…

Только я это договорил, как с черного неба снова выпучился рыбий глаз белой луны. И в ее свете мы – все трое – увидели поодаль от дороги большое, растянувшееся, наверно, на полкилометра кладбище, молчаливо поблескивающее ровными рядами крестов и оградок.

– Что и требовалось доказать, – с мрачным удовлетворением констатировал Макс и, вывернув руль, нажал на газ.

Мы съехали с грунтовки.

– Объедем подальше, – объяснил брахман.

И наш внедорожник снова запрыгал по бездорожью.

На очередном ухабе я выронил сигару, а когда поднял ее, обнаружил, что она потухла.

– Прикуришь, дай и мне огоньку, – попросил я у Деги, который щелкал зажигалкой у своего окурка, тоже почему-то переставшего тлеть.

– Да не работает что-то… – промычал тот.

Зажигалка в его руках вхолостую скрежетала кремешком, не высекая даже малой искорки. И я заметил, что в салоне вдруг стало ощутимо холоднее, и холод этот крепчал с каждой секундой.

– Опять пошло-поехало, – буркнул Макс и принялся зачем-то расстегивать рубашку.

Не успел я спросить у брахмана, что же конкретно «пошло-поехало», как крыша над нашими головами громко скрипнула, явственно просев, словно сверху опустилось на нее нечто невообразимо тяжелое, и автомобиль пошел медленнее, хотя Макс не сбрасывал скорость. Напротив, как только это невидимое и непонятное нечто оседлало внедорожник, он сильнее надавил на газ – двигатель взревел, колеса завыли, плюясь комьями земли, но скорость машины неуклонно продолжала снижаться.

Брахман распахнул рубашку, поймал в горсть что-то, болтавшееся на груди, стиснул в кулаке и, прикрыв глаза, снова начал почти неслышно бормотать. Облачка пара вырывались из его рта.

– Да что же это такое, а? – с тоской пробормотал Дега, принявшись растирать ладонями исколотые морозом щеки. – Кончится это когда-нибудь или нет?.. Почему мы в Заволжске не остались? Там уж точно хуже бы не было!

Макс взвыл сквозь зубы и, разжав кулак, затряс рукою в ледяном воздухе. От его ладони, на которой алело крестообразное пятно ожога, валил пар.

– Уже кончилось… – с шипением втягивая воздух, ответил он. – Как же больно-то, ч-черт…

Внедорожник, качнувшись, рванул вперед. И холод в салоне начал истаивать. Дега попробовал зажечь зажигалку – у него это получилось с первого раза.

– Работает… – констатировал он. – А что это было-то, Макс?

– Какая тебе разница? – неохотно и не сразу откликнулся тот. – Было и было. И уже нет. И хорошо, что нет. Наше счастье, что вовремя от кладбища отвернули, факт.

На этот раз мы с Дегой не спешили радоваться очередному избавлению от очередной твари. И – как выяснилось через несколько минут – очень даже не зря.

Автомобиль вдруг повело в сторону, брахман крутанул руль, но положение спасти не успел – внедорожник, сильно накренившись вперед, ухнул передними колесами в кривую и длинную рытвину. И заглох.

Завестись снова Максу, впрочем, удалось. Но вот выехать обратно на более-менее ровное место – нет, не получилось. После нескольких безуспешных попыток он заглушил двигатель и обернулся к нам:

– Все, встряли. Толкать нужно.

Дега обреченно посмотрел на меня и взялся за ручку двери.

– Да не сейчас, дурак! – остановил его брахман. – Как рассветет!

– А-а-а… – расслабился Дега. – Точно! А сейчас нам что делать?

– А что вы обычно ночью делаете? Занавешиваем окна и ложимся спать.

– Чем же нам их занавешивать? – удивился я.

– Куртки свои снимайте. Чехлы снимайте с сидений. Не хватит – срезайте обшивку, что под чехлами. Меньше разговоров, больше дела, – добавил Макс, ловко заматывая обожженную руку бинтом, который достал из своего рюкзака. – Шуруйте, шуруйте! И в окна старайтесь не смотреть.

– Да знаем мы! – откликнулся Дега. – Не маленькие.

И мы начали «шуровать». Сразу возникла проблема – как укрепить одежду и чехлы с сидений на автомобильных окнах, но Макс вытащил из рюкзака рулон скотча, и дело пошло веселее. Я еще подивился тому, сколько разных вещей вмещает его тощенький на вид рюкзак, – не иначе это какая-нибудь брахманская хитрость… Самым сложным оказалось, как ни странно, не обращать внимания на то, что творилось снаружи. Мы, естественно, отлично были осведомлены относительно Главного Правила, но почему-то нас так и тянуло выглянуть и посмотреть…

Потому что ночное поле вокруг нас – только что пустынное и безжизненное – стало оживать.

Сначала далеко, а затем все ближе и ближе вспыхивали и гасли бледные голубые огоньки.

Потом я увидел колесо. Обыкновенное автомобильное колесо. Ничего бы в нем не было странного, если бы оно не катилось в нашем направлении, подпрыгивая на кочках, ничем и никем не подгоняемое. Не докатившись до внедорожника нескольких метров, колесо остановилось, точно в раздумье… и снова тронулось с места, уже медленнее, огибая нашу машину…

Ойкнул Дега, и я отвлекся, обернувшись к нему. С его стороны к нам неторопливо приближалась собачья стая. Пять или шесть здоровенных косматых псов поднялись на пригорок шагах в десяти от нас, уселись, повернув к нам морды, оскаленные совсем не по-собачьи, – полураскрытые, словно в улыбке, пасти обнажали белые, слишком уж ярко блестевшие в тусклом лунном свете зубы, ровные, будто человечьи. Я поспешно отвел глаза, но все равно успел заметить, как один из псов без усилий встал на задние лапы, задрал морду вверх, но вместо ожидаемого воя из его пасти вырвался короткий визгливый смешок…

– Быстрее! – прикрикнул Макс. – Чего копаетесь?!

Вынырнувшее откуда-то колесо с тугим стуком врезалось в борт внедорожника – он аж качнулся. Ударилось колесо и легко откатилось назад, снова пропало где-то. По борту с другой стороны вкрадчиво поскребла собачья лапа.

Старательно зажмуриваясь, я заканчивал работу почти вслепую. Впрочем, мы с Дегой управились почти одновременно.

– Готово! – обернувшись к Максу, сообщил я.

И обмер.

На нас шел – не по земле, а прямо по воздуху, в полуметре над землей – мужик громадного роста в длинной белой рубахе, рукава и полы которой развевались, точно навстречу мужику дул сильный ветер. И большая косматая голова мужика раскачивалась, как маятник, при каждом шаге. А вместо лица у него кустилась сплошная черная борода, узкий и верткий конец которой проворно ощупывал воздух…

– Шатун… – ахнул Дега.

– И у меня готово, – откликнулся Макс, накидывая на незакрытый еще участок лобового стекла большой лоскут ткани и тут же укрепляя его крест-накрест двумя лентами скотча. – Тушу свет.

– Не тушите! – жалобно попросил мой кореш.

– Я ненадолго. Надо же выяснить, не осталось ли где щели? Вон как луна лупит, пары секунд хватит, чтоб это проверить. Готовы? Раз…

Темнота стиснула нас.

– И два!..

– Чисто сработали, без изъяна, – проговорил Макс, пока мы с Дегой моргали от вспыхнувшего вновь света. – Ну что, ребятки, скорого рассвета? Постарайтесь уснуть. Я лично попытаюсь.

– Скорого рассвета… – вразнобой пробормотали мы в ответ.

Что-то вскочило на внедорожник, заклацало когтями по крыше… Тупой удар в борт заставил нас с Дегой дернуться и прижаться друг к другу… Заскрипел натужно металл переднего бампера, хрустнуло стекло задней фары – кажется, автомобиль пробовали на зуб… Под днищем глухо заворочалась какая-то тварь, с мерзким мокрым хрюканьем жадно вынюхивая возможную лазейку…

Какой уж тут сон!

Да и Макс, вопреки своему обещанию, не торопился укладываться. Он достал из рюкзака увесистый матерчатый узелок, положил его себе на колени, подумал немного и вытащил еще и календарь. Пошуршал страничками и объявил:

– До восхода – четыре часа тридцать четыре минуты…

После чего еще долго шептал что-то, бросая время от времени из узелка щепотки крупной желтоватой соли по углам салона. А внедорожник, облепленный зверьем, все вздрагивал и раскачивался…

До самого рассвета.

Глава 5

Это «…ка» на огрызке указателя и впрямь обозначало Моршанку.

Мы въехали туда ранним утром – всего-то и надо было, что вернуться на дорогу, идущую мимо кладбища, и прокатиться еще несколько километров. Правда, до того пришлось нам с Дегой потратить около часа на то, чтобы вытолкать из рытвины, захлебываясь брызгами грязи, наш исцарапанный, исклеванный и погрызенный зверьем внедорожник.

Моршанка разительно отличалась от виденных нами ранее Питерки и Мироновки. Заброшенных домов тут не было вовсе. А были крепкие усадьбы, похожие на средневековые форты, большие, с множеством добротных пристроек, с обширными огородами, окруженные мощными высокими заборами. Всего таких «фортов» было пять или шесть. Или больше – сосчитать трудно, потому что передние усадьбы своей разлапистой громоздкостью заслоняли дальние… Усадьбы отстояли довольно далеко друг от друга, и пространство между ними чернело безобразными пятнами пепелищ. Видно, оставшиеся в деревне жители, разобрав покинутые жилища по бревнышку и кирпичику, ненужные развалины попросту сожгли от греха подальше.

Здесь тихо и мирно было, в этой Моршанке, под нежарким осенним утренним солнцем. Гигантскими ровными лоскутами лежали вокруг деревни старательно вспаханные участки, разделенные протянутыми между кольями веревками, из-за заборов усадеб доносилось мерное квохтанье кур, утренние коровьи стоны и забавно мультипликационное блеянье овец.

Мы остановились у первого же «форта».

– Лю-у-уди… – протянул Дега, прислонив ухо к плотно прилаженным друг к дружке обтесанным бревнам. – Слышу, разговаривает кто-то… И пахнет как! Едой, братцы, пахнет!

На его заляпанном подсохшей грязью остром лице расцвела умильная улыбка. Должно быть, так – с изможденным умиротворением – улыбались потерпевшие кораблекрушение моряки, неделями блуждавшие в утлой шлюпке по бескрайнему океану и заметившие наконец на горизонте спасительное судно.

Макс покидать автомобиль не стал, даже двигателя не заглушил. Я, выбравшись вслед за Дегой, постучал в ворота. Сразу грубо забухал собачий лай, зазвенела цепь.

– А теперь замолчали, – несколько удивленно проговорил Дега, все прислушивающийся к происходящему за забором.

Я подергал калитку в воротах – заперто, конечно. Толкнул ставенку маленького окошка, вырезанного над калиткой на манер бойницы, – тоже заперто.

– А я бы поел чего-нибудь, – размечтался Дега, ерзая ухом по древесине. – Может, нас покормят? А что, бабки есть, заплатим. Чем же пахнет так вкусно?.. Что-то знакомое, только не могу понять что…

– Куриный суп! – с некоторым усилием определил я. – Возможно, с лапшой…

И как только я проговорил это вслух, в голове моей с удивительной отчетливостью всплыл, казалось бы, полузабытый образ куриной лапши, щемяще трогательный, как и все воспоминания детства: глубокая тарелка с голубым цветочным узором, наполненная прозрачным бульоном с золотыми монетками жира, морковными звездочками, нежно-податливыми извивами полосок теста…

Это когда же я ел последний раз?

Сглотнув слюну, я ожесточенно забарабанил в ворота.

Лязгнув щеколдой, отворилась вовнутрь ставенка «бойницы». В проеме замаячило чисто выбритое очень полное лицо с круглыми черными, подозрительно сощуренными глазками.

– Привет хозяину! – немедленно отлипнув от ворот, воскликнул Дега.

– Чего долбитесь? – высоким, как у большинства толстяков, голосом осведомился этот хозяин. – Чего вам еще надо?

«Еще»?..

– Пожрать надо! – воззвал Дега, заплясав перед окошком. – Ты не думай, дядя, мы заплатим!

– Нужны мне ваши фантики… – проворчал «дядя». Черные его глазки скользнули туда-сюда, зацепились за внедорожник, прощупали наклейку со строгой надписью: «Правительство Заволжского округа» на лобовом стекле. – Здесь до ближайшей лавки полдня ехать… И нету у нас лишнего, самим в обрез…

– Трофим Ладогин! – крикнул Макс из автомобиля. – Знаете такого?

– Ну, знаю…

– Где нам его найти?

– Опоздал ты, служивый. Перехватили уже твоего Трофима. Вашинские же коллеги и перехватили, не переживай. Во-о-он там, четвертый дом его, Трофима-то. Отсюда не видать, надо до конца улицы доехать и повернуть, тогда сразу найдете. Там машина стоит у ворот, вот как ваша, такая же…

Пока я соображал, что может означать обращение «служивый» и кто такие эти «коллеги», в глубине двора звякнул вопрошающий женский голос.

– Да насчет шептуна нашего! – ответил хозяин особняка на этот голос. – Вторая партия охмурял поспела!.. Полчаса уже его, Трофима, укатывают, – повернулся он снова к нам и продолжил раздраженно: – Чего, у вас, в городе, своих шептунов мало, а? До наших добрались… Трофим – он у нас, почитай, один на всю округу. Уедет он, а нам что делать? С хворью не к кому пойти, скотину, опять же, полечить некому… Да и зверье совсем замучает…

– Садитесь в машину! – окликнул нас Макс, но Дега, судя по всему, не оставил еще надежды подхарчиться.

– Да ты не шурши зазря, дядя! – обнадеживающе подмигнул он, тесня меня от окошка. – Может, Трофим еще никуда и не поедет, с вами останется! Так что там насчет пожрать?..

– Останется он, как же… В городе, знать, послаще жить, особенно когда на хорошее место пристроен. Тут крутишься от света до света, чтоб семью накормить, а там…

Тут уж я разозлился. Ах ты, куркуль чертов! Домина у него какой, и хозяйство, и земли сколько!.. А морда – вся от жира лоснится. Сразу видно – жрет вдосталь и еще два раза сверх того, а голодным миску супа вынести жадничает!

– А ты бы сам, дядя, в город переехал, если там житье слаще! – посоветовал я. – Вот и проверил бы, каково там.

– Кому я в том городе нужон? – сморщился хозяин особняка. – Я ж не шептун. Это шептунов с руками отрывают. Вон – аж на двух тачках прикатили наперегонки.

– В машину! – рявкнул наш брахман, снова неожиданно перевоплотившись из Макса-добряка в грозного Макса. – Кому сказано?

– Зажал, значит, жратву, дядя? – многозначительно произнес Дега. – Ладно…

– А ты не угрожай мне, не угрожай, сопляк! – заволновался толстяк. – Как за ружьем схожу…

– Закатайся в рубероид! – огрызнулся мой кореш. – Вместе с ружьем своим! Свидимся еще, дядя. Земля-то, она, знаешь, круглая… Я бы на твоем месте передумал…

Но дядя передумывать явно не собирался. Не вняв угрозе, он захлопнул ставенку.

Мы прыгнули в автомобиль, тотчас же тронувшийся с места.

– Как же мы их проглядели, а? – пробормотал Макс, нервно заправляя волосы за уши. – Видно, когда из рытвины вылезали, – мотор орет, колеса визжат, грязь летит во все стороны…

– А кого – их?.. – поинтересовался я. – Проглядели-то?

Макс не ответил. Доехав до конца улицы, он вдруг остановил машину. Положил руки на руль, длинно выдохнул, глядя прямо перед собой. Нервничает, значит… Как и тогда – на подходе к дому Лешего…

– Пойду один, – безапелляционно заявил он. – Ты, Умник, пересаживаешься за руль…

– Я-то, конечно, пересесть могу, – сказал я. – Но толку от этого мало будет. Я водить не умею.

– Ты ведь сын дальнобоя? – удивленно глянул на меня брахман.

Сколько же раз мне приходилось сталкиваться с такой вот реакцией на известие, что я, оказывается, не умею управлять автотранспортом! Ну не хочет папахен, чтобы я по его стопам пошел, не хочет – и все тут… Профессия дальнобоя довольно прибыльна, спору нет. Только вот насколько она прибыльна, настолько и опасна.

– Я умею, я! – выкрикнул Дега, подняв руку, как когда-то – очень давно – на школьном уроке.

– Значит, ты садишься за руль. Если через пять минут я не возвращаюсь…

Дега опустил руку.

– С какой это стати вы можете не вернуться? Что там, у вашего Трофима?..

Он не договорил, ужас скакнул в его глазах. Видимо, вспомнил мой кореш, каким оказался наш предыдущий визит к одному из товарищей-брахманов Макса.

– Что там у Трофима, я наверняка сказать не могу, – отрезал Макс. – Не разговаривайте, только слушайте. Если через пять минут я не возвращаюсь, вы сразу же разворачиваетесь и мчите отсюда на полной скорости.

– Куда… мчим? – все-таки вякнул, несмотря на запрет, Дега.

– Как на федеральную трассу вернуться, помните, я надеюсь? Возвращаетесь. Едете в том же направлении, как мы сюда ехали. Следите за дорожными указателями, ищете поворот на Белозерск. Это поселок такой, располагающийся на берегу озера, которое называется…

– Белое… – встрял снова Дега.

– Молодец, догадливый. В сам поселок не заезжаете, останавливаетесь у Белого озера, у самой воды. Все равно где. Главное – у воды. Останавливаетесь и ждете. Вас встретят.

– Кто? – не удержался и я.

– Друзья.

– Ваши?

– Теперь уже и ваши тоже.

– А если не встретят?

– Встретят, факт, – уверенно ответил Макс. – Все, хватит болтать. Засек время? Вот и славно. Ну… с Богом!

Он достал из бардачка травматический пистолет и вышел из автомобиля. Свой рюкзак, между прочим, оставил на сиденье.

– Зря он Макарова-то выбросил, – прошептал Дега, когда брахман, ступая быстро, но осторожно, пригибаясь к земле, свернул за забор последнего дома на улице.

– Сам же слышал. Нельзя шептунам боевым оружием пользоваться, – напомнил я.


Дега посмотрел на часы.

– Может, сразу развернуться, а? – предложил он. – Ну, время сэкономим и все такое…

В глазах кореша я без труда прочитал жадное желание: чтобы не вернулся Макс через пять условленных минут и мы получили бы возможность укатить отсюда. С чистой совестью, да. Он ведь сам оставил такое распоряжение. Укатить в родной Заволжск, в родную Гагаринку. И плевать, что там нас ждет. Что бы ни ждало, уж, верно, всяко лучше, чем эта бешеная круговерть, в которую мы оказались втянуты и которая треплет нас, как пару окурков в водовороте унитаза, и все никак не успокаивается.

Да что говорить – в тот момент я и в самом себе ощутил такое желание. И почему-то этого желания испугался. То есть не «почему-то», а из-за возникшей непонятно откуда уверенности, что Макс через пять минут все-таки не вернется. И даже не только поэтому. Была еще одна причина…

В тот момент я вдруг понял – вот она, точка перехода. Настоящая. Не вчера, близ заволжского городского парка культуры и отдыха неизвестно чьего имени, решалась наша судьба… Она решается сегодня и здесь, в чудом выжившей деревеньке Моршанка.

У меня, кажется, волосы на затылке встали дыбом, когда я вдруг понял, что мне предстоит сейчас предпринять.

– Развернуться, а? – повторил Дега, снова искоса глянув на часы. – Ну вроде как ради удобства. Чтоб потом не суетиться?

– Делаем так, – заговорил я каким-то не своим, оледенело ломким голосом. – Я иду за Максом. А ты – если мы раньше не вернемся – через… те же пять минут подъезжаешь к дому этого Трофима. Двигатель не глуши на всякий случай. Подхватишь нас.

– Башней тронулся? – взвыл Дега. – Ты что? Зачем тебе это надо?!

Зачем? Я и сам не смог бы этого внятно объяснить. Мне было надо – и все. Не сделай я того, на что сейчас решился, я всю оставшуюся жизнь буду жалеть, что судьба дала мне возможность стать частью чего-то настоящего, чего-то неизмеримо большего, чем обыденное выживание… а я струсил и сбежал.

– Зачем?! – потряс меня за плечо Дега.

– Да ни за чем, – высвободил я руку. – На мне ведь футболка счастливая.

– Тогда я с тобой пойду, – с отчаяньем выговорил мой кореш.

– А кто нас подхватит… если что? Я водить не умею. Хоть и сын дальнобоя.

Дега опустил глаза, облизнул губы. Судя по всему, он попытался скрыть от меня облегчение, но получилось у него это плохо.

Я выпрыгнул из машины.


Дом Трофима Ладогина почти не отличался от других домов-усадеб Моршанки: такое же монументальное здание, многочисленные пристройки, высоченный глухой забор. Но ворота были распахнуты настежь, и стоял в этих воротах – задом во двор, а мордой на улицу – точно такой же внедорожник, как и тот, на котором приехали сюда мы, только целенький, чистый, немного лишь забрызганный грязью понизу. И наклейка на его лобовом стекле была, как у нас: «Правительство Заволжского округа».

Я как раз добежал до внедорожника, присел, сдерживая дыхание, чтобы не шуметь, когда со двора донесся сдавленный крик и сразу после него – негромкий упругий хлопок. А спустя мгновение – глухой мягкий удар. Словно мешок бросили на землю.

Я рванул во двор, стараясь все-таки держаться в тени автомобиля. Впрочем, долго оставаться незамеченным шансов у меня было маловато.

Прямо передо мной, в середине просторного, чисто подметенного двора, шагах в десяти от ворот, стоял крупный мужик в светлом спортивном костюме. Позади мужика лежал на земле огромный продолговатый черный пластиковый пакет, в котором угадывались очертания человеческого тела.

Этот… в спортивном костюме неотрывно смотрел на меня широко распахнутыми неподвижными глазами. Губы его были стиснуты до синевы и дрожали словно от великого напряжения. Мужик подергивал ногами, силясь оторвать их от земли, но они почему-то не отрывались, точно были приклеены. Правую руку он запустил за пазуху и теперь пытался вытащить ее обратно – безуспешно пытался, потому что рука его по какой-то причине накрепко увязла за отворотом куртки.

Наши взгляды встретились. Мужик затрепыхался сильнее и замычал, явно не в силах разжать губ.

И тут я увидел второго. Он был пониже своего товарища, но пошире в плечах. Одет был в джинсы и толстый свитер с растянутым воротом, и половину лица его закрывали большие солнцезащитные очки с непроницаемо черными стеклами.

Очкастый шел ко мне, опустив голову, со злой досадой бормоча что-то под нос.

– Говорил же дураку: не снимай очков… – разобрал я.

Очкастый шел ко мне, но меня не видел, потому что внимание его было занято пистолетом с удлиненным глушителем стволом. Он тискал оружие в руках, пытаясь стронуть с места заевший затвор.

Нет, не ко мне он шел, а к Максу, который лежал на земле между мной и этими двумя.

Он лежал на боку, наш брахман, скорчившись, суча ногами, обнимая себя обеими руками. Растрепавшиеся волосы закрывали его лицо, а между пальцами, впившимися в левый бок, сочилась кровь. Травматический пистолет валялся рядом. Макс не успел из него выстрелить.

Я выхватил джагу из-за голенища.

Очкастый увидел меня наконец. Надо отдать ему должное, соображал он быстро. Он тут же оставил бесполезные манипуляции с пистолетом и метнул мне оружие в лицо. Я инстинктивно отклонил голову, но пистолет все же задел меня вскользь над правым глазом. Окажись удар полноценным, я бы точно свалился без сознания. Но и без того мало мне не показалось. Голову пронзила такая боль, что я на мгновение ослеп, а половина лица надолго онемела.

Когда зрение вернулось, я увидел, что очкастый подбежал ко мне почти вплотную. Все, что я успел сделать, – это выбросить вперед правую руку. Я предполагал схватить врага за горло, но он ловко ушел в сторону, поймав мою руку в захват и тотчас выкрутив ее до ослепительной боли в плечевом суставе.

И швырнул меня через себя.

Я грохнулся на землю, дыхание вышибло из моей груди, перед глазами опять поплыли пульсирующие черные пятна. Силясь вздохнуть, я перевернулся, приподнялся на локтях и получил мощный пинок по ребрам.

Подчиняясь инерции удара, я несколько раз перекатился, встал было на четвереньки, но тут очкастый настиг меня. Он снова ударил ногой со всего размаха – на этот раз в лицо. Метил он, очевидно, в подбородок, но попал в скулу. Меня отбросило шага на два, опрокинуло навзничь. Джага вылетела из пальцев, звякнула, приземлившись где-то далеко…

Странно, что я еще оставался в сознании. Так быстро, как мог, я перевернулся на живот, закрыл руками голову, ожидая очередного удара. Кричать, чтобы позвать на помощь, я не мог. Да что там кричать – у меня едва получалось дышать – ребра жгло огнем, словно меня поперек туловища стиснули чересчур тугим ремнем.

В голове моей, казалось, распухшей вдвое, оглушающе пульсировала боль – раз-два, раз-два… А удара – последнего, добивающего удара – все не было.

Тогда я отнял руки от лица и кое-как сел.

Очкастый стоял надо мной, чуть покачиваясь.

– Гнида… – удивленно выговорил он.

…Только в боевичках, которые нам крутили вечерами по телику, видел я, что в драках киношные драчуны машут друг у друга перед носами джагами, пытаясь даже ими фехтовать. В жизни так никогда не бывает. Джага не меч и не шпага. Зачем ею финты крутить? В надежде, что противник испугается, что ли? Если он нормальный боец, он пугаться не станет, а легко и просто уйдет от выпада, потому что клинок – вот он, на виду… Или, что скорее всего, перехватит вытянутую к нему руку, отберет оружие…

Джага должна быть спрятана от глаз противника до поры безошибочного удара, молниеносного, будто жало змеи. Безоружной рукой действуешь, как необходимо по ситуации, – хватаешь, толкаешь, бьешь, защищаешься… Да хотя бы просто машешь ею по воздуху. Тут главное – отвлечь на нее внимание. И лишь когда сверкнет перед тобой тот самый, желанный и ожидаемый момент, упускать который нипочем нельзя, – тогда давай, выстреливай всем телом вперед, режь или коли! Молниеносный выпад – и джага, уже испачканная кровью, снова спрятана. До следующего выпада.

Если он, конечно, понадобится…

В общем, когда этот очкастый скручивал мне руку, чтобы выполнить бросок, я успел дважды пырнуть его в живот. Хорошо пырнул – на всю длину клинка, а последний раз получилось еще клинок и провернуть и вытащить его из тела с протяжкой, расширив рану. Но не по моей воле получилось, откровенно сказать, а само собой, потому что начал я в тот миг свой полет через вражеское бедро…

В горячке махалова, правда, зарезанный обычно не сразу понимает, что произошло, и какое-то время еще активно функционирует…

– Гнида… – удивленно повторил очкастый, глядя, как набухает кровью подол его свитера.

Облапив живот мгновенно окровавившимися руками, он повернулся и пошел куда-то прочь, точно все на свете перестало его интересовать, кроме собственных изрезанных кишок. Прошел он всего четыре шага. На пятом ноги его подломились, и он упал ничком, звучно стукнувшись о землю уже мертвым лицом.

Я поднялся. Оглянулся в сторону дома, дверь в который была открыта… Вряд ли там есть еще кто. Если бы был – наверняка выбежал бы на шум драки.

Посмотрел на мужика в спортивном костюме. Тот так и стоял посреди двора, таращась в никуда, дергаясь всем телом, стараясь освободиться от невидимых пут.

Голова моя кружилась, ребра впивались в плоть огненными сгустками боли. Одно, а то и два ребра сломаны – это уж как пить дать… Ничего. Еще где-то с час или два я продержусь на адреналине. А вот потом станет по-настоящему плохо, это я по опыту знаю.

Я подошел к Максу.

Брахман уже сидел, широко раскинув ноги, одной рукой держась за окровавленный бок, другой упираясь в землю. Он морщился от боли. Лицо его было бледным и мокрым, волосы свисали сосульками.

– Ловко ты его… – в перерыве между частыми вдохами и выдохами, проговорил Макс. – Брюшную аорту вскрыл… Не впервой людей убивать, а?

Я не стал отвечать. Почем я знаю: впервой, не впервой?.. В махалове как бывает – сунешь джагу одному, второму… Разбежимся, а потом поди угадай, кто кого подрезал.

– Помоги встать…

Поддерживаемый мною, Макс подошел к черному пакету, вдоль которого, как теперь выяснилось, тянулась пластиковая молния.

– Расстегни, – попросил он, – не на всю длину, только лицо. Да пусти меня, я устою…

Коротко вжикнула молния и застряла в густой бороде. Очень спокойно было лицо убитого брахмана – будто он просто спал. Только вот черная дырочка от пули в середине лба и засохшая струйка крови, пролегшая к переносице, ясно говорили об истинной природе этого сна.

– Закрывай…

Я попытался закрыть, но не смог – молния застряла в бороде накрепко. Впрочем, Макс уже ковылял прочь, не оглядываясь. Я последовал за ним. По дороге поднял свою джагу, воткнул в землю, очищая от крови, сунул за голенище.

– Крепко за нас взялись, за лобстеров-то, да? – не обернувшись, проговорил он, когда я догнал его. – Простая и ясная, проверенная временем программа: кто не с нами, тот против нас… Тут уж не отсидишься в норке. Или на одну сторону, или на другую…

Я опять не нашелся, что ответить. Я и не понял толком, о чем он говорил… Выйдя за ворота, Макс пошатнулся и упал бы, не подхвати я его.

В эту секунду к воротам с ревом подлетел наш внедорожник. Дега, увидев нас, затормозил так резко, что автомобиль развернуло поперек дороги.

– Сиди, не вылезай! – слабо и тихо – как бы тенью крика – приказал ему Макс.

– Говорил я! Я ж говорил тебе! – завопил Дега, повиснув на открытой уже дверце.

– И варежку закрой, – посоветовал корешу и я. – Требуху простудишь.

Я усадил… скорее даже уложил Макса на заднее сиденье. Распахнул ему рубаху, сорвав пуговицы. На худощавой груди брахмана брякнула, сбиваясь на сторону, дюжина, наверное, серебряных нательных крестов и крестиков самых разных размеров. В левом боку Макса обильно кровоточило маленькое – палец не пролезет – пулевое отверстие. Дега сунул мне тонкий рулон бинта, извлеченный, верно, из рюкзака брахмана. Я поспешно размотал бинт и получившийся ком ткнул в рану, а на ком наложил руку Макса. Холодной была эта рука и вялой.

– Теперь слушайте внимательно, детвора, – заговорил брахман каким-то… извиняющимся тоном. – Действуем быстро. Перво-наперво проверьте багажник у этих сволочей, бензин заберите, если есть. Потом… Дега!

– Ага, я!

– Деньги, которые ты из бардачка в карман себе переложил, отдай кому-нибудь из местных, по пути закинешь, как тронемся. Пусть Трофима похоронят, как полагается. Да и другого… который тоже мертвый. А со вторым убийцей нехай поступают, как он того, по их мнению, заслуживает. Понятно?

– Понял, понял, да! Я ж бабки не специально… это самое… У меня болезнь, клептомания называется…

– Все, детвора, начинаем действовать. До Белого озера все-таки далековато, я могу и не дотянуть. А дотянуть мне надо, факт. Это важно. Это очень важно, детвора…


Дега затормозил, заглушил двигатель.

– Дальше нельзя. Песок, увязнем, – пояснил он, хотя и без этого пояснения было все понятно.

Я вышел из машины. Джинсы, намокшие от крови, неприятно липли к бедрам. Голова гудела, от малейшего движения в ней перекатывались чугунные шарики боли. Глаз заплыл, а на скуле налилась шишка размером с хороший лимон. И это еще не говоря о том, что сломанное ребро (а то и несколько!) ощущалось раскаленным клинком, загнанным в бок. Даже дышать было трудно. Если честно, я едва стоял на ногах.

А Макс уже минут сорок как отключился. Всю дорогу я его тормошил, тормошил, разговаривал с ним, не давая потерять связь с реальностью. Но, видно, и у брахманов есть свой предел сил…

Я сполз с невысокого обрывистого берега, морщась и кусая губы от боли. Подошел к самой воде, оставляя за собой в мокром песке неровную цепочку следов, тут же наполнявшихся водой.

Белое озеро походило на гигантскую голубую линзу, аккуратно вставленную в земную твердь. Оно было совершенно неподвижно, это озеро, я даже наклонился и коснулся пальцем воды, ровно стоявшей в границах берега, словно в иррациональном ожидании, что это на самом деле стекло, а не вода. Вода, конечно… Только необычно смирная. Правда, и ветра совсем не чувствовалось…

И никого не было вокруг. Ни одной живой души, кроме нас.

Я не знал, что делать дальше.

Дега нервно курил, топчась у машины. В проем открытой двери заднего сиденья были видны бессильно разведенные подошвы кроссовок Макса.

Жуткая мысль мелькнула в гудящей моей голове. Я поспешил к внедорожнику, оскальзываясь на песке. Но прежде чем я успел вскарабкаться на обрыв, Дега догадливо сунулся в салон.

– Дышит он, дышит! – сообщил мне кореш, выныривая обратно.

Я провел рукой по лбу, вытирая пот. Дега внимательно посмотрел на меня.

– Ты тоже об этом подумал? – почему-то шепотом проговорил он.

– О чем?

– Ну… Если он вдруг помрет, то нас никто и не встретит. Не, не так. Нас потому и не встречают, что он уже… того… Они же, брахманы эти, все на расстоянии чувствуют. Об этом подумал, да?

– У дураков мысли сходятся, – не стал спорить я. – Только Макс-то живой. Дышит Макс-то…

– Дышит на ладан, – уточнил Дега. – Может, ему остались-то… считаные минуты.

– Да хватит каркать!

– А что еще нам делать? Бензин почти кончился – сюда-то еле дотянули. У этих… которые на другой машине, только полканистры оказалось. Скоро темнеть начнет…

– Тут вроде поселок неподалеку.

– Ага, поселок. Да он, скорее всего, заброшен давно, этот твой поселок. Или живут там такие же куркули, как в той Моршанке. Переночевать попросишься, а они бахнут в тебя в окошко из берданки. И вся любовь. А чего им? Копы же сюда не доедут…

Негромкий плеск заставил Дегу заткнуться на полуслове. Глаза его расширились, брови полезли вверх.

Я оглянулся.

Откуда она взялась у самого берега, эта большая лодка с крутыми бортами, похожая на древнескандинавский драккар?

В лодке находились двое. На веслах, толстенных и длинных, как телеграфные столбы, сидел широченной спинищей к нам огромный мужик в пошитой, кажется, из овечьих шкур косматой безрукавке, обнажавшей могучие руки, сплошь покрытые синей татуировкой. Орлы, змеи, звериные морды, кинжалы, многострочные изречения – типичная тюремная роспись. А на носу лодки стоял, напружинившись, тонкий паренек в потрепанной толстовке с капюшоном.

Я понял, что не сильно и удивился. Больше обрадовался.

Не успела лодка причалить, паренек соскочил прямо в воду, побежал к нам так стремительно, что капюшон откинулся назад, из-под него плеснуло волной густо-рыжих волос. И паренек оказался вовсе не пареньком, а девушкой, и красивой девушкой. Очень красивой. Как-то даже неожиданно красивой…

– Где он? – крикнула она на бегу. – Макс где? С вами?

Я не успел ответить, я только начал разворачиваться к машине, а она уже взлетела на берег.

Громадный мужик поднялся, обернулся, явив устрашающую физиономию: расплющенный нос, глубоко запрятанные под кустистые брови глаза, черная, с проседью, густая раздвоенная борода… Поперек мощного лба синела четко вытатуированная колючая проволока.

Без усилий втащив исполинские весла в лодку, он шагнул на берег и тоже направился к внедорожнику. Я невольно попятился – страшно было смотреть на этого типа, надвигавшегося на нас, точно авианосец на сельскую пристань. Я попятился, внезапно оступился и едва не упал. Удержался на ногах, схватившись за пучок сухой травы на кромке берега над собой, но шатнулся так неловко, что от этого движения в боку будто разорвалась бомба. Пару минут я ничего не слышал, кроме боя крови в ушах, ничего не видел, кроме кровавых пятен, расцветавших перед глазами. А когда пришел в себя, все уже было кончено – Макса забрали.

Страшный бородач, держа в руках мертво обвисавшее тело, влезал в лодку, за ним спешила рыжеволосая с рюкзаком в руках.

А мы с Дегой остались на берегу – он наверху, я внизу. Растерянные, лишние, ненужные, но все чего-то ожидающие. Как таксисты, которым забыли заплатить.

Бородач и девушка погрузились в лодку. Рыжеволосая совершенно скрылась из виду, усевшись на дно рядом с Максом. А бородач, спустив на воду весла, вдруг обернулся к нам.

– А вы чего же? – спросил он необыкновенно мягким – точно масло мял ласковыми пальцами – голосом. – Кого ждете?

– Никого… – пролепетал Дега. – А… нам тоже можно?

– Садитесь. И поплывем.

– Куда? – спросил я.

– А вы разве не видите? – удивился он.

И мы увидели.

От этой неожиданно открывшейся грандиозной картины у меня перехватило сердце. Из самой середины Белого озера, прямо из неподвижной воды, поднимался к небу колоссальный скальный массив, переходящий в серые каменные стены, являющиеся основаниями стремящихся ввысь башен, которые венчали серебряные купола. И холодно, и ярко кипело на этих куполах отраженное солнце.

– Что это? – прошептал я.

– Церковь? – изумился и Дега. – Ух ты, никогда вживую не видел. Только по телику…

– Монастырь, – услышал нас бородач. – Не церковь.

– Какой монастырь?.. – забормотал я. – То есть чей?.. Или кого? То есть не знаю, как правильно… Новодевичий? – стал я зачем-то выуживать из дальних закоулков памяти ранее никогда не используемые мною сведения. – Воскресенский?

– Монастырь, – словно ставя точку в расспросах, ответил бородач.

– Просто Монастырь? Так и называется? А… почему?

– Потому что другого такого нет. Так вы идете или дальше болтать будем?

– Идем! – поспешно заверил его Дега.

Часть вторая

Глава 1

Теперь он полустоял-полувисел в тесной решетчатой железной клетке, прикованный наручниками к одному из верхних поперечных прутьев. А по ту сторону решетки, за столом с прикрученными к полу ножками, по-птичьи хищно склонился над бумагами парень, в ушах которого посверкивали золотые колечки – по три в каждом ухе. И был этот парень, одетый в куцый короткий клетчатый пиджачок, несмотря на молодость (ну никак не старше двадцати пяти) и совсем не начальственный вид, верно, большой шишкой. Потому что пока он шелестел своим бумагами, по обе стороны стола торчали в положении «руки по швам» два копа в форме, два рослых, краснорожих, пузатых копа, один – майор, а второй – аж целый подполковник.

Клетчатый парень отложил стопку бумаг, придвинул к себе какой-то разграфленный бланк, взял ручку и поднял голову, звякнув своими колечками. И взгляд парня вдруг вонзился в повешенного на решетке, как зазубренная кость, повешенный даже задергал кадыком, точно ему дышать трудно стало. Не сводя с повешенного глаз, клетчатый небрежно двинул рукой, отпуская копов. Они удалились поспешно и на цыпочках.

И тип с золотыми колечками в ушах заговорил.

Он принялся задавать повешенному вопросы, делая время от времени какие-то пометки в своем бланке. И оказались те вопросы до дикости странны и неожиданны.

– Кем были твои предки до седьмого колена по линии матери?.. По линии отца?.. Умирал ли кто-то из близких в тот месяц, когда ты родился?.. Что чаще приходилось испытывать в последнее время: грусть, ярость, тоску, радость, отвращение, скуку, удивление?.. Что ты обычно предпринимаешь, когда чувствуешь, что за тобою следят?.. Какой цвет вызывает у тебя большие эмоции – красный или черный?.. Часто ли и как сильно ты ощущал желание причинить кому бы то ни было боль?.. Что такое, по твоему мнению, ад?..

И повешенный отвечал на эти вопросы, совершенно не задумываясь, без запинки, словно ответы вспрыгивали ему на язык сами собой. Допрашиваемый по-прежнему чувствовал на себе зазубренный взгляд водянистых глаз, не отпускавший ни на мгновенье, а клетчатый парень педантично отмечал каждый ответ закорючкой на бланке.

Закончился допрос внезапно. Парень просто замолчал, отложил ручку, а бланк аккуратно поместил в картонную папку. Затем протянул руку к стене и нажал какую-то кнопку.

Тотчас вбежали давешние майор с подполковником.

– Следующего подавать, Комиссар? – подобострастно осведомился подполковник.

– Не нужно, – ответил парень. – Этот вполне подходит. Вот… – Он положил на стол маленький шприц. – Как отведете вниз, вколите ему это – пусть поспит. И не вздумайте кормить, когда проснется!..


Проснувшись, я первым делом вытер со лба пот – привычный уже осадок еженощных кошмаров, ни одного из которых я так и не запомнил.

Приподнялся, сел, попытался подхватить соскользнувшее с ног на пол жесткое дерюжное одеяло, но не успел. Зябко передернул плечами, почувствовав, как ворохнулась в боку, под плотной бинтовой повязкой, несильная, но успевшая уже порядком надоесть боль.

В комнате было холодно. То есть не в комнате, конечно, – в келье… В этакой глубокой нише с полукруглым потолком, невесть каким образом выбитой в цельной скале. От общего коридора келью отделяла каменная стена и массивная деревянная дверь, имеющая запор только снаружи.

Сияло чистым утренним светом крестообразное окно надо мной. Да, окна здесь на ночь не закрывали и не занавешивали. Потому как не было в том никакой необходимости…

Я поднял одеяло, закутался в него, перевернулся на здоровый бок. Зевнул, отчего в отекшей скуле что-то хрустнуло. Не хотел я никуда выходить, даже вставать мне не хотелось. Уютно было здесь, несмотря на то что из мебели присутствовали лишь низкий топчан и грубо сколоченная тумбочка без дверцы; и не то чтобы только уютно, а еще как-то… безупречно надежно, несокрушимо безопасно, вот как.

За дверью послышался какой-то шорох. Я почему-то подумал, что это пожаловал отец Федор или Семеныч. Или Дега, что-то его давно не видно. Я сел на топчане, завернувшись по пояс в одеяло, ожидая стука в дверь.

Но дверь распахнулась без стука.

В келью вошла Ветка.

Одета она была точно так же, как и в первый раз, когда я ее увидел: в толстовку с капюшоном, узкие джинсы и армейские высокие ботинки.

А я сразу почувствовал, что под одеялом я совершенно голый.

– Привет… – сказал я, комкая одеяло в районе живота.

Руки Ветки были заняты какими-то сложенными стопочкой тряпками, поверх которых помещался деревянный поднос с глубокой глиняной тарелкой и кружкой.

– Ну и рожа у тебя, Маугли! – весело заявила она. – Как пчелами покусанная. Даже страшнее, чем вчера! Ну, хоть глаз открывается понемногу…

И чего она зовет меня Маугли? Багира нашлась, тоже мне…

– Опять орал во сне? – осведомилась она, ставя на тумбочку поднос. – Ничего, завтра от Всадника человечек один приедет – Комбатом зовут. Заодно и тебя посмотрит.

Кто такой Всадник, я примерно представлял, и раньше слышал от Макса это имя, и здесь уже… Это вроде как их главный, всех, кто в этом Монастыре. Самый-самый главный. Старшак то есть. А Комбат?.. Видимо, один из приближенных. Как Петя Ша у Чипы.

– Что за Комбат? – осведомился я.

– Приедет – узнаешь. Он в тебе покопается, он это умеет. Вытащит причину твоих кошмаров наружу, никуда она от него не денется… Интересный ты человек, Маугли. В твои-то годы обычно эротические сновидения по ночами донимают, а не…

– А в твои годы? – машинально огрызнулся я.

Не понимаю я, почему так реагирую на нее. Вот ведь – красивая баба, очень красивая. Пронзительно красивая. Есть красота спокойная, повседневная, которую еще разглядеть надо. А есть такая, что только увидишь – и замрешь с открытым ртом. Трудно поверить, что подобная красота – всего лишь результат случайного сложения генов, хромосом или что там есть еще… Это, может, все прочие таким способом вылепились. А Ветку сам бог создавал – с особым любовным старанием, специально, чтобы восхищались и соблазнялись. Глаза, губы, нос, волосы, ноги, грудь… Все у нее именно такое, какое и должно быть, не больше и не меньше. Словно она – чистейший идеал женщины, тогда как весь остальной слабый пол – только жалкие под нее подделки. И никакие тряпки и никакая косметика этого факта изменить не в силах.

Тогда, на берегу Белого озера, я принял Ветку за ровесницу, хотя лет ей гораздо больше, чем мне, – тридцать два (об этом я не у нее самой, понятное дело, спрашивал, а у отца Федора). Но выглядит она намного моложе. Да и ведет себя – как я уже успел заметить – словно девчонка. На Ветку вот откликается, а полное свое имя, Виолетта, почему-то терпеть не может (это я тоже у отца Федора выяснил). А вот относиться к себе, как к девчонке, не позволяет. Характер у нее такой. Дурацкий у нее такой характер. Вроде как играет с тобой, а как только ты сам начинаешь под эту игру подлаживаться, бац тебя по лбу! Не буквально по лбу, естественно, а фигурально. Осаживает, значит, словами. У нее это хорошо получается…

Ох, как меня это злит! И ведь почему-то меня одного! Другие к Ветке спокойно относятся, видно, привыкли. А Дега, тот вообще при виде ее как будто в ужа превращается. Услужлив, учтив, сладок, комплиментами сыпет, разве что только не обвивается вокруг. А она его эти ужимки благосклонно принимает. Никаких «по лбу». А со мной… Потешается она надо мной, вот что.

Да, впрочем, что мне до нее? Она – Макса маруха. Девка его то есть. Ну, в смысле отношения у них, близкие и давние. Это мне тоже отец Федор сказал. Хотя мог бы и не говорить. И без того все понятно было с самого начала.

– Хамите, парниша! – откликнулась Ветка на мой выпад про возраст.

– Хо-хо…[1] – буркнул я в ответ.

– Макс говорил, что ты начитанный мальчик. Даже не представляешь, как мне это нравится…

– Кстати, как он? – спросил я, не без труда пропустив мимо ушей ее последнюю фразу.

Губы ее чуть дрогнули.

– Пришел в себя сегодня, – ответила она уже безо всякого смеха. – Слабый только. Но ничего, теперь точно выкарабкается. Вовремя вы его доставили. Еще бы немного – и… Держи, Маугли.

Она бросила мне на колени тряпичную стопку, оказавшуюся моей одеждой: джинсами, футболкой и трусами, аккуратно сложенными, выстиранными, высушенными и даже выглаженными.

– Давно пора, – сказал я. – Третий день тут валяюсь. Чтобы кое-куда выйти, в одеяло драпируюсь, как, е-мое, Цицерон.

– Пожалуйста. Чтобы кое-куда выйти, одеяла вполне достаточно. Тебе с твоим сотрясением постельный режим был положен, между прочим.

– Был? То есть сегодня мне погулять разрешается?

– Головка не болит? Не тошнит?

– Нет вроде…

– Как бок?

– Нормально. Семеныч же сказал, что там трещина всего-навсего, а никакой не перелом.

– Кстати, зайди к нему, он просил. Ему тебя посмотреть надо, а времени, чтобы сюда снова переться, – нет. Ну, давай, приятного аппетита, Маугли…

Она направилась к выходу, но почему-то остановилась на пороге. Вернулась, присела на край топчана. Взяла меня за подбородок, повернула лицо к свету.

– У-у-у… – выговорила насмешливо. – У меня в детстве кукла была – с головой, сшитой из разноцветных лоскутков. Нюней звали. Вот ты теперь очень на Нюню похож…

Во мне опять засвербила злая обида. Я высвободился, лег, натянул одеяло до груди. И показушно участливо покивал:

– Да-да… Золотая пора невинной юности! Как же давно это было!

– Шутки у тебя какие-то однообразные, – пожала плечами Ветка и вдруг быстро и ловко – я не успел воспрепятствовать – распахнула мое одеяло. – А ну-ка, что у нас там?

Я, конечно, прикрылся ладонями. И от неожиданности и растерянности лупанул этой дуре прямым текстом, что у меня там…

Ветка поднялась, посмотрела на меня сверху вниз, чуть ли не с жалостью, как на идиота какого-то.

– Дурак. Я ребра твои хотела посмотреть, – и пошла к выходу.

Но снова остановилась на пороге. Оперлась о косяк, скрестила руки на груди. Вернее, под грудью… Даже через плотную ткань толстовки было видно, что кроме той самой толстовки на ней ничего нет. Я поспешно отвел глаза.

– Ты завтракать будешь или как? – осведомилась она обычным своим снисходительно насмешливым тоном.

Ладно. Если она так, значит, и нам стесняться нечего. Я поднялся, обернул одеяло вокруг бедер, не слишком заботясь, чтобы при этом чего-нибудь не сверкнуло. Взял с тумбочки поднос, вернулся на топчан и поставил поднос себе на колени.

В тарелке в озерцо густой ярко-красной подливы поваленной лесенкой уложены были тонко нарезанные ломти жареного мяса, от них еще поднимался парок, пахнущий терпковато-кисло, но вкусно. В кружке оказалась обыкновенная вода.

– Попробуй, Маугли, не отравишься. Ножом и вилкой умеешь пользоваться?

Я умел. Однако, проигнорировав нож (какой-то тупой огрызок с деревянной ручкой, который даже и ножом назвать стыдно), подцепил вилкой верхний ломоть, откусил – не без труда, впрочем, – сразу половину.

– Ну?

– Знаменито, – припомнил я очередную цитату. – Только жестко. На собачатину похоже.

– Шутите, парниша[2]? Антрекот из зебры под ежевичным соусом.

Прожевав первый кусок, я взял второй.

– И откуда же в наших краях зебра?

– От верблюда. Того самого, которого ты вчера ел.

Я попытался припомнить, чем Ветка меня кормила вчера. Какой-то суп, на вкус, правда, необычный… Да она серьезно, что ли?

– Ты серьезно, что ли? – спросил я.

– Ну… – Она рассмеялась. – Тут неподалеку зоопарк был. Каким-то чудом до наших дней сохранился – все благодаря тамошнему директору, подвижнику и кудеснику. Он целое подсобное хозяйство держал, чтобы зверей кормить. Они мало того что не перемерли, еще и размножались у него исправно. Я ж говорю: кудесник… Только он сам – директор – недавно зверью попался, гадина его сгрызла… Хороший человек был, сейчас таких редко встретишь. Настоящий человек был. Так его преемник немедленно из зоопарка звероферму наладил. На мясо, значит, стал питомцев продавать. Ну, а мы ему платим, чтобы он не толстосумам каким-нибудь сторонним товар свой сливал, а нам поставлял. Дороговато. Но того стоит…

«Уж всяко лучше давно обрыдшей всем китайской лапши, – подумал я, жуя. – А откуда, интересно, у обитателей Монастыря деньги?»

Я уже приканчивал свою порцию, а Ветка все не уходила. Стояла на пороге и смотрела на меня. Вроде бы как всегда насмешливо смотрела, но стоило мне отвести глаза и взглянуть на нее искоса, украдкой, как я замечал, что за этой насмешкой, словно за колеблемой сквозняком занавеской, прячется что-то совсем другое, что-то как будто настоящее…

Спросить, что ли?..

– А у тебя давно с Максом? – заговорил я. – Ну, любовь и все такое?..

Вот уж не ожидал я, что реакция на этот вопрос будет такой. Ветка резко выпрямилась, лицо ее потемнело.

– Не твое сопливое дело! – свистяще прошипела она.

Повернулась и на этот раз ушла уже окончательно. И дверью за собой хлопнула так, что даже каменные плиты пола под моими босыми ногами завибрировали.

Не надо было, конечно, спрашивать… Хотя что в этом такого? Ну, поинтересовался…

Я доел, выпил воду, вернул поднос на тумбочку. Мелькнула мысль, что посуду надо бы отнести на кухню, но где располагается кухня, я не имел ни малейшего понятия. Я же из этой кельи почти и не выходил все два с лишним дня, что мы с Дегой здесь находимся. Кстати, Деги сегодня что-то нет, не забежит кореша проверить… Чем он тут так занят-то?!

Одевшись в чистое, я достал из-под топчана ботинки. Вытряхнул из них полупустую пачку сигарет, зажигалку, джагу… Натянул ботинки, тщательно зашнуровал, рассовал курительные принадлежности по карманам, джагу, понятно, сунул за голенище. Накинул куртку, висевшую на изголовье топчана.

И направился прочь из кельи.

На пороге я автоматически затормозил, чтобы по привычке исполнить въевшийся в разум ритуал: крутануться на каблуке, трижды плюнув через левое плечо, но… не стал этого делать. Впервые за долгие годы. Если здесь этого не требуется, тогда зачем?.. Посмотрим, что будет. К тому же на мне по-прежнему моя счастливая футболка.

Я собирался умыться. Ну и еще кое-какие утренние дела сделать. Где это желание можно было осуществить, я уже знал. Я вышел в полутемный гулкий коридор, по обеим стенам которого через каждые несколько шагов попадались мощные деревянные двери, ведущие, видимо, в такие же кельи, как та, куда поселили и меня. На первой же развилке (налево – каменная лестница вверх, направо – каменная лестница вниз, прямо – продолжение коридора) свернул вправо. Спустился на несколько пролетов, мельком попытавшись прикинуть, сколько же здесь всего этажей и на каком именно теперь нахожусь я, и вышел на солнечный свет, оказавшись в этаком… тоже коридорчике, таком же каменном, но без дверей по бокам и без потолка.

Коридорчик вилял то в одну сторону, то в другую, разветвлялся ступенчатыми ходами: налево – вверх, направо – вниз. Настоящий лабиринт этот Монастырь! Это сколько же надо здесь прожить, чтобы научиться безошибочно ориентироваться?..

Первый поворот, второй… Ага, вот и моя лестница. Разогнавшись по выщербленным ступенькам, я вылетел в небольшой дворик, огороженный невысокой – по подбородок мне – стеной. За стеной голубели неподвижные воды Белого озера.

Сначала я посетил туалет. Никаких тебе деревянных щелястых будок – добротное каменное строение на десяток кабинок, нечистоты из которых сливаются вниз по скале. Умывальня – под стать отхожему месту. В смысле основательности сооружения, я имею в виду. Большая насосная колонка с широким краном, откуда вода поступает в резервуар вроде обычной раковины. Внизу – еще один резервуар, побольше – на тот случай, видимо, если первый переполнится. И, наконец, еще ниже – вообще огромный, настоящий бассейн.

Наименьший резервуар был наполовину полон, так что качать воду мне не пришлось. Я умылся, пожалев лишь о том, что не догадался спросить у Ветки, где можно разжиться мылом и зубным порошком. И, утершись полой футболки, отошел к стене, во всю длину которой тянулась сложенная из плоских камней скамья.

Очень тихо было. Очень спокойно.

Разве я мог когда-нибудь подумать, что есть на этом свете такое место, где никому и ничего не надо бояться? Где можно не закрывать окна на ночь и даже выйти прогуляться под звездами?

В первую ночь мне, естественно, было не до прогулок. А вот вчерашними сумерками я, слегка оклемавшийся, спускался в этот же дворик. Со мной был Дега, но недолго. Все посматривал на часы, те самые, которые слямзил из бардачка внедорожника. Я спросил, куда ему спешить? А он, пробормотав какую-то невнятную отговорку, скоро умчался, оставив меня одного. Я еще долго стоял вот на этом самом месте, словно ребенок, коленями на скамейке, локтями опершись на кромку стены.

Я вспоминал в ту ночь, как когда-то – давным-давно – мы с мамой стояли на нашем балконе, ждали папахена, который вот-вот должен был вернуться из рейса. И была такая же звездная темнота, и я был счастлив, что мне можно не ложиться спать, и что приезжает папахен (в той далекой жизни еще не папахен, а просто папа), и что сегодня состоится традиционная «раздача слонов».

И мама, наверное, чтобы скоротать время, вдруг начала рассказывать мне, изнывающему в предвкушении, о звездах и о созвездиях, о том, как они называются и почему… Я следил за движением ее пальца и с удивительно безукоризненной ясностью различал всех этих Стрельцов, Пегасов, Дельфинов, Медведиц, Ящериц… И были они для меня тогда не просто скоплением мигающих сверкающих точек, соединенных невидимыми линиями, а вполне одушевленными сказочными существами, сонно и загадочно ворочавшимися в фиолетовой сочности неба, как в мягкой постели, доброжелательно подмигивающими мне оттуда…

С неподвижного голубого стекла Белого озера в лицо мне вздохнул прохладный ветер. Я мокро прокашлялся, шваркнул рукой по глазам, вытер ладонь о джинсы. Хорошо, что сейчас меня никто не видит! Зашарил по карманам в поисках сигарет…

И недоуменно моргнул.

Не было сигарет. И зажигалка тоже куда-то подевалась.

Это что такое-то? Я же точно помню, как захватил с собой и то и другое еще в келье!

Я проверил карманы еще раз. Ничего.

Да что происходит-то?

И тут за моей спиной раздалось мерзкое рассыпчатое хихиканье…


Это, конечно, был Дега. Очень довольный собой, победоносно ухмыляющийся, демонстративно вертящий в руках мои сигареты и зажигалку Дега.

– Ничего не потерял? – осведомился он.

– Дай сюда!

Он отпрыгнул на шаг.

– Дай! Профуфлыжил, теперь не дергайся. Ладно, по дружбе половину верну, так и быть.

– Как умудрился-то? Пока я умывался, да?

– Поди знай…

– Погоди-ка… А потом ты куда делся? Тебя же не было еще минуту назад. И спрятаться тут негде…

– Если есть тот, от кого нужно прятаться, найдется и куда спрятаться, – изрек мой кореш заготовленную заранее и явно не придуманную самостоятельно фразу.

– Больно ты умный стал. Отдай, говорю, курево!..

Дега протянул мне пачку, предварительно вытащив из нее две сигареты, одну тут же закурил, другую заложил за ухо. Поднес и мне зажигалку, после чего упал на скамейку, вольно развалился, похлопывая себя по ляжкам. Я вдруг подумал, что давно уже не видел его таким… жизнерадостным.

– Ну и? – садясь рядом, спросил я.

– Я тебя от самой комнаты вел… То есть от этой… от кельи, – дымя сигаретой, охотно заговорил Дега. – Карманы почистил – да, когда ты рожу полоскал. Мог бы, естественно, в любой другой момент, но тогда было удобнее всего.

– А потом-то куда сквозанул, что я тебя не видел?

– А никуда! – Дега торжествующе захохотал. – Я все время у тебя за спиной был. Если б сам не решил показаться, ты б меня так и не заметил.

– Хорош врать-то… – Я приподнялся, чтобы выбросить окурок за стену. А когда повернулся снова к Деге, его уже не было. Исчез мой кореш неожиданно и беззвучно, оставив после себя только облачко табачного запаха.

Я резко развернулся. Никого. Развернулся снова – в другую сторону. Тот же результат. Не оборачиваясь уже, по-лошадиному несколько раз лягнул ногой пустоту позади себя. Опять развернулся… Представив, как, должно быть, смешно выгляжу со стороны, перестал дергаться и позвал:

– Выходи, где ты там прячешься?..

Абсолютно бесшумно Дега появился откуда-то сбоку.

– Неплохо, да?

Несколько секунд я соображал: что это сейчас было и как такое вообще возможно. Потом сделал то, что на моем месте сделал бы, наверно, любой. А именно – спросил у кореша:

– Научишь меня так, а?

– Не-э-э, – важно ответил Дега. – У тебя таланта нет.

– Как это нет? – само собой, обиделся я. – Какого таланта?

– Особого. Ты думал, легко человеку, который не пьяный и не спит, карманы облегчить? Легко подкрасться так, чтобы он даже не прочухал, что рядом кто-то есть? Это как… петь, например, или на скрипке пиликать. Кто-то годами будет учиться – и ничего значимого не достигнет, а кто-то…

– Ясно, – прервал я его. – Понял.

– Да не обижайся, Умник! – усевшись рядом, Дега толкнул меня локтем. – Я ж это не сам про себя, что у меня талант… Это мне отец Федор сказал. Он меня, кстати, и учит.

– Воровать?

– Ну да.

– Настоятель Монастыря?

– А что такого?

Я помолчал немного, вызвав в памяти устрашающий образ отца Федора – таким, каким я его увидел первый раз, тогда, на берегу Белого озера. Нет, понятно, конечно, по его татуировкам, что он до того, как стать настоятелем, совсем не в воскресной школе раздачей булочек заведовал… Но – как мне кажется – чтобы духовный сан получить, надо покаяться и раз и навсегда завязать с прошлой неправедной жизнью. Особенно с такой, как у него. А он – вона как. За старое, получается, взялся. Или я чего-то не понимаю?..

– Не понимаешь, – согласился Дега, когда я поделился с ним своими сомнениями. – Он говорит, что любой талант нужно развивать. А уж для какого дела свои способности использовать – это сам человек выбирает. Может, я на благое дело эти самые способности направлю, а?! – с хохотком добавил мой кореш. – Я еще не решил. Выбор то есть не сделал.

Я, конечно, тоже посмеялся.

– Не соврал Макс-то! – сказал еще Дега. – Когда говорил, что нас тут всяким этаким штукам научат, что мы круче копов и старшаков станем! Это я если за пару дней таких успехов достиг, что же тогда через год будет? Ого!..

Затянувшись последний раз, я выбросил окурок за парапет. Интересно, когда эта пачка закончится, где нам сигареты брать? Шалманов поблизости что-то не наблюдается…

– А он, вообще, настоящий священник? – поинтересовался я.

– Ну… – замялся Дега. – Он мне объяснял, а я что-то не до конца понял. С одной стороны, ненастоящий. Потому что рукоположения не проходил и учился всему сам, по книжкам. А с другой – настоящий. Потому что почти все священники, которые это самое рукоположение проходили, теперь целиком и полностью проект «Возрождение» поддерживают…

– А чем «Возрождение»-то плохо? – удивился я.

Дега вздохнул:

– Вот это-то я как раз и не понял… Отец Федор только к зрелым годам, почти к старости в религию ударился, а до того никогда и не думал, что так выйдет. Он ведь двадцать семь годков оттянул, наш отец Федор. Больше чем половину жизни. Последний раз сел – и вдруг прикинул, что на волю-то, возможно, и не выйдет уже, пожилой человек как-никак. И начал он того… жизнь переосмысливать. Кто в тюрьме сидит, их хлебом не корми, дай только жизнь попереосмысливать, итоги подвести. Ну и получился у нашего Федора такой итог, что хуже некуда, – позади тюрьма и впереди тюрьма. И никакого просвета, и никакой надежды. Вот он зарок дал, то есть не зарок, а это… завтрак – не завтрак, ужин – не ужин…

– Обет, – подсказал я.

– Ага, обет. Если освободится, не загнется в неволе, остаток дней посвятит служению Богу и людям. Чтобы, значит, грехи отмолить свои. Книжки всякие читать начал… – Дега вдруг прервался, душераздирающе зевнув. – Спать охота, – сообщил он. – Всю ночь занимались. Круто, что здесь ночью запираться не надо и гулять можно, где хочешь и когда хочешь!

– Что-то не складывается у меня, – признался я. – Служению Богу и людям твой Федор себя решил посвятить – и подкрадываться да по карманам шарить тебя учит? А через год выпустит первоклассным ворюгой? Ничего себе достижение…

Дега беспечно пожал плечами. И сказал:

– Кстати, тебе же к Семенычу надо, да?

– Ты еще и подслушивал…

– Я ж нечаянно… Ждал, пока ты выйдешь. Что мне, уши затыкать, что ли, надо было? Пойдем, провожу.

И мы пошли. По узким коридорам под открытым небом, время от времени ныряя в закрытые помещения и снова выбираясь наружу, поднимаясь и спускаясь по бесконечным каменным лестницам… И чем дальше, тем больше нам по пути попадалось народу; всякого-разного народу – мужчины и женщины, и постарше, и помладше, одетые то обыкновенно, то совсем неожиданно. Как-то странно было видеть незнакомцев – раньше-то, выбираясь из своей кельи исключительно по нужде, я никого здесь не встречал… А еще через пару минут я не на шутку напрягся, когда нам навстречу из-за очередного поворота вышли двое копов-сержантов, на пузе у одного из которых болтался короткий автомат. Я даже остановился, намереваясь по привычке шмыгнуть куда-нибудь от греха подальше, но Дега пихнул меня кулаком в бок:

– Ты чего?..

Копы, заметив мое замешательство, с усмешкой переглянулись.

– Парни, к лазарету правильно идем? – безбоязненно обратился к ним Дега.

– Наверх и налево, – ответил ему тот, с автоматом на пузе.

– Что ты меня позоришь-то?! – прошипел мой кореш, не успели еще скрыться копы. – Тебе не говорили, что, пока ты здесь, бояться нечего и некого? Еще бы драпака дал…

– И не собирался.

– А то я не видел. Запомни: в Монастыре есть два основных правила. Первое ты уже знаешь: тут тебя никто не обидит и не обманет. А второе: лишних вопросов не задавать. Если тебе о чем-то не говорят, значит, тебе этого знать и не надо.

– А что здесь такое вообще? – спросил я. – Значит, не просто монастырь? Что-то я, кстати, монахов здесь еще ни одного не видел… Кроме отца Федора. Который на монаха тоже не очень-то похож.

– Естественно, не просто, – фыркнул Дега. – Что-то типа базы. Для ватаги Всадника. У него, брат, мощная ватага. И брахманы там, и ратники…

– Брахманы и – кто еще?

– Ратники. Это вроде как обычные люди, не брахманы, только тренированные так, что куда там бойцам всяких секретных подразделений. Вот Ветка твоя, например, ратник… Отец Федор говорит, что они – и брахманы, и ратники – вся ватага, короче, Всадника – не какая-нибудь там обычная ватага. Они великое дело делают.

– Какое еще дело? – спросил я, решив пропустить мимо ушей определение Ветки как «моей».

– Говорит: мир изменяют, вот какое дело, – пояснил Дега. – Чтоб зверья не было и вообще… Чтоб все как раньше стало.

– И что же? – поинтересовался я. – У них, у этой ватаги, и способ есть, как мир изменить?

– А то!

– Какой же?

– Ну… – Тут Дега малость замялся. – Какой-нибудь такой… Действенный, наверно.

– А именно?

– Да чего ты пристал? Думаешь, мне все тут рассказывают, что ли? Только так… в общих чертах. Второе правило Монастыря помнишь?.. Да я особо и не заморачиваюсь. И так все хорошо! Кормят бесплатно и вкусно. Учат вот. Отец Федор – своему ремеслу. Ветка – махалову. Знаешь, как она махаться умеет! Девка-то! И откуда что берется… Правда, заставляют еще по хозяйству работать: воду таскать, полы скоблить… Но это ничего, это я выдержу. Зато зверья с копами бояться не надо! Я ведь даже справочки начал помаленьку наводить: как бы в эту ватагу записаться, чтоб подольше здесь тусоваться… А отец Федор мне и сказал: для того учиться придется многому. В первую очередь тому, как по-новому смотреть на вещи.

– То есть как это: по-новому смотреть?..

Дега нахмурился, поскреб ногтями щеку, помычал что-то… Но ответить на этот вопрос так и не смог. Сказал лишь, стараясь выглядеть загадочно:

– Как можно будет, сам все узнаешь.

– А ты?

– И я узнаю, – сдался наконец мой кореш. Давно бы так. А то строил из себя…

Мы поднялись по длиннющей лестнице, свернули в очередной коридор – как и советовали нам копы (или кто они там на самом деле?), налево. Тут я кое о чем подумал.

– А если я не захочу здесь целый год сидеть? – спросил я. – Что тогда?

– Как это – не захочешь? – не поверил Дега. – Ты что?!

– Да вот так вот: не захочу – и все. Сам посуди: если у них здесь такая конспирация – лишних вопросов не задавать, – значит, есть от кого скрываться.

– Ага, – подтвердил кореш. – От властей. От правительства то есть. Это я уже разузнал. Всадник-то – ихний самый старший старшак – серьезный пацан. В розыске он, скрывается. От копов, а может, и от еще кого покруче. От спецслужб, например, каких-нибудь. Потому вся эта ватага, которая под ним ходит, тоже, получается, вне закона.

– И что же он натворил, этот Всадник?

– Ну как… Он же мир хочет изменить. Чтобы все как раньше стало.

– А это преступление? – удивился я. – Да любой нормальный человек хочет, чтобы все как раньше стало. И правительство тоже, конечно. Они ведь нормальные люди, не психи… По-моему, твой отец Федор – большой мастак по ушам ездить!

– Не психи, а брахманов, которые к ним на службу не переходят, отстреливают без суда и следствия. Сам же видел. Беспредел творят! Так даже бандосы не поступают!

На это мне сказать было нечего. Это у меня до сих пор в голове не укладывалось.

– Мне отец Федор и это тоже объяснял, но я опять… не очень его понял, – сказал еще Дега. – Вроде как правительство для того и поставлено, чтобы существующий порядок охранять. Пусть даже он, этот порядок, такой паршивый, как у нас сейчас, но другого-то нет. Если эта система рухнет, все еще хуже станет… А Всадник – он, получается, со всей своей ватагой против этой системы воюет. Вот как-то так. Соображаешь?

– Не особо… Я вот к чему спрашиваю. Если я обратно запрошусь отсюда, меня из Монастыря во внешний мир не выпустят, что ли? Чтобы я не сообщил об их месторасположении куда следует? То есть куда не следует? Макс вроде говорил: если не понравится, можем катиться на все четыре… А теперь я что-то сомневаюсь…

– Да зачем тебе отсюда уходить-то? Ты хоть осмотрись немного! Может, и у тебя какой талант отыщется…

– Не в этом дело: отыщется – не отыщется… Ты отвечай, когда спрашивают.

Дега покрутил головой.

– Да вроде здесь никого против воли не держат, – сказал он не вполне, впрочем, уверенно. – По крайней мере, так говорят – и отец Федор, и Макс вот еще в Заволжске говорил. И потом, как я понял, Монастырь этот так надежно скрыт от глаз кого надо… то есть кого не надо, что никто здесь и не опасается раскрытия его месторасположения. Брахманские приколы, короче, я в них не очень секу… Но ты, Умник, оставайся уж пожалуйста! Мы ж кореша с тобой, куда нам друг без друга!

– Я подумаю, – с достоинством заявил я. – Взвешу все за и против.

– Взвесь, взвесь, – согласился Дега. Он вдруг остановился, тронул меня за плечо. – Ты чего, Умник? – сторожко оглянувшись, прошептал мой кореш. – Нам фарт в рожу прет, а ты нос воротишь? Не понимаешь, что ли, ничего? Думаешь, я сам верю в это все: мир спасать… чтоб зверья не было, чтоб все как раньше стало… ля-ля, фа-фа? Тьфу, замануха для лохов. А мы с тобой не лохи. Мы – пацаны с Гагаринки! Мы – тертые калачи, стреляные воробьи и битые рыси. Мы такую парашу не скушаем. Эта ватага – нормальная ватага, покруче бандосов точно будет. И делами серьезными занимается, не зря ихнего старшака власти разыскивают. Просто чернуху раскидывают: мол, мы с благими целями… А на самом деле тут другое.

– Зачем?

– Что?

– Зачем им чернуху раскидывать? Кого обманывать? Людей, что ли, заманивать к себе? Если ватага серьезная и уважаемая, к ним любой рад будет примкнуть.

– А вот зачем! – Дега внушительно постучал себе согнутым указательным пальцем по лбу. – Я уже покумекал и все прикинул. – Он еще раз оглянулся и прошипел мне на ухо: – Этот Всадник, судя по всему, переворот власти готовит, вот как! На такое дело не всякий подпишется, ведь верно? А вернуть все как раньше – кто ж не захочет… И когда говорят они, что, дескать, все добровольно: желаешь – приходи, желаешь – уходи, никто держать не будет, – в это тоже верить не стоит. Выпустят и всем остальным объявят, что выпустили. А сами пошлют кого-нибудь следом… Чик – и нету тебя. И концы в воду. В озеро то есть в Белое… Так что десять раз подумать надо, прежде чем сваливать отсюда. Да и потом… – Он отпрянул, заговорил чуть погромче, но все равно приглушенно: – И потом, сдается мне, Макс не просто так именно нас выбрал. Увидел, что мы… это самое… перспективные.

– Что ты мелешь? Из кого он нас выбирал-то? Вроде случайно все получилось, попали мы ему под руку…

– Не перебивай. Он брахман, лобстер – он тебе так события подтасует, что ты и будешь их за случайность принимать. Да не в этом суть…

– А в чем?

– А в том, что нам реальный шанс выпал по жизни подняться! С этой ватагой мы далеко пойдем! Научимся всему, чему учить будут, заматереем, связями обзаведемся, заодно будем краем глаза посматривать: куда и как незаметнее сквозануть, если вдруг что не так. Неужто не ясно? А ты сваливать собрался…

– Да не собирался я никуда, – признался я. – Мне и самому тут нравится. Просто… одно дело, когда ты сам выбираешь, и совсем другое, когда тебе выбора не оставляют…

– Будет тебе выбор, будет! Ну как? Договорились? Сидим смирно, не вертухаемся, мотаем на ус. А? Все сообща решаем, как обычно, как корешам и полагается? Ну? Договорились?

– Договорились.

Мы двинулись дальше.

– А если правда? – вдруг спросил я.

– А?

– А если не врут они нам?

– Да перестань! Такого и способа нет, чтобы мир к прошлой жизни вернуть. Сам рассуди, ну? Просто кто-то верит во всякую ерунду, а кого-то жизнь приучила ухо востро держать, и его на мякине не проведешь. Я лично себя в дураках держать не позволю…

Я ничего на это не сказал. Излагает Дега, конечно, разумно, но… Тогда ведь, в Моршанке этой, Макс жизнью рисковал. Знал же, что его там ждет, а все равно полез… Ради сладкого куска, который ему Всадник обещал? Сомнительно. Все же что-то такое есть в этих людях… непривычное… Незнакомое, необъяснимое. И как будто… настоящее…

– Что примолк?

– Взвешиваю. Ты ж сам просил…

– Ну-ну! – вдруг хихикнул, подмигнув мне, Дега. – Чтоб лучше взвешивалось, про Ветку вспомни свою. Слышал я, как вы с Веткой общались…

– Пошел ты!

– Вместе пойдем, – хмыкнул Дега. – Кстати, уже пришли.

Лазарет оказался именно таким, каким я его себе и представил, когда о нем зашла сегодня речь. Просторное помещение, вдоль стен которого были расставлены матерчатые ширмы, скрывающие, видимо, койки для пациентов. Справа от входа – широкая скамья, явно предназначенная для тех, кто ожидает приема, умывальник – большая чугунная емкость с пипкой снизу, на которую надо нажимать, чтобы полилась вода. Слева – крохотный закуток, в дверном проеме которого виднелся край стола с бумагами.

На скамье справа от входа сидел смуглолицый раскосый парень в меховой куртке, каких-то несуразно широких штанах и грязных резиновых сапогах. Черные его волосы, лоснящиеся, будто намазанные маслом, были скручены в жидкую длинную косицу. На ноге парня выше колена белел бинт, сквозь который проступали мелкие, точно веснушки, бурые пятна крови.

Он подмигнул нам и проговорил, чуть заметно растягивая слова:

– Вы те, что Макса привезли?

– Те самые, – охотно согласился Дега.

– Большое дело сделали, – сказал парень. – Дьулстаан.

Мы с Дегой непонимающе переглянулись.

– Дьулстаан, – повторил парень, протянув мне руку.

– Умник, – сообразив, что он назвал мне свое имя, представился и я, ответив на рукопожатие.

– Чукча, что ли? – спросил грубый Дега.

– Саха, – не обиделся парень, протягивая и ему руку. – Якут, по-вашему.

– Дега, – сказал мой кореш, хлопнув ладонь этому… Дьулстаану. – Слушай, повтори еще раз, как тебя?..

Тот вдруг рассмеялся:

– Не ломай язык. Зови, как все меня зовут, – Однако.

– Однако! – с облегчением выговорил мой кореш. – Семеныча не видел? Мы к нему.

– И я к нему. Значит, вы за мной будете.

– Где это тебя так угораздило, Однако? – поинтересовался я у якута, кивнув на повязку на его ноге.

– Комарик укусил, – хмыкнул тот.

– Большой, видать, комарик был, – оценил я. – Джагу, поди, воткнули? Или из ствола бахнули?

– Ты чего? – дернул меня за поясной ремень Дега. – Сказано же: никаких лишних вопросов. Тут так не принято. Он все время, пока мы здесь находимся, в кровати провалялся, – объяснил мой кореш Однако, – порядков Монастыря не знает.

– Да все нормально, – благодушно отозвался якут. – Это ж всего-навсего несчастный случай, ничего такого. Сами, глядите, осторожнее… – Он указал пальцем куда-то вверх.

Я поднял голову и обомлел. Над нами и впрямь кружился комар. Но не обыкновенный, а исполинский, черный, будто игрушечный вертолет. Тихо и угрожающе жужжа, матово поблескивая чудовищным острым хоботком… Испугаться по-настоящему я не успел. Комар ринулся вниз – к Однако. Тот небывало широко разинул рот… и проглотил отвратительное насекомое. И засмеялся. Видимо, наши с Дегой побледневшие рожи его рассмешили.

– Фу ты… – покрутил головой опомнившийся Дега. – А я на секунду и правда поверил, что он настоящий. А ты, Однако, стало быть, тоже брахман?

– Ойуун, – уточнил Однако. – Шаман, если по-русски. Ну да – брахман, шептун, лобстер… или какие там еще неологизмы появились.

– Неоло… что? – спросил Дега. – Это тоже из твоего языка словечко?

– Это греческое слово. Обозначающее языковое новообразование, ранее отсутствовавшее. У меня же все-таки высшее филологическое образование…

– В настоящем институте учился… учились? – уважительно поинтересовался Дега. – Сколько ж тебе… вам лет?

– В университете, не в институте. Тридцать семь лет мне. И давайте на «ты», раз уж начали…

– А выглядишь на двадцать, – качнул головой мой кореш. – Или опять врешь?.. Э-э-э, то есть немножко шутишь?

– Хотите – верьте, хотите… – усмехнулся Однако. – В моем роду мужчины раньше ста сорока лет не уходили в Верхний мир. Так что да – в переводе на возраст обычных людей мне и есть около двадцати. Даже поменьше. О, а вон и Семеныч идет!

По проходу между двумя рядами закрытых ширмами коек быстро шагал к нам крупный, очень сутулый мужчина с небритым хмурым лицом. Руки его, голые по локоть, были в крови, он держал их перед собой, точно нес в них что-то невидимое.

Семеныч… То есть если правильно: Семион Семионович – это здешний целитель. Не врач, а именно целитель. Дега еще вчера рассказал мне о нем. Интересная судьба выпала на долю этого Семиона Семионовича…

Вот нам с Дегой по семнадцать лет. Для нас то время, когда не было зверья, когда исправно функционировала вся мировая инфраструктура, когда у каждого была работа, у каждого (странно представить) – собственный автомобиль и связка всяких разных электронных штучек, предназначенных для еще большего комфорта существования… когда люди спокойно путешествовали из страны в страну, с континента на континент не по каким-то важным и необходимым делам, а просто ради развлечения (что представить и вовсе невозможно), когда никто не испытывал страха с наступлением сумерек, страха привычного и неотвязного, как ревматическая боль, – для нас то время затянуто радужным туманом детства. Его вроде и не было, того времени. То есть было, но… словно не по-настоящему… Уж очень большой контраст между тем, что сейчас, и тем, что мы урывками помним…

А представители предыдущего поколения былую бестревожную пору помнят прекрасно. Потому у них словно две жизни, прошлая и сегодняшняя. А кому-то повезло больше. Семиону Семионовичу, например, посчастливилось прожить не две, а три жизни…

Семион Семионович был медиком, хирургом. В первой жизни – рядовым, с неба звезд не хватающим практикующим хирургом в областной клинической больнице. Жил анахоретом, навсегда утратив интерес к противоположному полу по причине первого скоротечного и крайне неудачного брака; стремительно старел и в свои тридцать с небольшим выглядел на пятьдесят. И как-то заболел у Семиона Семионовича зуб. И обратился Семион Семионович к стоматологу. Естественно, не к первому попавшемуся, а к своему приятелю еще по медуниверситету – Вахтангу Анзоровичу.

Вахтанг Анзорович, в отличие от однокашника, процветал. У него была собственная клиника, жена в комплекте с тремя здоровыми ребятишками, квартира в центре, дом в элитном загородном поселке и еще бонус в виде молоденькой и фотомодельно красивой медсестрички Ниночки. Обо всем этом, не стесняясь присутствовавшей при том Ниночки, Вахтанг Анзорович радостно поведал сгорбившемуся в стоматологическом кресле Семиону.

Проблема с зубом оказалась серьезной. Но Вахтанг Анзорович успокоил: «Э-э-э! Ерунда! Сейчас наркозику дам, уснешь, а проснешься – и все уже позади. Ну, кому я рассказываю, сам все знаешь!»

И действительно. Семион уснул, проснулся, перекочевал, поддерживаемый Ниночкой, в индивидуальную палату, где отдохнул с часок. И отправился домой. От денег Вахтанг Анзорович отказался с таким свирепым лицом, будто Семион предлагал ему не оплату по таксе, а по меньшей мере участие в антиправительственном заговоре.

А дома Семион с удивлением обнаружил в кармане старенького пиджака записку, в которой, кроме номера телефона, не содержалось никакой дополнительной информации. Излишне говорить, что автором записки являлся вовсе не Вахтанг Анзорович…

Семион промучился сомнениями два дня. А на третий не выдержал и позвонил… Главным образом за тем, чтобы выяснить, чем же он все-таки так зацепил отправителя записки? Вопрос разрешился тем же вечером, и разрешился очень просто. «Влюбилась я в тебя», – сказала Ниночка, деловито разуваясь в тесной прихожей Семионовой хрущевки. «Так не бывает…» – прошептал все еще подозревавший какой-то подвох Семион. «Бывает…» – подтвердила Ниночка таким голосом, что все сомнения Семиона отпали.

И закипела у Семиона Семионовича новая жизнь. Ниночка переехала в его однокомнатную берлогу, каковая через полгода – когда сыграли свадьбу – была продана вместе с Ниночкиной квартирой с целью приобретения жилья побольше и получше. Семион поправился, выпрямился, стал хорошо одеваться и словно бы помолодел лет на двадцать – потому никто из его знакомых особо и не удивился, когда после ухода старенького главврача на пенсию освободившаяся должность досталась именно ему, Семиону Семионовичу. Дальше – больше. Родная областная клиника Семиону стала тесной. И он открыл клинику собственную, частную. И так резво пошли у него дела, что через несколько лет у него было уже четыре клиники. А также несколько квартир в центре и два дома в элитном загородном поселке. Уподобляться Вахтангу Анзоровичу и заводить себе молоденькие фотомодельные бонусы Семион не стал – в супруге Ниночке, исправно рожавшей ему здоровых и крепких ребятишек, он души не чаял. Время шло, дети взрослели, Семион Семионович стал задумываться о том, что пора бы ему отойти от дел и провести остаток отпущенных дней где-нибудь, где тихо, тепло и спокойно. Долго он выбирал, каким должен быть его последний приют, и наконец выбрал. Купил в Карибском море маленький островок, куда и переехал вместе с верной Ниночкой. И блаженствовать бы ему на том островке еще долго-долго, гуляя по утрам по личному пляжу, посиживая вечерами у камина на первом этаже пятиэтажного особняка в колониальном стиле, принимая время от времени визиты любящих и благодарных детей и внуков, но как-то проснулся убеленный благородными сединами Семион Семионович, открыл глаза…

…И увидел над собой бледную физиономию Вахтанга Анзоровича, услышал возбужденные голоса врачей бригады «скорой помощи», почувствовал сильную боль в кровоточащем рту и ушибленных ребрах…

Не было ни острова на Карибах, ни многочисленного счастливого семейства, ни собственных клиник, ни – главное – Ниночки. Вернее, Ниночка-то была, только вот признавать в Семионе мужа никак не хотела.

Выяснилось, что щедрый Вахтанг Анзорович переборщил с наркозом, и вся ослепительно удачная жизнь Семиону Семионову только привиделась, когда он находился на пороге смерти из-за остановки дыхания. От отчаянья Семион разбил Вахтангу Анзоровичу ятаганоподобный его нос, был скручен врачами и увезен в больницу.

Несколько месяцев провалялся Семион Семионович в жесточайшей депрессии. Его уволили с работы, он запил, безнадежно и горько. И совсем было погиб, как вдруг открылось в нем кое-что совершенно неожиданное. Пребывание в состоянии клинической смерти не прошло бесследно. Семион получил экстраординарный дар видеть людей насквозь – причем в прямом смысле слова. Только глянув на кого-нибудь, Семион мог тут же сказать: какой орган у человека здоров, а какой нуждается в лечении. Но только рентгеновским зрением дар не ограничивался. Семион скоро обнаружил, что способен лечить некоторые недуги простым наложением рук, двигать взглядом небольшие предметы, укрощать редкое в те дни явление полтергейста…

Так стал Семион Семионович ЛОПСом. Каковое обстоятельство очень пригодилось ему, когда мир изменился и у всех людей планеты Земля началась новая, отличная от предыдущей жизнь…


На наше приветствие Семеныч лишь слегка кивнул. Скользнул по нам – всем троим – хмурым взглядом и встал к рукомойнику, принялся мыть руки.

– Однако – на стол! – вдруг произнес он, не поворачиваясь. – Иди готовься… Ты, молодой… Как тебя?..

Дега толкнул меня.

– Умник, – напомнил я.

– Ляг на скамейку.

Я повиновался. Семеныч вытер руки полотенцем, висящим тут же, над умывальником, шагнул ко мне, положил ладонь на бок, прямо на повязку. Подержал немного (меня слегка кольнуло точно слабым электрическим зарядом) и убрал.

– Повязку не снимай, через пару дней покажешься, тогда сам и сниму, – сухо сказал Семеныч. – На-ка. – Он сунул мне пузырек с таблетками. – Это кальций. Принимать на пустой желудок.

– А… как там у меня? – робко спросил я. – Через два дня то есть все пройдет, что ли?

Не сочтя нужным ответить, он развернулся, чтобы уходить.

– Семе… Семион Семионович! – почтительно позвал Дега. – А можно нам к Максу?

– Нет, – бросил коротко Семеныч и зашагал от нас прочь по проходу между койками.

– Суровый мужик… – проговорил мой кореш, глядя ему вслед. – Как будто через силу все делает. С неохотой живет.

– А может, он считает, что и сейчас ему этот мир только снится? – предположил я. – Один-то раз он уже через это прошел…

– Да мне пофиг, – беззаботно сказал Дега и снова зевнул. – Пойду-ка я покемарю. После обеда опять с отцом Федором заниматься. Слушай… – Он вдруг воровато оглянулся по сторонам и перешел на интимный шепот: – А Ветка ведь запала на тебя. Точно говорю, я эту фишку на раз просекаю. Ну, оно и понятно; Макс – он хоть и брахман, а старикан уже. – Он хихикнул. – А ты вон какой – конь-огонь. И она… – Дега причмокнул, покрутив задом, – баба видная. Я б на твоем месте не терялся. Я б на твоем месте ее…

Парой энергичных телодвижений он продемонстрировал, как бы именно поступил с Веткой. У меня потемнело в глазах. Я бы, наверно, врезал корешу в тот момент, но он вовремя отпрыгнул, видно, заметив что-то в моем лице. И я опомнился.

– Пойду, – сказал Дега, посмотрев на меня с непогасшей еще веселостью, сквозь которую, впрочем, светилась опаска. – Спать пойду. Давай, Умник, до встречи!

И он ушел. Вслед за ним я покинул лазарет. И только в коридоре вдруг вспомнил, что не имею ни малейшего понятия, как мне найти дорогу к своей келье.

Глава 2

Фиму Кулькова только несколько дней назад повысили от заместителя до директора департамента образования Заволжского округа. Новое назначение Фиму, который, откровенно говоря, не первый год уже подумывал о том, чтобы уволиться из правительства, вовсе не обрадовало. Что повышение? Ну, зарплата существенно увеличилась, автомобиль выделили с личным водителем, так ведь и раньше Фима не бедствовал, а машина… Не очень-то она и нужна. К тому же все равно Фиме ей пользоваться не суждено – на новоприобретенный служебный автомобиль молниеносно и безапелляционно заявила права Рахиль Львовна, Фимина супруга, монументальная дама с профилем престарелой свиноматки и амбициями императрицы, утверждающая, что по улицам, мол, теперь приличной женщине ходить небезопасно. Не понимает, дура: худшее, что с ней может случиться, – вырвет какой-нибудь оболтус из рук сумочку – и все… А то, что по нынешним временам куда как комфортнее отсиживаться мелким клерком в какой-нибудь незаметной конторке, чем занимать правительственную должность, в пергидрольную ее голову не умещается. Давно бы Фима уволился, давно бы нашел себе местечко поспокойнее, но Рахиль Львовна даже и слышать об этом не хочет. Она ведь, курица, и не поинтересовалась даже, куда это прежний директор департамента подевался, Кузовников Андрей Андреич. На повышение пошел или, наоборот, поперли его с поста?

Лучше бы уж поперли… Был директор департамента Андрей Андреич Кузовников, простодушный увалень – и нет Андрея Андреича… Все, что от него осталось, – только оболочка, захваченная тем, о ком в правительстве предпочитают не говорить даже шепотом. Во-первых, это прямо запрещено внутренним строжайшим распоряжением, а во-вторых, даже если бы и не было запрещено, все равно не станешь говорить… себе дороже. Кто его знает, вдруг себе такую же, как у несчастного Кузовникова, участь накличешь?

Фима Кульков уже собирался домой – рабочий день подходил к концу, пятый час на дворе.

«Скорей бы зима, – подумал Фима, вставая из-за стола и потягиваясь. – Хорошо зимой – по-настоящему светает не раньше восьми, а темнеет уже после трех… Только пришли, поздоровались друг с другом, чайку попили, и уже пора по домам…»

В дверь кабинета коротко постучали.

– Да!.. – разрешающе зевнул Фима.

Дверь отворилась, в кабинет просунула остроносую мордочку секретарша Настенька.

– Вас вызывают, Ефим Романович! – тихо сообщила она.

– Кто? – удивился Кульков, машинально глянув на часы.

– Ну, этот… Комиссар который, – еще понизив голос, сказала Настенька.

Фима, вздрогнув, сглотнул.

– Прямо сейчас вызывает? – уточнил он.

– Прямо сейчас, – совсем уж едва слышно подтвердила секретарша.

Фима вышел в приемную, прихватив пальто и портфель.

– Я, наверное, того… – сказал он, – не вернусь уже…

Сказал – и сам испугался, как жутко сложилась фраза.

– В том смысле, что сразу от него – домой, – торопливо поправился он.

Уже в коридоре Фима спохватился. А куда, интересно знать, его вызывают? Собственного кабинета у Комиссара нет. Появляется Комиссар в здании правительства, когда ему вздумается, исчезает, никого не предупредив, запросто проходит хоть к мэру, хоть к самому губернатору – без доклада, и без очереди, и в любое время…

Фима вернулся в приемную.

– В кабинете Кузовникова он, – сказала Настенька, догадавшись, о чем ее хотят спросить. – С час назад приехал и все там сидит.

– Ага, – кивнул Фима.

Час от часу не легче… Вот уж куда-куда, а в кабинет своего бывшего шефа Фима Кульков предпочел бы не заглядывать.

Делать, однако, было нечего. Фима, прижимая к груди портфель и свернутое неряшливым конвертом пальто, побежал по безлюдному уже, полутемному коридору. Боже ж ты мой! Экономия, и здесь экономия! Лампы в коридорах вывернули еще в прошлом месяце. Ладно еще население, которому врубают электричество на пару часов утром и на столько же вечером, населению и того с лихвой должно хватать… Но правительству-то! Правительству, чье здание с помощью генераторов освещается, можно ведь было не поскупиться, свет в коридорах оставить? Неужели для тех, кто на благо народа неустанно трудится, горючки жалко?

Он поднялся на этаж выше.

У кабинета Кузовникова, прямо под дверью с бледным четырехугольным пятном от снятой таблички, сидел на стуле краснолицый усач в военной форме без знаков отличия – неизменный и безымянный для всех обитателей Фиминого ведомства спутник Комиссара. Услышав Фиму, усач, кряхтя, поднялся и со стуком отодвинул стул, освобождая проход к двери.

– На месте? – спросил Кульков только затем, чтобы что-то сказать.

Этот вопрос почему-то развеселил военного.

– На месте, на месте! – усмехнулся он. – Все на месте! Проходи!

Фима приоткрыл дверь до середины и робко втиснулся в образовавшуюся щель.

Хорошо знакомый кабинет выглядел теперь каким-то чужим. Должно быть, оттого, что освещен он был не яркой потолочной лампой, а всего лишь настольной, накрытой сверху еще и старой газетой.

За окнами матово серел угасающий день.

Шагнув было вперед, Фима остановился, удивленно заморгав.

Комиссар полулежал прямо на широком столе, как на диване, опершись на одну руку, а другой быстро и звонко щелкая по компьютерной клавиатуре. На сосредоточенном лице Комиссара мерцал аквариумный отсвет монитора.

Кульков, сделав еще два шага, на третьем опять запнулся и даже тоненько вскрикнул от мгновенного испуга, заметив то, чего не заметил сразу.

В самом темном углу кабинета очень прямо и неподвижно сидел в своем кресле Кузовников. Но не тот Кузовников, которого помнил Фима, а изменившийся, бледнокожий и словно бы располневший, но выглядевший не мясисто-мягким, а монолитно твердым, как мраморное изваяние. Ноги и руки Кузовникова были прикручены к ножкам и подлокотникам кресла толстым слоем скотча, и невероятно огромные, черные, лишенные зрачков глазищи в упор смотрели на Фиму. Новый директор департамента образования успел облиться холодным потом, до того как сообразил, что страшные глазищи – вовсе не глазищи, а просто большие солнцезащитные очки с черными стеклами.

Комиссар поднял голову, звякнув своими кольцами в ушах, мельком глянул на Фиму поверх монитора.

– Проходи, садись, не стесняйся, – бесцеремонно пригласил он. – Да не бойся, ничего он тебе не сделает. Его, можно сказать, здесь как бы и нет.

– Я понимаю… – пролепетал Фима.

– Ничего ты не понимаешь, – усмехнулся Комиссар. – Сейчас, еще секунду… – Он особенно сильно ударил по клавишам – как бы дал завершающий аккорд, соскочил со стола и с хрустом поднял и опустил плечи. – Все… Осталось подождать немного…

Чего именно осталось подождать, Кульков спросить не решился. Просто уселся на стул для посетителей, положил на колени портфель, на портфель – пальто, которое тотчас же развернулось, свесившись до самого пола. Фима засуетился, устраняя оплошность, и уронил портфель.

– Н-ну? – весело осведомился Комиссар, наблюдая, как Фима, зажав между коленями поднятый портфель, торопливо сминает пальто в большой бесформенный ком. – Как оно вообще?

– А?

– Как дела, говорю?

– Дела?

Фима силился понять, что от него хочет Комиссар, какие конкретно дела его интересуют, но все никак не мог. Поэтому ответил наугад:

– Откровенно сказать, не очень хорошие дела. Бюджетных средств едва-едва хватает, чтобы учителям зарплату платить, – и то не каждый месяц, а на ремонт школьных помещений совсем ничего не остается…

Он выдержал паузу, чтобы горестно вздохнуть и заодно оценить реакцию Комиссара на выданную информацию. Комиссар вполне сочувственно покивал, бряцнув своими колечками, и Кульков несколько приободрился:

– Хорошие специалисты уходят в поисках лучшего заработка, приходится набирать тех, кто хоть как-то ориентируется в своем предмете. Нет, конечно, всегда есть подвижники, готовые работать за просто так, на них все и держится, но таких подвижников – абсолютное меньшинство…

Комиссар, мелкими кивками показывая, что слушает, снова повернулся к монитору, снова защелкал кнопками.

– Дисциплина в школах – на самом низком уровне, и это тоже одна из животрепещущих проблем, – продолжал рапортовать Фима. – Представляете, ученики преподавателей ни во что не ставят, хамят, дерзят, есть даже случаи рукоприкладства. Старшеклассники многие вообще не посещают занятий, а выставления оценок требуют. Участились случаи, когда преподавателей избивали прямо на уроках в ответ на замечание или отказ поставить нужный балл. И побои – это еще не самое страшное. Сейчас дети такие – могут и ножом пырнуть… или, как это у них называется, джагой. Ужас что творится, если честно!.. А проведение единого государственного экзамена? Чаще всего пакеты с заданиями вскрывают сразу при получении из департамента – сами же преподаватели и вскрывают, чтобы ученикам или их родителям ответы продать. Недопустимо, конечно, но как осуждать таких преподавателей? У них самих дети, которых кормить надо… Мы, безусловно, пытаемся контролировать ситуацию, только вот… – Фима развел руками, выронив одновременно и пальто, и портфель.

– А в вузах как обстановка? – поинтересовался Комиссар, оторвавшись от монитора.

Заурчал на столе принтер, втягивая в себя бумажный листок.

– В вузах обстановка получше, но ненамного, – сообщил Кульков. – Вот взять хотя бы недавнее происшествие…

– Ну, ничего, ничего!.. – прервал его Комиссар, не пожелав, видимо, выслушивать подробности вышеозначенного происшествия. – Теперь-то тебе полегче будет.

– Что вы хотите этим сказать? – осторожно поинтересовался Фима.

– Момент… Вот! – Комиссар вытащил из принтера густо испещренный частыми строчками листок. – Получи… Как тебя, я забыл?..

– Ефим Ро…

– Получи, Ефим!

– А что это?

– Приказ из Главного департамента. От твоих непосредственных начальников.

Кульков принял в руки еще теплый лист.

– Читай, читай…

И директор департамента послушно принялся читать. И чем дольше он читал, тем туже входило в его голову написанное.

– Реформа образования?.. – прошелестел он, подняв голову.

– Реформа образования, – подтвердил Комиссар. – Кардинальная реформа образования в рамках проекта «Возрождение». Да ты читай, не отвлекайся…

– Но как же. – охнул Фима. Листок чуть шуршал, дрожа в его пальцах. – Такие важные известия разве просто по электронке передаются? Должен же быть вызов в Главный департамент, совещание… По крайней мере, официальное оповещение, печати, подписи…

– А это тебе чем не официальное? И когда ты в Москве последний раз был?

– Лет двадцать пять назад, – припомнил Фима. – Еще до того, как все это началось… Андрей Андреич – тот ездил года три-четыре…

– То-то и оно. На совещания в Москву вас, гавриков, больно накладно возить. Да и небезопасно это. А если непонятно что – вот он я. Для того сюда и прислан, чтобы подобные вопросы вам разъяснять.

– Но… Всегда ведь лично директор Главного департамента…

– На дату глянь, Ефим. Внизу, ага. Какое число там?

– Завтрашнее…

– Вот завтра из Москвы с тобой и свяжутся. В рабочее время. Если связь опять не оборвется. А я пока тебя подготовлю. Ох, и нудный же ты тип, оказывается… Читай!

Фима снова поднес листок к глазам.

«Ерунда какая-то! – прыгали в его голове ошалелые мысли. – Шутка, что ли? Розыгрыш? Он шутит, этот Комиссар? Не может же быть, что все это серьезно…»

Вот что сообщалось в присланном из Главного департамента документе: срок обучения в общеобразовательных заведениях, достаточный для выдачи диплома о полном среднем образовании, снижался с шести лет до двух. Для детей же, способных к дальнейшему обучению, предполагался дополнительный трехгодичный курс, но уже не бесплатный, как раньше («условно-бесплатный», – механически отметил про себя Фима), а на коммерческой основе. Что касается региональных высших учебных заведений, то они… попросту упразднялись. Все до одного. Количество же столичных вузов сокращалось более чем втрое. Единственное, что совсем не подвергалось изменению, – так это тестовая система контроля знаний…

– Побыстрее, Ефим, а? – попросил Комиссар.

Фима промычал что-то невразумительное.

Принтер снова заурчал, прогнал через себя бумажный листок, измарав его слитыми в строчки буквами.

– Приложение к приказу, – прокомментировал Комиссар, вынимая бумагу. – Давай-ка я сам вкратце суть изложу, а то время поджимает. – Он оглянулся на окно. – Тут насчет новых правил приема в вузы… в те немногочисленные, что останутся. Значит, все просто. К обучению – естественно, обязательно платному – допускаются исключительно учащиеся, набравшие максимальные баллы по всем предметам. Вот, собственно, и все. Вопросы?

Фима молчал, не зная, с чего начать.

– Ну, чего ты теряешься? – подмигнул ему Комиссар. – Сам же только что мне жаловался на кризис в системе образования. Госбюджета не хватает, чтобы всю вашу раздутую шарагу содержать. Не ты ли это мне говорил минуту назад? Так какой тогда экономический смысл предоставлять знания тем, кому они не нужны? Зачем шесть лет тянуть орду балбесов, которые приходят в школу лишь ради заветного диплома? Который им тоже, в общем-то, вряд ли пригодится в дальнейшем… Довольно с них будет и двух лет. И им не напрягаться попусту, и учителям полегче станет. А те, кто могут и хотят учиться, – пожалуйста, пусть учатся. Доступно объясняю?

– Это разумно, конечно… – забормотал Кульков. – Но… Как-то все… очень уж… А как быть, если ребенок одарен, но его семья не имеет средств, чтобы дать ему образование?

– Ну, милый мой!.. – усмехнулся Комиссар. – Времена изменились, если ты еще не заметил. И мы обязаны считаться с этим, чтобы выжить и выбраться из той ямы, в которой накрепко засели. В этом и состоит основной принцип проекта «Возрождение» – играть по новым правилам жизни. В современных условиях общедоступное образование – для государства непозволительная роскошь. Между прочим, во всем мире оно давным-давно уже – продукт, доступный только элите. Пора бы и нам мировым стандартам соответствовать, тебе так не кажется?

– Но как же быть с той талантливой молодежью, чьи финансовые возможности?..

– Не переживай! – перебил Фиму Комиссар. – Государство таких не оставит… не должно оставить. Введут какие-нибудь премии для юных гениев или еще что-нибудь… – Он снова оглянулся на окно. – Еще вопросы есть?

Фима судорожно пожал плечами.

– Ну и хорошо. Значит, завтра получишь из Москвы дальнейшие инструкции и расширенный вариант приказа. Завтра же соберешь всех своих, расскажешь им новости, зачитаешь документы. Популярно объяснишь причины проведения реформы – как вот я тебе сейчас объяснил. От себя добавишь что-нибудь обнадеживающее и жизнеутверждающее – в плане необходимости следовать линии правительства страны. Ну, сам знаешь, как в таких случаях… не мне тебя учить…

Тело в углу, привязанное к стулу, вдруг задергалось, насколько позволяли путы, словно кто-то невидимый натягивал это тело на себя. Голова качнулась вперед-назад, лицо разгладилось – тень присутствия разума легла на него.

– Все, – быстро сказал Комиссар директору Кулькову, – проваливай. Мне с Консультантом еще работать надо.

Фима не заставил себя просить дважды.

За окнами медленно и угрожающе колыхались сгустившиеся сумерки. Но Комиссар почему-то не спешил спускать плотные шторы.

Тот, кто когда-то назывался Андреем Андреичем Кузовниковым, а сейчас именовался просто Консультантом, приоткрыл рот.

– Свет… – прошелестел он. – Неприятно… Устал…

Комиссар, словно спохватившись, ударил ладонью по кнопке настольной лампы. Стало темно в кабинете. И в этой темноте сухо поскребли одна о другую отвердевшие губы занятого Консультантом тела.

– Готов слушать и запоминать, – проговорил Комиссар совсем не тем голосом, которым он говорил с Фимой Кульковым. Не было уже насмешки превосходства в голосе Комиссара, а была лишь почтительная деловитость.

– Квадрат семь-Б, сегмент А, – прошептал Консультант. – Ничего не угрожает. Квадрат один-Е, сегменты К и Л. Ничего не угрожает.

– Больше ничего?

– Голоден… – бесцветно отозвался на это Консультант. – Время пришло…

– Ах да! Ч-черт, провозился с этим недоумком…

За незакрытым окном была уже тьма. Комиссар достал из внутреннего кармана клетчатого пиджачка маленький складной нож, склонившись над привязанным к стулу телом, ловко срезал скотч на руках и ногах. Тело не пошевелилось. Затем Комиссар подошел к окну, распахнул обе створки, впустив в кабинет сырой вечерний холод, и отскочил в сторону.

– Уходи… – сказал Консультант. – Быстро. Придешь, когда будет свет… Или хочешь остаться?..

– Благодарствуйте, обойдусь… – пробормотал Комиссар и, снова сунув руку в карман, метнулся к двери, выскочил в коридор.

Усач в военной форме без знаков отличия, видно, ждал его – тотчас захлопнул за ним дверь, навалился на нее плечом. Комиссар, развернувшись, лязгнул приготовленной заранее связкой ключей, запер дверь.

– Давай, чего ждешь?! – сдавленно прикрикнул он на замешкавшегося отчего-то усача.

Тот захлопал по груди, рванул китель, вытащил из-за пазухи шуршащий полиэтиленовый пакет, в котором подпрыгнули несколько самых обыкновенных школьных мелков.

– Долго копаешься! – вырвав пакет из рук усача, ощерился на него Комиссар.

Сильно нажимая на мел, так, что во все стороны летели белые крошки, Комиссар с жирным хрустом вывел на поверхности двери – один под другим – несколько причудливых знаков, похожих на фантастических жуков. Только после этого устало и с облегчением выдохнул и опустил руки. Спрятал мелок в пакет, пакет протянул было усачу, но, вдруг передумав, отдернул руку.

– Пусть у меня лучше будут, – пояснил он, убирая пакет в карман. – Тормозной ты больно стал, Спиридон. Теряешь хватку…

– Как скажете… – послушно, хоть и несколько обиженно, пожал плечами военный.

Оба отошли подальше от двери, на другую сторону коридора, встали у одного из плотно занавешенных окон.

– Ну и как у нас дела сегодня? – аккуратно осведомился краснолицый Спиридон.

– Квадрат семь-Б, сегмент А, – потирая лоб, сообщил Комиссар.

– И все, что ли?

– Квадрат один-Е, сегменты К и Л.

– Та-ак… сейчас посмотрим, что там у нас…

Спиридон, сопя себе в усы, расстегнул кожаный армейский планшет, висевший на тонком ремешке через плечо. Вытащил из планшета свернутый в несколько раз лист папиросной бумаги. Развернул – лист оказался размером с хорошую простыню и весь исчерчен какими-то сложными схемами и планами. Примостившись на подоконнике, усач принялся вертеть в руках лист, перещупывая и проглядывая его из конца в конец, ища нужный фрагмент.

– Какие квадраты, говорите?

– Семь-Б и один-Е, – ответил Комиссар, закуривая.

– Ага, есть! Та-а-ак… Сегменты какие?

Комиссар напомнил и сегменты. Он почти докурил сигарету, когда краснолицый усач Спиридон закончил изучение схем и объявил:

– Третий энергоблок электростанции! Ого, вот это да! Серьезно! Дальше – газораспределительная станция «Заволжск-один», вся, целиком. Нормально сегодня поработали, каждый день бы так!

За дверью, защищенной меловыми знаками, что-то негромко стукнуло и зашипело.

– Неплохо, – согласился Комиссар и затушил окурок прямо о стену. – Распоряжусь, чтобы завтра же начинали ремонт оборудования и помещений – и одного, и другого объектов. Думаю, на следующей неделе можно будет приступать к подготовке. Недели через две – запускать в эксплуатацию.

– «Возрождение»! – со значением поднял к потолку толстый указательный палец Спиридон. – Работает проект-то! Да еще как работает!

Комиссар ничего не сказал на это. Только поморщился и потянулся за второй сигаретой.

За дверью кабинета раздался тяжкий грохот, затем зазвенело разбитое стекло, рванулся режущий, быстро оборвавшийся вой… что-то длинно хрустнуло… и послышались мерные чавкающие звуки.

– Они что, – сглотнув, тихо проговорил Спиридон, – эти Консультанты, прямо живьем, что ли, зверье жрут?

– Нет, отваривают в молоке порционными кусочками, – снова поморщившись, ответил Комиссар. – Слушай, тебе какая разница, а?


Почти сразу же после того как я покинул помещение лазарета, мне в коридоре попалась низенькая и толстая, похожая на тумбу, бабенка с вишневой родинкой на кончике носа – будто ей на нос варенье капнуло. Бабенка катила перед собой на тележке здоровенный металлический чан, в котором тяжело плескалось какое-то исходящее паром варево.

– Здрасте, – обратился я к бабенке, – а скажите, как мне пройти?..

Тут я осекся, сообразив, что нипочем мне не объяснить, куда я ищу дорогу. Но бабенка вдруг, ткнув меня острым взглядом, чему-то хихикнула и сказала:

– Тебе, сынок, сейчас – как до конца коридора доберешься – все вниз и вниз. Там сам увидишь…

И пошла себе дальше, толкая тележку. А я, удивленно поблагодарив, проследовал по указанному ей маршруту.

Несколько лестничных пролетов (все вниз и вниз) вывели меня в просторный двор, усыпанный хрустящим под ногами гравием, из которого тут и там торчали низенькие каменные скамейки без спинок. В том дворе, в самом его центре, кружились, то сходясь, то отскакивая друг от друга, два человека: какой-то молодой мужик, бритоголовый, с клочковатой белобрысой бородой, и… Ветка.

Еще шестеро – пятеро парней и одна девчонка – примостились на парапете, за которым далеко внизу дышала холодом озерная гладь. То ли ждали своей очереди, то ли наоборот – уже отдыхали.

То, чем занимались Ветка и бритоголовый, было похоже на махалово, но махалово какое-то несерьезное, словно ненастоящее. «Тренируются», – догадался я наконец, подумав при этом, что первый раз в жизни вижу тренировку. Нам-то в Гагаринке не до тренировок было, всему учились на практике. А как же еще? Кто крепче, тот и имеет право на достойную жизнь среди своих. Кто пасует… Впрочем, таких почти и не было. Приноровишься тут быть крепким, когда тебя каждый день на эту самую крепость проверяют.

Бородатый был очень даже неплох, это я сразу понял. Руки и ноги его мелькали в воздухе так, что их в момент удара было и не разглядеть. А Ветка… Она вроде как и не сопротивлялась совсем, не очень-то и уклонялась, но всегда почему-то выходило так, что удар бритоголового не достигал цели. Вот уж не знал, что Ветка так умеет… Я стал присматриваться, как это у нее выходит… Но тут парень мельком оглянулся на меня и немедленно получил от Ветки короткий и точный тычок основанием ладони под подбородок – сверху вниз. Запрокинулся назад, замахал в воздухе руками, пытаясь устоять, но не удержался и брякнулся на спину.

– Опять, Егорша?! – строго сказала ему Ветка. – Сколько раз говорила?! Нельзя концентрироваться исключительно на реальном противнике! Ты должен контролировать пространство вокруг себя – полностью! И мгновенно учитывать малейшее изменение в этом пространстве при расчете алгоритма действий. Это, кстати, всех касается! – повысила она голос.

– Я и учитываю… – прохрипел бородач, поднимаясь. – Пытаюсь…

– Плохо, значит, пытаешься. Как ты отреагировал на изменение в окружающем пространстве? Отвлекся от реального противника.

– А вдруг он – тоже… – бритоголовый кивнул в мою сторону, – реальный противник? Вдруг он как набросился бы на меня! Как же на него не отвлечься?

– Об этом я и говорю. Сколько б ни было противников, они – часть окружающей тебя действительности. Как и все остальное, на что ты можешь воздействовать и что может воздействовать на тебя: камни под ногами, ветви деревьев над головой… все что угодно. Концентрируешься на чем-то одном – следовательно, выпускаешь из внимания все остальное. Бой – это не просто драка с тем, кто стоит напротив тебя. Бой – это стремление возобладать над реальностью. Умеешь контролировать пространство вокруг себя – значит, ты уже победил.

Распекая бородатого, Ветка вроде бы незаметно наступала на него. Тот машинально пятился. Еще пара шагов – и он бы наткнулся на одну из скамеек, которую, конечно, не видел. А я видел. И Ветка, разумеется, видела. И эти шестеро на парапете тоже видели – оживились, зашушукались между собой.

– Идем дальше. Вот зачем ты оглянулся на него, а? – продолжала Ветка.

– А вдруг он…

– Ты ведь его услышал, так? Иначе б не оглянулся.

– Ну…

– Услышал. Выходит, определил появление нового объекта и его примерное местоположение. Этого недостаточно, чтобы принять необходимое решение? Вполне достаточно. Но тебе за каким-то чертом понадобилось еще и посмотреть в его сторону, переключить, другими словами, концентрацию внимания с меня на него. Это не я тебя победила. Это он тебя победил. Даже и пальцем не коснувшись…

– Ну уж прямо и он! – запротестовал бородач. – Да так вообще не бывает – чтобы пальцем не коснувшись…

Ветка усмехнулась. Затем вдруг, резко подавшись вперед, поддела мыском ботинка крупный кусок гравия и, подбросив его невысоко, с силой пнула в мою сторону… То есть это я только потом понял, что в мою сторону. Уже после того как, получив каменным снарядом в грудь, охнул и осел наземь. Бородатый оказался в горизонтальном положении еще раньше – инстинктивно отпрянув от неожиданного движения Ветки, он запнулся о скамейку и рухнул навзничь. На парапете заржали, заулюлюкали, засвистели…

– Вот так, – удовлетворенно проговорила эта рыжая бестия. – Иллюстрация вам к вышесказанному. А то – так не бывает…

– А если б в лоб угодила? – поинтересовался я, встав на ноги. – Тогда что?

– Тогда б ты так скоро не поднялся, – ответила Ветка. – Ну или совсем бы не поднялся. Только метила-то я не в лоб.

Встал и бородач Егорша, принялся отряхивать штаны, сосредоточенно сопя.

– Можешь идти, – сказала ему Ветка.

– Уже? – удивился тот.

– На сегодня достаточно. Снайпер ты, может, и первоклассный, а вот рукопашный бой у тебя хромает. Поэтому обдумай хорошенько то, что я тебе сегодня сказала, а завтра продолжим. А чтоб лучше думалось – отдежурь на кухне.

Она звонко хлопнула в ладоши.

– Все остальные тоже свободны!

– Так не моя же очередь дежурить-то… – буркнул Егорша, но не возражающе, а так… просто с неудовольствием.

Проходя мимо, он хмуро поздоровался:

– Здоров… – Как будто это я был виноват в только что объявленной смене его распорядка дня.

– А ты, Маугли, иди-ка сюда, – распорядилась Ветка, когда во дворе кроме нас никого не осталось.

– Ты тут, получается, в авторитете? – сказал я, приближаясь. – Воспитываешь рядовой состав этих… как это у вас называется… ратников?

– До ратников всем вам еще расти и расти, – весело заметила Ветка. – Ратника не умения делают, а верное понимание действительности. Макс говорил, ты с ножом ловко управляешься?

– С джагой.

– Ну, пусть с джагой. Покажешь, что умеешь?

Я на секунду замялся. Охота мне, что ли, кувыркаться здесь, как этот Егорша? Боец из рыжей Ветки, видать, очень крутой. Я таких бойцов еще не встречал. Никогда не думал раньше, что под обычное махалово можно какую-либо теорию подвести… У нас ведь как? Бей, куда удобнее, следи, чтобы тебя самого не срубили, – и только. А оно вона как, оказывается: уметь контролировать пространство надо, если хочешь победить. Мудрено, но смысл в этом, безусловно, имеется. В чем я только что наглядно убедился. И вывод из всего этого лично для меня следует такой: побьет меня, скорее всего, эта девка. А быть поверженным девкой – что можно придумать позорнее?..

– У меня вообще-то трещина в ребре, – заявил я. – Мне беречься надо какое-то время, так Семеныч сказал.

– А мы аккуратненько. Я тебя сильно бить не буду, обещаю.

Вот уж не сомневался, что услышу в ответ нечто подобное.

– И потом, – добавил я, приложив некоторое усилие, чтобы не психануть, – джага – это тебе не игрушка. У нас, в Гагаринке, ей просто так размахивать не принято. Достал – значит, бей.

– Испугался… – притворно вздохнула она.

– На подначки не ведусь, не мальчик, – ответил я, усмехнувшись, через силу, впрочем, усмехнувшись.

А Ветка вдруг пожала плечами.

– Ну и ладно. Не хочешь – не надо.

Готовый отпираться и дальше, такого я не ожидал. Я постоял немного, поворошил ботинком гравий, глядя, как Ветка, поставив ногу на скамейку, о которую споткнулся Егорша, оправляет штанину… И заговорил, выбрав первую из плававших на поверхности сознания тем.

– А мне вот интересно о конечной цели этих ваших тренировок узнать… – заявил я и тут же ошалел от собственной наглой дурости.

Ветка внимательно смотрела на меня, молчала.

– Каким это способом вы собираетесь мир изменить, обратно все по своим местам расставить, я это имею в виду, – сглотнув, продолжил я. – Нет, я на самом деле не понимаю. Это вообще возможно?

– Безусловно, – ответила Ветка таким тоном, будто я спрашивал о каких-то очевидных вещах, не разбираться в которых может только полный недоумок. И этот тон погасил во мне растерянность. Разозлил меня этот тон.

– И что же за способ?

– Придет время – узнаешь.

– Это я уже слышал. А все-таки?

– Не суй свой нос, Маугли, куда не следует, – с обидной снисходительностью, как мне показалось, посоветовала Ветка. – Я о таких вещах с тобой разговаривать не уполномочена.

– Тайна, значит? Секрет? А зачем, спрашивается, нужно все засекречивать, если ничего плохого не делаешь, а наоборот – желаешь для всех только добра? – И этого мне, безусловно, не стоило говорить, оно у меня само собой как-то выскочило. – Кому другому вы, может, мозги и запудрили, а мне вот что-то не верится. У нас в Гагаринке лет пять назад был такой дядя Женя… Погоняло – Пупсик. Очень любил Женя Пупсик с мелкотой возиться. Рассказывал им, что секретный космонавт и что набирает команду для очередного межзвездного перелета. Водил мелких к себе в берлогу тренировать на выносливость для космических перегрузок. Потом, конечно, раскрылось, какие он тренировки мальчикам и девочкам устраивал… Копам его наши пацаны не сдали, сами справились, своими силами. Для начала дяде Жене отрезали…

– Дурак ты, – сказала Ветка.

И я заткнулся. Дурак, правда… Чего я вообще понес про этого Пупсика?.. Чего я вообще затеял этот разговор?.. Если прав Дега в своих умозаключениях… ой, что теперь со мной будет!

– Завтра можешь валить отсюда, – договорила она. – В любом из четырех возможных направлений, какое больше нравится. Никто тебя здесь насильно не держит.

Теперь она смотрела на меня по-другому. Меня аж замутило от ее взгляда. Как на погань какую-то смотрела на меня Ветка, как на жабу болотную. Вот этого я никак не ожидал…

– Чего ж завтра-то? – пробурчал я, отведя глаза. – Могу и сегодня.

Конечно, никуда я отсюда валить не собирался, еще чего!

– Сегодня в Монастыре переночуешь, сделай такую милость. Утром Комбат приедет. Посмотрит тебя – и тогда свободен.

– Нужен мне ваш Комбат…

– Он тебе, может, и нет, а ты ему нужен.

– С чего это?

– Потому что так Всадник сказал, – отрезала Ветка и двинулась к лестнице, ведущей с дворика.

Ну почему у меня всегда так с ней?! Хочу сказать одно, а получается совсем другое? Теперь вот и вовсе, кажется, облажался – дальше некуда…

Я догнал Ветку у самой лестницы. Очень не хотелось мне, чтобы мы сейчас вот так расстались, когда она обо мне черт-те что думает. Я схватил ее за плечо.

Вернее, попытался схватить…

Она выскользнула из-под моей руки, не оборачиваясь, врезала мне локтем. Я едва успел податься назад, и локоть не влепился мне с силой под дых, а только чиркнул по куртке.

– Да погоди ты! – крикнул я.

Ветка не остановилась. Я снова настиг ее – уже на ступеньках. Прыгнул, схватил поперек туловища, поднял (эх, как резануло травмированный бок болью!) и поволок назад, во двор. Лицом я прижался к ее спине и ноги старался беречь, но все равно, за те несколько шагов, что успел ее пронести, мне здорово досталось по голове и по коленям. А потом она как-то особо крутанулась, и я отлетел, выпустив ее. Шлепнулся на гравий и тут же поднялся, чтобы бежать за ней снова.

Но Ветка теперь не думала уходить. Она стояла, уперев кулаки в бока, смотрела на меня с внимательным интересом. И не было теперь в ее взгляде того брезгливого презрения, которое ожгло меня минуту назад.

– Я не хотел, слушай… – начал было я, но Ветка движением брови отсекла окончание моей фразы.

– Проехали, – сказала она. – Замнем для ясности. Хоть ты и дурак, Маугли, но задатки у тебя… Ну-ка!

Она скользнула ко мне, но не прямо, а небывалым молниеносным зигзагом. И первый удар обрушился на меня совсем не с той стороны, с какой я ожидал. Несколько секунд я держался, отчаянно закрываясь и уклоняясь, потом Ветка все-таки сшибла меня с ног, влепив в длинном выпаде голенью по внутренней стороне бедра.

– Неплохо, – услышал я, поднявшись и прыгая на одной ноге, чтобы унять чугунно-тяжелую боль в другой. – Но ты на рефлексах действуешь, Маугли. А на одних рефлексах далеко не уедешь. Понимаешь, в чем суть: я заранее знаю, что ты собираешься сделать. Угадываю по тому, как ты распределяешь вес тела перед очередным движением, по тому, куда ты смотришь, по выражению лица… Это не так сложно, как может показаться. Я научу. Если, конечно, ты этого хочешь…

– Хочу, – морщась, подтвердил я.

– Как бок?

– Нормально.

Бок, кстати, пульсирующе ныл, словно раздуваясь с каждым болезненным толчком. Но не признаваться же в этом…

– Какой ратник из тебя получился бы! – причмокнула она языком. – Если б ты с головой дружил. Давай-ка доставай свою джагу…

– Да нельзя так, чего ты?! Думаешь, на пустом месте это правило придумали, что джагу только для дела обнажать надо? Если каждый будет с оружием играть…

– А ты для дела. Попробуй, достань меня! Необязательно сразу кишки выпускать… Знаешь, как фехтовальщики-дуэлянты четыреста лет назад показывали свое превосходство над противником, которого не собирались ни убивать, ни ранить? Прокалывали ему в схватке мочку уха или срезали пуговицу с камзола. Сумеешь так?

– Знаю, – сказал я. – Сумею…

Я выхватил из-за голенища джагу. Азарт и уверенность в себе овладели мною. Я перекинул джагу из руки в руку и обратно, намечая себе цель. Скажем, левый шнурок капюшона толстовки. Не срежу я его, что ли? Срежу, делов-то…

Держа клинок на отлете, у пояса, я шагнул к Ветке…

И через мгновение джага полетела в одну сторону, а я – в другую.

Впрочем, в самый последний момент я умудрился-таки уцепить Ветку за капюшон. Честно говоря, получилось это случайно – когда я начинал свой полет, рука сама инстинктивно схватилась за первое, что под нее попало…

Я упал на гравий, Ветка упала на меня.

Волна рыжих волос омыла мне лицо. Бедрами я чувствовал упругую и невыразимо приятную тяжесть ее тела, запах которого, теплый и невероятно живой, сделал со мной что-то такое… что я, не помня себя, приподнялся и впился в ее губы своими губами. И она, рыжая Ветка, на короткую секундочку слилась со мной в одно целое, в единый мягкий и беззащитный организм, бесконечно наслаждающийся самим собою…

И вдруг губы ее отвердели, обездвижились, потеряв податливость. Ветка вскочила на ноги.

– Дурак! – крикнула она, неловкими какими-то движениями стягивая разлетевшуюся копну волос в узел.

– Четвертый раз… – прошептал я.

– Что?

– Четвертый раз за сегодня меня дураком назвала, – пояснил я и тоже поднялся. – По-моему, многовато. Хватит, больше не надо.

Она открыла рот… но ничего не сказала. Просто повернулась и пошла прочь. А я пошел вслед за ней. Только поднимаясь по лестнице, я вспомнил, что моя верная джага осталась там, позади, где-то в гравии дворика. Но я не вернулся за джагой. Ветка удалялась, все ускоряя шаг, а я не давал ей удаляться, поспевая.

Странная это была погоня.

В голове у меня клубился жаркий красный туман. Темные долгие коридоры, ощетиненные ступенями лестницы, открытые небу переходы мелькали где-то вне моего внимания. В груди содрогался какой-то запутанный нервный клубок, и даже боль в боку ощущалась вовсе не болью, а чем-то горячо дополняющим лихорадочно-обморочное мое состояние. Несколько раз мне показалось, что Ветка замедляет шаг, чтобы я не слишком отставал от нее. Но это, наверно, я себе просто навоображал. Ведь когда она скрывалась за поворотом, удаляющаяся тонкая ее фигурка все равно стояла у меня перед глазами. И, должно быть, поэтому я тогда точно знал, какое из ответвлений очередного перекрестка мне выбрать, хотя никак не мог видеть, куда именно она свернула… Какие-то люди попадались мне на пути, но я воспринимал их пустыми и неодушевленными сторонящимися тенями…

Все закончилось в крохотном дворике, вероятно, на другой стороне огромного Монастыря, в самом его низу. Там, где скальное основание появлялось из неподвижных вод Белого озера.

Я остановился у невысокого каменного строения без окон, задней своей стеной выходящего к озеру. Я сообразил, что это купальня.

Я приложил ухо к двери, но за дверью было тихо.

А я откуда-то – непонятно откуда – знал, был абсолютно уверен в том, что она, моя рыжая Ветка, там, в купальне.

А еще я знал, что дверь эта не заперта.

Я потянул круглую дверную ручку и вошел в беспросветно темное помещение, густо пахнущее холодным камнем и мокрым деревом. И затворил за собой дверь. И в тот миг, когда дверь еще была открыта, я в размытом четырехугольнике блеклого света увидел очертание белой наготы той, которая ждала меня в этой стылой темноте.

А потом не стало ничего, кроме ее тела и жаркого шепота. Я еще успел подумать, что темнота – это хорошо, в темноте все проще, и ничего не надо говорить… И мы повалились на какую-то полку, жесткую, холодную и неудобную, где я наконец-то смог высвободить свое напряжение. И моя Ветка раскрылась, как цветок, и приняла меня…

Глава 3

За расписанной мелом дверью кабинета директора департамента образования было тихо. Комиссар отпер дверь, толкнул ее, перешагнул порог… Краснолицый Спиридон остался тревожно сопеть в коридоре.

Комиссар захлопнул за собой дверь.

Залитый утренним светом кабинет выглядел чудовищно.

Стекла в распахнутом настежь окне были выбиты. Изорванная гардина косо свисала к полу, как спущенный флаг. С потолка тут и там тянулись толстые нити какой-то белесой слизи, снизу, на концах, уже подсохшие и выглядевшие ломкими, как сосульки. По полу вперемешку с обломками мебели, вязкими комьями слизи, ошметками чего-то серого, морщинистого, как слоновья кожа, были раскиданы мокро-розоватые кости. Необычен и дик был вид этих костей, явно не принадлежащих ни человеку, ни какому-либо известному науке животному… Больше всего эти кости походили на древесные корявые ветви, наломанные кое-как… Под столом, отодвинутым к стене, Комиссар углядел начисто обглоданную руку с шестью длинными-длинными многосуставными пальцами. В углу белел, словно закатившийся мяч, безглазый круглый череп с далеко выдвинутой вперед клыкастой нижней челюстью, на которой еще сохранились лоскуты косматой шкуры.

Консультант сидел посреди разгромленного кабинета, свесив голову на грудь, раскинув ноги. Пиджак и рубашка, испакощенные подтеками слизи, разошлись на нем, обнажив невероятно вздувшееся белое брюхо. Консультант был неподвижен.

Комиссар подошел к нему и, подчиняясь какому-то странному порыву, дотронулся пальцем до брюха, ожидая почувствовать податливость кожи. Брюхо оказалось твердо, как камень. Консультант пошевелился.

Поспешно выпрямившись, Комиссар заозирался. Темные очки обнаружились неподалеку от отодвинутого стола. Комиссар подобрал их, брезгливо встряхнул, отер с помощью штор с черных стекол комковатую слизь. Приблизился к Консультанту, надел очки ему на лицо.

Консультант дернулся. И вдруг поднялся – будто его сверху вздернули на веревках, так резко, что Комиссар даже отшатнулся и чуть не упал, запнувшись о валявшуюся позади него большую кость, похожую на кривые четырехзубцовые вилы.

Теперь – когда Консультант выпрямился во весь рост – можно было видеть, как он изменился за последнюю ночь. Одежда была ему тесна и коротка, из рукавов торчали мощные бугристые, неестественно белые руки с заметно удлинившимися пальцами, из штанин – такие же белые и бугристые ноги. Ботинки куда-то подевались. Пальцы на ногах подгибались, как когти.

И лицо Консультанта стало другим – много площе, черты потеряли выразительность, точно сгладившись.

Комиссар подумал, что сейчас он прошелестит свое обычное: «Свет…» – и уже подался было к окну, чтобы вернуть на место гардину, но Консультант ничего не сказал.

Комиссар достал из кармана моток скотча, глянул в сторону кресла, так же как и раньше стоявшего в своем углу.

Плоское, мраморно-белое лицо дрогнуло.

– Нет, не надо уже, – выговорил Консультант. Голос его почти не шуршал, голос его обрел уверенную твердость. – Могу кон-тро-ли-ро-вать. Не нанесу вреда себе… И в этом… – он поднял руку, снял с себя очки, – больше нет на-доб-но-сти. Могу кон-тро-ли-ро-вать. Не нанесу вреда и другим…

Очки хрустнули в его длинных пальцах, осыпались темными ломкими осколками. Комиссар спрятал скотч обратно в карман.

И глаза Консультанта стали другими. В черноте, заливавшей белок, теперь плавали, медленно и беспорядочно вращаясь друг вокруг друга, меленькие белые бесформенные пятнышки, напоминавшие чаинки. Консультант повернулся и, громко стуча босыми ногами, направился к креслу. Опустился в него, положил руки на подлокотники. Белые пальцы свесились чуть ли не до самого пола. Они чуть пошевеливались, как реснички инфузории под микроскопом, эти длинные пальцы.

«Мало в нем осталось человеческого… – мельком подумал Комиссар. – А скоро и вовсе не останется…»

Консультант смотрел на него не отрываясь, будто чего-то ждал. Белые «чаинки» в черноте его глаз чуть ускорили свое хаотичное вращение.

– Сейчас человечишку какого-нибудь кликну, – кашлянув, проговорил Комиссар. – Приберется здесь… Стекла нужно вставить или пусть так?..

Ему не ответили. Комиссар отыскал на полу телефонный аппарат, проверил, работает ли, набрал короткий номер, вызвал уборщика.

– Тебе надо есть, – неожиданно произнес Консультант.

– Что?

– Че-ло-ве-чиш-ку…

Комиссар молчал, не зная, что сказать.

– Надо есть, – повторил Консультант. – Ты не умеешь. Вы здесь никто не умеете. Желаешь, научу?

– Благодарю… – собрался наконец с мыслями Комиссар, – за предложение. Но я все-таки, если позволите, пока воздержусь…

– Надо есть, – снова сказал Консультант. – Ты – высший, он – низший. Высшим надо есть низших. Высшие всегда едят низших. Так должно быть.

– Едят?..

– Едят… – проговорил Консультант и словно осекся. – Нет, неточное слово. У вас нет точного слова. У вас «едят» – когда берут только мясо. Надо брать все. Мясо – совсем не важно. По-гло-щать… Это слово лучше. Но все равно неточное. У вас плохой язык. В нем много лишнего. Поэтому мало точного. Трудно подбирать… не-об-хо-ди-мы-е слова.

– Пожалуй… – пробормотал Комиссар.

Впервые Консультант был с ним настолько словоохотлив. Раньше-то он ограничивался короткими, скудными, коряво построенными фразами – исключительно с целью донести нужную информацию. Осторожные вопросы Комиссара просто игнорировал. А сейчас… Целый разговор завязался. Будто он, лучше освоив речевой аппарат захваченного тела, решил продемонстрировать приобретенные способности. А заодно и попрактиковаться…

– Неудивительно, что нам непросто общаться, – сказал Комиссар. – Мы ведь вроде как… из разных миров…

– Не так, – последовал безапелляционный ответ. – Не разные миры. Один мир. Мы по разным сторонам. Не важно. Высшие едят низших. Это – не-об-хо-ди-мость. Чтобы стать еще сильнее. Низшие для того и пред-на-зна-че-ны… чтобы их ели высшие. Больше ни для чего. Но вы не умеете. Я могу научить.

– Боюсь, что и у нас высшие прекрасно умеют есть низших, – попробовал усмехнуться Комиссар. – Только не буквально, конечно. У нас… все несколько сложнее.

– Но других низших вы едите. Не боитесь.

– Животных, что ли? – догадался Комиссар. – Ну, видите ли, тут большая разница. Есть люди, а есть животные…

– Если низший похож на высшего… не-о-бя-за-тель-но, что он тоже высший. У вас много лишнего. Я уже говорил. Вы не-дос-та-точ-но развиты.

В дверь осторожно постучали. Дождавшись разрешающего «да», в кабинет скользнул невзрачный мужичонка в синем комбинезоне, лысый, с испуганными глазами. Увидев, во что превратился кабинет директора департамента образования, он остановился, втянув голову в плечи, разинул рот. Заметив Консультанта, ойкнул и попятился на подгибающихся ногах, ухватился за дверной косяк. Комиссару показалось, что еще немного – и уборщик грянется без сознания.

«А ведь и правда, – подумал он вдруг. – Какая пропасть между мною и этим типом! В чем его… пред-на-зна-че-ни-е… если вникнуть? Что он может привнести в мир? На него даже смотреть противно… Кто-то важен, а кто-то ничтожен, такова жизнь. Видно, не только у нас, у людей…»

Ему показалось, что Консультант усмехнулся. Он рывком обернулся: нет, лицо Консультанта оставалось бесстрастным. Комиссар перевел взгляд на колыхавшегося в обморочной слабости уборщика.

– Желаешь стать самым сильным… брахманом? – вновь раздалось из угла. – Надо есть. Могу научить, как правильно есть низшего…

Уборщик снова раскрыл рот, издав невнятный гортанный возглас.

– Нет, – быстро сказал Комиссар.

– Не надо бояться. Ты – высший. Ты имеешь право. Высшие не боятся.

Комиссар помотал головой. Он заметил, что круговерть белых «чаинок» в глазах его собеседника стала бешеной.

– Мы даем вам много. Мы можем дать больше, если вы желаете. Но вы боитесь. Ничего. Скоро будут из-ме-не-ни-я. Вы поймете. Бояться глупо. Пусть низший уйдет. Пусть вернется потом. Теперь – важное.

– Выйди! – с облегчением крикнул Комиссар на уборщика.

Тот качнулся, но отлипнуть от косяка не смог.

– Спиридон!

В приоткрывшуюся дверь просунулась крепкая рука. Ухватив мужичонку за лямку комбинезона, она вытащила его из кабинета.

– Теперь – важное! – вновь объявил Консультант. В этой фразе без труда прочитывались торжественные нотки. – Теперь – пришло время.

Это объявление не стало неожиданным для Комиссара. Более того, он ожидал его, догадываясь, как именно кончится непривычно насыщенный диалог.

– Мы много даем, – повторил Консультант. – Вам надо платить. Уже можно. Вам надо строить… – Он замолчал. Белая кожа вокруг его кипящих «чаинками» глаз мучительно задергалась – он явно подыскивал нужное слово. – Надо строить… Штуку.

– Штуку? Я не понимаю…

– Вам не нужно понимать. Нужно строить. Я покажу как. Нужно точно, как я покажу. Нужно точно, где я покажу.

– Штука… – повторил Комиссар. – Что это?

«Верно, уж совсем ничего похожего на эту Штуку нет у человечества, если Консультант даже примерного эквивалента не может подобрать этому понятию», – подумал он.

– Передатчик… – с натугой произнес Консультант, видимо, заметив замешательство собеседника. – Приемник… Не то… Нет точного слова. Штука. Она – плата за то, что мы вам даем.

– Зачем она?

– Не нужно понимать. Нужно строить. Я скажу как. Я скажу где.

– Но как мы можем построить то, о чьем предназначении не имеем представления?

– Нет точных слов, чтобы сказать. Но Штука нужна. Очень-очень нужна. Не-об-хо-ди-ма. И нам. И вам. Всем. И она – плата… – В голосе Консультанта звучала железная убежденность. – Это – часть сделки. Мы выполняем, что вы желаете. Вы выполняете, что мы желаем. Не-воз-мож-но, чтобы вы не строили Штуку… Твое на-чаль-ство говорит тебе и таким, как ты, чтобы вы делали все, как мы желаем.

– Сделка, – сказал Комиссар, проведя ладонью по глазам. – Все понятно, чего ж тут не понять. Вы нам – «Возрождение». Мы вам – Штуку. Сделка есть сделка…

– Да, – подтвердил Консультант. – Мы вам – «Воз-рож-де-ни-е». Мы учим вас воз-рож-дать-ся. Мы знаем, как пра-виль-но. Как вам об-хо-дить-ся с низшими. Как вам об-хо-дить-ся с другими высшими… которые не хотят нас. Мы знаем, как пра-виль-но. А вы не знаете. Не умеете. Много боитесь. Ничего. Скоро будут из-ме-не-ния.


У нас в Гагаринке с этим делом все обстояло просто. В шалмане принимали Надька Барби, Галина Валентиновна и Шапокляк. Галина Валентиновна свои услуги оценивала в сумму, приблизительно равную стоимости двух пузырей гаоляновой водки, Барби – дитя местной асфальтоукладчицы и безвестного залетного китайца, – пользуясь преимуществом в возрасте, брала дороже, но ее всегда можно было соблазнить какой-нибудь блестящей побрякушкой, за которую в том же шалмане не дали бы и пачки сигарет. А Шапокляк, разменявшая пятый десяток, обслуживала за две-три бутылки пива или стакан той же гаоляновой. Чего греха таить – и я, и Дега, и Губан, как и все гагаринцы мужеского пола, время от времени сводили близкое знакомство то с одной, то с другой, то с третьей труженицей полового фронта. Сообразно с текущим финансовым состоянием.

Очень удобно, между прочим. Договорился, отстоял очередь, заплатил – и никаких проблем. А то вон я летом закрутился с Натахой Дылдой с улицы Саркисяна, так тех проблем хлебнул полной ложкой. Сначала-то все было очень даже ничего. То самое, за что Надька Барби, Галина Валентиновна и Шапокляк брали мзду, мне доставалось совершенно бесплатно; более того, Дылда даже пару раз сама платила за меня в шалмане. Предки ее меня обедами угощали, ночевать зазывали. Я не отказывался, конечно, относя благосклонность этой семейки на счет своей незаурядной личности. А через две недели такой сладкой жизни наступил крах. Натаха торжественно известила меня о кое-каких изменениях в собственном физиологическом состоянии, недвусмысленно погладив при этом себя по животу. Я, понятно, запаниковал и начал уже всерьез обдумывать вариант замутить какой-нибудь несерьезный шухер и отсидеться месяцок в подвале гагаринского полицейского участка. А там, мол, видно будет… Хорошо мне вовремя шепнули, что настоящим виновником грядущего пополнения в Натахином семействе являюсь вовсе не я, а Шурик Чебурашка из десятого дома, с которым она до меня гуляла! Тут-то нехитрый план Дылды и раскрылся. С Чебурашки что взять? Сирота, голь перекатная. А у меня папахен есть – дальнобой. Состоятельный то есть и уважаемый человек. В общем, все обошлось. Правда, поволноваться все-таки пришлось немного. Когда Дылдин родитель за мной по Саркисяна аж шесть кварталов с обрезом гнался… А сама Натаха, кстати, понимая свою неправоту, не очень-то и обиделась. Расстроилась больше. «Не оценил ты, Умник, моей любви, – сказала она мне, когда мы случайно встретились месяца полтора тому назад. – Вот взял бы ты меня с чужим дитем, я бы тебе всю жизнь благодарна была! И мамка, и папка мои тебе благодарны были б! Как сыр в масле катался бы, ни в чем себе не отказывая! Любовь в том-то и состоит – если ты ко мне со всей душой, то и я тебе тем же отвечаю…» Сопровождавший ее Шурик Чебурашка с обреченным видом вздохнул. То ли соглашаясь со словами новообретенной подруги, то ли вспоминая обрез главы семейства, в которое оказался-таки втиснут за неимением более выгодного варианта.

В тот момент я с Натахой спорить не стал, а вот если бы меня сейчас спросили, что такое любовь, я бы сказал совсем другое…

В любви нет места этому «ты мне, я тебе», вот так бы я сказал. Любовь – это неуемная жажда бескорыстной и бесстрашной жертвы. Вот если бы знал я точно, что сделать, чтобы хоть чуточку Ветка стала счастливее, – в лепешку разбился бы, но сделал бы, на любую смерть пошел бы, лишь бы она знала, что за нее. Ничего бы не испугался. Какой может быть страх там, где есть любовь? Голову снял бы и на тарелке принес… Помню, когда-то давным-давно пересказывал я Деге и Губану свежепрочитанную биографию живописца Ван Гога. Покатывались мы со смеху: эх и дурачок этот Винсент! Послал подарочек проститутке. Та, наверное, обрадовалась, предполагая увидеть какую-нибудь бирюльку. Развернула, а там… половинка уха. Умора! Только теперь я понял всю глубину искренности подношения безумного голландца. Подарить возлюбленной частицу самого ценного, что у него есть, – самого себя…

И вышагивая сейчас в своей келье от стены к стене, иногда останавливаясь в центре лунного креста на полу, чтобы перевести дух, вздохнуть, восстанавливая ритм беспрестанно сбивающегося дыхания, я прикидывал: а что, если и вправду сейчас отмахнуть себе… не половинку даже, а целое ухо? Отнести моей Ветке? Тогда-то она точно поймет, насколько у меня все серьезно… А что? Джага есть. Дега мне ее вечером притаранил. Минутное дело – ухо отмахнуть. Раз – и готово…

Расстались-то мы с Веткой сегодня в купальне не очень хорошо… Прямо скажем, очень даже скверно расстались.

…Я еще лежал на каменной полке, которая уже не казалась холодной и неудобной, лежал оглушенный, с бешено бьющимся сердцем. И в который раз благодарил темноту – теперь за то, что она не позволяла Ветке видеть плавающую на моем лице глупую улыбку.

И она, моя Ветка, лежала рядом, и ее рука согревала мне грудь, легонько поглаживая, и эти почти невесомые поглаживания казались мне истаивающей тенью недавних жадных объятий.

– Давно… – внезапно проговорила она.

– А?

– Ты спрашивал, давно ли я с Максом. Очень давно. Нам по столько было, сколько тебе сейчас. У меня ведь в жизни никого и не было, кроме него. И тебя, конечно…

Судя по тону ее голоса, она хотела еще что-то сказать. Но почему-то замолчала. Несколько минут прошло в темноте и тишине, и рука ее, поглаживающая меня, вдруг замерла. И исчезла.

Ветка поднялась. Судя по шороху, принялась одеваться, торопливо, неловко. Я сел, потянулся на шорох, скользнул пальцами по горячей еще ее коже, но Ветка отстранилась.

– Ты чего? – спросил я. И добавил, почти не стесняясь, потому что было темно: – Хорошая моя… Если ты думаешь, что мне неприятно, когда ты о нем заговорила, так я…

А она крикнула, прервав меня, со слезами в голосе:

– Заткнись, дурак!

Я растерялся. Еще несколько минут назад она шептала, задыхаясь: «Маугли, Маугли, милый мой Маугли…», а после уже и шептать не доставало ей мочи, она вскрикивала и по-птичьи тонко стонала. И вдруг после всего этого: «Заткнись, дурак!»

Да, я растерялся. Не нашел ничего лучше, чем пробормотать:

– Опять дураком назвала…

– И я дура! – откликнулась она. – Господи, какая дура!..

И тогда передо мной возник образ Макса, тусклый и неживой образ, и я поначалу отогнал его, как муху. Но призрачный Макс никуда не пропал, наоборот, становился все четче, терял призрачность, обрастая плотью. Я все понял. Я же не дурак, на самом-то деле… Ведь она, моя Ветка, жалеет о том, что произошло! Сейчас побежит снова к своему патлатому брахману, уговаривая на бегу себя забыть об этой… минутной слабости.

Как же обидно мне стало!

Я крикнул ей:

– Ну и вали, дрянь!

Что-то свистнуло во тьме, и левую мою щеку ожгло хлесткой оплеухой. Я вскочил, но тут же открылась дверь, я моргнул от неожиданно яркого света, а когда снова открыл глаза, ее уже не было, моей Ветки.

Кое-как натянув штаны, я выбежал вслед за ней, поднялся по лестнице, наугад ткнулся в первый попавшийся поворот, пробежал несколько шагов, остановился, прислушиваясь… Вернулся на развилку, сунулся в другой рукав коридора…

Не было моей Ветки. То волшебство, что безошибочно вело меня за ней в купальню, куда-то пропало. Я поплелся обратно, одеваться.

Потом я долго бродил по Монастырю, нечаянно вышел во дворик, где утром умывался, сел на скамейку. Тело ныло, болел бок. Но все это было, конечно, ерунда по сравнению с другой болью, нефизической. Как же так, а? Как же так, черт вас возьми всех?! В одну секунду человек становится родным, самым дорогим на свете, а потом вдруг…

Я просидел здесь до вечера. Просидел бы и дольше, но меня отыскал Дега. Я рассказал ему… не сразу и не все, но рассказал. Он отвел меня в трапезную. Там ее не было, моей Ветки. После ужина он сопроводил меня к лазарету. Там ее тоже не было. Дега прокрался к койке Макса, чтобы наверняка узнать. А я не пошел к Максу, хотя грозного Семиона Семионовича поблизости не наблюдалось. Просто не смог заставить себя – и все… Потом Дега показал мне келью Ветки. Оказалось, что она, эта келья, располагается недалеко от моей. Я постучал в дверь, но мне не открыли. Я подергал ручку – дверь была заперта. Интересное дело, в моей келье запора с внутренней стороны нет, а в Веткиной, стало быть, есть… Ну, вот и все. Найти-то нашел Ветку, а толку?..

Мы с Дегой вернулись ко мне. Кореш покрутился немного, повздыхал сочувственно и улизнул. Явился через четверть часа, принес мою джагу. И снова испарился. «Темнеет, – сказал, – пора к занятиям приступать, отец Федор ждет. Он, кстати, квартирует рядом с Веткой. Так что если чего надо ей передать…»

Я сказал, что ничего передавать не надо.

Спать я не мог до самого рассвета. Когда в крестообразном окошке зарозовело небо, я все-таки не выдержал. Направился к ней. Стучал в дверь, звал ее. Сначала тихонько – мало ли, кто-нибудь услышит… Но скоро, распалив себя, перестал осторожничать. Орал, пиная дверь ногами…

И дверь открылась. Но не Веткина, а соседняя. Вышел отец Федор, нисколько не заспанный, одетый – видно, не так давно закончил заниматься с Дегой. Вышел отец Федор и мягчайшим своим голосом сказал мне:

– Кандехай-ка ты, сын мой, на хазу. А будешь барагозить еще – руки с ногами перетасую и скажу: так и было… – И положил на мое плечо тяжеленную свою граблю.

Я и ушел.

Прилег на топчан, но тут же вскочил – над Монастырем раскатился глубокий удар колокола.

И спустя какое-то время в утренней светлой тишине послышался далекий, размеренно ритмичный плеск.

Я встал на топчан, выглянул в окно. От скального основания Монастыря к берегу плыла лодка, та самая, которая привезла нас сюда, плыла, то скрываясь в полосах тумана, то снова появляясь на чистой неподвижной воде Белого озера. Два человека – не разглядеть было, кто именно, – слаженно работали огромными веслами.

«Прибыл кто-то, – рассеянно подумал я. – Сейчас его в Монастырь доставят… Ах да! Комбат! Который и по мою душу тоже…»


Я проснулся, зашипев сорванным от крика горлом.

Вокруг метались рваные клочья дурманящего дыма. Я рванулся, но не смог даже пошевелиться – тело мое было накрепко привязано… К чему?.. И где я нахожусь?! Дым какой-то вонючий… Что-то потрескивает рядом, точно догорая. И, перемешиваясь с дымом, кружится вокруг меня тихий шепот.

Появившись откуда-то сзади, нависло надо мной перевернутое лицо. Покрасневшее и одутловатое, точно обветренное, безбородое и безбровое лицо с косым белым шрамом на подбородке.

– Ну как? – услышал я. – Вспомнил?

Что я должен был вспомнить? Ни черта не понятно… В тот момент я не мог даже сказать, как зовут этого… безбрового со шрамом… Хотя лицо его, маячившее надо мной, казалось мне знакомым. Погодите-ка…

– Комбат… – словно сами собой выговорили мои губы. – Вы – Комбат, да?..

– Кое-что вспомнил, – донесся откуда-то сбоку другой голос. – Уже хорошо. Но мало…

– Однако… – произнес я, узнав голос.

– И меня вспомнил. Неплохо…

– Давай, давай, напрягай мозг! – заговорил со мной Комбат. – Сразу вспоминай, потом сложнее будет.

– Да что вспоминать-то?!

– Правильно, что привязали его, – сказал невидимый мне Однако. – Так крутился во сне, так корчился, что и здоровые ребра попереломал бы. Не то что треснутое…

– Вспоминай! – строго настаивал Комбат. – Вспомнил? Ну?

– Может, уже развязать его? – предложил Однако. – Дайте-ка нож кто-нибудь…

Через несколько секунд я приподнялся, потирая затекшие руки. Топчан, к которому я был привязан, стоял посреди тесной и темной комнаты, лишенной окон, наполненной дымом. У стены багровела чадящими углями трехногая жаровня. Комбат – крепкий мужичок лет сорока, в котором безошибочно угадывался бывший военный, – стоял рядом со мной, выжидающе скрестив руки на груди. Однако примостился у закрытой двери. В углу на стуле громоздился отец Федор. На коленях у него стояла керосиновая лампа с прикрученным до минимума фитилем – источник тусклого мерцающего света. Все трое – и Комбат, и Однако, и отец Федор – неотрывно и пристально смотрели на меня.

– Не может быть, чтобы не получилось, – произнес Комбат. – Все ведь правильно сделал… Однако, а ты?..

– Какие ты мне велел, такие травы и принес, – отозвался Однако, не дав ему договорить. – Что я, в травах не разбираюсь, что ли?..

– Постарайся, сын мой, – с обычной мягкой ласковостью попросил меня отец Федор. – Сосредоточься. Неужели совсем ничего не вспоминается?

Я не успел проговорить короткий отрицательный ответ. Только я открыл рот, как внезапно словно черная волна взметнулась за спиной и полностью накрыла меня.

Я все вспомнил.

Вспомнил, как из камеры, где я мариновался целый день, потащили меня наверх, в комнату для допросов. Как допрашивал меня называемый Комиссаром странный тип с золотыми колечками в ушах, от бряцанья которых становилось муторно и липко в голове.

Как везли меня, одуревшего от каких-то уколов, в автобусе с замазанными черной краской стеклами – меня везли и еще четверых, также деревянно сидящих на своих местах рядом с конвоирами.

Как выгрузили нас в ночном поле и развели в стороны.

Как заставили меня раздеться и стоять прямо, пока разрисовывали мне спину непонятными знаками, а я даже не пытался воспротивиться этому или хотя бы возразить.

Как подвели меня к самому краю той жуткой ямины, источавшей химический запах, поставили в центр жирно намалеванного прямо на земле белого креста и велели не двигаться с места, что бы ни происходило.

Как привели и расставили вокруг ямы остальных. Дикого, девочку с родимым пятном, пузана в очках, скелетоподобного типа…

Как врубили свет прожекторов, и стало видно, что выстроилось за нашими спинами кольцо солдат, вооруженных почему-то только пластиковыми щитами и разномастным холодным оружием. Как, подчиняясь командам, принялись солдаты бить клинками по щитам, мало-помалу наладившись держать прыгающий нервный ритм.

Тогда-то и заплакали со дна темной ямы испуганно молчавшие до той поры дети.

Я не мог видеть, сколько их там было, я их вообще не видел – дно ямы было наполнено густой темнотой. Но, судя по голосам, не меньше дюжины…

Вспомнил я, и как ударил по ушам многократно усиленный громкоговорителем голос, как загудела непонятная речь, устрашающе непрерывная – точно произносили одно-единственное слово, которое все никак не кончалось. И чем громче становился голос, тем громче грохотала дробь ударов клинками по щитам.

По-моему, этот голос принадлежал тому типу, который допрашивал меня. Комиссару… Да, точно ему.

От оглушающего грохота клинков по щитам, от пугающе монотонного речитатива начала подрагивать земля. И электрический свет, и тьма вокруг нас – все задрожало… словно по картине действительности побежали волны ряби.

Потом я увидел низкорослого солдатика, идущего к яме. Шел он странно, коряво, будто не по своей воле, будто его тащили, неловко подпрыгивая в такт ритмичному стуку клинков о щиты. И в руке у него был факел – обыкновенная палка с намотанной тряпкой, пропитанной, очевидно, бензином. Подойдя к краю ямы, он остановился между девочкой и пузаном в очках.

И швырнул факел в яму.

И вздрогнул, словно очнулся. Заозирался по сторонам и, вскрикнув, ринулся прочь.

А из ямы рванул к небу мощный столп пламени. И вместе со столпом рванул многоголосый детский визг – в полном смысле слова душераздирающий визг. Я прямо физически почувствовал, как что-то во мне болезненно затрепетало, надрываясь… Лицу стало горячо-горячо. И глазам, ослепленным ярким пламенем, стало больно. Я попытался закрыть глаза, но не смог, только несколько раз часто моргнул.

Душераздирающий визг смолк очень скоро, но не мгновенно. Он таял в течение нескольких невыносимых секунд, один за другим смолкали составляющие его исступленные детские голоса…

Столп пламени стал снижаться.

А небо…

Что-то непонятное и пугающее стало происходить с темным небом. Оно вдруг пошло волнами, точно из ямы ухнул в него снизу вверх невидимый камень…

И пробил дыру. Нет, не в небе. А в самой ткани реальности. Это почему-то я почувствовал очень ясно…

Голос из громкоговорителя смолк, точно оборвавшись. Раскатилась над полем команда – и клинки о пластиковые щиты застучали вразнобой, ритм заспотыкался и скоро умер.

Стало очень тихо.


Когда я закончил рассказывать, Комбат, Однако и отец Федор долго молчали. На меня они уже не смотрели, переглядывались друг с другом, словно обмениваясь неслышимыми фразами.

Первым заговорил Комбат.

– М-да-а-а… – длинно прогудел он. – Так боялись конца света, что все-таки поверили в него. Всей планетой, всем миром… Семь миллиардов гавриков в один и тот же момент оказались одержимы одним и тем же ужасом. Семь миллиардов сознаний сфокусировали в себе одну и ту же мысль… Нехилый всплеск психоэмоциональной энергии получился, ничего не скажешь… Не выдержал свод мироздания, треснул и просел. Как тот мост, по которому в ногу промаршировала рота солдат. Удивительно, что вообще все в клочья не разнесло… Ведь мысли все же материальны, это и тогда было известно. Ждали конца света, вот он и произошел. Только не в физическом плане, а… в трансцендентном. Всем миром постарались. Пробили дыру чужакам… А оттуда сначала потянуло сквознячком ментальным, гибельным для человеческого сознания, отчего люди, сами того не осознавая, стали чаще и чаще на себя руки накладывать. Потом нарушились привычные связи человека и неживой материи… Потом хлынуло зверье. А теперь вот…

– Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят, – размашисто перекрестившись, сказал Федор. – Вот оно как, значит… А я не верил, что они на это решатся, кормчие государства… Теперь все сходится, – договорил он странно заскрипевшим голосом. – Пастухи? – непонятно спросил он у Комбата.

– А то кто ж еще…

– А дальше что было? – посмотрев на меня, тихо проговорил Однако.

– Да что… – Я пожал плечами. То, чего я до сих пор не помнил, теперь явственно стояло у меня перед глазами. – Повели туда, где я разделся, сказали одеваться. Потом посадили в автобус, сделали укол какой-то. Очнулся в камере. Жрать хотелось сильно. Начал в дверь стучать, пришел сержант, отвел опять в комнату для допросов, посадил в клетку, приковал наручниками. Дубинкой пару раз по почкам дал, чтоб я не орал. И ушел. А потом явился этот… с колечками в ушах. Комиссар…

– Ввел в транс и почистил память, – закончил за меня Комбат. – Капитально почистил, мастерски. Это-то понятно. Помолчи пока, Умник.

– Он нам, кстати, нужен еще? – осведомился у него Однако.

– Кстати, нет.

– Иди, сын мой, – мягко пророкотал отец Федор, – иди, голубчик, погуляй. Сходи в трапезную, сейчас как раз время ужина, пошамай, порадуй кишку… Твоя помощь больше не требуется.

Я машинально поднялся на ноги. Двинулся к выходу. А у самой двери меня вдруг накрыло. Ведь то, что я рассказал им сейчас, – это никакой не сон был.

Это происходило на самом деле.

У меня подкосились ноги. Чтобы не упасть, я мотнулся обратно. Однако подхватил меня, усадил на топчан.

Несколько минут я приходил в себя.

– Это что же… – прошептал я. – Это… Там действительно дети были? В яме? Настоящие живые дети?..

– Были живые, – сумрачно произнес Комбат. – Стали мертвые.

– Воин, Дева, Мудрец, Преступник, Мертвец – в лучах пентаграммы… – сказал отец Федор. – Открывающая формула и жертва… Тринадцать душ, некрещеных и безгрешных. Все, как полагается по ритуалу. Вспомнили былые практики, задрыги… чтобы им на суде прокурор с похмелюги попался… Исстари известно: рядовая нечисть приходит сама. Баронов ада надобно призывать.

– А… что значит – безгрешные души? – зачем-то спросил я.

– Принято считать, что дети младше семи лет не могут сознательно запятнать себя грехом, – ответил Однако.

Какое-то время в голове моей было совершенно пусто. Только чугунным шариком каталась в той пустоте ненароком припомнившаяся дурацкая цитатка из Хармса: «Детей надо уничтожать. Для этого я бы вырыл в центре города большую яму и бросал бы их туда…» Тогда мне это казалось смешным, а сейчас… Младше семи лет, черт побери… Кошмар какой-то. И ведь я в этом кошмаре принимал участие. Невольно, конечно, но все-таки…

– Но зачем?.. – вырвалось у меня само собой.

Комбат угрюмо посмотрел на меня.

– Затем, что наше правительство решило – как тот мудрец из притчи – от дождика в пруд прятаться, – сказал он. – Всадника не послушали в свое время, предпочли иной путь…

– По-моему, в притче не мудрец вовсе фигурировал, а глупец, – подал голос Однако.

– Какая разница-то?

– Может, объясните, в чем дело, наконец? – попросил я.

Отец Федор поставил лампу на пол, оперся локтями на колени, потер лицо громадными ладонями.

– Дело в том, что зверье – вовсе не самое страшное, что могло случиться с нами, – ответил он. – Так… цветочки. А пастухи – это куда посерьезней будет. И какая жизнь у нас теперь начнется, даже предположить трудно. И, главное, сами же их призвали…

– Зачем же? – тупо повторил я. – Что это за пастухи и зачем их надо было звать?

– Да именно затем, что они – пастухи. Потому что они имеют власть над зверьем. И не только над ним. Над процессами, изменяющими наш мир, – тоже.

Я ничего не понимал. Я так и сказал:

– Я не понимаю…

– Пастухами мы называем существ одной природы, но более высокого порядка, чем зверье, – заговорил Однако. – Разница между ними – как между животными и людьми, это и в названиях отражено. Зверье питается людьми – причем принято считать, что не столько плоть их интересует, сколько… внутренняя сущность человека; его, как бы это сказать…

– Душа, если проще, – подсказал отец Федор.

– Если проще, да… А само зверье, в свою очередь, питает пастухов, перерабатывая для них человеческие души в более приемлемую субстанцию. Извини, что несколько сумбурно излагаю, терминология, понимаешь, не вполне разработана, да и знаем мы об этом не так много. Таким образом, люди для них, для чужаков этих, – самый низ пищевой цепочки.

– Но зачем их призывать-то, пастухов, я никак не соображу?!

– Затем, что они не безмозглое прожорливое зверье. А существа, обладающие разумом. Следовательно, с ними можно вести переговоры. Договориться с ними можно. Теперь соображаешь?

Я кивнул, чуть помедлив. Договориться – это я соображаю. Ты мне – я тебе. То есть они, высокоразвитые пастухи эти, будут зверье придерживать, чтоб не очень-то распоясывалось, и, может даже, другие элементы нашей новой реальности контролировать, чтоб не очень-то у нас все взрывалось и рушилось… Мне даже как-то полегче стало. А вот что, интересно, эти пастухи в обмен на свои услуги попросят?

– А кто ж его знает… – нахмурившись, ответил Однако на этот мой вопрос. – Не прогадают, уж точно. Кое-какие перемены, которые в нашей жизни последнее время происходят, – это, надо думать, их заслуга.

– Ну… – пожал я плечами, – не так-то уж и глупо, если вдуматься…

Все трое уставились на меня, будто я сморозил невесть какую нелепость. А что я такого сказал?

– Если невозможно их победить, значит, нужно с ними договариваться, – пояснил я. – Логично же… Как вот со зверьем сражаться? Никак. Все равно что с саранчой биться. Да и людям это не под силу, только брахманам. И то… Одного-двух брахман сумеет уничтожить, а на их место следующей же ночью десяток новых вылезет… Получается, единственный выход – договариваться…

Однако крякнул и отвел глаза. Комбат, скривившись, посмотрел на меня тем же примерно взглядом, какого я удостоился от Ветки, когда задвинул ей про Женю Пупсика. Только отец Федор вздохнул, оглядел всех и голубино пророкотал:

– Не надо от неразумного отрока рыла воротить, дети мои. Не обтесался он еще у нас, чего вы от него хотите?.. Небось полагает нас крутой ватагой, кроме земных дел, ни о чем другом не печалящейся.

– Даже если и кажется, что невозможно, – тут же заговорил Комбат, не отводя от меня чуть притушенного, впрочем, взгляда, – все равно надо же что-то делать, а? Как ты считаешь? То, как мы живем, – это ведь не жизнь… И все это понимают. Только надеются, что оно само как-нибудь рассосется, наладится; что кто-то другой за тебя все решит и сделает. Не рассосется и не наладится. Потому что тот мифический «другой» рассуждает так же, как и ты. Не рассосется, да. Будет лишь хуже. Эх, ты… Умник…

– Тем более что способ победить чужаков Всадник нашел давным-давно, – просто сказал Однако. – Когда еще его никто Всадником и не думал называть. И он на поверхности, этот способ. Ничего сложного…

– Ничего сложного?!. Да что это за способ такой?

Я открыл было рот, чтобы разузнать все хорошенько, но договорить мне не дали.

– Кандехай в трапезную, Умник, – сказал отец Федор. – Не до тебя сейчас.

– Иди, правда, – поддержал его Комбат. – Как выйдешь отсюда, все налево, налево, потом вверх два пролета. А я тебя отыщу попозже. У меня к тебе разговор еще.

– Но я просто спросить хотел… Про способ-то…

– Вот тогда и спросишь.

– А можно я просто с вами посижу? Я же все-таки… ну, помог вам?..

– Видал орудие, сын мой? – осведомился отец Федор, поднося к моему носу гигантский свой кулак. – Если тормозить не перестанешь, я тебе сейчас с маху одну фару потушу, истинно говорю. Усек?

Однако громко хмыкнул. Даже Комбат смягчил улыбкой свое красное безбровое лицо.

– Усек… – пробормотал я. И вышел из комнаты.


Дегу я углядел сразу же, как шагнул из узкого коридора в просторный и высокий зал трапезной. Кореш помахал мне рукой, приподнявшись из-за длиннющего стола, за которым, кроме него, помещались еще несколько разношерстных компаний – всего человек пятнадцать. Между прочим, и двое давешних парней в полицейской форме там были. И парень с клочковатой бороденкой – Егорша – тоже… И те шестеро, что вместе с ним занимались с Веткой во дворике, усыпанном гравием. И еще кто-то, кого я до этого и не видел…

– Падай рядышком! – пригласил Дега. – Ну что? Порылись в твоей башке? Нашли чего-нибудь? Давай выкладывай, чего ты по ночам орешь, как хряк некормленый?

– Потом… – отмахнулся я. Как-то не хотелось мне прямо вот сейчас вываливать на кореша все, что мне удалось вспомнить с помощью новоприбывшего брахмана.

– Мимо кассы, получается, мероприятие? – притворно расстроился Дега. – Так и знал, что ни на что путное твоя глупая черепушка не годится. Разве что только кастрюлю из нее замастырить. И то – если дырки глиной замазать!..

Продекламировав нехитрую эту репризу, Дега довольно захохотал и хлопнул меня по плечу. Настроение у моего кореша сегодня, видать, было особенно приподнятое.

– Жрать хочешь? – осведомился он.

– Можно.

– Сходить взять тебе?

– Что я, инвалид, что ли? – удивился я неожиданной услужливости. – Сам схожу.

– Как хочешь. Наше дело предложить… Во-о-он туда тебе.

Я прошагал через весь зал трапезной к небольшому окошку в стене, за которой, очевидно, располагалась кухня. Стукнул в деревянный ставень, закрывающий окошко. Ставень отодвинулся, и я увидел Ветку. Так вот почему Дега…

Лицо ее, затянутое в повязанный на старушечий манер белый платок, чуть вздрогнуло. Впрочем, тут же и застыло в нарочитой отстраненности. Я даже подумал, что она сейчас ставень захлопнет.

Нет, не захлопнула. Сухо поинтересовалась:

– Чего изволите?

– Да все равно… – пожал я плечами.

Ну не до выяснения отношений мне было.

И – вот странно – немедленно Ветка вспыхнула, губы ее, только что надменно поджатые, как-то жалобно обмякли. Подавая мне глубокую миску, где дымилось овощное месиво с кусочками темного мяса, она будто случайно коснулась моей руки. Я взял миску, невнимательно поблагодарил…

– Погоди, Маугли… – тихо позвала она.

Надо же. Еще совсем недавно так старательно избегала общения со мной, а теперь… Вот и пойми этих баб.

Я вернулся к окошку.

– Что-то очень нехорошее Комбат обнаружил, да?

– Неохота об этом… – признался я.

– А… – Было видно, что она мучительно ищет, что сказать еще. – Хочешь узнать, что есть сейчас будешь?

Чем мне сегодня предстоит отужинать, мне, честно говоря, было совсем не интересно.

– Рагу из кенгурятины, – сообщила Ветка, просительно заглядывая мне в глаза. – Попробуй, тебе должно понравиться.

– Ага, – сказал я. И, отступив от окошка, невпопад добавил: – Извини, ладно?..

На обратном пути я отчетливо чувствовал, как она смотрит мне в спину. Неловкое это чувство исчезло только тогда, когда я услышал, как бахнул захлопнутый с ненужной силой ставень раздаточного окошка.

– Какие страсти-то кипят! – встретил меня противным хихиканьем Дега. – А я ведь тоже, кстати, времени-то зря не теряю. Вон, погляди… Да не верти ты башней, незаметно погляди… Видишь, белобрысенькая сидит? Нормальная такая, да? Иринкой зовут. Я с ней сегодня все утро перемигивался, а к обеду взял и подкатил…

Опустошив миску под аккомпанемент вдохновенно приукрашенного рассказа кореша о его любовной победе над продемонстрированной белобрысенькой Иринкой, я встал, чтобы напиться воды из большого бака, стоявшего неподалеку у стены. Дега схватил меня за рукав:

– Ты куда? А знаешь, что еще сегодня случилось?

– Ну?

– Я видел, как чукча наш летал! Этот… Однако который!

– Он якут, – машинально поправил я. – Вернее, саха. То есть как это летал?

– Натурально летал! – расширил глаза Дега. – Зуб даю! После обеда я кемарнул, проснулся, вышел покурить на солнышко… Гляжу – а он поднимается над куполами, руки раскинув… Медленно так, будто из-под воды всплывает. Потом перевернулся несколько раз в воздухе… и головой вперед – вниз…

– Чего болтаешь-то? – не поверил я. – На такое ни один брахман не способен. Невозможно это…

– Тут, братан, в нашем Монастыре, ничего невозможного нет! – приосанившись, важно проговорил мой кореш.

Один из парней в полицейской форме вдруг порывисто поднялся.

– Начинается! – предупредил он. – Тот самый, вчерашний выпуск! Сейчас повтор должен быть!..

В руках у него сверкнул и отчаянно зашипел диковинный маленький телевизор с очень длинной и тонкой антенной. Ужинавшие, оставив приборы, сгрудились вокруг парня.

– Глянем, а? – встал Дега.

Мы воткнулись в толпу зрителей. Я очень удачно оказался прямо за плечом псевдокопа, держащего телевизор, а мой кореш, толкаясь без особых церемоний, протиснулся поближе к белобрысой девчонке. Я ее узнал, кстати. Она была в числе тех, кто наблюдал с парапета, как Ветка мне куском гравия в грудь засветила…

По крохотному экрану то и дело пробегали быстрые молочные волны, картинка подрагивала – знакомая рожа теледиктора на знакомом фоне студийного задника будто гримасничала. Громкое шипение вдруг прервалось членораздельной речью:

– …специальное предложение правительства Заволжского округа. Уважаемые телезрители! Внимание на предметы в нашей студии!

Камера взяла крупным планом ровный ряд совершенно одинаковых белых кубиков на столе перед диктором. Кубиков было девять.

– На невидимой вам плоскости кубиков, – вкрадчиво сообщил диктор, – изображены цифры. За одну минуту попробуйте угадать эти цифры! Время пошло, уважаемые телезрители!

Картинка застыла. Кубики белели на экране, как гигантские куски рафинада.

– Новостей нет, так они викторину, что ли, затеяли? – хмыкнул Дега, как бы невзначай кладя руку на плечо белобрысой.

На него шикнули. Девчонка, дернув плечом, стряхнула пятерню Деги.

– Подумаешь, сложность какая!.. – услышал я вдруг знакомый голос. – Ну, пять… Семь… Один… Четыре…

Ойуун Однако, невесть когда успевший появиться в трапезной, протолкнулся поглубже и уверенно заскользил пальцем по экрану телевизора:

– Два. Шесть. Девять. Восемь. Три… Пожалуйста! И прошу заметить: хоть выпуск повторный, смотрю я его впервые.

– Можно подумать, кто-то сомневается! – воскликнула белобрысая, снова убирая плечо из-под назойливой деговской грабли.

– Внимание! – послышался голос диктора. – А теперь, уважаемые телезрители, правильный ответ!

Он аккуратно перевернул кубики, выдерживая паузу на каждом.

– Абсолютно точно! – констатировал бородатый Егорша.

– Ого! – ахнул Дега.

Я глянул на Однако. Отчего-то он не спешил радоваться безошибочному своему результату. Да и все остальные смотрели на экран мини-телевизора сосредоточенно и выжидающе, без тени даже ликования и удивления.

– Уважаемые телезрители! – объявил тем временем диктор. – Если вы верно угадали четыре цифры или больше, вы, возможно, обладаете паранормальными способностями. Региональный штаб проекта «Возрождение» предлагает вам явиться на собеседование, место и время которого вы узнаете, как только подадите заявку на участие в проекте. Заявки принимаются круглосуточно в приемной правительства округа. При подтверждении наличия у вас паранормальных способностей вам будет предоставлена возможность участия в работе проекта в качестве высокооплачиваемых специалистов. Не упустите свой шанс, уважаемые телезрители!..

– Вот твари! – громко сказал Егорша. Рывком выпрямившись, он задел антенну. Картинка на экране задрожала, и звук снова сменился шипением.

– Иди, Однако, сдайся, – услышал я голос Ветки. – Престижная работа, денежная должность…

Я поднял голову. Толпа как раз с готовностью расступалась, пропуская ее к якутскому брахману.

– Ну да! – не замедлил продемонстрировать свою осведомленность Дега. – Явится он в приемную, а ему прямо там – пулю в башку. Знаем, плавали…

– Почему же сразу пулю? – возразил Однако. – Пулю – это тем, кто сотрудничать с проектом отказывается. А тем, кто согласен, – почет и уважение. Достаток и комфорт… Тут без обмана.

– Правда, что ли? – заинтересовался Дега.

– Тише! Сейчас еще кое-что интересненькое! – Парень в полицейской форме отладил антенну, и шипение снова сменилось скороговоркой теледиктора:

– …рамках проекта «Возрождение» стартует государственная программа дополнительной поддержки семей, имеющих детей. Право на материальную помощь в размере десяти минимальных размеров оплаты труда имеет всякая женщина, родившая второго ребенка после первого января следующего года. Женщина, родившая третьего или последующих детей, имеет право на пятнадцать…

Шипение скомкало речь диктора, экран телевизора подернулся непроглядным белесым мельтешением.

– Сигнал пропал… – буркнул парень, ожесточенно щелкая кнопками на боку своего чудо-прибора. – Эх, как не вовремя… Сейчас еще про реформу образования повторить должны были!..

– Про ту реформу уже третьего дня сообщали, – успокоил его Егорша. – Все слышали, не переживай.

– Слышали… – подтвердил кто-то из собравшихся.

– Н-да… – проговорил, глядя куда-то в пространство, Однако. – Материальная поддержка, значит, женщинам, родившим второго и последующих… Заботятся о будущих объемах корма, молодцы. Уже начинают опасаться, что не хватит…

– А учиться корму ни к чему, – в тон ему сказала Ветка. – Лиха беда начало, скоро и за оставшиеся два года общеобразовательного обучения плату такую установят, что…

– «Возрождение», чтоб их… – сумрачно вздохнули в толпе.

– Они что там, наверху, не понимают, что ли? – высказался кто-то. – Если людей не учить, откуда тогда возьмутся специалисты… ну там… в экономических областях, в технических, в управленческих… во всяких других разных? Если одна необразованная рабочая масса останется?

– Насчет этого не беспокойся, – проговорил Однако. – Элитарный класс никуда не денется. Получать образование будут те, кто может себе это позволить. То есть ближайшие родственники теперешнего правящего круга. Класс элиты просто станет закрытым. Этакая каста с неизменно наследуемыми статусами.

– Дети наших начальников будут начальниками наших детей, – подытожила белобрысая Иринка.

– Вот именно…

– Это вы про обыкновенных людей, да? – подал голос Дега. – Зато брахманам – лафа!

На него посмотрели непонимающе, но мой кореш, не смутившись, залихватски прищурился, словно хотел сказать: «Все в порядке! Я просто обстановку разрядить хочу!»

– Лафа, говорю, брахманам! – продолжил он, подмигнув Однако. – Был бы я из ваших, не терял бы времени зря! Отыскал бы себе брахманиху по вкусу – и ну брахманчиков строгать! Первый, положим, бесплатно. Зато за второго – капуста! За третьего – капуста в полтора раза больше. И за последующих… И ведь будущее тем маленьким брахманчикам обеспечено! Правительство уже об их трудоустройстве позаботилось! Если ты ЛОПС – получи престижную и денежную должность… Греби башли и содержи родителей, которые были так любезны тебя на свет произвести!

– Дур-рак! – тяжело обронил Однако. Дотянувшись до Деги через головы тесно стоящих людей, он отвесил ему подзатыльник. – Сам не соображаешь, чего городишь…

– ЛОПСы бесплодны, ты не знал, что ли? – высказался Егорша. – И потом, они, если хочешь знать, вообще жизненную энергию на такие глупости, как секс, не очень-то и расходуют. В юности еще побалуются, а после двадцати – двадцати пяти… И никакой семьи у ЛОПСов никогда быть не может…

Меня словно током дернуло. Так вот, значит…

– Дерьмово быть тобой… – пробормотал Дега, стрельнув глазами в Однако. И втянул голову в плечи, спасаясь от очередного подзатыльника.

Я не удержался, посмотрел-таки на Ветку. Она, густо покрасневшая, спрятав от меня глаза, метнулась прочь. В толпе удивленно зашептались.

На пороге трапезной она едва не столкнулась с Комбатом.

– Что у вас тут за беготня? – осведомился он, продевая руки в рукава тяжелого армейского бушлата.

Никто ему толком ничего ответить не сумел. Я, само собой, счел за лучшее промолчать.

– Так, новенькие! Дега, Умник… На выход! – скомандовал Комбат.

– С вещами? – попытался еще сострить Дега, видимо, по инерции.

– С мебелью! Быстро, шагом марш!

Глава 4

Мы втроем вышли во двор.

Над миром сгущалась ночь. Опускающаяся с неба темнота придавливала остатки красного закатного света к горизонту. До окончательного наступления сумерек оставались считаные минуты.

У меня привычно засосало под ложечкой, неуютно стало на открытом пространстве. Пришлось напомнить себе, где я нахожусь, чтобы страх отступил.

Здесь безопасно и свободно.

А там – за окружающей Монастырь водной гладью, по которой, будто масляные пятна, бесшумно растекаются красные отсветы, – лежит совершенно иная реальность, где существовать возможно лишь с боязливой оглядкой. И реальность эта начинает сейчас обычное свое погружение в очередную фазу кромешного ужаса…

О чем с нами будет сейчас говорить Комбат, я приблизительно догадывался. В любой большой ватаге так принято: вступающие в нее перво-наперво имеют предварительную беседу с кем-нибудь из старшаков. Чтобы четко уяснить свои будущие права и обязанности. Потом, как правило, следует испытание, на котором новички доказывают, что достойны оказанной им высокой чести… Какое, любопытно, для нас здесь испытание устроят?

Откуда-то с темных берегов долетел до нас едва слышный вой, тонкий и колеблющийся, будто лезвие пилы.

«Да какое бы ни устроили, – подумал я, передернувшись от этого воя, – из кожи вон вылезем, но пройдем. Лишь бы подольше не возвращаться обратно…»

Комбат поднял воротник своего бушлата, обернулся к нам, оперся спиной о парапет. Я вдруг подумал, что он, должно быть, много старше, чем показалось мне с первого взгляда. Глаза у него были такие… тусклые, устало слезящиеся, с густо испещренными красными прожилками белками.

– Освоились? – с неожиданной тепловатой простотой осведомился он.

– А то! – бодро откликнулся Дега.

– Ну и как вам здесь?

– Супер! – отчеканил Дега. – Копов нет… настоящих то есть. Зверьем и не пахнет. И вообще… запираться, окна занавешивать, прятаться ни от кого не надо. Еще бы по хозяйству не напрягали, вообще полный расслабон был бы!

– Полного расслабона, уж извини, не получится. А насчет всего остального – ты прав. Я бы и сам отсюда не уезжал, будь моя воля. Да… Вы вот вряд ли это хорошо помните, а ведь когда-то повсюду на земле люди так и жили, как сейчас вы в Монастыре: ни от кого не прячась и никого не боясь.

– Ну уж, – не удержался, чтобы не усомниться, я. – Можно подумать, раньше, до зверья-то, жизнь сплошной марципан в шоколаде была…

– Если с нынешней сравнивать – именно марципан и именно в шоколаде. Да еще с кремовыми розочками сверху… Времена, когда одна из самых трудноразрешимых проблем у человека – высокий процент по ипотечным выплатам, – согласитесь, неплохие времена.

– А что такое ипотечные выплаты? – поинтересовался Дега.

Я наскоро объяснил.

– Это ж сколько народу раньше было, если на всех жилья не хватало? – поразился мой кореш. – У нас с этим проще: в каждом доме половина квартир пустые, вселяйся не хочу… – Он на мгновение задумался. – Это ж сколько народу за последние шесть лет повыкосило?..

Комбат достал из кармана бушлата пачку «Кадетских», предложил нам. Мы не отказались.

С этим суровым армейским куревом мы уже были знакомы. В гагаринских шалманах и лавках перебои с табаком случались частенько, но запас «Кадетских» у барыг имелся всегда. «Покурить есть чего?» – «Нет». – «Ну, давайте тогда «Кадетские»…» Таков был неизменный диалог между покупателем и барыгой, когда ни на прилавке, ни под оным нормальных сигарет не наличествовало…

Да, сейчас мы с Дегой и «Кадетским» были рады. Наши-то запасы почти кончились…

С отвращением затянувшись, я выпустил шершавую, застревающую в горле струю дыма.

– Спрашивайте, – проговорил вдруг Комбат. – Сегодня я уполномочен лично Всадником ответить на все ваши вопросы.

От неожиданности я закашлялся.

– Что угодно спрашивать можно? – живо поинтересовался Дега.

– Что угодно.

– А… Когда звери в том зоопарке закончатся, нас чем кормить будут?

– Да погоди ты со своей ерундой! – оттолкнул я кореша. – Все, что хотим, можно спрашивать?

– Ну, я же сказал вам…

– Как вы намереваетесь мир изменять? – задал я вопрос. – Ну, возвращать его в то состояние, в котором он был до двенадцатого года?

– Ты что? – пихнул меня в свою очередь Дега. – Это ж секретные сведения! Я уже у отца Федора спрашивал, а он меня отшил…

Комбат усмехнулся:

– Да нет никакого секрета. Просто раньше не имело смысла вам эту информацию давать. Не поняли бы. Или поняли, но не так. Да вы и сейчас вряд ли способны… Сколько вы в Монастыре? Даже и неделю не живете…

– За недоумков нас держите? – обиделся Дега. – Рассказывайте, какой вы там способ придумали. Мы поймем!

– Ну, во-первых, не мы придумали, а Всадник. Во-вторых, не придумал, а разработал. Вывел путем логических измышлений и обосновал… Итак, что послужило причиной катастрофы? Психоэмоциональный всплеск чудовищной мощности. Именно этот всплеск и произвел… условно говоря, трещину в реальности нашего мира… Ну, это-то вам должно быть понятно, это вы наверняка и раньше не раз слышали. Идем дальше. Так вот, Всадник выдвинул теорию: закрыть ту трещину возможно лишь посредством психоэмоционального импульса такой же мощности, как и у того – первоначального, разрушительного, но противоположной полярности. Только и всего. Правда, просто?

– Э-э-э… – сказал Дега.

– Пока ничего сложного, – сказал я.

– Идем дальше, – снова проговорил Комбат. – Психоэмоциональный всплеск двенадцатого года – явление, уникальное по своей глобальности. И повторить его вряд ли удастся. Потому что теперь не двенадцатый год, а двадцать пятый. Человечество давно разобщено, каналы всемирной информационной коммуникации разорваны. Единственное, что осталось, – радиосвязь, функционирующая далеко не везде, да локальные проводные сети (не считая специальных каналов связи, конечно). Чего для общедоступного – в мировом масштабе – обмена информацией явно недостаточно. Какой из этого следует вывод?

Комбат выдержал паузу. По очереди посмотрел на нас. Мы молчали. Мы не знали, какой из всего этого должен следовать вывод.

– А вот какой, – продолжал он. – Заданный импульс необходимо накопить. Постепенно, шаг за шагом, кирпичик за кирпичиком создавать психоэмоциональный фон, до тех пор, пока он не достигнет критической мощности. Все еще ничего сложного?

– Ну-у-у… – протянул Дега.

– Да вроде бы все ясно… – сказал я. – Почти. Про мощность, по крайней мере. Про накопление. А вот по поводу полярности…

– Ага! – Комбат сделал последнюю, самую горькую затяжку, поморщился. – Вот теперь-то мы переходим к самому главному! Какова была эмоциональная составляющая первого импульса?

– Страх, – не колеблясь, ответил я.

– Обделались всем миром! – подтвердил Дега, явно обрадованный тем, что наконец-то смог поддержать беседу членораздельной репликой.

– Именно. И какая эмоция противоположна страху?

– Мм… – опять замычал мой кореш.

А я открыл было рот, но осекся. Самое интересное, что я знал ответ. Я ведь только недавно это понял, со всей возможной ясностью ощутил. Но произнести это вслух?..

– Любовь, – сказал Комбат то, что я собирался, да не решился. – Любовь – истинная противоположность страху. Это взаимоисключающие эмоции.

Дега заржал. В его-то представлении любовь – это как раз то, за что взимали посильную плату с каждого страждущего гагаринца Надька Барби, Галина Валентиновна и Шапокляк. Да и я сам так же полагал… до вчерашнего дня.

– А кого любить-то надо? – поинтересовался мой кореш.

– А друг друга, – в тон ему ответил Комбат.

– Как это? Прямо чтобы все поголовно – и друг друга… А если пацанов окажется больше, чем девок? – вдруг испугался Дега. – Или, например, мне лично старуха какая-нибудь достанется… с трофическими язвами и экземой?..

Комбат вздохнул. Посмотрел на моего кореша с сочувственным сожалением.

– Ладно, – сказал он. – Если объяснять понятным языком… Мама есть?

Дега кивнул.

– Представь, что ей грозит смертельная опасность. Что бы ты?..

– Любого порву! – не дал ему договорить Дега. – Хоть двадцать приреченских на меня пойдут с джагами!

– Если придется выбирать: самому спасаться из горящего дома или маму спасти?..

– Ее, конечно! – опять перебил Комбата мой кореш.

– А почему?

– Ну как… Она же родная мне. Мы же это… как бы… – Дега с натугой задумался. – Вроде как одно целое… И я без нее буду… это… ну… неполным, что ли?.. Короче, люблю я мамку… Не, это понятно! Относиться к каждому встречному и поперечному, как… как к родному, да? В этом ваш план состоит, что ли? Если дело в матери или… – он покосился на меня, – в девке какой-нибудь. Или в кореше. Короче, за своего – всегда пожалуйста. А с какой стати мне за чужого помирать?

– А кто тебе чужой? – тут же спросил Комбат. – Взять любого, так в нем всегда можно отыскать что-то для себя привлекательное, что-то общее для вас обоих. А истинные чужие – те, в ком совсем ничего общего с вами нет. Совсем ничего человеческого. Соображаете, о ком я?

Еще бы мы не соображали… Дега даже сглотнул, втянув голову в плечи.

– Чтобы создать условия для возникновения требуемого психоэмоционального фона, человечеству необходимо осознание самого себя как единого целого, вот о чем говорил Всадник, – наставительно произнес Комбат. – Единое целое, в котором каждый отдельный индивидуум исключительно ценен, потому что потеря его – это потеря части целого. Никто не будет колебаться: вытащить занозу из собственного пальца или оставить так, безразлично наблюдая, как образуется нарыв, переходя затем в гангрену… Но далеко не каждый способен потрудиться помочь серьезно заболевшему соседу, которому больше помочь некому.

– Ну, сравнили… соседа с пальцем, – с сомнением проговорил Дега. – У человечества таких пальцев – несколько миллионов. Или миллиардов?

– А вот этого никто точно не знает, – сказал Комбат. – Сколько на Земле населения осталось. Кто ж статистику теперь ведет… Ясно, что втрое, а то и вчетверо меньше, чем до двенадцатого года. Добирались сюда – небось обратили внимание, сколько деревень и поселков опустело. А мне приходилось и в вымерших городах бывать… Нет, совсем-то сгинуть они нам не дадут, конечно. Будут поддерживать поголовье в необходимом для себя количестве. Понадобится – будут стимулировать рождаемость. Понадобится – сокращать число голов.

– Ну, допустим, – сказал я. – Любовь каждого к каждому, все друг за друга как за родного брата, только так победим врага… Это ясно, тут ваш Всадник ничего нового не придумал. Но это теория. А на практике как? Где взять таких самоотверженных товарищей, которые за незнакомого им человека будут готовы голову сложить? Я правильно понимаю: чтобы психоэмоциональный фон накопил мощность, достаточную для закрытия трещины в реальности, абсолютное большинство людей должно стать этими… самоотверженными товарищами?

– Настоящими людьми.

– А?

– Это термин Всадника. Настоящий человек. Чтобы психоэмоциональный фон накопил мощность, достаточную для закрытия трещины в реальности, количество настоящих людей должно преобладать над людьми обыкновенными. Вот так будет точнее.

– Преобладать… – повторил я. – Уже легче, хотя все равно трудноисполнимо… И прежде этих настоящих единицы были, а теперь и вовсе нет. Каждый сам за себя. Кто-нибудь, может, в силу характера и рад бы бескорыстно помочь ближнему, но постережется это делать. Потому что моментально эти самые ближние, почуяв для себя выгоду, на него со всех сторон навалятся. На части раздерут, живьем сожрут! Добренький? Значит, слабак! А слабаков только ленивый не клюет…

– А если не слабак? – спросил Комбат. – Если он и сам клюнуть может так, что мало не покажется? Если он – наоборот – так силен, что в округе ему даже приблизительно равных нет?

– Тогда в старшаки выйдет, – уверенно рассудил Дега.

– И ватага будет жить по тем законам, которые старшак ей диктует, – сказал Комбат. – И чем дальше, тем больше в ней обычные люди будут перерождаться в настоящих.

– Такую ватагу все равно рано или поздно разотрут, – подумав немного, возразил я. – Уж больно выбиваться будет из числа других…

– А если таких ватаг не одна?

Я снова задумался:

– Ну… не знаю. Тогда копы их задолбают. Против копов же не попрешь. Копы не справятся, так военные подключатся. Тут уж – все… Против танка с джагой или стволом не выстоять. Не знаю, где как, а у нас в Заволжске все четко отлажено. Старшаки более-менее крупных ватаг подчиняются районному старшаку. Как Чипа у нас. Был… Районные старшаки – городскому, в каждом городке или поселке свой старшак есть. Этим уже и бандосы подчиняются. Городские старшаки все под другими старшаками ходят, которые за округом присматривают. Ну и так далее… Копам это неизвестно, что ли? Да они всех старшаков – и больших, и малых – в рожу знают. Если б захотели, в один день повязали бы. Но не вяжут ведь. Потому что когда пригляда за народом не будет, беспредел начнется. Среди бела дня больше людей гибнуть станет, чем ночью… от зверья.

– Да, да, точно, – подтвердил и Дега. – Система!

– Системе противостоять трудно, – согласился Комбат. – Да и не всегда нужно. Куда целесообразней, когда в каждый сегмент общества внедрен один настоящий человек… или несколько. В уличные ватаги, в полицию, в чиновничий аппарат, в армию – повсюду… Тогда система будет работать на нас.

– Тогда – да, – проговорил я. – Пожалуй… Может быть… Только где столько настоящих-то взять? Которые первыми старшаками станут?

Проговорил я это и тут же понял, что ответ на свой вопрос уже знаю. Нетрудно было догадаться…

– Да, подготовить, – просто сказал Комбат, подтвердив мою догадку. – Обучить и воспитать. Чем мы, по-вашему, здесь, в Монастыре занимаемся?

– Ратников готовите?.. – кивнул я. – Им и предстоит стать… первыми настоящими?

– Не всякий настоящий – ратник. Но каждый ратник должен быть настоящим.

– А которые… просто бойцы? Ну не получилось из них настоящих. То бишь настоящих ратников. Их куда?

– Как они сами пожелают. Захотят – здесь останутся. Захотят – уйдут во внешний мир. Только потом все равно вернутся. Чтобы снова учиться и в конце концов стать ратниками. До сих пор только так и было. Без исключений.

– Почему это? – в один голос спросили мы с Дегой.

– Почему?.. Видимо, те, кому выпало побывать в Монастыре, а потом опять окунуться в окружающую его реальность, острее осознают крайнюю необходимость изменения этой реальности.

– Так настоящие уже есть?

– Уже есть.

– И ратники?

– И ратники уже есть, и настоящие. И те и другие – уже работают.

Комбат снова достал свои «Кадетские». Мы вынули по сигаретке, но закуривать не стали, отложили про запас. Мы еще от предыдущей толком не прокашлялись.

– Человечество разобщено и раздроблено, – проговорил Комбат, окутанный удушающим сизым дымом. – Наша миссия состоит в том, чтобы соединить его. Я имею в виду не сеть коммуникаций, конечно, а узы… другого рода. Которые будут покрепче любых материальных… И тогда уйдет страх. А не будет страха – человечество станет непобедимым. И сметет всю эту погань. Ни одного нелюдя не останется! И ни одна тварь больше не сунется к нам, потому что задохнутся они здесь, как рыбы без воды. Атмосфера для них неподходящей станет…

Он замолчал, словно уйдя в себя. И тогда я спросил:

– А можно еще вопрос?

– Ну? – встрепенулся Комбат.

– Вопрос…

– Говорю же: можно. Валяй, интересуйся.

– Возлюбить ближних, всех без разбору, да так, чтобы жизнь за каждого… Вы и вправду во все это верите? Что люди на такое способны? Что настоящих, которых я, кстати, ни одного, сколько живу, не встречал, станет больше обычных? Только честно?

Комбат положил пачку «Кадетских» на парапет, медленно вытащил еще одну сигарету, зажал зубами, прищурившись – но не на меня, а куда-то мимо, – перекинул ее из одного края рта в другой. Шрам на его подбородке запунцовел.

– Я, Умник, на своем веку повоевал порядочно. Ну, работа у меня такая, призвание, если хочешь… Всю жизнь воевал. Как срочником начал – таким же, как вы, сопляком… так аккурат до пятнадцатого года, когда меня по тяжелой контузии комиссовали. Тогда же и паранормальные способности у меня проявляться стали, но это уже… совсем другая история. Так я вот о чем, значит… В бою все предельно просто: вот свои, а вот чужие. В бою тот, кто на твоей стороне воюет, пусть ты его даже два дня знаешь, – роднее матери-отца ощущается. Такую с ним связь чувствуешь: вроде как он – это ты сам и есть. Ну, как вам это объяснить?.. Тут уж на своей шкуре познать надо, объяснить трудно… Первый раз попадаешь в серьезную мясорубку, вообще ни о чем не думаешь. Хоть вокруг тебя и свои – кажется, ты совсем один остался, никого не видишь, круговерть одна дымная в глазах. Словно все пули и мины только тебя и ищут… Страх тебя туда-сюда гоняет – какие уж тут осмысленные действия, какое уж тут выполнение боевой задачи. Даже и не помнишь потом, что с тобой было. Это поначалу. А уж потом замечать начинаешь про себя: это ты потому не погиб, что твои товарищи тебя прикрывали; зачастую ценою своей жизни, между прочим, прикрывали. И еще и удивляешься: с чего это вдруг? Зачем? Им бы себя спасать, а они… И только потом… не после первого боя и не после второго… Нахлебаться надо вдоволь, чтобы пришло это осознание: я ведь одно целое с тем, кто плечом к плечу со мной стоит, мы связаны друг с другом неразрывно. Защищаешь товарища, как самого себя бы защищал. А уж накроет его – все равно что от тебя кусок оторвало. И, главное, ты уже твердо знаешь – только так возможно выжить и победить. Только так. Такое вот приходит осознание… даже не совсем и осознание… – Комбат нахмурился, пожевал незажженную сигарету. – А как бы… Прозрение, что ли?.. Очень к этим новым мыслям быстро привыкаешь, оглянуться не успеешь, как уже воспринимаешь их естественным, вроде и всегда так думал, только позабыл… А страх уходит. То есть не совсем, конечно, уходит. Остается, но ты с ним теперь умеешь справляться. Он теперь над тобой силы не имеет. Тебе, Умник, настоящих встречать, может, и не приходилось, а я их за всю жизнь столько перевидал!.. Поэтому я не просто верю, что так оно все и будет, как Всадник говорил. Я знаю. На войне люди в настоящих быстро перерождаются. А повоевать нам придется много…

– А… при чем здесь любовь? – спросил Дега.

– Любовь? – Комбат усмехнулся. – А самопожертвование и есть высшее проявление любви.

– А-а-а…

Комбат чиркнул зажигалкой, сильно, со свистом затянулся. Мой кореш, явно подуставший от непривычных умствований, тоже потянулся за сигаретой.

– Как-то это все… – проговорил я, – ну… по-книжному… С настоящей жизнью не очень-то соотносится. Нет, я не про ваш боевой опыт, я в целом. Любовь, страх, самопожертвование… Может, для того, чтобы в это поверить, нужно брахманом быть? Или войну пройти? Или и то и другое разом?..

– Когда Всадник выступил с докладом на заседании той высокой-высокой инстанции, что была ответственна за принятие решения в выборе стратегии выхода из кризиса, слушатели отреагировали примерно так же, – сказал Комбат. – Отвлеченно… Непрактично… Несерьезно… Инфантильное мировосприятие… Вульгарный дуализм… Всадника тогда даже дослушивать не стали, сразу перешли к следующему докладу. И в итоге большинством голосов был выбран иной путь. Принять установившееся положение как должное и выживать в нем, не пытаясь изменить то, что изменить невозможно. На это тоже, кстати говоря, необходимо определенное мужество… А Всадника вскоре списали со счетов. Покинул он штатную должность, ушел на вольные хлеба, и вроде как забыли о нем. А год назад вдруг вспомнили. Искать стали. Очень вдруг им заинтересовались. Так заинтересовались, что даже в розыск его объявили, будто преступника. Знать, изменили свое мнение насчет того, что теория Всадника с реальностью мало соотносится… Да только у него, у Всадника-то, времени было достаточно, чтобы об убежище понадежнее позаботиться…

– А кто он такой, этот ваш Всадник, кстати? – спросил я. – С какой это он штатной должности ушел? Он что, брахман тоже, да?..

– Да нет, не брахман, – с некоторым сожалением сказал Комбат. – Однако ж сумел предвидеть заранее, как оно все сложится… И то, что оба пути спасения человечества рано или поздно пересекутся, превратившись из параллельных во взаимоисключающие. И куда заведет его тогдашних оппонентов путь принятия существующей действительности как должного – тоже…

– И куда их этот путь завел?.. – подавив зевок, поинтересовался Дега.

– Дальше некуда, – ответил Комбат, с неудовольствием на него покосившись. – Раз уж ЛОПСов, отказывающихся на государственную службу поступать, отстреливать начали. Раз людей лишили права развиваться, оставив им только поощряемую возможность плодиться.

«Крепко за нас взялись, за лобстеров-то, да? – вспомнил я, как говорил тогда, в деревне Моршанка Макс. – Простая и ясная, проверенная временем программа: кто не с нами, тот против нас… Тут уж не отсидишься в норке. Или на одну сторону, или на другую…»

– И Всаднику, и властям ЛОПСы необходимы, – пояснил Комбат. – Им – как единственное средство связи с пастухами. Парламентерами всей этой орды чужаков, с которыми они собрались дипломатические отношения налаживать… Всаднику – как те, кто от чужарей способен защитить. Только мы, ЛОПСы, можем поддерживать силу тех мест, где не властны законы нынешней реальности; мест, куда зверью не пробраться. Бомбоубежища своего рода, блиндажи, укрытия… Монастырь – одно из таких мест.

– Ну, Монастырь не только укрытие, – сказал я. – А еще, как я понимаю, и кузница кадров…

– Кузница – это ты верно сказал! – вдруг оживился Комбат. – Именно кузница! Куда помещаются… заготовки людей, с которых нужно еще, прокалив, сбить шелуху и шлак, чтоб в итоге получились… настоящие люди. Отвыкшие бояться, осознавшие свою силу. Ратники, вставшие на защиту человечества. Возвращающиеся во внешний мир учить тому, чему научены сами…

Дега аккуратно потушил недокуренную сигарету, спрятал ее в карман, выпрямился, заговорщицки подмигнул мне и вдруг внятно объявил Комбату:

– Мы согласны!

– На что? – не понял тот.

– Ну как… Ратниками становиться, конечно. А на что ж еще вы нас тут укатываете? Только давайте сразу начистоту, ладно? Безо всяких там… высших проявлений, психоэмоциональных фонов и прочей теоретической пурги. По-деловому давайте. Вы нас обучаете. Делаете так, чтобы мы стали круче самых крутых старшаков. У меня тем более талант есть, уж извини, Умник… А мы на вас работаем – честно, без дураков. Все задания, какие нам давать будете, выполним. И вопросов задавать больше не будем. Одна только муть лишняя от этих вопросов. Только у меня просьба есть…

– Какая?.. – оторопело проговорил Комбат.

– Можно нас, когда мы до ратников дорастем, внедрить не в какое-нибудь захолустье, а куда-нибудь… получше, попрестижнее? Например, в администрацию города? Или сразу округа? Думаете, не справимся? Ого, вы еще нас не знаете! Справимся! На нас, пацанов с Гагаринки, можно положиться… Примете, а?

Закончив, Дега победоносно скрестил руки на груди. Я только и мог, что хлопать глазами, совершенно не зная, как мне реагировать. А Комбат внезапно расхохотался:

– Я ж говорил: не созрели вы еще до таких разговоров! Ладно, иди… заготовка, учись. Стряхивай шелуху, глядишь, через пару месяцев стыдно станет за эту свою просьбу…

Дега, фыркнув, передернул плечами.

– Так примете, а? – не смущаясь, повторил он. – Зуб даю, мы вас не подведем!

Ну да, пристыдить его – это очень постараться надо. Я, по крайней мере, никогда своего кореша пристыженным не видел.

– А если вы по поводу Умника сомневаетесь, – не унимался Дега, – то зря. У него, правда, таланта нет, но я его обещаю лично подтянуть по всем пунктам. Моего уровня он, конечно, вряд ли достигнет, но в ратники сгодиться должен. Зуб даю!

Комбат утер глаза.

– Ты зубами-то погоди разбрасываться, пригодятся еще, – сказал он. – Умник твой тоже не лыком шит. – Он повернулся ко мне и сразу посерьезнел. – Ритуал вызова требует наличия пяти Живых Фигур – Мертвеца, Девы, Мудреца, Воина и Преступника. Другими словами, на острие лучей открывающего знака должны встать те, кому предначертана определенная жизненная стезя. Условия ритуала… Почему именно такие Фигуры, а не какие-нибудь другие, я объяснять не возьмусь, не знаю, откровенно говоря. Не моя специализация…

– Какой ритуал? – раскрыл рот Дега. – Какие мертвецы?

– Не лезь! – шикнул я на него. – Преступник – это Дикий, так?

– Ты его знал? – удивился Комбат.

– Кто ж Марка Дикого не знает! – встрял снова мой кореш. – А при чем он тут?

– Очкарик – Мудрец, это понятно, – продолжил я. – Доходяга, какой-то хворью доедаемый, – Мертвец. Девочка… то есть Дева… С такой гадостью на лице ясно, что девочкой до преклонных годов так и останется. А я, получается…

– Воин, – подтвердил Комбат. – Это и есть твоя жизненная стезя. Твое предназначение. Твой талант, если тебе так больше нравится. Который ты волен либо отринуть, либо принять. И развить. Здесь, в Монастыре, самое место для развития подобных талантов. Учителя у нас хорошие.

– А кто меня учить будет? – зачем-то спросил я, хотя и так знал кто.

– Ветка, само собой.

– Она тут всех махалову учит, – подсказал и Дега. – И еще обращению с оружием. Забыл, что ли?

– Отец Федор обучает своим специфическим премудростям, – добавил Комбат. – Тем самым, в которых твой товарищ так преуспел. Дьулстаан – основам медитативных практик, позволяющих высвобождать скрытые резервы организма.

– И летать научит? – ахнул Дега.

– Сомневаюсь. Ойуун Дьулстаан принадлежит к роду людей-мотыльков, довольно известному и уважаемому, между прочим, у него на родине. Кроме представителей его рода никто искусством левитации овладеть не сможет. Генетический код не тот…

– То есть… – я все не мог прийти в себя от неожиданного открытия, которое, честно признаться, мог бы сделать и немного раньше, – у меня есть это самое… предназначение?

– Ты только не начни воображать, будто ты – какой-нибудь исключительный. Избранный какой-нибудь… – предупредил Комбат. – Еще надумаешь себе, что я сюда прибыл специально, чтобы открыть тебе предначертанное и сообщить о мече в камне, ждущем тебя за железными горами и огненными реками. Предназначение… или талант… как угодно, есть у каждого. Ветка, например, тоже Воин. Другое дело, что кому-то посчастливится свой талант нащупать, а кто-то так и будет всю жизнь не своим делом заниматься…

– А у меня какое предназначение? – влез Дега. – Я – кто?

– Ты – микробиолог, – весело оскалился Комбат и с удовольствием глянул на вытянувшуюся физиономию моего кореша. – Что глупые вопросы-то задаешь? Тебе отец Федор давным-давно все по полочкам разложил. Да и без него ты, можно подумать, ни о чем подобном не догадывался. Ну… кажется, все. Больше у вас нет вопросов?

– Есть один, – признался Дега.

– Слушаю. И давайте, братцы, побыстрее. Заговорились мы с вами, а у меня дел невпроворот…

– У вас покурить еще есть чего? – осведомился мой кореш. – Или только «Кадетские»?


Как и обещал Семион Семионович, через два дня мое ребро полностью зажило. Вряд ли причиною столь скорого выздоровления послужили таблетки кальция (я их, противных, осилил сжевать только треть пузырька). Дело тут было целиком и полностью в чудесных руках монастырского целителя – это вне всяких сомнений. Вероятно, силы этих рук хватило еще и на то, чтобы неповрежденные кости дополнительно укрепить. Иначе как объяснить, что за неделю усиленных тренировок с Веткой, на которых я из кожи вон лез, стремясь преуспеть более прочих, я ничего себе не сломал?

Правда, толку от моего рвения на занятиях не было никакого. В том смысле, что Ветка внимания мне уделяла ровно столько, сколько и остальным своим ученикам. Как будто между нами ничего и не было никогда. Как будто мы, черт возьми, совсем чужие. Она даже Маугли меня не назвала ни разу! Я-то полагал: после того, как она в трапезной тогда продемонстрировала, что неравнодушна к моей персоне, у нас все наладится, а тут вона что… Обиделась она, что я выяснил, почему у нее с Максом любовь расклеивается? Так я рано или поздно все равно это выяснил бы… Пес этих девок разберет!

К концу недели я опустился до того, что, уподобившись Деге в первые дни пребывания в Монастыре, применил тактику массированной бомбардировки комплиментами – никакой реакции. Разок попытался пошутить насчет ее возраста, чтоб хоть как-то поколебать ледяное ее спокойствие, – в результате получил только лишь внеочередной наряд по чистке туалетов и умывален. От отчаянья я прибег к последнему средству. Подкараулил ее в коридоре, схватил за руку и… Планировал-то я сурово и твердо потребовать разъяснить причины коллапса отношений, а в итоге получилось какое-то жалкое блеянье с невнятными извинениями… Ветка попросту вырвала руку и пошла себе дальше. Даже в глаза мне не взглянула, даже не обернулась на глупо и понуро топтавшегося на месте меня… Только то и хорошо, что вовремя руку вырвала. А то я бы еще, чего доброго, в порыве чувств и на колени бы ляпнулся…

В тот же вечер я и решил для себя – хватит. Пацан я или хвост псиный? Виляю туда-сюда, мельтешу… Не то что собратья-ученики – учителя посмеиваться начали. Вернее, из учителей только Однако посмеивался. Отец Федор при виде меня качал головой и как-то раз ни к селу ни к городу в качестве предисловия к своим занятиям затеял длинную проповедь о необходимости возобладания духа над плотью. А Дега, кореш мой, тот даже злился. Дескать, позорю я его непацанским своим поведением.

Да, в тот же вечер я решил для себя – хватит. Вместо того чтобы полночи, как обычно, крутиться на топчане и скрипеть зубами, я уселся на каменном полу – прямо в перекрестье лунного света из окошка. Уселся, сложив по-особому ноги, как Однако учил. Но успокоить дыхание, как полагается, я не успел. Сердце мое вдруг подпрыгнуло и застряло где-то в горле.

Потому что скрипнула дверь и в келью бесшумно проскользнула она… Ветка. Я открыл рот, силясь сказать хоть что-то, но она, измученно посмотрев на меня, произнесла:

– Только не говори ничего, пожалуйста… – И добавила: – Откуда ж ты взялся такой, Маугли…

Маугли!

И, прикрыв за собой дверь, стащила через голову толстовку.

Наутро весь мир стал другим, до странности отчетливым и ярким. Я неожиданно обратил внимание на то, на что не обращал внимания всю эту неделю.

Монастырь-то изменился, наполненный шумом и деловой суетой! По дороге в трапезную я насчитал дюжину незнакомых мне людей: четверо в армейской форме прогрохотали берцами мне навстречу, а еще один, одетый в гражданское, обогнал, таща в руках явно очень тяжелый, побрякивающий металлом брезентовый сверток. Меня обдало густым запахом технического масла, и я успел увидеть выглядывавшие из-под брезента ружейные стволы…

На завтраке людей оказалось столько, что все они едва умещались за парой длиннющих столов. Даже половины из этих людей я никогда раньше не видел. Трапезная гудела от множества голосов.

– А что происходит-то? – спросил я у Деги, доскребывающего со дна миски остатки гречневой каши, обильно сдобренной пахучей мясной подливой. – Откуда столько народу?

– Очнулся наконец! – отреагировал кореш, отодвинув опустевшую миску и облизнув ложку. – Третий день уже этот кавардак!.. Шагу некуда ступить. Понаехали ратнички с шептунами со всех близлежащих округов, чтоб их!.. Порции чуть ли не вдвое меньше стали!

– Да что случилось?

– Как – что? Да то самое и случилось, ради чего в Монастырь Комбат прибыл. Он их всех и собрал.

– Для чего?

– Ты, Умник, вообще, что ли, оглох и ослеп со своей любовью? ЛОПСов по всей стране косят направо и налево. Это хоть помнишь?

– Ну.

– Гну. А в соседнем округе уже с полгода функционирует НИИ, изучающий способности лобстеров. Нагнали их туда, родненьких, поселили в палаты и аппаратами всякими просвечивают. Раньше выпускали погулять по первому же требованию, а теперь – шиш. Закрыли ворота и поставили охрану. Да такую, что им вроде даже и глаза не отведешь, чтобы свалить по-тихому. Вот наши и забеспокоились. А ну как тамошних шептунов тоже в расход пустят?.. С них станется, с этих беспредельщиков…

– И… что же?

– А то, – Дега понизил голос. – Штурмовать НИИ будем. Стволов в Монастырь навезли – мама не горюй…

– Ничего себе новости!

Вдоволь налюбовавшись на смятенную мою физиономию, Дега наконец смилостивился:

– Расслабься, Умник! Нас, новичков, туда не возьмут…

– А Ветку? – тотчас спросил я.

– И ее – тоже. И Однако, и отца Федора. Учителя здесь останутся. Да ты хавай, а то если стормозить, то добавки не хватит. У этих, которые понаехавшие, аппетит отличный!

Проговорив это, мой кореш подхватил свою миску и рысцой припустил к раздаточному окошку.

А я принялся за еду, время от времени посматривая поверх голов завтракающих, в сторону входной двери. На раздаче-то ее сегодня не было, Ветки. И в трапезной нет. Значит, скоро появится. Или уже успела до моего появления позавтракать?

Она появилась, едва я проглотил первые две ложки. Я чуть привстал ей навстречу, намереваясь указать на свободное место рядом. Ветка, скользнув по мне взглядом, тотчас спрятала глаза, поспешила к раздаточному окошку. Но я успел заметить, как она улыбнулась – мимолетно, легко, едва заметно, только для меня одного!

– Урвал маленько! – радостно сообщил вернувшийся Дега, со стуком ставя на стол наполовину полную миску. – Ну ничего… Еще пару деньков осталось потерпеть, и свалят эти нахлебники. Оглоеды. А Комбат куда смотрел? Неужели нельзя было так распорядиться, чтобы они со своим хавчиком приезжали?..

Получив свою порцию, Ветка повернулась от окошка. Я снова привстал. А она, старательно не глядя на меня, нашла себе место за дальним концом стола. Уселась, подняла лицо ко мне и снова улыбнулась. И мир вспыхнул еще ярче!

– Ты не голодный, что ли? – осведомился Дега, умудрившийся уже вторично опустошить свою миску. – Чего не жрешь? В таком случае, если не возражаешь…

– Возражаю! Убери клешни.

А все-таки немного обидно, что мы вынуждены прятать от всех наши отношения. Чего скрываться? Как будто мы что-то плохое делаем… А, ладно, какая разница. Главное, что снова все у нас как раньше. Главное, что снова Ветка – моя Ветка.

Дега откинулся от стола, сыто отдуваясь. Потом, посмотрев на меня внимательно, вдруг спросил:

– А чего это ты сегодня такой… жизнерадостный? Может быть, у вас опять закрутилось?..

– Может быть, – с удовольствием ответил я.

– Хо! Расскажешь?

– Разбежался…

– Ну хоть намеками? А я сам дофантазирую? А?

– Иди ты знаешь куда, фантазер…

– Знаю, знаю… Кореш ты мне или нет, в конце концов?

– Отвяжись!

Дега приглушенно захохотал. Я не выдержал и рассмеялся тоже. И почувствовал, как от этого смеха раскалывается и кусками валится с меня короста тоски, сковывавшая тело всю неделю.


За весь день мне с Веткой удалось только раз перекинуться фразами:

– Придешь сегодня ночью?

– Приду, Маугли… – сказала она и скользнула в полутьму коридора, немедленно наполнившуюся гамом от очередной спешащей куда-то компании.

Никогда раньше я и представить себе не мог, что с таким горячечным нетерпением буду ждать ночи. Вернувшись к себе после занятий, я стащил куртку, кинул ее на тумбочку и бестолково закрутился по келье, не зная, куда себя деть. Целая вечность еще оставалась до наступления ночи. Выйти, что ли, пройтись куда-нибудь? А вдруг Ветка раньше придет? Меня даже пот прошиб, когда я только предположил, что сегодняшняя встреча может сорваться… Я даже остановился на мгновение. Правда, только на мгновение. И закрутился снова – от стены к стене, от стены к стене.

И снова остановился.

Что-то было не так. Что-то мешало мне, раздражая, будто соринка в глазу, и я не мог понять – что именно.

Я осмотрел келью. Все как обычно. Только… Нет, показалось.

И внезапно – словно в абсолютно темной комнате зажгли яркий электрический свет – я заметил его. Полулежащего на моем топчане Макса.

Нет, не так… Не я его заметил. Это он позволил мне себя увидеть.

Я замер и замолчал, совершенно оглушенный.

Макс приподнялся, сел прямо. Бледный, осунувшийся, сумрачный, какой-то почти незнакомый. Человек из прошлой жизни. Моей прошлой жизни.

И, конечно, Веткиной.

– Ну, привет, Умник, – проговорил Макс. – Хваткий ты парень, факт…

И взгляда его, запомнившегося мне светлым и бестревожным, я не узнавал. Глаза брахмана были теперь темны.

– Здравствуйте… – пробормотал я.

Он медлил сказать что-то еще, смотрел на меня, будто изучая.

– Как здоровье? – с великой натугой нашел я, как продолжить разговор.

– Спасибо, оклемался, – ровно ответил он. – Семеныч свое дело туго знает, и не таких с того света вытаскивал и на ноги ставил, – добавил он и опять умолк.

Понемногу я стал приходить в себя. Сколько раз я представлял себе эту нашу встречу, мысленно репетировал разговор: то в агрессивном ключе, то в покаянном – сообразно с настроением, в котором на тот момент пребывал. А вот сейчас все эти заготовки слепились в бесформенный ком и выкатились куда-то из моей головы…

– Ты… Вы наслушались, наверно, всякого… – затянул я первое, что придумалось, – а на самом деле все не так. У нас с Веткой не просто… не как у всех… У нас по-другому… Я не специально, вы не подумайте, а оно само… закрутилось… и… Вы тут вообще ни при чем…

Слова еще – точно помимо моей воли – продолжали выговариваться, вразнобой склеиваясь в несуразные предложения, а я в то же самое время словно слушал себя со стороны. Господи, какую чушь я несу!.. А если она сейчас войдет, моя Ветка? И увидит меня такого?..

И подумав об этом, я почему-то сразу успокоился, заткнул льющуюся из меня бессвязицу, заложил руки в карманы, вольно отставил ногу. И проговорил, с радостью отметив, как изменился, отвердев, мой голос:

– Ну и что теперь?

– Вот и я хочу выяснить: что теперь? – отозвался Макс.

– А чего выяснять? – Я без труда усмехнулся. – Она со мной. И нечего больше выяснять. Все ясно. Она меня любит. А я – ее. А тебя… А вас больше не любит. И у нас, между прочим, уже все было. И, между прочим, не один раз.

На скулах Макса заиграли желваки. Но он сдержался, что стоило ему явно немалых усилий.

– Пошлая ситуация, – сказал он. – Не находишь?

– Не нахожу.

– Пошлая, банальная ситуация. А исход ее может быть очень даже не банален.

– Пугаете, да?

– Ну зачем… Ты парень пуганый.

– Да поймите! – То, что я говорил, мне самому казалось предельно ясным. – Не может она с вами остаться! Плохо ей с вами. А со мной – хорошо. Я ей то даю, чего вы дать не можете. Она с вами по привычке просто была, а со мной… Неужели не понимаете? Или мне прямым текстом сказать?

Он сидел передо мной, взрослый, даже старый, с мучнисто-белым морщинистым лицом, на которое свисали сосульки нечистых волос… Я неожиданно попытался представить рядом с ним Ветку и не смог.

– Не понимаю?.. – выговорил он. – Это ты ничего не понимаешь, сопляк…

Зря он это сказал. Меня взорвало. Словно что-то внутри меня так и ждало, чтобы взорваться.

– Я сопляк? – Я шагнул вперед, выдернул руки из карманов. – Давай проверим! На кулаках или на джагах? У нас в Гагаринке эти проблемы просто решались.

Макс не шелохнулся. Лишь взгляд его молниеносно стал осязаемо угрожающим, как пистолетное дуло.

Я ощутил резкий укол в паху. И сразу после укола – странную болезненную пустоту. Страх хлестнул, словно порыв ветра. Я схватился за промежность… потом, не веря, стащил с себя джинсы… Там, пониже паха, под волосами не было ничего – просто ровная белая кожа…

Страх сгустился до ужаса. Обомлев, я шарахнулся назад, ударился спиной о стену. Что это такое? Наваждение? Очевидно же, что наваждение… Он, чертов брахман, всего-навсего заставил меня увидеть то, чего нет… То есть, наоборот, заставил не увидеть то, что, конечно, есть и никуда деться не может… Это не по-настоящему! Но ведь – вот! Я смотрю – и не вижу. Я трогаю – а под руками пусто… Только гладкая кожа…

Макс недолго держал меня.

Когда я уже был на грани обморока, морок схлынул. Дрожащими руками я натянул джинсы.

– Хочешь, сделаю так, что ты его больше никогда не увидишь и не почувствуешь? – спросил он. – Никогда, до самой смерти? Это мне вполне по силам, факт…

Потрясенный, я не сумел произнести ни слова. На глаза навернулись слезы, и я ничего не мог с этим поделать.

– Ладно, – сказал Макс, и в его голосе вдруг промелькнули прежние благодушные бестревожные нотки. – Ширинку-то застегни, герой. И сопли вытри. Эх ты… пацан с Гагаринки…

И все-таки за этим уже вполне миролюбивым тоном слышалось злое удовлетворение. Ну как же… размазал молодого соперника…

Он поднялся. Инстинктивно я отшатнулся от него в сторону.

– Любовь, говоришь… – обернулся он на пороге. – Что ты в этом можешь понимать?..

– Я… – выдавил я через стиснутое горло, – могу…

– Через два дня я уеду, – сказал Макс, – в числе прочих… А ты останешься. И Виолетта останется. Вернусь нескоро, месяца через два. И не дай бог я узнаю…

Я закрыл за ним дверь, навалившись на нее всем телом.

В ту ночь Ветка не пришла ко мне. Верно, Макс и ее тоже навестил.

Днем она избегала оставаться со мной наедине, и, ловя время от времени ее взгляд, я различал в нем испуг… и в то же время какое-то просящее ожидание.

Следующей ночью она тоже не пришла. Тогда я сам пошел к ней. И она пустила меня. И когда она открыла мне дверь, глаза ее, покрасневшие и припухшие от слез, вспыхнули, и сбывшееся ожидание в них расцвело радостью. И покинул я мою Ветку только на рассвете.

Честное слово, наутро я уже не испытывал страха по поводу того, что Макс осуществит свою угрозу. Весь день я был напряжен и взвинчен, но не испуган. Страха не было.

А, впрочем, как по-другому-то? Все-таки любовь и страх – взаимоисключающие эмоции.

Ни вечером, ни ночью Макс не появился.

А на утро третьего дня Монастырь утих и опустел.

Часть третья

Глава 1

Внутри этого дома – старого, двухэтажного – было просторно и пусто. Но не темно. Яркое зимнее солнце лупило через окна с выбитыми стеклами, раскидывало косые желтые четырехугольники по полу.

– Значит, как и договаривались, – сказал я. – Ты его на себя поведешь, а я рубану…

Дега кивнул.

Я осторожно-осторожно – приставным шагом, как когда-то давным-давно на школьных уроках физкультуры, – двинулся в сторону. Под ногами хрустела смерзшаяся, покрытая инеем пыль.

За закрытой дверью, лицом к которой остался стоять мой кореш, опять что-то грохнуло. Послышался очень низкий утробный клокочущий звук. Вот если запись поросячьего хрюканья прокрутить на самой низкой скорости, выйдет нечто подобное…

– Может, дверь надо было приоткрыть? – предположил Дега.

– Зачем? – отозвался я. – Боишься, он не пролезет, что ли? И вообще – хорош трепаться! Давай поехали…

Дега пошевелился. Потом принялся приседать, подпрыгивать, размахивать руками, будто делая зарядку.

Утробный рокот за стенкой стих. И почти сразу же мы услышали быстро приближающиеся шаркающие шаги.

Порченый вошел не через дверь. Он ворвался, с треском проломив стену. И остановился на мгновение – прямо в четырехугольнике солнечного света, – сгорбленный, оплывший. Сквозь слой грязи тускло проглядывали лохмотья оранжевой робы железнодорожного рабочего. Порченый повел низко опущенной башкой туда-сюда, точно принюхиваясь… Да нет, не могут они чувствовать запахов. И звуков слышать не могут. И глаза их, налитые мутной слизью, ничего не видят. А вот движения порченые распознают. И, оказавшись в непосредственной близости от живого существа, способны его каким-то образом почувствовать… Этому нас уже научили.

Дега скользнул назад. Порченый рванулся к нему – как-то уж очень стремительно рванулся, неожиданно стремительно.

И тогда я без разгона прыгнул на стену, оттолкнулся от нее, взметнулся до самого потолка и ударом ноги сломал мертвяку шею в тот самый рассчитанный момент, когда он, поравнявшись со мной, притормозил и принялся, почуяв новую жертву, разворачиваться.

Порченый рухнул, моментально словно оцепенев. Только разбухшие его конечности чуть подергивались, и башка постукивала затылком о мерзлый пол. Один глаз вытек от удара, а черный провал пасти то открывался, то закрывался, утробно рокоча.

Я добил тварь, размозжив каблуком височную кость.

– Тьфу ты… – передернулся Дега. – Противно… Будто человек.

– Да ведь не человек же, – возразил я. – Так… Пустышка.

В левой стороне груди порченого торчал заржавевший уже нож с обломанной деревянной рукояткой. Давно, видать, торчал.

– А резвый какой попался, да? – заметил еще мой кореш. – У меня даже мысль мелькнула, что ты не успеешь. Хотел уж сам его опрокинуть…

– Хотелка не окрепла еще, – сказал я. – Заранее же решили: ты на подхвате, я работаю.

Шорох позади заставил нас рывком обернуться – через открытую дверь соседней комнаты мы увидели, как в пустом проеме окна мелькнул чей-то силуэт.

– Бдит твоя маруха! – усмехнулся Дега. – Прикрывает нас. На карнизе, что ли, сидела, ситуацию контролировала? А чего контролировать, делов на три копейки. Не доверяет нам…

– Скорей уж себе, – сказал я. – Она ж нас учила.

– Тихо!

Мы прислушались. Откуда-то снизу доносились едва различимые поскребывания.

– Посмотрим? – предложил я.

– Куда ж денемся…

Мы вышли к лестничному пролету, заглянули вниз. Там, на площадке первого этажа, у двери черного выхода мы увидели еще одного порченого.

– Ну, это будет совсем легко, – оценил Дега.

Видимо, мертвяк когда-то свалился в пролет. И теперь он, насаженный на кривой прут сломанных лестничных перил, косо висящий, все продолжал куда-то идти. Закостенелые его пятки мерно скребли по грязному полу.

Мы спустились на первый этаж. Порченый, почуяв нас, забеспокоился, руки его с обломанными ногтями взметнулись в воздух, бестолково засучили. Затрепыхались обрывки одежды, осыпая все вокруг ошметками грязи, заворочалась голова, облепленная длинными свалявшимися прядями волос, похожими на веревки.

– А ведь это баба! – пригляделся Дега. – Глянь, сиськи!.. Ого, первый раз вижу порченого-бабу! Интересно, красивая была?..

– А она и сейчас ничего. Ты бы вдул?

Мой кореш хмыкнул:

– Тебе хорошо говорить, у тебя-то с Веткой третий медовый месяц начинается. Тебе-то – полный кайф. А у меня – облом на обломе. Иринка с Егоршей замутила, что в нем только нашла, в этом козлобородом?.. Я уж к тете Зине с кухни подкатывал, а она смеется… Так что скоро я и на такую… – он кивнул на порченую, – согласен буду.

– Ну раз подписался, значит, и карты тебе в руки.

– В смысле?

– В прямом. Не оставлять же ее так. Вдруг да освободится.

Дега вздохнул, брезгливо покривившись. Я повернулся к двери черного выхода, подергал ручку – заперто. Позади меня ухнул тяжкий удар, раздался хруст, и скребущие звуки стихли.

– Готово, – пробормотал Дега. – А тут закрыто, что ли? Посторонись!

Разбежавшись, он вышиб дверь. Мы вышли на задний двор. Прямо перед нами громоздились мусорные баки, давно переполненные, превратившиеся в основания для пологих мусорных холмов. Слева торчал ржавый остов громадного грузовика, с которого давным-давно поснимали все мало-мальски ценное. Справа, под покосившимся забором мертвого палисадника, темнел, выглядывая из-под просевшего снега, труп в изодранной телогрейке – нисколько не страшный, органично вписывающийся в здешний безрадостный пейзаж. На трупе копошилась в прорехах телогрейки большая ворона, косясь на нас одним глазом с подозрительным интересом.

Мы отошли к грузовику.

– Давай, что ли? – предложил я.

– Ага…

Кореш достал из кармана тряпицу, бережно развернул ее, взял в пальцы помятую сигарету.

– Последняя, – вздохнул он. – Самая последняя.

– Прикуривай, чего на нее любоваться…

Щелкнув зажигалкой, Дега выпустил струю дыма, сощурился от удовольствия.

– Мм… – пробормотал он. – «Кадетская»! Все же лучше, чем чай курить…

Что-то резко скрипнуло над нами, и оба мы одновременно присели. Потом сухо треснул пистолетный выстрел, и прямо к нашим ногам мягко свалилась в снег массивная туша третьего порченого, в падении чиркнув Дегу по руке, в которой он держал сигарету. Дега истерически выругался.

Ветка спрыгнула из окна второго этажа, перекатилась, вскочила на ноги. Насмешливо оглядела нас и сунула за пояс черный Макаров.

– Курение убивает, – сообщила она.

– Расслабились мы, – покаялся я. – Вроде ж никого вокруг не было…

– Расслабляться на толчке надо. И то не каждый раз.

– Понахваталась фразочек от милого своего, – проворчал мой кореш. – Совсем испортил девку…

Он пошарил по снегу, поднял сигарету, потухшую, разорванную, сломанную, грязную. Повертел ее в руках, выбросил.

– Сволочь! – рявкнул он на недвижимого порченого.

Это был совсем свежий порченый, судя по несильно еще истрепанной одежде – армейскому камуфляжу. В сером лбу мертвяка чернела маленькая и бескровная дырка от пули.

– Ну что, – проговорила Ветка, – провалили испытание?

– Получается, так… – вынужден был согласиться я. Но Дега заспорил:

– Минуточку! Задание было какое? Осмотреть дом, уничтожить в нем порченых. Правильно? Выполнили мы задание? Выполнили. А этот… бывший служивый на нас уже во дворе свалился. Это, значит, не считается!

– Кстати, да! – обрадовался я.

Ветка на минутку задумалась.

– Условия испытания, конечно, выполнены… – проговорила она. – А если бы это не испытание было, а боевая операция? Один из вас тогда не вернулся бы. А то и оба здесь бы остались… Ладно, – решила она, – зачет получен.

Она чмокнула меня в губы.

– Поздравляю, Маугли!

Дега тут же подставил ей свою рожу, но Ветка только потрепала его по щеке.

– И ты молодец.

– Круто! – возликовал мой кореш. – Мы первые из всех испытание выдержали! Первые, понятно?! А ведь другие новички раньше нас в Монастыре оказались! А мы – первые! Опередили их! Первыми и ратниками станем! Хотя я в этом и не сомневался ни разу. Мы ж пацаны с Гагаринки!

– Ну, победу праздновать рановато, – осадила его Ветка. – Сколько еще таких испытаний у вас будет… Да и до ратников вам далековато. Ратники из вас еще – как из моего седалища оперный театр…

– Я ж говорю: испортил девку! – усмехнулся Дега.

Я вытащил из кармана шапку, натянул на уши.

– Как-то многовато здесь порченых, – сказал я Ветке. – И какие-то очень уж бойкие.

– Я заметила, – тут же посерьезнев, ответила она. – Идемте к машине.

– Это все из-за той… Штуки? – спросил я.

Она кивнула:

– Из-за чего же еще?

– Интересно, – сказал Дега. – Она в официальных инстанциях так и называется – Штука?

– В официальных инстанциях она называется ОСО-один, – сообщила Ветка. – То бишь особо секретный объект…

– …Один, – закончил за нее я. – Значит, первый. Значит, планируют еще строить…

– Ишь ты! – усмехнулся Дега. – Особо секретный! Выходит, и там, где такие особые секреты секретничают, тоже настоящие нашлись? Или просто шпионы какие на Всадника работают за бабло? Так, по-моему, выгоднее – сведения просто покупать. А то настоящих еще поди найди да поди внедри…

– Работающим за бабло, – ответила на это Ветка, – как правило, все равно, на кого за это бабло работать. Так что сведения, как ты говоришь, просто покупать невыгодно. Ну, идем, чего стоять…


Скоро мы вышли на центральную улицу этого поселка. Она была названа, как традиционно назывались у нас все центральные улицы всех районов всех населенных пунктов, в честь действующего президента Российской Федерации.

– Улица имени Армена Саркисяна, – прочитал Дега. – Во, у нас в Гагаринке тоже такая есть!

Улица имени Армена Саркисяна мало чем отличалась от заднего двора той двухэтажки, где на нас свалился порченый в армейской форме. Здесь так же воняло помойкой, было так же безлюдно, сухой морозный ветер так же гонял по грязному снегу мусор, так же шуршал по облупленным стенам домов с окнами, забитыми досками и фанерными щитами.

И карнизы этих окон через один были изогнуты и рвано погрызены, и чернели под ними оплавившие кирпич безобразные подтеки, а у домов на снегу виднелись еще незатоптанные нечеловеческие следы. Это бесновалось ночью зверье…

И даже яркий солнечный свет на улицах этого поселка не радовал. Он заставлял щурить глаза, этот свет, и от него резко щекотало в носу, как от сильного запаха хлорки.

Из переулка прямо перед нами вывалился еще один порченый. Дега с ругательствами прянул назад, инстинктивно выхватив из-за голенища джагу. Я присел, напружинившись для прыжка, и даже Ветка схватилась за пистолет. Но тут же опустила руку.

– Ложная тревога… – пробормотала она.

Ковыляющее навстречу нам существо растопырило верхние конечности, взметнув изодранные полы чудовищно грязного пальто, икнуло и осело в снег.

– Вдребезги!.. – всхлипнуло оно, когда мы поравнялись с ним. И трещаще захрапело, свесив башку.

Ветка остановилась, коротко глянула по сторонам.

– Вон туда! – скомандовала она, кивнув на крыльцо ближайшего подъезда. Дверь в подъезд была распахнута, скрипела под порывами ветра. Видно, заселенных квартир в том подъезде не имелось ни одной.

– Охота больно возиться… – пробурчал Дега. – Он же воняет!

– Давайте, давайте, без разговоров. И дверь подоприте чем-нибудь. Вон кирпич валяется…

Переместив бесчувственное тело в указанную локацию, мы продолжили путь. И через минуту оказались на поселковой площади. Здесь, у пустого одноэтажного правительственного здания с черными окнами, лишенными стекол, тяжело придавливал обледенелую, присыпанную сухим снегом землю массивный каменный постамент, попираемый парой гипсовых ног, из сколов которых, будто обломки костей, торчали арматурные прутья. Под постаментом копошились в вялой драке два мужичка, очень похожих на спрятанного нами только что в подъезд индивидуума. Мужички находились в запредельной степени опьянения, поэтому не столько дрались, сколько цеплялись друга за друга, чтобы не упасть.

– Даже памятник сожрали! – покрутил головой Дега. – Одно слово – зверье!..

– Это ты про кого? – поинтересовался я.

– Как это – про кого? – удивился мой кореш. – А-а-а… – догадался он. – Типа шутка, да?

В паре шагов от постамента сидела в снежной куче напоминавшая тряпичный ком толстая баба, трагически всплескивала руками над расколотой гигантской бутылью и плачуще повторяла все то же заклинание:

– Вдребезги!.. Вдребезги!..

– Самогон… – потянув носом, определил Дега.

От этой картины веяло такой безысходной мерзостью, что у меня неприятно зашевелилось что-то в животе. Черт возьми, как же быстро отвык я от всего этого за каких-то два месяца жизни в Монастыре! Даже не верится, что раньше и я жил в таком мире. Полагая его совершенно нормальным, не думая, что может быть как-то иначе… Что можно разгуливать свободно, где хочешь и когда хочешь, не зыркая опасливо по сторонам, не взглядывая ежесекундно под ноги. Отходя ко сну, говорить: «Спокойной ночи», а не: «Скорого рассвета». И ничего не бояться. Ни окружающих тебя людей, ни окружающей тебя реальности…

Я замедлил шаг, разглядывая компанию. Да… далеко мне, кажется, до того, чтобы называться настоящим. Не чувствовал я любви к этим своим братьям-человекам. Чувствовал гадливую жалость, как к издыхающему гнойному котенку, которому какая-то сволочь, забавляясь, выколола глаза. А любви – нет, не чувствовал. Или, может быть, я чего-то не понимаю?..

– Оп-па! – раздался негромкий тревожный голос моего кореша.

– Вижу, – откликнулась Ветка.

Через всю площадь с корявой и жадной поспешностью ковылял к нам порченый. На этот раз уже несомненно порченый, тут не перепутаешь. Одна нога его была подломлена в колене и гнулась в обратную сторону. Не поддающиеся описанию лохмотья развевались на ветру, на разбухшей серой морде с перепачканным засохшей кровью раззявленным ртом каким-то чудом держались очки с потрескавшимися стеклами.

– Я сама, – сказала Ветка.

Вытянув руку с пистолетом, она прищурилась и выстрелила. Порченый запрокинулся навзничь и замер бесформенной кучей тряпья.

– А ну-ка быстро отсюда! – повернула Ветка в сторону мужичков пистолет. – По домам!

– Шевелите поршнями! – добавил Дега. – И дульсинею свою не забудьте!

Где-то неподалеку – точно запоздалое эхо – бахнул еще один выстрел. Громче и сочнее, чем из Веткиного Макарова. Ружейный, что ли?..

– Вперед, – спрятав пистолет, проговорила Ветка. – Недолго уже осталось.

– Слушай, а зачем так далеко надо было тачану оставлять? – спросил ее Дега.

– И правда… – вдруг осенило и меня. – Зачем, Вет?

– Даете, парни!.. – притворно возмутилась она. – Для вас же старалась. Думала, вам приятно будет прогуляться, былую жизнь свою вспомнить. Думала, засиделись вы на одном месте в четырех стенах…

– Скажешь тоже – нашу былую жизнь, – брезгливо покосился на троицу, удирающую со всей возможной хмельной прытью, мой кореш. – У нас в Гагаринке никогда такого дерьма не наблюдалось. У нас совсем по-другому было! – Он на секунду задумался. – Ну, не так чтобы уж совсем по-другому… Есть кое-какие сходные детали. Немногочисленные. Ну ладно, допустим, многочисленные. Но все же… – Он вдруг притих, оборвавшись на полуслове, задумался.

Через несколько минут мы свернули на улицу поуже, которая очень быстро вывела нас к самой окраине поселка. Кирпичные двухэтажки сменились одноэтажными деревянными домишками. И в прогалах между этими домишками просматривался белый простор заснеженного поля, а еще дальше тянулся горизонт, накрытый хмуро-косматой шапкой леса. А на белом поле виднелись какие-то темные пятнышки. И пятнышки эти вроде как двигались… Удалялись, постепенно превращаясь в точки, а потом и вовсе исчезая… Рассмотреть подробно, что это такое, я не успел.

– Скоро к тачане выйдем! – объявил Дега. – Узнаю места! Даже веселее идти стало. И кажется, вроде тут… почище, что ли, чем везде?

– Не кажется, – возразил я. – А правда почище. Странно, что мы раньше, когда только сюда въехали, не заметили этого.

– Потому что не с чем было еще сравнивать, вот и не заметили…

Улица несильно вильнула и открыла нам наш автомобиль. Тот самый черный джип, что когда-то доставил меня, Дегу и Макса к Монастырю.

А возле автомобиля мы увидели еще одну компанию. Их было четверо: пара пацанят-подростков лет одиннадцати-двенадцати с длинными палками в руках, низкорослый мужик в полицейской куртке, но в ватных штанах, валенках и смешном треухе с растопыренными ушами, и сухопарая старуха, одетая в узкое, наглухо застегнутое пальто, со смуглым и суровым лицом индейского вождя. Низкорослый деловито рылся в багажнике нашего авто, а старуха стояла чуть поодаль, размеренно поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, – вроде бы «на атасе» стояла, как я тотчас подумал. В руках она очень уверенно держала охотничий карабин.

Посреди улицы, шагах в пяти от автомобиля, лежал, раскинув конечности, труп. Свалявшаяся пакля волос на изувеченной его голове еще немного дымилась…

– Во аборигены оборзели! – шепотом ахнул Дега.

– Вет, ты машину не закрыла, что ли? – осведомился я, не сводя глаз со старухи. – Осторожнее, гляди, какой у нее ствол…

Но Ветка даже не замедлила шаг.

– Спокойно! – весело откликнулась она. – Это свои!

– Какие еще свои? – проскрежетал Дега.

– Настоящие свои. Самые настоящие свои.

– Настоящие? – угадал я интонацию.

– Именно.

Пацанята, завидев нас, ничуть не забеспокоились, только переглянулись между собой. Старуха с карабином вообще никак на наше появление не отреагировала. А мужик в полицейской куртке, крякнув, вытащил из багажника картонную коробку, поставил ее себе под ноги, обернулся к нам, дурашливо приподнял свой треух и шаркнул валенком. И снова нырнул в багажник.

– Здравия желаю, товарищ лейтенант! – отозвалась Ветка на эту дурацкую пантомиму с треухом.

– Привет-привет, Веточка! – ответил мужик, вынимая еще одну коробку. – Подопечных выгуливаешь?

– Кто тебе тут подопечный, гнида легавая… – пробурчал себе под нос мой кореш.

– Первое испытание, – пояснила Ветка.

– И как результаты? Сдали? Поздравляю! И вас, парни. И тебя, Веточка, само собой!

Мы подошли к автомобилю. Я вдруг разглядел, что палки у пацанят не простые… С наконечниками из здоровенных и явно остро наточенных гвоздей. Оружие, что ли? Против порченых?

– Здравствуйте, Анна Михайловна! – подчеркнуто вежливо поздоровалась Ветка со старухой, даже немного при этом поклонившись.

– Здравствуй, Синицына. – Голос у старухи оказался под стать ее индейскому лицу – глубокий и гулкий.

Синицына? Вот уж не думал, что у Ветки, у Виолетты то есть, такая простецкая фамилия. Ей больше подошла бы какая-нибудь изысканная… редкая.

Пацанята тоже общо поздоровались. Безо всякого смущения, с достоинством поздоровались, как равные с равными. Но вышло это у них нисколько не нагло, а, напротив, вполне естественно.

Товарищ старший лейтенант выгрузил из автомобиля еще две коробки и по-хозяйски захлопнул багажник.

– Давненько у нас не появлялась, Веточка, – сказал он, разминая кисти рук. – С декабря.

– Давненько, – согласилась Ветка. – Числа двадцатого была…

– Тринадцатого декабря, в пятницу, – отчеканила старуха Анна Михайловна. – Вечно у тебя путаница с датами, Синицына.

Я с изумлением посмотрел на Ветку. А Дега таким же примерно взглядом вперился в старуху.

– Вы… училка, что ли, ее? – задал вопрос мой кореш. – То есть учительница?

– Ты местная, Вет? – задал вопрос я.

Анна Михайловна и Ветка ответили почти одновременно.

– Преподаватель, – сказала Анна Михайловна. – Когда-то – истории. А теперь – истории, родного и иностранного языков, литературы, биологии, математики… И прочих предметов.

– Местная, – сказала Ветка. – А почему это тебя удивляет?

– Да так… – пожал я плечами.

Почему, почему… Да потому что никак не соотносится ее внешность и этот занюханный поселок. Я всегда думал, что моя Ветка родом откуда-нибудь издалека. Откуда-нибудь, где… волны с блесками и всплесками непрекращаемого танца[3]… и вообще все совсем не так, как здесь.

– Я тут выросла, школу окончила. – Она улыбнулась, как улыбаются чему-то очень хорошему. – Потом, конечно, уехала… Никогда не думала, что придется вернуться…

А ведь о прошлом мы с ней, с моей Веткой, никогда не разговаривали. Прошлое ее было для меня табу. Потому что это самое ее прошлое принадлежало не мне, а патлатому шептуну Максу…

Дега подошел к валявшемуся на стылой земле трупу.

– Да это порченый! – крикнул он оттуда. – Ловко вы его… Анна Михална! Небось еще и военное дело преподаете, а?

– И военное дело преподаю, – не стала спорить старуха. – Куда теперь без него.

– Вот у вас, наверное, зарплата-то, а? – мечтательно вздохнул мой кореш. – Если сразу дюжину предметов вести, то и платить должны дюжину окладов, верно?

Анна Михайловна молча отвернулась от него. А Ветка и коп в треухе рассмеялись. Даже пацанята захихикали.

– Воспитательная работа, я гляжу, не на высоте у вас, – высказался коп. – Куда только отец Федор смотрит?

– Парни всего третий месяц в Монастыре, – тон у Ветки был явно извиняющийся, – все старыми понятиями живут.

– Какая зарплата, дурик ты востроносый? – обратился к Деге товарищ старший лейтенант. – Населенные пункты, не имеющие статуса города, давно уже не финансируются. Нецелесообразным это признано. Программой проекта «Возрождение». Я для своего табельного уже который месяц боезапас не получаю. До сих пор не в курсе: числюсь ли я на службе или в отставку ушел. То есть меня ушли…

Дега надул губы, набычившись. Несколько секунд он колебался, обидеться ему на «дурика» или нет. Вопросительно глянул на меня, и я поспешил отрицательно качнуть головой. Тогда мой кореш ограничился лишь тем, что с достоинством пожал плечами и пнул гонимый мимо него промозглым ветром рваный целлофановый пакет.

Один из пацанят внезапно метнулся к этому пакету, как охотник к жертве. Ловко пригвоздил его своей палкой и, сняв с гвоздя, сунул в холщовый мешок, висящий у него на поясном ремне.

Так вот зачем им эти палки! Надо же, на такую ерунду, как уборка улиц, силы и время тратят. Хотя… если подумать, не такая уж это и ерунда…

Коп между тем принялся вскрывать ящики.

– Ого, тушенка! – комментировал он. – Еще тушенка. А тут?.. Патроны, как и было заказано. Мука… Крупа… Макароны… Спички!

– Мой заказ выполнила, Синицына? – строго осведомилась Анна Михайловна.

– А как же!

– Все тут, – сказал коп, заглянув в последний ящик. – Тетради, бумага, карандаши, ручки…

– Логарифмическая линейка?

– И линейку отыскали, Анна Михайловна, – успокоила въедливую бабку Ветка.

– Тогда еще список примите. – Старуха сноровисто переложила ствол карабина на плечо, освободившейся рукой вытащила из кармана и передала Ветке бумажный листок размером с ладонь, сплошь исписанный мелким-мелким почерком.

– Боевая училка… – шепнул мне на ухо Дега. – Перед такой не отмажешься, мол: домашку дома забыл. Живо тебе прикладом в пузо въедет. А то, и чего доброго, заряд дроби пониже спины…

Ветка наскоро пробежала полученный список глазами.

– Сделаем в лучшем виде, Анна Михайловна, – проговорила она, спрятав листок себе в карман. – Ну… как вы тут, соратники мои дорогие?

Анна Михайловна, взяв снова карабин обеими руками, повернула индейское свое лицо в сторону ближайшего дома – там за наполовину разобранным (на топливо, видимо) заваленным забором палисадника что-то ворохнулось. Ветер, скорее всего…

– Да как, Веточка… – помрачнел коп. – Сама разве не знаешь? Раньше порченые – один-два в неделю попадались, мы их без особого труда ликвидировали, пока они натворить ничего не успевали. А теперь – прут и прут. Как тараканы, честное слово. Со всего округа, видимо. Ни на что другое времени не остается, кроме как их отстреливать. Ивана-кузнеца помнишь? Помогал мне… Разорвали его, гады, третьего дня. Сразу двое прыгнули. Одного-то он успел об стену швырнуть, а второй ему в горло вцепился… Не успел я Ивана выручить. Когда подбежал, выручать-то уже и некого было. Голова отдельно, туловище отдельно… Да что рассказывать? Было б у нас спокойно, вы бы здесь полигон для испытаний не устраивали…

– Для дела же, не для забавы!

– Я разве не понимаю, Веточка? Для дела, конечно… Хорошо еще порченые транзитом идут, надолго у нас не задерживаются. Как в школьной задачке, – он невесело усмехнулся в сторону Анны Михайловны, так и державшей под прицелом забор палисадника, – сколько воды в бассейн вливается, столько и выливается. Но и кого зазевавшегося грызануть мимоходом не упустят. А у нас в поселке людей-то осталось – полтора землекопа. И ведь порченые – это еще не самое плохое…

Он прервался. Из заснеженного палисадника, раздвинув плечами доски забора, выполз, широко загребая пятнистыми, изъязвленными бескровными ранами руками, порченый. Вернее, половина порченого… Нижняя часть туловища у мертвяка отсутствовала; волоклись, скрежеща по снегу, вылезшие из безобразного разруба смерзшиеся ленты кишок, похожие на дохлых змей.

Анна Михайловна чего-то медлила, не стреляла. Дега скользнул поближе к ней, видимо, рефлекторно стремясь в самое безопасное, по его мнению, место. Удивленно глянув на Анну Михайловну, Ветка вытащила свой Макаров.

– Опусти ствол, Синицына! – негромко проговорила старуха.

Порченый, не обращая на нас никакого внимания, прополз мимо, пересек улицу. И по короткому ущелью между двумя последними домами направился в поле. Видимо, немного оставалось в нем энергии – лишь на то хватало ее, чтобы тащиться туда, куда влекла его неведомая нам воля.

– Не трать патроны понапрасну, – наставительно произнесла Анна Михайловна. – Их и так в обрез. А этот опасности уже не представляет.

Порченый удалялся довольно быстро, неровными рывками. Как пловец, из последних сил стремящийся к недалекому уже финишу.

А мы все молча смотрели ему вслед, этому пловцу. Скоро силуэт его потерял четкие очертания, стал движущимся темным пятном на белом снегу.

Среди множества других таких же движущихся пятен. В одном направлении движущихся – к лесу.

В гуще которого и располагался недавно построенный и тщательно охраняемый загадочный ОСО-один.

Штука…

И как же я раньше не догадался, что это за пятнышки!

– Как темнеть начинает, над Сухим что-то вроде красного дыма поднимается, – сказал коп. – И будто свечение какое-то сквозь деревья… Вам из Монастыря не видно?

Ветка покачала головой.

– Над чем? – переспросил я.

– Над Сухим. Ну, лес так называется – Сухой. Первый раз слышишь, что ли? Там половина деревьев мертвые, потому и название такое… И собаки теперь каждую ночь воют, – добавил коп. – Забьются в подвалы и воют. Вроде как реагируют на этот дым.

– И зверья больше стало, – серьезно подсказал один из пацанят.

– Да, и зверья… – Лицо копа посуровело, как-то на вид отяжелело. – О порченых уж молчу. А еще… замечать стал последнее время… Начнешь присматриваться к какой-нибудь ерунде – и вдруг увидишь такое!.. Чего вообще лучше не видеть. Тени от ветвей деревьев, например… Стоит только задержать взгляд подольше, а они, эти тени, сами по себе, сволочи, вроде как двигаться начинают. Складываются из ничего не значащих клякс во всякую черную пакость. То лошадь безголовая, то обезьяна с зубастой пастью на брюхе, то руки костлявые… У нас многие теперь в квартирах обои снимают или краской закрашивают. Чтоб никаких узоров. Я лично закрасил…

– На меня несколько раз среди дня стены рушились, – простодушно признался пацаненок, упомянувший только что про зверье. – Испугаешься, побежишь… А оглянешься – все нормально, показалось просто. Но ведь ясно слышал и видел! Это днем-то! Раньше такого не было.

– Мамка вчера ужинать позвала, – высказался, поежившись, и второй подросток. – Оборачивается ко мне, открывает рот – и вдруг как заверещит, будто ворона. И глаза мертвые стали, точно у порченого… Я рванулся от нее, споткнулся, нос расквасил. Вот… – Он задрал голову, демонстрируя свой обветренный, красный от мороза и действительно порядком припухший нос.

– Игры разума, – холодновато проговорила Анна Михайловна.

– Не думаю, – сказала Ветка. – Здесь другое…

Внезапно Анна Михайловна пружинисто развернулась в нашу с Дегой сторону, вскидывая еще в развороте ствол карабина, и выстрелила, почти не целясь. Прозрачный розовый огненный цветок полыхнул мне прямо в глаза. Мы с корешом синхронно отпрыгнули друг от друга, кинулись плашмя на обледенелый асфальт.

– Предупреждать надо! – вскакивая и ощупывая себя на предмет возможных повреждений, выкрикнул Дега. – Чуть в штаны не напустил…

Я обернулся, поднявшись. Позади, в полусотне шагов стоял посреди дороги, нелепо растопырив руки, порченый. И вместо головы у него было что-то вроде разбитой вазы. Он качнулся и срубленным деревом рухнул набок… Неплохой выстрел, следует отметить!

– Вот зачем они эту Штуку построили? – непонятно у кого спросил коп и скривился, словно от зубной боли. – Вот какое у нее может быть назначение?

– Хуже всего, – ответила Ветка, – что те, кто Штуку построил, сами ее назначения не знают.

Пацаненок с припухшим носом вдруг потянул ее за рукав.

– Я знаю, – сказал он. – Она – чтобы у нас все по-ихнему стало. Ну правда же! – не смутился он под нашими взглядами. – Неужто не понимаете?..

Никто на это предположение ничего не сказал.

– И ведь, твари, нашли, где свою Штуку строить, – проворчал, шмыгнув носом, товарищ старший лейтенант. – Сроду в Сухой лес никто из местных не совался. Ни раньше – до всей этой катавасии, ни тем более теперь. Грибов-ягод тамошних есть нельзя. Да и не наберешь в Сухом этих грибов-ягод. Только на десяток шагов углубишься – все, заплутал. По неделям там люди блуждали, пока их кто знающий не выводил… Скверное место. Аномальная зона, если по-научному. Издавна это место всякую дрянь притягивало. Даже следы древних языческих капищ там находили. И разбойники в старину там схроны устраивали. И помещики беглых крестьян вешали. В гражданскую там тела расстрелянных в ямы сваливали. Все сваливали: и красные, и зеленые, и золотопогонные. А уж самоубийц сколько находили… Почти на каждом дереве обрывки сгнивших веревок болтаются… Только на моем веку Сухой лес трижды поджигали. Так ведь не горит, зараза! Вот у Анны Михайловны поинтересуйтесь, если желание есть. Она у нас ведь и краевед еще. Она, кстати, и про Белое озеро предания знает. Это ведь тоже аномальная зона. Только другая… Так сказать, анта-го-ни-стической… уф-ф-ф… направленности.

– Расскажете? – попросил Дега.

– Если интересуетесь, почему бы и не рассказать. Но не сию минуту, само собой, – ответила Анна Михайловна.

– Да! – спохватилась Ветка. – Нам же пора!

Мы с Дегой пошли к автомобилю. Причем Дега предварительно полез к копу обниматься на прощанье. Что это на него такое нашло, на кореша моего? Даже странно…

– И вот еще что!.. – Коп тронул Ветку за рукав. – До меня слухи нехорошие дошли. По берегам Белого озера какие-то субчики подозрительные шастают. Высматривают чего-то, вынюхивают… В серьезный оборот вас взяли. Надо полагать, после того, как Комбат со своими ребятами НИИ в соседнем округе грохнул. Эх, и большое они дело провернули! Очень нужное для нас всех дело! Кстати, не знаешь ли, скоро они вернутся-то? Скорее бы… Надо ведь что-то решать с этой гадостью… – Он кивнул в сторону леса. – Макс твой весточку тебе не подавал?

– Устарели твои слухи, товарищ старший лейтенант, – невесело усмехнулась Ветка, к моему удовольствию, словно не расслышав вопросов о Максе. – Те субчики уже не шастают, а передвигаются подразделениями. В обмундировании и при оружии, как положено. Только фиг они чего…

– Синицына! – загудела грозно Анна Михайловна.

– Извините. Только ничего у них вынюхать не получится. Мы обычным путем – по воде – давно не ходим.

– А-а-а, вона как! – улыбнулся коп. – Тропа духов, да? Ты смотри, сама справляешься? Однако небось научил? Вот ведь мир изменился… Когда-то на такое только самые сильные из ЛОПСов были способны. А теперь и простой человек может…

– А мы не простые, – улыбнулась в ответ Ветка. – Мы – настоящие… – Она повернулась к пацанятам: – Ну что, младое племя? Готовы? Собрались?

Подростки деловито засуетились, отвязывая мешки от поясных ремней, одергивая одежонку.

– А чего им особо собираться-то? – хмыкнул коп. – Только подпоясаться. Все имущество – башка на плечах.

– Что, следует заметить, очень даже немало, – веско проговорила Анна Михайловна.

Дега ворохнулся на заднем сиденье.

– Мальки с нами, что ли, поедут? – удивился он. – Вот новости… Еще нахлебничков привалило… Пока со жратвой вроде порядок, но скоро же Комбат всю ораву свою приведет обратно!

– А ты только о жратве и думаешь, – обернулся я к нему.

– А ты не думаешь? – огрызнулся кореш. – И потом – я не в том смысле, чтоб лично для себя. Я – для всех наших. С которыми мы одно дело делаем. А всех голодных все равно не накормишь, как ни старайся…

– А они не наши, что ли? Чужаки?

– Ну… – Дега замялся. – Я не то в виду имел. Я так… чисто теоретически… Чего ты меня извергом вообще выставляешь? – попытался он возмутиться. – Нельзя вслух поразмышлять? Можно подумать, я у этих спиногрызов кусок изо рта вырвал.

Пацанята один за другим влезли на заднее сиденье. Дега с готовностью потеснился.

– Никогда у нас в Монастыре не бывали, а? – с несколько преувеличенным радушием осведомился он. – А кенгурятину пробовали? И эту… жирафятину? А зебру хавали? Ну, зебрятину я, кстати, как-то не очень… Изжога у меня от нее. Хотя вам в новинку-то за милую душу пойдет.

Поймав мое отражение в зеркале заднего вида, Дега с достоинством поднял брови, как бы говоря: «Вот он я какой! А ты обо мне всякую фигню думаешь…»

Пацанята молчали. Оказавшись в салоне автомобиля, они неожиданно заробели. Угловато озирались. А тот, что с распухшим носом, украдкой даже погладил кожаное покрытие сиденья.

– Короче, имейте в виду, – закончил Дега, – если какие вопросы у вас появятся – спрашивайте, не бойтесь. А вдруг кто к вам полезет, сразу мне говорите, я уж впишусь…

– Что болтаешь? – не выдержал я. – Кто к ним полезет?

– Вы не беспокойтесь, – проговорил один из пацанят. – Мы правила Монастыря знаем.

Металлически чмокнув, открылась дверца со стороны водительского сиденья.

– Ну, прощайте! – прозвучал голос Ветки. – До встречи, берегите себя, соратники! До свидания, Анна Михайловна!

Она села за руль, завела двигатель.

Мы проехали несколько кварталов по поселку. Той же дорогой, которой и добрались сюда. Выкатили за пределы поселка, по дороге сшибив бросившегося на автомобиль очередного порченого, съехали с трассы, по недавней колее автомобильного следа проехали еще десяток метров.

– Во, вот тут! – подсказал Дега Ветке, хотя в том не было никакой необходимости.

Ветка сбросила скорость, нажала на тормоз. Прямо перед нами темнело на снегу пятно копоти – колея, приведшая нас сюда с трассы, начиналась как раз из этого пятна.

Ветка вышла из машины, встала у капота. Стволом пистолета начертила на черном от копоти снегу круг. Сверяясь по записной книжке, извлеченной из кармана, нарисовала внутри круга несколько сложных знаков. Потом, обернувшись, приглашающе махнула мне рукой.

Я был уже наготове, знал, что от меня требуется. Вынес ей из бардачка глиняную трубку с длинным чубуком, к которому разноцветными лентами были примотаны пучки птичьих перьев. Ветка аккуратно высыпала в трубку пригоршню перемолотой травяной смеси из тряпичного мешочка:

– Давай. Только не затягивайся, смотри…

Раскурить трубку было делом нескольких секунд. Выбравшийся из машины вслед за мной Дега с завистью вздохнул:

– Жук этот Однако. Сам курит, а нам не разрешает. Хоть раз бы дал попробовать… И что нам от одной затяжки будет?

– Я бы на твоем месте проверять не стала, – веско проговорила Ветка.

Я бы, если честно, тоже не рискнул. Едкий дым обжег, мгновенно высушив, полость рта. Защипало до слез глаза, в теле появилась какая-то необычная мелкая дрожь… Однако рассказывал, что его предки с помощью таких вот трубок путешествовали на дальние расстояния. Не в смысле банального перемещения сознания, а вполне физически: первый раз затянулся у себя в чуме, а последний – где-нибудь на Аляске. Но то предки… Сам Однако всего на несколько километров переместиться способен. А кто-то другой по его наущению – и того меньше. И только по заранее проложенному маршруту.

– Не увлекайся! – сказала Ветка, отбирая у меня трубку. – Все, идите в машину!..

– Говорит: мол, без привычки улететь можно в такие края, что и не вернешься… – продолжал бурчать Дега, усевшись на заднее сиденье. – А откуда взяться привычке, если нам попробовать не разрешается? И вообще, кое-какие навыки у нас, кстати, имеются. У нас в Гагаринке тоже всякие-разные травки продавались. Нет, жук все-таки этот Однако. Сам всеми способами летает: и с трубкой, и без. А другим – фигу. Только из Монастыря и обратно. Летун неистовый… А вы, мелочь, глядите! Сейчас фокус будет!

Ветка положила чадящую трубку в центр круга и поспешила за руль. Завела двигатель и отъехала на несколько метров назад.

– Тихо! – внимательно глядя вперед через лобовое стекло, приказала она бурчащему Деге. – Ни слова никто!

Никем не раскуриваемая трубка и не думала гаснуть. Напротив, все сильнее и сильнее извергала дым, подобно миниатюрному вулкану. Из чаши ее зазмеились, потрескивая, ломаные багровые искорки. Тяжелая туча густого и черного дыма зависла над кругом, и ветер не в силах был не то что эту тучу развеять, но даже отвести хоть немного в сторону.

Ветка напряженно ждала, время от времени газуя.

Искорок стало больше. Удлиняясь и многократно разветвляясь, как перевернутые молнии, они сетью багровых прожилок окутали тучу, которая от этого словно запульсировала.

– Глаза закройте… – шепотом напомнила Ветка.

И рванула вперед.

Я старательно зажмурился еще до того, как мы влетели в тучу. В голове моей что-то гулко ударило, к горлу подступила тошнота, и на миг я точно повис в невесомости, не чувствуя собственного тела, ничего не слыша, не в состоянии шевельнуться и даже дышать…

Все это кончилось внезапно. Меня вдавило в кресло, по телу пробежала волна ломоты…

– Приехали… – прохрипел позади меня Дега.

Я открыл глаза.

Автомобиль наш, подрагивая и урча, остановился в закрытом со всех сторон дворике Монастыря. Никого не было в том дворике, и я не сразу заметил, что на дальней его стороне, у начала лестницы, ведущей в один из многочисленных внутренних коридоров, стояли двое: отец Федор и Однако.

Ветка заглушила двигатель, Дега первым выпрыгнул наружу. За ним вышли подростки, а потом и я. Невесомые лохмотья копоти слетали на нас из ниоткуда, словно черный снег, кружились вокруг автомобиля. Мы сразу же отбежали подальше, оттащив с собой и пацанят – научены уже опытом, знаем: от этой копоти не ототрешься потом…

– Встречают нас, – пихнув меня локтем, хихикнул Дега. – Переживают, понял?.. Да не дергайтесь, мужики! – громко успокоил он настоятеля Монастыря и якутского ойууна. – Все пучком! Испытание пройдено! А вы думали, как-то по-другому будет? Мы ж пацаны с Гагаринки! – возгласил он и со значением подмигнул пацанятам.

Отец Федор и Однако переглянулись. Как-то вот не заметил я особого воодушевления в их глазах. Казалось, оба были чем-то озабочены. Дега еще что-то хотел сообщить, но осекся. Удивленно глянул на меня. Я пожал плечами: мол, сам понятия не имею, чего это они такие…

Наконец и Ветка покинула джип. Тогда отец Федор шагнул ей навстречу.

– Комбат вернулся, – сказал он.

– Ну, слава богу, – выговорила она. – Вовремя… Теперь-то мы с этой Штукой разберемся… – И вдруг лицо ее на мгновение напряглось. – А… Макс с ним?

– Макс с ним, – подтвердил Однако.

Она облегченно выдохнула, улыбнулась. А у меня от этой ее улыбки непроизвольно дернулся уголок рта. Да и Федор с Однако радости Ветки не разделили.

– Все нормально? – потушив улыбку, спросила она. – Случилось что-то?..

– Макс с Комбатом вернулись, – повторил Однако. – И еще один ратник. А больше никого из наших.

– Как это?!

– Пойдем, дочь моя, в трапезную, – пригласил отец Федор. – Там и поговорим. Решать надо, что делать дальше… Они все сейчас там, только тебя ждем.

– Привет пополнению! – соизволил наконец поздороваться с пацанятами Однако. – Сейчас вами займутся…

Вслед за Однако отец Федор направился вверх по ступенькам. Ветка устремилась за ними. Мы с Дегой тоже двинулись было к лестнице, но Однако вдруг остановился, посторонился, пропуская Федора и Ветку, а нам преградил путь.

– А вы куда собрались, молодежь? Отдыхайте. Перекусите на кухне – тетя Зина вас покормит… А в трапезную пока лучше не суйтесь. Не до вас…

До того как скрыться в арочном проеме, Ветка оглянулась на меня. Тревожная растерянность была в ее взгляде. Мне показалось, она хотела остановиться и, может быть, сказать что-то… Но отец Федор взял ее под руку и решительно увлек за собой.

Только они успели скрыться, по лестнице слетела запыхавшаяся белобрысая Иринка.

– Где?.. – выпалила она. – Ага, вот вы… – Она кивнула пацанятам, хлопнула в ладоши. – За мной, лягушата! Быстро за мной!

– Эй, а что случилось-то? – крикнул я ей.

– Комбат с Максом вернулись! Вам не сказали разве?..

– А с остальными что?

– Между прочим, мы испытание… – начал было Дега.

– Некогда мне! – отмахнулась Иринка.

Глава 2

Макс вернулся. Оно и неплохо, конечно, для общего дела. Но для меня и для Ветки… Что-то теперь будет?..

Тоска вцепилась в меня мгновенно и крепко – как в мышь вцепляется прыгнувшая из засады кошка. Кошка, черт возьми… Только в поговорках и остался образ этого исчезнувшего навсегда животного… Меня охватило острое чувство безвозвратной потери чего-то очень хорошего. Будто, отлучившись ненадолго из пиршественного зала, гремящего беззаботно развеселой музыкой, я влетел обратно, неся в душе нерастраченный праздничный запал, и застал зал опустевшим и онемелым. Огни потушены, гости разошлись, хмурые халдеи убирают грязные тарелки со столов, под которыми, рыча, дерутся за кости дорвавшиеся до дармовщины уличные шавки… Все, праздник кончен, всех просим выйти вон…

Эти два месяца, пожалуй, лучшее время в моей жизни…

Мы с Веткой, после того как признались друг другу в самом важном, так ни разу серьезно и не поссорились. Словно те самые слова стали этаким, черт возьми, паролем к счастью.

Да, счастье… Это то время, когда вокруг тебя ничего плохого нет. В смысле плохое-то, ясное дело, есть, куда оно денется… Но ты его не замечаешь. И каждое мгновение твоей жизни ощущается брызжущим фейерверком наслаждения.

Дни переполнялись нескончаемыми занятиями – и в этом тоже было наслаждение. Они пролетали быстро, эти дни, но вдруг вечером начнешь вспоминать, что делал сегодня, чему научился, и диву даешься, как много нового удалось впихнуть в себя всего за несколько часов. И тогда даже усталость кажется приятной. Самое интересное, я заметил, что и Дега, и другие мои соученики чувствовали нечто подобное. Ну, может быть, не так ярко, как я…

А когда небо над Монастырем темнело, ко мне в келью приходила моя Ветка…

В общем, такие это были два месяца, что каждый день мне не хватало дня, а каждую ночь – не хватало ночи.

И что ж теперь – все это кончится, да?..

Я припомнил еще, как мы праздновали всем Монастырем Конец года. То есть, тьфу, не Конец года, а Новый год.

Славный был праздник, светлая была ночь. Мы все вместе – я, Дега, Ветка, отец Федор, Однако, Егорша, Ирина – словом, все собрались в одном из двориков за праздничным столом. И хотя ночь выдалась морозной, почему-то совсем не было холодно. И вряд ли причиной тому являлся кагор, немалое количество бутылок которого выставил, извлекши из монастырской кладовой, отец Федор… Горели свечи, расставленные по парапетам и по столу, светили с земли несколько керосиновых ламп. А в самую полночь Однако взвился вдруг в воздух и, зависнув над куполами крохотной темной точкой, хлопнул в ладони. И осыпал Монастырь снопом ярких разноцветных искорок, которые, впрочем, истаяли, не долетев до нас…

Но самое главное случилось на рассвете. Мы с Веткой пошли, обнявшись, прогуляться перед сном. И в каком-то из нижних дворов, где каменные плиты покрывала нанесенная годами почва, я вдруг заметил… Метнулся туда и осторожно разбросал снег ладонями.

Ветка ахнула, увидев качнувшийся на нежно-зеленом стебельке белый, словно теплое молоко, живой цветочный бутон.

– Что это? – проговорила она. – Этого же быть не может…

– Значит, может, – сказал я.

Я сорвал цветок, быстро, пока она не успела мне воспрепятствовать. Сорвал и протянул ей.

– Как он называется? Подснежник, да?

– Счастье, – ответил я ей. – Вот как называется.

Она улыбнулась и вдруг дрогнула губами.

– Очень уж хрупкое это счастье, – сказала она. – Недолговечное. Скоро увянет…

Наверное, надо было возразить ей на это, успокоить как-нибудь. Но я не придумал тогда как…

– Чего завис? – потряс меня за плечо Дега.

Я тряхнул головой, очнулся. Пробормотал:

– Чего-чего… Непонятно, что ли?

– Да понятно, – сочувственно вздохнул мой кореш. – Пошли похаваем?


Конечно, долго я на кухне не усидел. Только тетя Зина убрала подносы с пустыми тарелками, только Дега проводил ее мягко подпрыгивающий при ходьбе зад замаслившимися глазками, я поднялся.

– Давай заглянем в трапезную?

– Подумаешь, немолодая… – невпопад отозвался кореш. – Подумаешь, родинка на носу. Шапокляк наша вон еще старше. И помимо родинок еще и бородавки на себе отрастила…

– Я говорю, давай… – перебил я Дегу, но он, причмокнув напоследок губами вслед тете Зине, перебил, в свою очередь, меня:

– Да слышу я, что ты говоришь, слышу. Ну, заглянем мы в трапезную. Нас тут же и выпрут оттуда.

– Выпрут – значит, выпрут. Мы что-то теряем?

– Ну, если так… – пожал плечами Дега. – Мне и самому интересно, о чем там речь идет. Давай.

Прихватив с собой чайник с кипятком и пару стаканов, мы перебрались из кухни в трапезную. Примостились на самом краю длинного стола.

Они сидели за тем же столом в самом его центре. Четверо: Ветка, Макс, Комбат и Однако, попарно, друг напротив друга. Комбат – с Однако, Макс (кто бы сомневался!) – рядом с Веткой. У Комбата на лице появился еще один шрам – выпуклый и багровый, явно свежий, грубо зашитый суровой ниткой – через всю щеку. И правая рука Комбата висела на нечистой перевязи. А вот Макс выглядел получше, чем тогда, когда я видел его в последний раз. Оправился, видать, окончательно после того ранения, а нового, в отличие от Комбата, избежал… Патлы его, грязные и засалившиеся, были собраны на затылке в пучок, поверх знакомой мне байковой клетчатой рубахи была надета щегольская куртка с лоснящимся меховым воротником, правда, прожженная на боку. Прибарахлился даже…

В тот момент, когда мы вошли, он как раз говорил что-то располагавшемуся напротив него Однако – голосом надтреснутым и незнакомо дребезжащим. Я уловил только окончание высказывания:

– …все, что было до сих пор, – это ерунда. Это как… щупальца, протянутые из тьмы. А вот если мы «Возрождение» в ближайшее время не остановим, на нас навалится вся туша этого чудовища, о реальных размерах которого мы пока даже и понятия не имеем…

И Однако, откинувшийся назад, скрестивший руки на груди, слушал, хмуро кивая. И Ветка слушала. Они сидели вплотную с Максом, плечом к плечу.

А Комбат, кажется, вовсе не участвовал в разговоре. Свесив голову, он мутно смотрел в стол. Губы его кривились. Будто на этом столе подергивалось одно из отрубленных щупалец того неведомого чудовища, о котором говорил Макс.

Кроме этой четверки в трапезной оказались еще трое. Парень – один из тех, что два месяца назад разгуливали по Монастырю в полицейской форме, – лежал на скамье у стены. Я даже вспомнил, как зовут его – Артур. Голова Артура, перемотанная окровавленной тряпкой, помещалась на коленях у Семиона Семионовича. Грузно склонившись над раненым, монастырский целитель водил руками по воздуху поверх его головы, озабоченно хмурился.

И на скамье у противоположной стены сидел, по-птичьи поджав ноги, какой-то незнакомый щуплый парнишка в невероятно изорванной и грязной армейской «цифре» с погонами младшего сержанта. Сержантик этот с совершенно дурацким видом играл с собственными пальцами, блаженно улыбался и что-то щебетал себе под нос.

Однако и Макс повернулись к нам, только мы поставили свой чайник на стол. И Ветка повернулась. Вздрогнула, чуть отстранившись от своего патлатого шептуна.

– Всем привет! – замахал руками Дега. – Эй, Макс, рад видеть! Ну, нормально вы сработали, все наши уже знают! Столько народу нужного спасли и по схронам попрятали! Комбат, как вы? Помните нас?

Комбат поднял голову. Глаза его были пустыми… вернее, опустошенными. Будто безграничной усталостью опустошенные.

– Это ж мы! Дега и Умник! Мы сегодня, между прочим, первое испытание прошли! Единственные из всех! А что? Мы с Гагаринки, мы такие!.. А остальные-то ваши парни где?.. Такую толпу забирали, а вернулись втроем… – Никто ему не отвечал, и мой кореш стал понемногу утихать. – Ну, мы тогда молчком посидим, мы ж понимаем. Чифирнем тут в уголку…

Макс чуть приподнялся. Ветка схватила его за рукав, Однако что-то предупредительно воскликнул.

Но было уже поздно.

В глазах у меня потемнело, невыносимый треск наполнил уши. Стены просторной трапезной стремительно полетели на меня со всех сторон, потолок двинулся вниз. Я открыл рот, чтобы крикнуть, но из перехваченного горла выдрался только жалкий щенячий писк. А стены все сдвигались, угрожающе треща, сужая вокруг меня пространство, сдвигались и сдвигались… И вдруг замерли.

Ясность зрения вернулась ко мне.

– Я ж говорил, выпрут нас… – послышался голос Деги.

Он стоял рядом со мной в нашей тесной монастырской кухоньке.

– Врасплох застал, – потирая уши, сообщил кореш. – А то б я его внушению брахманскому фиг поддался… Я сконцентрироваться просто не успел, как Однако учил. Чего ты смотришь? Думаешь, не получилось бы не поддаться?..

Черт возьми! Проклятый шептун! Представляю, как я только что выглядел: поднялся и бесчувственной сомнамбулой двинулся прочь. Еще и пискнул что-то на ходу! И Ветка это видела…

На кухню вошел Однако. В одной руке у него был наш чайник, другой он подталкивал перед собой все так же блаженно улыбавшегося, сплетавшего и расплетавшего свои пальцы сержантика.

– Я ведь предупреждал: не суйтесь! – укоризненно проговорил он, задвинув сержантика в угол. – Ребятам досталось, не до шуток им сейчас совсем. И на Макса злиться не стоит. И так на нервах, а тут ему еще… – ойуун покосился на меня, – проблем подвалили…

Я смолчал. Сердце, вроде унявшееся, вновь заколотилось.

– Давайте-ка и в самом деле чайку сообразим, – предложил Однако. – Кстати, и этого чудика покормить неплохо было бы. Зина ушла?

– Я сбегаю за ней! – с готовностью вызвался Дега. – В кладовой она, где ж ей еще быть…

– Валяй.

Однако наклонился за плиту, распрямился с большой жестяной канистрой в руках.

– А что все-таки произошло-то? – спросил я. – Чего они… нервничают? Почему только трое и вернулись?

– Они говорят: трибунал! – хихикнул вдруг из угла сержантик. – А я не испугался! Трибунал – это не страшно! Тьфу – трибунал!

– Километров на полсотни вокруг все дороги перекрыты, – объяснил Однако. – Проезд по пропускам и специальным разрешениям. Только вчера посты поставили, мы и сами об этом не знали. И ребят предупредить не успели. Здорово Штуку охраняют, ничего не скажешь…

– Что нашим брахманам те посты? Отвели солдаперам глаза… вот как нам сейчас, да и чесали бы дальше.

Однако брякнул канистру на остывшую плиту, сунул руку в карман форменных брюк сержантика. Тот затопал ногами и залился визгливым смехом, будто ему стало невесть как щекотно.

– Гляди-ка, – ойуун подал мне извлеченные из кармана очки, похожие на те, что используют водолазы или мотоциклисты, – с большущими затемненными стеклами, прорезиненной оправой, которая должна плотно прилегать к лицу, с регулируемым по длине ремешком, – вот они какими штучками обзавелись. С такой защитой глаза не отведешь…

– Не снимать без приказа! – забеспокоился сержантик. – Не снимать без приказа! Отставить! Кру-у-угом!.. – Он неожиданно прыснул дурацким хохотком и снова расплылся в бессмысленной улыбке.

– Ну и инструкции им дадены соответствующие, – добавил Однако. – Коли ЛОПС попадется – задерживать. В случае невозможности задержания – стрелять на поражение. Круто?

– Круто, – согласился я.

– И ладно бы только это. Между постами курсируют мобильные спецподразделения, а там псы натасканные, не какие-нибудь сопляки-срочники… В общем, было принято решение не соваться. Чтоб ребят зря не губить. Только Комбат, Макс и Артурка прорвались. С ними еще двое были. Те… не прорвались. Как раз на одно из мобильных спецподразделений и напоролись.

Однако сунул очки обратно в карман сержантику.

Из-за двери, разделяющей кухню и кладовую, послышался хлесткий звук оплеухи и звон брякнувшейся на каменный пол металлической посудины. Спустя секунду дверь распахнулась и на кухню влетел Дега, обнимающий большую кастрюлю, из которой торчала длинная ручка поварешки. На щеке моего кореша алел след пятерни.

– Тоже мне, цаца нашлась… – буркнул Дега и сунул свою ношу в руки сержантика. – Шапокляк, та, по крайней мере, клешни не распускала, хоть и с бородавками… На, жри, служивый! Там как раз пара порций осталась.

– Ты мне поворчи, поворчи еще! – раздался из кладовой насмешливый голос. – В следующий раз сковородкой схлопочешь!

– Превратили Монастырь в бордель… – неодобрительно высказался Однако. – Ловеласы с Гагаринки. Что у вас там за Гагаринка такая, интересно было бы посмотреть… Как не стыдно-то, а?

– Стыдно, когда твои дети на соседа похожи, – весело отозвался Дега.

Парнишка, приняв кастрюлю, некоторое время подозрительно и шумно принюхивался к ее содержимому… Вдруг глаза его возбужденно сверкнули, он взвизгнул, подпрыгнул и, проигнорировав поварешку, по локоть запустил в кастрюлю руку.

– А этот откуда взялся? – поинтересовался я. – Не из мобильного же спецподразделения его вытянули?

– Будешь смеяться, но именно оттуда, – ответил Однако, ставя на плиту наполненный чайник. – В багажнике бронеавто отдыхал, в наручниках.

– Дезертир, что ли?

– Он самый. Из гарнизона военной базы, что в месте нахождения ОСО-один сформирована.

– Особо секретный объект! – подняв голову от кастрюли, строго прочавкал сержантик. – Особо секретная база! Территории не покидать! С местным населением не общаться!

– Ого! От самой Штуки! А чего он какой-то… как с дуба рухнувший?

– Опять в точку, – хмыкнул ойуун. – Отрадно, что не проходят даром мои уроки. Развивается в тебе, Умник, способность пробуждать скрытые резервы организма, ходко развивается. Вот уже дар ясновидения пробивается понемногу… Он, как из гарнизона утек, несколько суток на дереве просидел, на самой опушке. На дубе или на каком другом дереве, не знаю. Это мы как-то не уточняли. А потом свалился, будто желудь. Прямо в руки бдительных товарищей из мобильного спецподразделения.

– Нам вот сегодня только рассказали про этот лес, – вспомнил Дега. – Про Сухой-то. Что там люди по неделям плутали…

– А этот выбрался, – сообщил Однако. – Правда, на открытом пространстве запаниковал, обратно в лес ринулся, на дерево залез. Ну, помутился немного в рассудке… Насколько мы его бормотание поняли, из гарнизона той базы солдатики часто бегают. Да только безуспешно… Поскитаются до темноты в лесу да и сгинут. Если еще раньше порченым не попадутся, порченых-то там уйма… А он мало того что выбрался, так еще и как минимум две ночи пережил – на ветке-то, под открытым небом. Уберегся и от зверья…

– Я секреты знаю! – доверительно поделился сержантик, с грохотом выронив опустевшую кастрюлю. – Плохой лес, очень плохой! Но я секреты знаю! Я везде пройду, где мне надо! И никто меня не увидит, если не захочу! Кру-у-угом! – скомандовал он сам себе и затоптался, поворачиваясь на месте, обшаривая кухню заполыхавшими голодной жадностью глазами.

– Он – ЛОПС, – пояснил Однако. – Правда, нераскрывшийся.

– Псих он, а не ЛОПС, – возразил Дега. – И очень даже раскрывшийся.

– Ну, от последствий нервного потрясения Семеныч его быстро вылечит… Завтра уже как новенький станет.

Сержантик, нервно задвигав ноздрями, вдруг замер, как почуявший добычу зверек, и юркнул под стол. И спустя мгновение вылез оттуда, держа в руках большую луковицу, которую тут же принялся пожирать вместе с кожурой.

– А чего ты в бега ударился, служивый? – обратился к нему Дега. – Лучше уж, по-моему, с автоматом в строю маршировать, чем по лесу шлендать, где порченые стаями вьются. Чего тебе в твоем гарнизоне не сиделось?

Сержантик сильно дернулся, словно его внезапно огрели по затылку. Весь сжался, стиснув обеими руками недогрызенную луковицу.

– Там плохо… – прошептал он, вперившись в моего кореша выпученными побелевшими глазами. – Там все не по-нашему… Я видел!

«Она – чтоб у нас все по-ихнему стало…» – вспомнил я, что говорил давешний пацаненок про Штуку.

– Не по-нашему! – взвизгнул сержантик и дернулся еще раз, сильнее, всем телом. – Все не по-нашему!..

– Ну, тихо, тихо! Успокойся! Смотри на меня! – Однако, встав перед ним, звонко щелкнул пальцами у его лица.

Щелчок этот точно переключил сержантика. Он моментально обмяк, будто забыв о том, что было минуту назад, и снова с азартом принялся за свою луковицу. Однако осторожно усадил его, с хрустом жующего, брызжущего едким соком, за стол.

– Ежу понятно, Штуку необходимо уничтожить, – проговорил Однако, задумчиво глядя на загудевший на плите чайник. – Причем в ближайшее время. Сейчас вокруг нее – это мы от нашего дезертира успели выяснить – всего лишь ограждения из колючей проволоки между вышек натянуты. Три линии. Недельки через две возведут бетонные стены, дополнительно укрепят периметр – и все. Не подберешься. Разве что с помощью тяжелой военной техники. Коей мы, естественно, не располагаем…

Ойуун, не сводя глаз с чайника, забрал в горсть свою косицу, принялся перебирать ее в пальцах. У меня такое впечатление создалось, что он вовсе не с нами говорил, а так… размышлял вслух.

– Дороги перекрыты, подступы к Сухому лесу контролируются. Вокруг Белого озера разведгруппы то и дело маячат. По самому озеру на лодках шныряют. Неважная диспозиция… А самое паскудное – людей в Монастырь не стянуть, то есть базы мы лишены… Не стянуть, да. Если только через Тропу духов. Так ведь всех за раз не получится, и маршруты прокладывать придется. А главное: травки у меня на исходе, на два-три путешествия только осталось. И до весны теперь пополнить запасы не удастся… Кто ж знал, что такие времена наступят, когда придется Тропой духов ходить чаще, чем человеческими путями… А если поодиночке людей собирать, это долго очень. Да и опасно. Пока всех стянем, недели две пройдет, не меньше. К тому времени они оборону укрепят, как полагается… Чего доброго, еще и минные заграждения организуют, с них станется. Уж очень оперативно работают… Стараются… А людей не стянуть – вот главная проблема. Нет людей. Три ЛОПСа да один ратник – маловато для такой операции…

– А как же мы? – поинтересовался я.

Однако очнулся от своих раздумий, обернулся, сфокусировал на мне прояснившийся взгляд:

– Что – вы?

– Почему нас в расчет не берете? Дега да я, – принялся я загибать пальцы. – Егорша, Иринка, остальные… Всего девятеро. Стволы в Монастыре есть, мне Дега уже раззвонил, он тут все помещения облазил, и запертые, и незапертые… в рамках практических занятий. Пистолеты, автоматы, гранаты… Три лобстера, один ратник, девятеро… почти ратников. Вооруженных, между прочим. Уже сила!

– Да какие вы ратники! – жестковато ответил Однако. – Заготовки…

Это было обидно. Даже Дега, который, в то время пока я говорил, отчаянной пантомимой показывавший мне, насколько ему не по душе перспектива участвовать в штурме военной базы, оскорбленно вскинулся.

– Ничего себе заготовки!.. – тявкнул он.

– Ничего себе заготовки! – подхватил я. – Мы порченых голыми руками мочим! А уж если мы стволы в руки возьмем!..

– Порченые – безмозглые кровожадные манекены, – отмахнулся Однако. – Ума и навыков много не нужно, чтобы их уничтожать.

– А солдаперы – прямо-таки все как один машины для убийств!

– Сказочные богатыри, могучие телом и духом! – ухмыльнулся Дега, указывая на тщедушного сержантика, который, покончив с луковицей, урча, опустошал ведерко с картофельными очистками. – Да я этого чудика соплей перешибу!

– Взвод таких вот чудиков под командованием грамотного офицера перещелкает вас, как пригоршню семечек, – сказал ойуун. – А если принять во внимание позиционное преимущество, вышки, ограждения, многократный численный перевес… Да о чем с вами толковать?.. – Он снова махнул рукой.

Дверь из трапезной отворилась, Семион Семионович шагнул на кухню.

– Умник, Дега, – по обыкновению сухо выговорил он. – Отведите сержанта в лазарет.

– А мы, между прочим, к психам в провожатые не нанимались, – подбоченился мой кореш. – Тут такие дела решаются, а нас с Умником, получается, побоку? Ладно бы новичков каких-нибудь к вашему совещанию не допускали, это понятно, зелены еще, ни одного испытания не прошли. А мы? Сам он дошкандыбает. Вон тетя Зина его проводит…

– И оставайтесь с ним, пока я не приду, – бесцветно закончил Семион Семионович.

И вышел, кивнув Однако. Тот направился было за ним.

– Нет, ну правда… – заступил я дорогу ойууну. – Мы ведь и так уже в курсе. Почему нам-то нельзя с вами совет держать?

– Не мельтеши, пожалуйста, а? – устало попросил Однако. – Есть задание – выполняйте. Все бы вам языком чесать… пацаны с Гагаринки. Если б вы только понимали, насколько все серьезно…

Оттеснив меня, и он покинул кухню.

– Знаешь, а чего на рожон переть? – пожал плечами опомнившийся Дега. – Нельзя – значит, нельзя. Им, старшакам, виднее, кого на дело посылать… Эй, болезный, подъем! Как там у вас?.. Встать! Смирно!

Сержантик, успевший к тому времени сожрать очистки и теперь с интересом пробующий на зуб пластиковую дужку ведерка, встрепенулся и вскочил, вытянув руки по швам.

– А ты заметил, как они сидели? – спросил я у кореша. – Впритирочку сидели, вот как…

– Кто? – не понял Дега.

– Может быть, даже за руки держались… под столом.

– Ты все о том же! – поморщился Дега. – Смотри, Умник, не помешайся со своими чуйствами. Ну, впритирочку и впритирочку. Ну, допустим, за руки держались. Что с того? Не виделись давно люди…

– То-то и оно, – вздохнул я.


Семион Семионович явился в лазарет только часа через три. Все это время нам с нашим подопечным скучать не приходилось. В оголодавшем сержантике пробудился неуемный жор. Стоило нам отвлечься на минутку, как он завладел медицинским халатом монастырского целителя, висевшим на гвозде у двери, и обгрыз с оного халата все пуговицы, видимо, принимая их за леденцы. Затем прошмыгнул к столу Семеныча и сграбастал пузырек с зеленкой и пачку бинтов. Зеленку удалось отобрать сразу, а с отъемом бинтов пришлось попотеть. Проявив чудеса проворства, бесноватый солдат выскользнул из наших рук, и следующие двадцать минут мы с Дегой гоняли его – жалобно повизгивающего, словно шкодливый щенок, – по всему лазарету. Пачку сержантик сжимал в зубах, и длинная бинтовая лента вилась вслед за ним в потоке рассекаемого воздуха…

В конце концов Дега рассвирепел и привязал проказника к койке тем самым бинтом. Но сержантик и в этой ситуации нашел, чем поживиться. Только мы отвернулись, как он изловчился и зажевал край занавески…

– Нет, – пропыхтел мой кореш, забивая в мычащую сержантскую пасть марлевый кляп, – прав все-таки Однако. Рановато нам на штурм ОСО-один идти. С одним-то солдапером кое-как справились… А уж целый взвод таких попрыгунчиков нас точно насмерть укатает…

Вернувшийся Семион Семионович, как и следовало ожидать, наших стараний по достоинству не оценил.

– Свободны, – только и буркнул он. – Отдыхайте. – И даже не поблагодарил за проявленную отвагу.

– Отдыхайте, как же… – сказал Дега. – Кому, может, и отдыхать, а нам сейчас на занятия переться. Как-то неохота после испытания…

– Занятий не будет, – известил Семион Семионович.

– Почему это? – в один голос осведомились мы с корешом, но немногословный целитель больше никакой информации нам не предоставил.

– А другие старшаки?.. – спросил я еще. – Все заседают?

И на этот вопрос ответа мы не получили.

Само собой, прямо из лазарета я направился в трапезную. Само собой, Дега вызвался меня сопровождать.

По дороге мы на всякий случай завернули во дворик, где чаще всего Ветка проводила занятия по стрельбе или рукопашному бою. Там мы обнаружили всех наших. Только вот Ветки с ними не было…

Над двориком рассыпалось отрывистое металлическое лязганье. Парни, рассредоточившись по скамейкам, на скорость собирали и разбирали автоматы. Армейские калаши, само собой, другого автоматического оружия в наших широтах было не достать, это мы уже знали. Руководила процессом белобрысая Иринка, видно, поставленная Веткой за главного, а безупречным мастерством блистал, естественно, Егорша, лучший стрелок среди всех нас. Приметив, как эти двое то и дело обмениваются умильными взглядами, я вздохнул. Уж очень эта сцена рифмовалась с тем, как обычно проходили занятия, когда в роли Иринки и Егорши выступали мы с Веткой… Подумал я так, и сердце у меня снова защемило.

Двое пацанят, доставленных нами утром в Монастырь, обретались тут же, правда, в качестве всего лишь зрителей.

– Э-э-э, какие орлы залетели! – первым углядел нас буйнокудрый здоровяк Гурам. – Говорят, теперь в округе ни одного порченого не осталось, всех пинками разогнали, э?

– Джагами в винегрет постругали! – поправил Гурама Егорша. – Это ж пацаны с Гагаринки…

– Эй, пацаны с Гагаринки! – строго окликнула нас Иринка. – Ну-ка, давайте к нам, чего зря прохлаждаться…

– А мы и не прохлаждались, – солидно ответил Дега. – А выполняли ответственное поручение Семиона Семионовича. Охраняли запас медикаментов от… от вражеского посягательства.

– Молодцы, – похвалила Иринка. – А теперь стволы в руки и – за работу. Выходной отменяется.

– Это кто сказал? – сощурился мой кореш. – Ты сказала? Вот выдержишь хотя бы первое испытание, будешь иметь право командовать. И вообще, нам не до вас сейчас. Нам, чтоб ты понимала, старшаки не одно ответственное задание поручили…

Но Иринка не отставала.

– Не знаю, что у вас там за ответственное… – начала она, но Дега, ухмыльнувшись, сделал ручкой:

– А тебе и не положено знать. Ариведерчи, бедолаги. Работайте. Может, когда-нибудь до нашего с Умником уровня и подниметесь. И вы, мальки, – погрозил он пальцем прибывшим сегодня пацанятам, – не филоньте. Во все глаза смотрите, как с боевым оружием обращаться. Это вам не с палками за мусором гоняться. У нас тут все серьезно… Идем, Умник.

И мы двинулись дальше.

В трапезной мы застали только отца Федора с Комбатом. Однако там не было. И Ветки с Максом – тоже. Я как увидел, что Ветки нет, так и замер на пороге, загородив проход Деге.

Комбат выглядел уже не таким измотанно отрешенным, как раньше. Возможно, виной тому была бутылка кагора, стоявшая на столе между ним и настоятелем.

– Всадник этого не одобрит, неужели не ясно?! – пристукивая здоровой рукой по столу, доказывал он отцу Федору.

– Всадник сам бы так поступил в подобной ситуации! – возражал Федор.

– Да никогда! Он прекрасно понимает, как много значит для нашего дела, чтобы решиться на такое!

– А Макс? Он менее ценен, получается по твоей логике, да?

– Это его выбор. Мы вправе предостеречь его, но не вправе препятствовать!..

Дега пихнул меня в спину, проворчав:

– Чего тормозишь-то? Давай – или туда, или обратно…

Нас услышали, обернулись к нам. На лицах старшаков явственно читалось: «Что вам здесь снова надо?» И, верно, моя физиономия тоже выражала вопрос, суть которого угадать можно было без особого труда. Отец Федор и угадал. Он приподнялся, и во взгляде его мелькнуло раздражение:

– Зашухерись ты на время, сын мой, усмири неистовство плоти! Не кипешуй, одним словом! Разумный воздержан в словах своих, и благоразумный хладнокровен. Усек?

– А в чем дело? – удивился Комбат.

Отец Федор коротко и негромко пояснил ему, в чем дело. И Комбат вдруг оживился:

– А может, Умник – как раз то, что нужно? Вдруг он поможет его отговорить? Если имеет влияние на…

Настоятель протянул через стол свою ручищу, водрузил ее, тяжелую, Комбату на плечо:

– Иван! Тебя ведь жизнь-то не раз костылем между рогов прикладывала! Ты ведь воевал! Должен понимать, что победы без потерь не бывает!

– Именно что воевал. А ты нет, сразу видно. Цель командира не только в том, чтобы выполнить боевую задачу, но еще и в том, чтобы личный состав сохранить, обойтись без больших потерь. Тем более невосполнимых…

– А если по-другому никак нельзя? Без потерь-то?

Комбат не ответил на это, опустил голову, потянулся за бутылкой.

– Он не только многих других спасет, – подставляя ему стакан, продолжал отец Федор. – Он и себя самого спасет. Нет величайшего счастья, и ничего более богоугодного нет, нежели самопожертвование во благо остальных! Да если б я мог!.. Да я ни минуты бы не сомневался! Век воли не видать! То есть вот те крест! Только на кого я Монастырь оставлю? А без Монастыря нам нельзя, никак нельзя…

Прервавшись на полуфразе, настоятель одним махом высадил стакан, утер ладонью рот. Глаза его блестели. Отпил из своего стакана и Комбат.

Тут я все-таки не выдержал.

– А Ветка-то где? – вырвалось у меня.

– Ушли они, – ответил Комбат, криво усмехнувшись.

В этой усмешке ясно прозвучало: «Ну ты даешь, брат!»

– Ушли они… Они!

– С Однако, да? – ухватился я за последнюю ниточку. – Втроем, да?

Отец Федор снова грузно повернулся ко мне.

– Вдвоем, – сказал он, и опять в мягчайшем его рокотании прорезались лезвийно-стальные нотки. – Однако еще раньше укандехал. А тебе я вот что скажу, сын мой: опади листвой! И чтоб до завтрашнего вечера – ни слуху ни духу от тебя! Дега, забери его отсюда!

Кореш схватил меня сзади за ремень и вытащил из трапезной. И проволок еще несколько шагов по коридору.

– От греха подальше, – отдуваясь, пояснил он. – Чего ты так дергаешься-то?

У меня предательски защипало в носу. Не хватало еще, чтобы я сейчас при своем кореше…

– Нет, ты слышал, что он сказал? – поспешно, чтобы унять разбухавший в горле соленый комок, заговорил я. – Вдвоем, мол! Нет, ты понял?..

– Понял, – серьезно кивнул Дега.

– Что ты понял?!

– Что бы они ни задумывали, осуществят они это завтра. Вот что понял.

– Да какая разница-то, – выкрикнул я, – что они там задумали и когда осуществят?!

– Да никакая… – пожал плечами Дега. – Я так… просто…


– Все, я его порешу!

Эти слова выговорились сами собой. Они даже не были отзвуком предшествующей мысли; мне показалось даже, что и не я их сказал…

– Дурак, что ли? – покрутил пальцем у виска Дега. – Во-первых, фиг он тебя к себе подпустит – нам, если честно и без понтов, до того, чтобы воздействию лобстеров сопротивляться, еще учиться и учиться. Во-вторых… ну, допустим, порешишь. А дальше что?

– Да плевать, что дальше. Пацан я, в конце концов, или нет? Бабу на глазах уводят, а ты сиди и помалкивай в тряпочку!

– В том-то и дело, что пацан… Как пацан себя ведешь, как малолетка. Кому не доверяешь-то? Ей или ему?

– Обоим, – буркнул я.

– Из Макса прямо врага себе сделал…

– А кто он мне? Друг, что ли? – не думая, ляпнул я.

– Вроде как да. – Дега заглянул мне в глаза с какой-то непонятной опаской. – Уж не враг – это точно. Товарищ и соратник. Чего истеришь? Ты в ватаге Всадника всего два месяца, а Ветка – старшак, как ни крути. Случаются такие моменты, когда старшакам надо решения принимать, и простым пацанам рядом с ними тогда не место…

– А она?.. – Меня как прорвало, слова брызнули из меня, словно кровь из резаной раны, не остановить. – Я же ей… весь наизнанку, а она как Макса своего увидела, на меня ноль внимания! Не нашла минутки, чтобы подойти, объяснить, успокоить…

– Ты ж не дурачок, чтоб тебе понятные вещи дополнительно объяснять, правильно?

– А может, она… Может, она меня совсем не?.. Не так, короче, ко мне относится, как я к ней? Может, я… больше напридумывал себе всякого?..

Вот зачем я это сказал, а? Ведь не думал же так, ни секунды не думал! А теперь сказал – и сам себе поверил.

Дега уставился на меня во все глаза, несколько раз часто моргнул. И вдруг засмеялся.

– Сейчас… – проговорил он, зашарив по карманам, – сейчас, сейчас… Гляди!

Присев на корточки, он принялся выкладывать на каменный пол монастырского коридора содержимое своих карманов. Первой на пол легла тусклая металлическая пуговица с надписью: «РЖД».

– С порченого, которого ты завалил, срезал, – деловито объяснил кореш. – Успел заметить когда? Вот то-то!

Затем появилась открывалка для бутылок – стальная, кустарно сделанная, в виде голой бабы. Причем функцию открывалки явно выполняла та часть фигурки, которой женское тело принципиально отличается от мужского. Потом к открывалке и пуговице присоседилась потертая шариковая ручка, толстая такая, с тремя переключающимися стержнями: синим, красным и черным.

– Открывалку у того гаврика вытащил, – сообщил Дега, – которого мы в подъезд отволокли. Тоже не видел, когда я ему карманы чистил? Ага! А ручка – это Анны Михайловны ручка. К ней трудно было подобраться. Изловчился только тогда, когда она половинку порченого на мушке держала. А вот еще… – Он добавил к кучке пистолетный патрон. – У товарища старшего лейтенанта спер. Из нагрудного кармана. Непросто, между прочим, было. Тем более что я ему вместо этого патрона другой положил, такой же.

– Зачем? – от удивления я даже о своей беде забыл. Ну, не совсем забыл, конечно…

– Как зачем? Это ж последний патрон был. В смысле, который для себя оставляют. Такой патрон брать никак нельзя… Вот я и поменял. Его патрон взял, а свой оставил. Копу-то все равно, а я дело сделал.

– Да зачем тебе вообще понадобилось эти дела делать? Опять клептомания твоя разыгралась?

– При чем здесь?.. Я же не для наживы. А для практики. Для развития навыков. Отец Федор наставляет: используй любую возможность, чтобы практиковаться, ставь перед собой самые сложные задачи. Я все верну… потом… при встрече… и при случае. Так, что тут у нас еще?.. – Он положил на пол розовый комочек жеваной жвачки, неплотно завернутый в истертую упаковку, и крохотный перочинный ножик, бормоча при этом: – Ну, это совсем легкотня… С мальков, когда они в нашей тачане оказались, можно было штаны снять и на головы натянуть, они бы и не почуяли. Сидели, разинув рты, таращились вокруг. А это вообще яйца выеденного не стоит, машинально увел… – Он достал очки на ремешке, те самые, сержантика очки, которые демонстрировал нам сегодня на кухне Однако. – А, вот оно, наконец!..

Дега протянул мне ладонь, на которой лежал маленький целлофановый пакетик, запаянный, вероятно, с помощью спички или зажигалки. Внутри пакетика виднелся засохший и уплощенный цветочный бутончик – когда-то белый, а теперь пожелтевший, напоминавший старинную брошь из слоновой кости.

– Я верну! При встрече! – поспешно повторил Дега. – Просто у нее в карманах больше ничего не было. Только пистолетная обойма, но ее она бы сразу хватилась. А это… в куртке, в потайном кармане, внутри… на булавку еще застегнуто. Тоже сложно было. Сложнее даже, чем с копом…

– Сегодня вытащил? – спросил я.

– Сегодня, да. Все – сегодня.

Что-то теплое разлилось у меня в груди. Будто я выпил хороший стакан гаоляновой. Я взял у кореша пакетик с цветком.

– А ты говоришь… – произнес Дега, собирая остальное барахло. – Не так она к тебе относится! Я ведь тебе завидую, Умник, – неожиданно серьезно сказал он, поднимаясь. – Зуб даю, завидую. Тебе и Ветке. Мне бы так повезло… Она ему сама все растолкует – про вас, я имею в виду. А тебе лезть не нужно. Забыл, что ли, как он прошлый раз с тобой побазарил? Ну что? Успокоился?

Я помедлил, прежде чем ответить. Прислушался к себе. Черт его знает, вообще-то… Хотя то, что стало легче, – это безусловно.

– Успокоился, – признался я наконец.

Закурить бы сейчас! Да нечего…

– Неужто отвыкать придется? – вздохнул и Дега, когда я поделился с ним этим своим желанием.

– Чем займемся? – спросил я.

Как-то странно и непривычно было задавать этот вопрос… Вот уже третий месяц я не произносил его ни в каких вариациях – занятия нам находились всегда, искать их нужды не было. Только сегодня мы из обычного графика выбились…

– А пойдем к нашим? – вдруг предложил мой кореш, неловко отводя глаза. – Не, конечно, можно и покемарить, раз уж такое дело… Или просто балду пинать до вечера. Только как-то… ну… непонятное ощущение. Все остальные пашут, хоть их никто и не заставляет, а мы валандаемся, как… не пришей кобыле хвост. Почему-то лохом себя чувствуешь, а по идее должно быть наоборот. Странно, да?

– Идем к нашим, – просто ответил я.

И облегченно улыбнулся.

Впрочем, забегая вперед, скажу, что спокойствия моего хватило ровно до вечера.


Это произошло внезапно, как выстрел в спину из темноты.

Мы с Дегой возвращались с ужина, повернули за угол, и каменный пол коридора, треснув, разверзся у меня под ногами, словно весенний лед.

Я замер на месте, пошатнувшись на ослабевших ногах. Дега, беззаботно треплющийся о какой-то чепухе, замолчал на полуслове и тоже остановился.

И они остановились – Ветка и Макс, шедшие нам навстречу.

Они так шли – Макс впереди, Ветка чуть отставала, поспевая за ним. Он смотрел прямо перед собой, а она все на ходу взглядывала ему в лицо, явно стараясь поймать его взгляд. Как побитая собачка в надежде на прощение… И глаза у нее были припухшие, покрасневшие, и кончик носа покрасневший. Плакала она, что ли, недавно?

– Привет… – выпалил я, от растерянности, наверно, слишком громко.

– Виделись вроде сегодня, – отозвался Макс.

Это был уже прежний Макс, каким я его помнил до того, как у нас с Веткой началось… Макс, уверенный в себе, безопасливо открытый, спокойный. И взгляд его светло посверкивал, как раньше. И не было в нем той угрюмой и больной враждебности ко мне, как два месяца назад в момент последней нашей встречи… Правда, нечто новое появилось во взгляде брахмана. Этакий оттенок непонятной отстраненной торжественности…

А Ветка ничего не сказала, потупилась.

– Чего на ужине не были? – нашелся, что еще спросить, Дега.

– Знаешь, как раньше говорили? Ужин отдай врагу.

– Как это? – не понял мой кореш. – Зачем?

– Вредно, мол, на ночь наедаться.

– Во житуха когда-то была! – восхитился Дега. – Наедаться, видите ли, вредно! Да не родился еще тот враг, которому бы я свой ужин отдал…

– Мы с Ветой позже перекусим… – Макс говорил вроде с Дегой, но смотрел на меня.

– При свечах… – вырвалось у меня.

Макс знакомо усмехнулся.

– Дурень ты, Умник, – сказал он. С веселым вызовом сказал, но все равно мелькнули в его голосе странные отрешенно-торжественные нотки.

– Вы… Ты больно умный… – хрипло проговорил я, чувствуя, как все же идиотски прозвучали мои слова.

Макс снова усмехнулся.

– Я пойду. – Он обернулся к Ветке, продолжавшей смотреть в пол. – Ты только не задерживайся надолго, ладно? Я жду тебя…

Ветка кивнула, не поднимая головы. Он мягко тронул ее за плечо и, склонившись, на мгновение коснулся ее рыжей макушки щекой. И шагнул нам навстречу. Мы с Дегой расступились, пропуская его.

– Я это… – сообразил наконец мой кореш. – Тоже того… Пойду, короче.

Он торопливо засеменил, беспрестанно оглядываясь, в направлении, противоположном тому, в котором удалился Макс.

И мы остались вдвоем с Веткой.

Она подняла голову. Ресницы у нее были мокрыми.

И тогда я по-настоящему растерялся. Меня вдруг придавило страшным пониманием, объясняющим все… И торжественность во взгляде Макса, и понуро виноватый вид моей Ветки… Какой, впрочем, к чертям собачьим, моей…

Она молчала. А я, не зная, что говорить и что делать, глупо засуетился, зашарил по карманам… Отыскал и протянул ей на ладони запаянный в целлофан давно засохший цветочный бутон:

– Вот…

Ветка не подняла руки, чтобы взять цветок.

– Ну почему, а? – беспомощно выговорил я. – Не понимаю…

– Не понимаешь, – эхом отозвалась Ветка. – Все, Маугли, совсем не так, как ты можешь подумать…

– А что мне еще думать? – вскрикнул я.

Я почувствовал острую горячую боль в груди. Не такую, как в романах и песнях, а вполне физическую боль.

– Значит, все, да? – спросил я.

Она покачала головой.

– Я же говорю: ты не понимаешь…

– Все? – повторил я. – Все кончено?

– Еще нет, – сказала Ветка. – Но уже скоро… Завтра все будет кончено, Маугли.

– Еще нет? Завтра?.. Такое ощущение, что мы говорим о совершенно разных вещах. Что происходит-то?!

– А до этого нам лучше не видеться… – услышал я.

– До чего – до этого?

Вместо ответа она скользнула ко мне, обняла меня крепко и коротко, а я непроизвольно закрыл глаза, обмякнув от тепла ее тела и запаха волос. И проговорила еще, почти шепотом:

– Так надо, Маугли. Так надо, родной мой…

Когда я открыл глаза, до меня не сразу дошло, что я остался один в гулкой пустоте монастырского коридора. Чтобы не упасть, пришлось придержаться рукой за стену.

Откуда-то появился Дега.

– У-у-у… – протянул он, округлив глаза. – Ты чего… прямо как кисель-то? Вот что бабы-то с нами делают… Умник! Эй, Умник. Ты живой, кореш?

Я не отвечал ему. Я чувствовал себя полностью опустошенным, вывернутым и вытряхнутым, как мешок. Что же случилось? Что он ей наговорил такого, чтобы она?..

– Ну? – осторожно постучал мне пальцем по плечу Дега. – Поговорили? Что она тебе сказала?

А что она мне сказала? Да ничего конкретного… Не понимаю я, мол. Все, мол, не так, как я могу подумать. Разве сложно было дать однозначный ответ? Нет – так нет. Да – значит, да…

Не верю. Не верю я, что все кончено. Так не бывает. Это словно… строить себе дом, строить вдохновенно и радостно, вкладывая в труд все силы души. А потом отлучиться на денек, вернуться и увидеть, как порыв холодного ветра с чужой стороны в одночасье обрушил каменные стены, сорвал и закинул за горизонт надежную крышу. Так не бывает. Здесь что-то другое.

– Ну и пес с ними, с этим женским полом! – успокаивающе проговорил Дега. – Да у нас таких, как Ветка, еще столько будет – ого! И не таких, в сто раз лучше! Умник! Очнись, кореш! Хочешь, я у отца Федора пару пузырей кагора сопру? Я знаю, где они хранятся. Там много, он и не чухнет, если пару взять… Хочешь, а?

Он сказал ей, Макс-то: «Ты только не задерживайся надолго, я жду тебя…» И пошел. Куда? Нетрудно догадаться. Веткина келья недалеко отсюда, за поворотом. Они сейчас там, в Веткиной келье. Заперли дверь наверняка. Чтобы до утра ее не отпирать…

Я замотал головой. Не думать, не думать об этом! Не может все быть настолько плохо. Здесь что-то другое. Здесь что-то другое, о чем я не имею понятия.

– Слушай! – Я схватил Дегу за рукав. – Кореш, братан, слушай! Подкрадись, как умеешь. Ну, по карнизам к окну… Мне нужно знать, что они там… О чем они там говорят. Здесь что-то не то, понимаешь? Что-то не то! Только все до самой малой детали выясни, не возвращайся, пока не поймешь!

Я вдруг осознал, что трясу кореша, стиснув в кулаках отвороты его куртки, трясу по-настоящему – аж голова его болтается колоколом.

– Да пусти ты! – Дега вырвался у меня из рук, отбежал на несколько шагов. – Совсем башней двинулся, да?

– Сделай для меня! – взмолился я. – Ничего больше никогда не попрошу, вот зуб тебе даю! Сделай, кореш!

– Ладно, ладно, сделаю… – пробормотал он, одергивая куртку. – Сделаю. Давай вали к себе, там и встретимся…


Дега явился в мою келью около полуночи. Сам не знаю, как я продержался до этого времени. Метался от стены к стене, несколько раз, убеждая себя успокоиться, садился на топчан, стискивал руками колени, закрывал глаза. Но так было еще хуже – с закрытыми глазами.

А если Макс решится-таки пожертвовать частицей своей драгоценной энергии, чтобы… так сказать, вспомнить былое? Еще бы ему не решиться! А она? Поддастся ему? Не может быть, не может быть… А почему – не может?! Я же видел, какая она была… И в голове тут же принимались вспыхивать картинки, одна нестерпимей другой. Вот она, а вот он… Вот она, а вот он… Вот она, она, она… Шелест одежды, соскальзывающие поцелуи, прикосновения… От этой муки я искусал себе до крови губы и руки.

Трижды я выходил в коридор, сжимая джагу в мокром кулаке. До Веткиной кельи всего-то пара десятков шагов. Вот ворваться туда и покончить раз и навсегда со всем этим кошмаром. И будь что будет, лишь бы унялась эта иссушающая сердце и душу боль. Трижды я выходил и трижды возвращался. Не из-за страха перед Максом, конечно. А из-за надежды, что все еще можно поправить… пока я не совершил непоправимого…

Наконец открылась дверь, впустив Дегу. Я вскинулся ему навстречу.

Мой кореш выглядел озабоченным. Я так и упал на топчан. Неужто самые страшные прогнозы мои оправдались? Тогда чего он там торчал так долго?..

– Ну? – простонал я. – Ну?! Что ты молчишь?

– Плохо дело, Умник… – потирая подбородок, проговорил Дега.

– Да не тяни ты!

– Ага… – Он как-то странно взглянул на меня. – Насчет того, что они там… того самого… не переживай. Ничего не было. Даже не целовались. Разговаривали только.

Ничего не было!

Я выдохнул и неожиданно для себя самого рассмеялся. Ничего не было… Господи, какое облегчение!

– Ты прав был, – сказал Дега. – Там кое-что другое…

– Будешь рассказывать или нет? Чего кота за интимности тянешь?

И он начал рассказывать. Говорил он недолго и, закончив, развел руками:

– Вот как-то так…

Пару минут я молчал. Потом произнес:

– Ну и что? Я просто не дам ей этого сделать, и все.

– Ага, как же. Станет она тебя слушаться. Макс ее все это время укатывал, а она только головой машет: дескать, даже не пытайся. Ну, он и сдался. «Ладно, – говорит, – твой выбор…»

– Вырубить ее! – ляпнул я. – Запереть. Связать. Если слов-то не понимает!.. Вдвоем, может, и справимся с ней…

– Может, и справимся, – пожал плечами Дега. – Только потом-то что? Не держать же ее до скончания века под замком? А когда освободится она, то даже смотреть в твою сторону не станет. Скажешь, не так?

Опомнившись, я понуро кивнул:

– Так…

– Вот. Не вариант, значит.

– Ну, в таком случае остается только одно… – сказал я. – Последовать за ней. Вместе с ней пойти! – Я выговорил это, и мне сразу стало легко и спокойно. Как становится всегда, когда решение уже принято и от тебя больше ничего не зависит.

Дега взглянул на меня, отвел глаза и длинно-длинно вздохнул.

– Может, не надо, а?

– Надо! – убежденно сказал я. – Тоже меня укатывать начнешь? Как Макс Ветку? Бесполезно.

– Знаю, что бесполезно. Только это… Тогда и мне с вами идти придется.

– Тебе-то зачем?

– Что значит – зачем?! – Дега оскорбленно вздрогнул лицом. – Зачем?! За печкой, е-мое! Если ты решил, то и я с тобой.

Фыркнув, он прошелся по келье… Остановился у стены, сунул руки в карманы и посмотрел на меня уже совсем другим взглядом.

– Тогда… в Моршанке… – сказал он, – отпустил я тебя одного Макса выручать – и едва тебя не грохнули. А почему отпустил?

– Надо ж было кому-то машину…

– Да ладно!.. – махнул рукой Дега. – Отговорок можно кучу накидать. Я же про себя знаю, что попросту струсил. Кореш, называется… Я потом… каждый день это вспоминал… как в штанишки-то напустил. И каждый раз так жутко становилось. А если б тебя грохнули? У меня… только ты и мамка на всем свете… Короче, Умник, я с вами. Все, об этом больше ни слова. Точка.

– Точка, – согласился я. И добавил еще, с облегчением заканчивая неловкий разговор: – Ты не переживай особо. На мне ж до сих пор счастливая футболка. Может, и на этот раз вывезет…

Глава 3

Со стылого зимнего неба опускалась на Сухой лес темнота. Черные деревья, на чьи ветви почему-то не ложился снег, постепенно утрачивали четкость, растворяясь во все сгущавшихся сумерках. По лесной дороге, недавно проложенной и уже порядочно раздолбанной, полз бронеавтомобиль, ревя и погромыхивая на многочисленных неровностях, тяжело покачивая вверх-вниз тупой мордой. Свет зарешеченных фар брызгал на глубокие колеи, время от времени выхватывая из полутьмы корявые космы ветвей, свесившихся над дорогой.

И вдруг лес расступился широкой поляной, и сразу стало много светлее. Бронеавтомобиль выкатился на открытое пространство, за пределами дороги ощеренное торчащими из заснеженной земли свежими пнями, проехал еще несколько метров и остановился.

Дальше дороги не было. Дальше громоздились темные массивные ворота, поблескивала в рассеянном свете фар металлическая сетка забора с извивами колючей проволоки поверху, вздымались вышки с глухими будками, из бойниц которых выглядывали пулеметные стволы.

Глухо щелкнув, включился прожектор над воротами, утопив бронеавто в ослепляющем свете. Затем, загудев, поползли в стороны створки ворот.

Бронеавтомобиль проехал за ворота, затормозил у КПП, из которого тотчас выскочил плотный коротконогий военный с полковничьими погонами. С лязгом поднялась боковая ставня бронеавто, оттуда подбежавшему полковнику что-то коротко сказали, и он тут же развернулся и замахал руками:

– Открыть второй шлюз!

Бронеавтомобиль пересек еще одну линию ограждения и снова остановился, теперь уже окончательно. Из машины один за другим вышли двое.

Комиссар был одет в серое полупальто, которое тут же принялся сосредоточенно отряхивать. Появившийся следом Спиридон в простом бушлате военного образца, дождавшись, пока Комиссар покончит с этим занятием, протянул ему фетровую шляпу с широкими полями. Полковник, запыхавшийся, с красным мокрым лицом, подоспел как раз в тот момент, когда Комиссар водрузил эту шляпу на голову.

– Здра… жла… трищ… – заквакал, натужно сопя, подбежавший. – Полк… ник… Кр… бочка…

– Как? – не понял Комиссар.

– Полковник Коробочка, – перевел Спиридон.

– Коробочка, – подтвердил отдышавшийся полковник. – Фамилия такая. Распространенная русская фамилия.

– Ну, здравствуй, Коробочка, – усмехнулся Комиссар.

Спиридон отвел полковника в сторону, зашуршал какими-то бумагами. К бронеавто подбежали еще двое бойцов – вооруженных автоматами, в касках, под которыми поблескивали стекла защитных очков.

Комиссар, неглубоко приседая на каждом шагу, чтобы размять затекшие ноги, прошелся вдоль забора, подергал залязгавшую металлическую сетку ограждения, недовольно поморщился.

Неподалеку бахнули два одиночных выстрела, потом протрещала недлинная очередь. Комиссар оглянулся. Спиридон с полковником уже спешили к нему. Бойцы с автоматами остались у бронеавто, принялись объяснять что-то водителю, высунувшемуся в приоткрытую дверцу.

– Почему стреляют? – строго осведомился Комиссар у полковника Коробочки.

– Дык… порченые лезут! – развел руками тот. – Лезут и лезут, замучились уже с ними. Прямо через ограждения карабкаются. Тянет их сюда… Им-то колючка нипочем. Отстреливаем, конечно, чтобы на территорию не проникли. Вот бы ток пустить по сетке! Да генераторов пока мало, мощности не хватает…

– Ограждения у вас… – Комиссар снова дернул сетку и снова поморщился. – Вы бы еще штакетником Объект обнесли.

– Это временно же! – быстро сказал Коробочка. – В ускоренном темпе трудимся же! А объем работы о-го-го какой! Пока территорию от деревьев очистили, пока то да се… Но в план укладываемся! Южную стену заложили, за восточную принимаемся, грузовики со стройматериалами каждый день идут! Снег еще не стает, тут таких бастионов настроим, ракетой не пробьешь!

Распаренное от бега лицо полковника дышало жаром служебного энтузиазма. Редкие белесые ресницы угодливо подрагивали. Комиссар вздохнул:

– Ну, допустим…

Мимо, козырнув, прошли четверо караульных. На лице каждого были защитные очки.

– Мышь не проскочит! – сообщил еще полковник. – Режим чрезвычайной готовности! Если что – сразу стреляем на поражение!

– А вот это правильно, – похвалил Комиссар. – Это хорошо…

– Нам бы бойцов побольше… – расхрабрился перейти к просьбам Коробочка. – А то, знаете…

– Знаем, – пробасил за его спиной Спиридон. – Бегут твои солдатики с базы. Как тараканы разбегаются.

Искренняя скорбь отразилась в глазах полковника Коробочки.

– Тык ведь как оно у нас тут… тяжело! – простецки пожаловался он. – Атмосфера такая… некоторые не выдерживают, срываются. Нам бы вот… более подготовленный контингент, а? Можно? Вот таких, как вы, а?

– Как я? – поразился Комиссар. – Формировать гарнизон из ЛОПСов? Эк ты, служивый, размечтался.

– Нет, не рядовой состав, само собой! Офицерский!..

– Закалять надо контингент, – наставительно произнес Спиридон. – Пусть сами справляются. А то привыкли на ЛОПСов надеяться…

– И кстати, – добавил Комиссар, неодобрительно глянув на своего спутника, – что-то я ничего экстраординарного не чувствую. Вполне приемлемый для человека фон.

– Это потому что вы недолго здесь, – сказал полковник. – Первые два-три дня никто ничего такого не чувствует. Я имею в виду, если за третью линию не заходить, понимаете, да?.. Вы сегодня осмотр проводить будете? – спросил он, кинув взгляд на часы. – Или, может, завтра с утра? А то время позднее. До захода солнца двадцать минут всего осталось, ничего толком и не успеете осмотреть. Лучше уж сегодня поужинать хорошенько, в штабе для вас сколько всего наготовлено! Поужинать, значит, выспаться, а завтра…

– Сегодня, – сухо проговорил Комиссар.

– Сегодня – так сегодня, – моментально согласился полковник. – Как вам угодно будет. Только ведь все равно не успеете… Пожалуйте за мной, я вам сейчас покажу куда…

– Погоди, – остановил его Комиссар. – Еще кое-кого захватить надо.

– Кого? – насторожился Коробочка. – У меня по документам только… – Он вдруг оборвал себя и, побледнев, даже чуть присел. – Вы… этого, что ли, привезли сюда?..

– А как ты думал? – строго сказал Спиридон. – Мы в предмете осмотра не больше твоего понимаем. Тут настоящий специалист нужен.

– Давай, – сказал Комиссар.

Спиридон, пробормотав:

– Слушаюсь! – метнулся к бронеавтомобилю. Обогнул его и, повозившись немного, резко распахнул дверцу грузового отсека. И отскочил. И не оглядываясь побежал обратно.

Многотонная машина заметно качнулась, когда Консультант шагнул наружу. Он стал еще больше, Консультант. Рост его был теперь не менее трех метров, но двигался он стремительно и ловко, огромное его тело, задрапированное в грубовато пошитую черную хламиду, перестало быть неуклюжим. Не оглядываясь по сторонам, Консультант пружинисто двинулся прямо к ожидавшей его троице. Чудовищные ступни со скрюченными когтеподобными пальцами бело мелькнули под взметнувшейся при ходьбе полой хламиды.

Полковник Коробочка с натугой сглотнул.

– Как… оживший памятник… – просипел он, шаря зачем-то по карманам бушлата.

– Да успокойся ты, Коробочка, – насмешливо сказал ему Комиссар. Но полковник уже извлек защитные очки и принялся судорожно прилаживать их на лицо.

Консультант воздвигся над ними. Он был безмолвен, и белое, как кость, плоское лицо его было неподвижно, но «чаинки» в черноте глаз роились бешено.

– По… пойдемте… – неожиданно пискляво выговорил полковник и, поспешно отвернувшись, развинченно подпрыгивающей походкой устремился туда, где за зданиями казарм поблескивала металлическая сетка третьей линии ограждения.

Комиссар двинулся следом. За ним, ступая мягко, почти неслышно, шел громадный Консультант. Спиридон замыкал процессию. Немного поотстав, он достал из кармана фляжку, украдкой отхлебнул немалый глоток и фляжку сразу спрятал.

На территории базы тем временем закипала суета. Вспыхивали один за другим прожекторы – сначала по периметру первой линии ограждения, затем – второй и третьей. Пулеметы втягивались вовнутрь будок на вышках, клацали, закрываясь, бойницы, грохотали запоры ставень на окнах казарменных строений, собранных из цельных стальных листов. Слышались командные выкрики разводящих, караульные смены, лязгая автоматами, покидали посты, строились на плацах… Гарнизон военной базы готовился к наступлению ночи.

Когда до третьей линии осталось не больше десятка шагов, Комиссар остановился на секунду. Покрутил головой, точно принюхиваясь. Придержав шляпу, зачем-то посмотрел на темнеющее небо, затем – себе под ноги. И передернул плечами.

– Да, – серьезно сказал он. – Теперь чувствую.

На воротах третьей линии имелась большая табличка с яркой люминесцентной надписью: «Проход строго воспрещен! Смертельно опасно!» Видимо, для пущей убедительности надпись подкреплялась изображением черепа с перекрещенными костями.

Но сквозь сетку забора ничего страшного не наблюдалось. Там вообще ничего не было, за третьей линией ограждения. Только мерзлая комкастая земля без малейшего намека на снежный покров да посередине пустого пространства – большое черное круглое пятно. И полковник Коробочка, и Спиридон, и, конечно, Комиссар прекрасно были осведомлены, что это за черное пятно. Котлован пятнадцати метров в диаметре и восьми в глубину. То, ради чего вырубали в самом сердце Сухого леса полуторакилометровую площадку, ставили заборы и вышки, стягивали из разных воинских частей бойцов для формирования гарнизона, располагалось на дне этого котлована.

– Открывай! – еще издалека пронзительно пискнул полковник часовым. – Открывай шлюз!

Бойцы не пошевелились. Они будто окаменели, вцепившись в свои автоматы.

– Открывай! – снова крикнул стиснутым голосом Коробочка, а когда и на этот приказ не увидел никакой реакции, развернулся и позвал: – Начальника караула ко мне! Быстро!

Четверо приблизились к воротам. Тогда один из часовых снопом повалился на землю, а второй, внезапно ожив, задергал затвором, тыча стволом автомата в гигантскую фигуру Консультанта, остановившегося чуть поодаль. Из горла бойца вырвался рваный рев.

– Отставить! – вякнул полковник.

Негромко стукнул пистолетный выстрел – часовой переломился пополам, шагнул вперед и ткнулся головой в землю.

– Весело у вас тут… – проговорил Спиридон, убирая пистолет.

– Как часто часовых меняешь? – спросил Комиссар.

– Каждый час, – отчего-то начав задыхаться, сообщил полковник Коробочка. – Как и положено по инструкции. Самых психически выдержанных ставлю. Как и положено по инструкции.

– Если эти – самые выдержанные, каковы тогда невыдержанные? – медленно произнес Комиссар. – Ну, чего сам-то встал? Открывай…

– Дык… человеческим возможностям есть же предел… – забормотал полковник, прыгающим пальцем тыча в кнопки кодового замка. – Как же им не взволноваться-то? Когда вон какой… на них движется?.. Тут любой паниковать начнет… Ну, вот и все. Сейчас откроем… И – добро пожаловать!

– Что значит «Добро пожаловать»? – хмыкнув, осведомился Спиридон. – А ты с нами разве не собираешься?

Палец полковника застыл над кнопкой ввода. И тут над территорией базы протяжно провыла сирена.

– Десять минут до заката, – пролепетал Коробочка, словно не веря тому, что ему сказал Спиридон. – Всему личному составу положено в укрытие. Солдатье – в казармы, а нам, значит, в бункер надо, где штаб… А сюда – никому нельзя. Строго воспрещается. Как же я… это самое… инструкции нарушать-то буду?

– Пока мы здесь – мы для тебя инструкции, – сообщил Спиридон. И сам ткнул кнопку ввода.

Створки ворот загудели, раздвигаясь. Гигант Консультант тронулся с места, устремился в образовавшийся проем.

Комиссар проворно отпрыгнул в сторону. Спиридон метнулся к ограждению, прихватив с собой и сомлевшего Коробочку.

Консультант прошел через ворота, не обратив на людей никакого внимания. Чавкнуло и хрустнуло под чудовищной его ногой тело застреленного Спиридоном часового, но и этого гигант словно не заметил. Не останавливаясь, шагал Консультант к темному провалу, оставляя за собой ровную цепь вдавленных следов, в которой чередовались черные и красные отпечатки.

– Полковник! – позвал Комиссар. – Коробочка! Слышишь меня? Эй, распространенная русская фамилия, ты меня слышишь?

Нет, кажется, не слышал его полковник Коробочка. Раскрыв рот, он смотрел на то, что осталось от одного из его солдат. Комиссар толкнул полковника, тот пошевелился от толчка, но ничего не сказал. Только громко икнул открытым ртом. Тогда Спиридон, шепотом выругавшись, сунул полковнику под нос свою фляжку.

– На, хлебни! Помогает от икоты. Да расслабься, никто тебя туда не тащит. Пошутил я! Мы ж не дураки, в самом-то деле, отчеты твои читали… А ты подумал, что мы сами осмотр проводить будем? Да я к ней, этой Штуке, и близко не подойду! Пошутил я, говорю… Хлебни, говорю!

– Ты, я уж вижу, нахлебался, – покосился на Спиридона Комиссар. – Нашел тоже время для шуток. Глянь на него, он едва живой.

– Мама… – тихо выговорил полковник Коробочка и, закатив глаза, осел на землю.


Глоток коньяка приободрил его. Но все равно – голова кружилась, а к горлу то и дело подкатывала тошнота. Ноги едва слушались, он бы точно упал, если бы его на ходу не поддерживал под руку… этот краснолицый усач… как его?

Полковник Коробочка вдруг осознал, что напрочь забыл, как зовут прибывших сегодня к нему на объект высоких гостей. А ведь внимательно прочитал документы, сверился с полученным накануне секретным донесением, чтобы никакой ошибки не вышло…

Странное это его состояние вряд ли было вызвано лишь зрелищем растоптанного в кровавую лепешку тела да устрашающим видом громадной человекоподобной твари. За свою жизнь полковник насмотрелся всякого… Такой мерзости, правда, лицезреть еще не приходилось, но все-таки…

Это, конечно, воздействие Объекта. Чертовой Штуки – как все этот Объект называют.

Поначалу, когда только строили эту непонятную ерунду, все было нормально. И ничего, в общем-то, не предвещало того, что в дальнейшем будет как-то иначе. Военные инженеры отдавали распоряжения, солдатики работали, а он, полковник, контролировал весь процесс. Недостроенная Штука была нежива и безобидна.

Все изменилось в тот самый день, когда строительство закончилось.

Тогда Коробочка в последний раз осмотрел сооружение, привычно подивился его жутковатой несуразности и отправился в бункер – рапортовать командованию об исполнении задания. За третьей линией остались главный инженер и двое солдат, что-то там еще отлаживали незначительное, сверяя по чертежам. Полковник на радостях, что уложился в отведенный срок, принял на грудь литр разведенного спирта, закусил пайковыми галетами и прикорнул в своем кабинете на диванчике. Разбудил его, уже вечером, дежурный по гарнизону. Заикаясь от волнения, дежурный доложил, что на территории – чрезвычайное происшествие.

В голове непроспавшегося Коробочки полыхнула ужасная догадка: главный инженер, обнаружив какую-нибудь недоделку, не сообщил о ней, как полагается, вышестоящему начальству, то есть ему, полковнику Коробочке, не собрал своих коллег для экстренного совещания, а решил, гад этакий, устранить ее самостоятельно. Что-то отвинтил, что-то привинтил – и вся конструкция, кропотливо собираемая два месяца, рухнула к чертям собачьим. Похоронив под собой не только паскудного выскочку и его подчиненных, а еще и карьеру самого полковника Коробочки.

Поэтому первое, что спросил полковник, прервав путаный рассказ дежурного офицера, было:

– Объект цел?

– Цел-то цел, – ответил дежурный. – А вот инженер с бойцами…

Коробочка облегченно выдохнул, наполнив кабинет перегаром. И только после этого заметил, что глаза офицера (защитные очки его были сдвинуты на лоб) совершенно безумны. Поэтому полковник, кряхтя, перенес свое тело в сидячее положение и налил дежурному стакан спирта, придвинул кружку с остывшим чаем.

– Разбавляй по вкусу, – предложил он. – Пей и докладывай.

Офицер ахнул спирт, как воду, и, вместо того чтобы продолжить рассказывать, вдруг разрыдался. Привести его в чувство посредством командирского рыка и отрезвляющих оплеух не удалось. Коробочка, оставив его всхлипывать и сучить ногами на своем диванчике, сам помчался к третьей линии ограждения. Нельзя сказать, что полковник был очень уж напуган. Скорее, взволнован и рассержен. Для страха особых оснований не наблюдалось. Проект исключительной важности успешно завершен, доверие высшего командования, следовательно, оправдано. Значит, и любые человеческие потери ему, полковнику Коробочке, легко спишут. Нехорошо, конечно, что эти три идиота умудрились подпортить ему торжество под самый конец, но… куда деваться? Неприятности случаются.

У ворот третьей линии шумно толпились бойцы вперемешку с офицерским составом. При появлении полковника гомон несколько поутих.

Навстречу Коробочке выступил его заместитель, майор Талалаев, мужик деловой и ко всяким там рефлексиям не склонный. Ледяная иголка кольнула полковнику сердце, когда он увидел, что костистое лицо Талалаева, обычно бесстрастное, было бледно и растерянно.

– Распорядился никого не пускать к месту происшествия… – незнакомо заторможенным голосом доложил майор.

– Да что там такое произошло-то? – осведомился полковник.

– Следствие нарушений техники безопасности, – искривив рот, ответил Талалаев. И Коробочка сразу понял, что это высказывание с истинным положением дел не имеет ничего общего.

– Они живы хоть, эти балбесы?

– Никак нет…

– Ну, пойдем посмотрим, майор! – буркнул Коробочка, которого вся эта таинственность начала нешуточно бесить.

– Слушаюсь, – ответил майор и, двинувшись вперед, на ходу расстегнул кобуру и зачем-то достал пистолет.

Они добрались до котлована, начали спускаться по скрипучим деревянным сходням, винтообразно идущим по стенам до самого дна. Талалаев ничего не говорил, Коробочка ничего больше не спрашивал. Зачем? Если сейчас сам все своими глазами увидит и наконец поймет.

Однако когда майор – приблизительно на середине спуска – остановился и со словами:

– Вот здесь, товарищ полковник… – показал стволом пистолета, Коробочка ничего не понял.

– Что это еще такое? – спросил он, удивленно разглядывая развешанные на ломано кривых трубках конструкции Штуки какие-то мокрые багровые тряпки. Много-много тряпок…

Майор Талалаев не успел ответить. Полковник Коробочка неожиданно и сам догадался, что это за тряпки. И немедленно изверг полупереваренные пайковые галеты прямо себе под ноги.

– Он, товарищ полковник, инженер-то, обоих солдатиков кончил, – глухо проговорил Талалаев. – Всю обойму своего Макарова в них высадил. Странно, что ни выстрелов, ни криков никто не слышал. Верно, около полудня дело было. На обед они не ходили, дежурный подумал: мол, последний лоск наводят, решили не отвлекаться. А уж во время ужина хватились. Пришли проверить, а тут… Главное, инструментов у них особых не было. Измерительные приборы, разводные ключи да саперные лопатки. Видимо, этими лопатками он тела и разрубил… раскромсал на лоскуты. Там, на самом дне, кровавая жижа по щиколотку. Принес сюда и развесил.

– Зачем? – прохрипел полковник, вытирая рот. – Он с ума, что ли, сошел?

– Другого объяснения у меня нет, – дергано повел плечами майор. – Да его и быть не может… Когда мы сюда пришли, он сидел рядом и улыбался… умиротворенно так. Успел еще сказать: «Вот теперь точно все как следует…»

– Где он сейчас, псих этот долбаный?!

– А я его грохнул, товарищ полковник, – просто сказал Талалаев. – Прямо в лоб пулю пустил. Вы бы на моем месте точно так же поступили. До сих пор эта картинка передо мной… Сидит на сходнях, кровищей весь залит, живого места нет, а улыбается, как именинник. Будто бы любуется своим… произведением. Хотя у самого… – Тут майор приблизился к Коробочке вплотную и договорил, понизив голос: – Глаз-то и нету. Сам их себе выцарапал. Причем, что интересно, товарищ полковник… Глазные яблоки мы внизу нашли, на дне, раздавленными. Случайно берцем подцепили, пригляделись – вон оно что… Получается, он там же, внизу себя ослепил – и уже незрячий все это мясное ассорти сюда поднимал и развешивал. Как такое может быть? И, главное, зачем он это сотворил?

– Псих потому что… – простонал, морщась от новых рвотных позывов, Коробочка.

– Не скажите. Медкомиссию он без нареканий прошел, как и все, кого сюда посылали. И раньше за ним никаких странностей не замечалось… А бойцы? Двое против одного, пусть даже вооруженного, но в тесном пространстве? Оба рукопашники неплохие – как могли подставиться? Словно и не сопротивлялись…

Полковник прислонился к холодной земляной стене. Снял фуражку, положил ладонь на пылающую лысину. Было ясно, что это происшествие непременно нужно отразить во внеочередном докладе, уложить эту кровавую чехарду в ровный ряд служебных формулировок. Вот так работка предстоит…

«А ведь Штука-то начала функционировать, – вдруг осознал Коробочка. – А так ли, как задумано? Вдруг что-то неправильно смонтировали, просчет где-то допустили?.. Ох, что тогда начнется! И, что хуже всего, на истинного виновника, главного инженера то есть, уже ответственность не спихнешь. Самому отдуваться придется…»

Майор Талалаев, завороженно рассматривавший жуткое инженерово произведение, вдруг снова заговорил.

– А впрочем, в этом есть смысл… – произнес он. – Какая-то гармония в этом есть. И все равно чего-то не хватает…

– Слушай, Степаныч… – холодея, позвал Коробочка. – А ты сколько в этой яме находился, а?

– Не считал, – медленно ответил Талалаев. – Пока все осмотрел, пока с инженером… решил вопрос… Потом вниз спускались… Вот только и вышел, чтобы вас встретить. И опять сюда.

Полковник медленно, по стеночке, осторожными шажочками, двинулся вверх по сходням. Взгляда с узкой спины майора он не спускал.

«Портупею, как назло, в кабинете оставил…» – свистнула в голове полковника тоненькая, как нитка, мысль.

– Все же чего-то не хватает, – повторил Талалаев, разворачиваясь с пистолетом в руках.

Двигался он неловко и как-то… неправильно. Корпус он почти уже повернул к полковнику, а голову – нет, голова оставалась в положении, позволяющем майору неотрывно смотреть на кошмарную мясную гирлянду…

Дальше полковник действовал инстинктивно, не думая. Зажмурившись, он изо всех сил пихнул Талалаева и бросился бежать. Майор сорвался со сходней. Коробочка слышал, как его тело в падении несколько раз ударилось о замысловато изогнутые металлические трубки конструкции, а потом мягко шмякнулось на самое дно котлована.

Полковник вылетел на поверхность. Оказавшись на виду у личного состава, попытался перейти с бега на шаг, но не смог. Несколько офицеров бросились ему навстречу.

– Стоять! – заорал им Коробочка. – Все за ограждение!

Очутившись за воротами, он долго хрипел и откашливался, одновременно мучительно соображая, что теперь делать и что говорить. Когда дыхание более-менее восстановилось и Коробочка, все еще держась обеими руками за грудь, выпрямился, кто-то из офицеров осмелился спросить:

– Разрешите обратиться, товарищ полковник? А товарищ майор-то где?

– Несоблюдение техники безопасности, – ответил Коробочка и жестом подозвал спросившего поближе. – Значит, слушай меня внимательно. За третью линию никого больше не пускать без моего личного распоряжения. Если кто… – он облизнул губы, – покажется из котлована, немедленно открывать огонь на поражение. Кто угодно, понял меня?

– Понял… – ошарашенно выдавил офицер. – А… товарищу майору, может, помощь нужна?

– Ни черта ты не понял! – скривился полковник Коробочка. – Не нужна товарищу майору никакая помощь. Нет больше товарища майора, вот так!.. Повторить приказ!

Через три часа, отупев от полусотни сигарет, еще одной склянки спирта и беспримерного умственного напряжения, полковник закончил доклад, в котором впервые в жизни отразил происшествие ровно так, как все на самом деле и было. Наверху, за пределами подземного бункера приглушенно провыла сирена, оповещая о наступлении ночи. Полностью опустошенный, Коробочка опрокинулся на диванчик в своем кабинете. Передислоцироваться в личные апартаменты, располагавшиеся всего-то в нескольких метрах дальше по коридору, уже не было сил. Укрывшись бушлатом, полковник принял решение – что бы там еще ни случилось, до утра с диванчика не вставать.

Намерению этому осуществиться было не суждено.

Не успел Коробочка провалиться в сон, как ему позвонили. Полковник со стоном натянул на лицо полу бушлата, стиснул зубы и заткнул уши. Но телефон не умолкал, к тому же кто-то начал барабанить в дверь его кабинета.

Полковник вскочил, сбросив с себя бушлат, растоптал его ногами, схватил со стола портупею в отчаянном желании расстрелять и звонившего, и стучавшего, и телефонный аппарат в придачу.

За дверью нервно топтался дежурный сержант с наблюдательного пункта. Тщедушный сержантик, специалист по техоснащению.

– Там… – пролепетал сержант, с испугом глядя на зверское лицо Коробочки… – вам глянуть обязательно надо.

Через минуту полковник, сгорбившись, сидел в соседнем кабинете перед мониторами, на которые выводились изображения с камер, снимавших Объект с нескольких ракурсов. Воспаленные глаза полковника часто-часто моргали, нижняя челюсть непроизвольно дрожала. Чтобы унять эту дрожь, Коробочка изо всех сил стиснул зубы. За его спиной с хлюпаньем затягивался сигаретой дежурный по наблюдательному пункту.

– Это… прямо сейчас происходит? – расцепив челюсти, осведомился полковник.

– В реальном времени, – подтвердил сержантик.

– Что ж такое мы построили-то? – с мукой в голосе промычал Коробочка.


Окончательно полковник пришел в себя уже в бункере – вернулся к реальности, выпутавшись из липких паутинных воспоминаний. Краснолицый усач (как же его, черта, зовут?) бесцеремонно свалил Коробочку прямо на пол, как мешок картошки. Подбежавшие офицеры тут же кинулись поднимать своего начальника, а один из них сунулся было закрыть тяжелую стальную входную дверь. Краснолицый грубо оттолкнул его:

– Не лезь! – Потом взглянул на свои часы и, яростно выматерившись, прохрипел: – Четыре минуты с небольшим осталось… Вот гад, куда его понесло?!

Он выглянул наружу, в густую, по-ночному уже морозную темноту. И моментально подался обратно.

– Куда его понесло?! – с тоской повторил краснолицый. – И с чего вдруг? Зачем?!


Из котлована поднималось мутноватое красное свечение, слабое, точно жидкий дым. Исполинская фигура Консультанта маячила впереди, всего в пяти метрах от котлована.

Комиссар шел за гигантом, и каждый следующий шаг давался ему труднее предыдущего. При этом он понимал… вернее, знал откуда-то, что стоит ему повернуть обратно – и идти будет легче, намного легче. Возможно, даже удастся побежать.

Зачем он направился вслед за Консультантом?

Это получилось как-то само собой. Решение пришло мгновенно; точно оно, долго и нечувствительно созревавшее где-то в дальнем закоулке мозга, вдруг выбрало момент прорваться на поверхность сознания.

«А впрочем, ничего удивительного, – подумал Комиссар, продавливая всем телом путь сквозь холодную темноту, словно сквозь вязкий черный кисель. – Сколько уже?.. Да, два месяца… Два месяца подряд не было ни дня, чтоб ты не задумывался: что это за штука – Штука? Зачем она? Для чего? Возможно, единственный из тех, кто несет ответственность за возникновение этой Штуки, ты мучился подобными мыслями. Почему? Да потому что все остальные, имевшие причастность к появлению в этом мире существ, называемых Консультантами, – люди. Человеки. А ты не человек. Ты – ЛОПС. Шанс, дарованный Всевышним, чтобы человечество добилось большего, чем позволяют его, человечества, возможности. И твое изначальное предназначение – служить людям, исполняя их волю. И ты служишь. Мир катится в пропасть. Кто его спасет, как не ты и такие, как ты? Скверно, что не все, далеко не все ЛОПСы избрали тот путь спасения, на который ты встал. Большинство поверило блаженным сказочкам Всадника… Что ж, это их выбор. Простите, собратья, ничего личного, как говорится, только бизнес. То есть дело, если по-русски. Дело спасения мира… великое дело! Следовательно, и платить за него нужно великую цену. Иначе нельзя. Иначе не победить. Тем более все уже зашло слишком далеко, чтобы вдруг начать сомневаться. А ты – сомневаешься. Да, да, сомневаешься. Стронулось что-то в твоей душе, поколебалась былая уверенность. Иначе не рванул бы ты сейчас к этой жуткой Штуке, чтобы вот так, всей шкурой своей попытаться прочувствовать, что это все же такое?»

Он вдруг с удивлением ощутил, что по лицу его бегут слезы. Он плакал, Комиссар. Не от боли, не от страха, не от навалившейся слабости. Просто плакал – и все. Такая, должно быть, реакция организма на излучение Штуки.

А Консультант – там, впереди, у котлована – остановился. Развернулся к нему и словно бы ждал.

Идти стало еще тяжелее.

«А ведь этот червячок сомнения был в тебе всегда. С самого начала. Ты давил его, давил, убеждая себя, что прав, а он ускользал из-под ногтей, зарываясь поглубже в душу. А теперь вот высунулся наружу, прогрызя себе ход. С чего бы это – именно сейчас? Не когда убивали ЛОПСов, отказавшихся работать на «Возрождение», не когда жгли детей, чтобы призвать пастуха…»

Комиссар мазнул рукой по лицу, отирая слезы. Ладонь оказалась испачкана красным… Кровь? А, это из носа… Ничего страшного, просто перенапряжение, тонкие сосуды не выдержали.

«Какая разница, почему именно сейчас задергался, всполошился паскудный червячок? Это не важно. Важно то, откуда он вообще взялся. Откуда же?..»

Ответ появился немедленно, сразу и остро, как вспыхивает боль в оголенном нерве. И не было в этом откровения. Ничего того, что Комиссар не мог понимать и раньше.

«Они и не стремятся, идеологи «Возрождения», ни к какому возрождению. И никогда не стремились. Они, нынешняя элита, с привычной ловкостью нащупали и ухватили жирный кусок выгоды. Им нужно абсолютно то же самое, что и чужакам – зверью и пастухам. Полноуправляемая кормовая база. И уверенность в грядущей стабильности. Стабильности не для всех, а лишь для себя и своих детей. Разве ты не знал этого с самого начала? Безусловно знал, тонко чувствующий и глубоко понимающий, ЛОПС, сверхчеловек, знал. Но безвозвратно шагнул на их сторону, потому что разумной альтернативы этому пути не видел. Потому что не сомневался: худой мир лучше доброй войны. Потому что существование человечества, пусть даже в качестве кормовой базы, все же предпочтительнее планомерного и полного его, человечества, уничтожения. Потому что жизнь – какой бы она ни была – лучше смерти… Да ты и сейчас так думаешь. А как может думать иначе любой нормальный человек?»

– Но я же не человек… – беззвучно прошептал Комиссар. – Я же – сверхчеловек. Шанс, данный Всевышним…

«Уже нет», – пропищал в ответ ему беспокойный червячок.

Красный дым, поднимавшийся из котлована, уже не был ему виден. Гигантский пастух закрывал от Комиссара небо.

– Хорошо, – прогудел Консультант, ловко развернув свое грузное тело к нему. – Штука – очень хорошо. Вы все сделали правильно. Вот так… – Он поднял лапищи, сильно, едва ли не до разрыва губ, растянул себе длинными пальцами рот в жуткую улыбку. – Я верно выразил у-дов-лет-во-ре-ни-е?

Комиссар ничего не сказал. Не смог. Сил уже хватало только на то, чтобы дышать. И тут внезапным набросом петли его захлестнуло странное чувство. Кожу на голове стянуло, и волной – от шеи ко лбу – вздыбились волосы, приподняв шляпу. В глазах болезненно потемнело, точно кто-то сильно надавил на них железными пальцами. И все его существо охватило могучее, никогда ранее не испытанное ощущение ужасной беды, будто все несчастья мира сфокусировались в нем одном. И он понял в тот миг, что народное выражение «смертная тоска» никакое не фигуральное.

– Вам нельзя близко к Штуке, – проговорил Консультант, и какая-то даже озабоченность промелькнула в его глухом голосе. – Даже высшим. Сейчас уходи. Это опасно. Ты нужен.

Комиссар не пошевелился. Всякая способность к движению, к слову, даже к мысли оставила его.

– Зачем ты здесь? – спросил Консультант. Теперь озабоченность в интонации его речи переросла в тревогу. – Что тебе здесь по-тре-бо-ва-лось?

Морозная темнота стала оживать.

Захлопали сверху невидимые крылья. Издалека долетел гулкий, какой-то костяной клекот. Лес вокруг военной базы, укрывающей в себе ОСО-один, зашумел, просыпаясь. Затрещали, словно в костре, сухие ветви. Забренчала, загремела, колеблясь сама по себе, сетка ограждений. В свете дальних прожекторов мелькнула разлапистая тень, затем еще одна и еще… Электричество заметно потускнело, один из прожекторов вдруг мигнул и погас. И, словно торжествуя по этому поводу, Сухой лес всколыхнулся многогласым воющим хохотом…

Это пришел час зверья.

– Беги, – выговорил Консультант.

Чужая воля наполнила тело Комиссара. Чужая воля развернула его, толкнула, погнала вперед – прочь от Штуки, кровоточащей вверх, в черное небо, раскаленным красным дымом.

Примерно через полминуты отчаянно матерящийся Спиридон втащил Комиссара в бункер, со звоном захлопнул стальную дверь, тут же залязгал многочисленными запорами.

– С ума сошли, что ли? – завопил Спиридон, отпустив его и воздев над головой кулаки, словно намеревался обрушить их на голову своему шефу. – Кто вас просил-то?

Комиссар несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Поднял руку к макушке… шляпы, конечно, уже не было, но и волосы не стояли торчком, лежали как надо.

– Зачем вам это понадобилось? – все наступал на него Спиридон. – Неужто через мониторы нельзя наблюдать? Зачем вам это понадобилось?!

– Заткнись, – негромко проговорил Комиссар.

И Спиридон неожиданно заткнулся. Вытащил снова свою фляжку, отпил глоток, протянул ее Комиссару. Тот отрицательно мотнул головой.

– И все-таки – зачем? – настойчиво спросил еще раз усач.

– Тебе-то какое дело?

– Значит, есть дело… – буркнул Спиридон, впрочем, отступая.

Комиссар внимательно посмотрел на него:

– То есть?

– А то и есть. Присматривать я за вами приставлен, неясно, что ли, какое дело? Чтоб ничего не случилось такого… непредвиденного…

Комиссар еще на секунду задержал на лице своего спутника пристальный взгляд. А потом усмехнулся и вдруг шутливо дернул его за ус:

– Эх, Спиридоша! Душа ты простодырая… Все-то для тебя понятно и бессомненно. Приказали – выполнил. Ладно… Пошли к твоим мониторам. Дай на плечо опереться, верный мой оруженосец. Что-то ноги ослабли…


В помещении наблюдательного пункта они застали Коробочку. Полковник пребывал в одиночестве, успокаивая нервы коньяком из пузатой бутылки. При появлении Спиридона и Комиссара он поперхнулся очередной стопкой и поспешно встал из-за стола.

– Вот, – растерянно указал он на бутылку, – специально для вас берег. Неприкосновенный запас, так сказать…

Коньяк в бутылке поплескивался почти на самом дне.

– Премного благодарны, – отреагировал на этот широкий жест Спиридон. – Ты что-то про ужин говорил? Распорядись, чтобы здесь накрыли.

– Слушаюсь! Располагайтесь поудобнее. Извините, что здесь у нас все так… неказисто. Сами понимаете, на скорую руку сооружалось. Но это временно. Дайте срок, поправим…

– Везет тебе, распространенная русская фамилия, – заметил Комиссар, усаживаясь на место Коробочки. – То, что ты имеешь возможность каждую ночь наблюдать, не всякому дано увидеть… вот так – в прямом эфире.

– Да уж, насмотрелся… – пробормотал полковник, поднимая трубку телефона внутренней связи.

Комиссар крутнулся на стуле, развернулся к центральному монитору. И тотчас прекратил разговор, резко отключился от происходящего в комнате.

Камеры не передавали звука. Но изображение было цветным, отчетливым, качественным.

Более всего Штука походила на установленный вертикально дикий улей. Вернее… что-то вроде скелета улья, чрезвычайно сложного, скрупулезно собранного из великого множества металлических трубок и реек, среди которых не отыскать было ни одной одинаковой. И ни одной прямой. Каждая «косточка» этого скелета, длинная ли, короткая ли, была причудливо изогнута, и бог знает, скольких трудов стоило инженерам и рабочим изогнуть компоненты Штуки точно так, как того требовали чертежи.

«Впрочем, – тут же поправил себя Комиссар, – Бог здесь совершенно ни при чем…»

Светящиеся красные струи дыма окутывали Штуку. И никак нельзя было понять, где же находится источник этого дыма. Красные струи обвивали несуразную конструкцию и текуче втягивались в черное небо.

– Во… – проговорил полковник Коробочка, смотревший в один из боковых мониторов. – Поперла орда… Начинается…

– Как там с ужином-то? – прервал его Спиридон.

– Несут, несут. Уже несут.

– Коньяк не забудь. Не одна же у тебя бутылка была…

– Слушаюсь!

Комиссар отвлекся ненадолго, когда Спиридон вложил в его руку стопку с коньяком. А когда снова повернулся к мониторам, картинки на них уже не были статичными. Комиссар застыл с поднесенной ко рту стопкой. Только взгляд его перепрыгивал с экрана на экран.

Зверье слеталось, сползалось, сходилось к Штуке со всех сторон. Сетчатые заборы с колючей проволокой поверху не представляли для них сколько-нибудь серьезной преграды. Вышки с закрытыми бойницами молчали. Неподвижно и безмолвно громоздилась у котлована гигантская фигура Консультанта. Потоки зверья аккуратно огибали пастуха, словно скальный утес. Потоки зверья обрушивались в котлован и почти сразу же выхлестывались обратно, бурлили в противоположном направлении и растворялись в ночной темноте.

Происходящее на экранах мониторов напоминало ожившие полотна Иеронима Босха. От обилия и разнообразия чудовищ даже видавшего виды Комиссара на миг замутило.

Почти каждая из сонма тварей, влекомых Штукой, имела вполне узнаваемые очертания. Почти каждая из тварей являлась уродливой пародией на человека, животного или насекомого. Или объединяла в своем облике черты и первого, и второго, и третьего…

«Все правильно, – мельком подумал Комиссар. – Чтобы передвигаться, нужны ноги, лапы и крылья… Чтобы хватать – когти и щупальца. Чтобы кусать – клыки и клювы. И в нашей реальности есть свои правила, которым они вынуждены подчиняться. Интересно было бы глянуть на истинный облик чужаков… Хотя нет. Совсем не интересно…»

Извивы красного дыма, текущие вверх по металлическим переплетеньям Штуки, стали гуще и ярче. И зазмеились быстрее.

«Они пчелы, – мысленно проговорил Комиссар. – Пчелы, несущие в улей собранный нектар…»

Консультант вдруг пошевелился. Сноровисто вытянув в сторону ручищу, он сграбастал ковылявшую мимо него на паре длинных многосуставчатых лап гадину. И другой рукой принялся деловито обрывать с короткого бочкообразного туловища лоскуты кожи, серой и ломкой, словно древесная кора, обнажая розовую, мерзко пульсирующую плоть.

– А вот и ужин! – ласково пропел где-то позади полковник Коробочка. – Пожалуйте кушать! Я вам на стол сразу все судки поставлю, а вы уж сами выбирайте, чего душе угодно…

Гадина мелко затрясла изогнутым клювом и бессильно обвисла. Консультант, поднеся добычу ко рту, впился в нее губами… Тело твари потемнело и съежилось, мгновенно иссохнув. Пастух отшвырнул высосанные останки в гущу зверья. И тут же выхватил еще одну жертву – беса. Тварь, похожая на изломанную человеческую тень, оказавшись в его руках, сразу потеряла обычную свою скользящую бестелесность, застыла, как мокрая кукла на сильном морозе. Консультант скомкал беса в ладонях и целиком закинул в широко разинутую пасть. И потянулся за очередной добычей, которая, будучи пойманной, с той же безропотной покорностью позволила себя разорвать на куски и сожрать…

«Высшим надо есть низших, – вспомнил Комиссар. – Высшие всегда едят низших. Так должно быть…»

Изображение на мониторах зарябило. Нет… кажется, дело тут было вовсе не в неполадках техники, отчего-то ясно понял Комиссар. Рябь шла не по экрану. Это что-то происходило с тканью реальности, там, наверху…

Потом наблюдаемая панорама вдруг смазалась, превратившись в разноцветное мельтешащее само в себе пятно. Секунда – и картинка вновь обрела четкость… И опять по экрану запрыгали одна за другой ломаные полосы искажений.

И опять картинка стала чистой…

И вдруг на неуловимо короткий миг сквозь копошение зверья вокруг глыбистой громады пастуха, сквозь черное небо, подкрашенное вьющимися вверх струями красного дыма, проступил иной пейзаж, еще более фантасмагоричный, настолько ненормальный, что ничего подобного Комиссар не видел и не мог увидеть в пределах своего мира.

За его спиной гортанно вскрикнул Спиридон. Пробормотал что-то сквозь бульканье замерший с бутылкой в руках полковник Коробочка.

Комиссар мгновенно покрылся испариной. Странно, но он тут же забыл все подробности своего видения. В памяти его остался только сплошной чернильный океан тьмы, без берегов, без дна и без верха. И ослепительные, точно сотканные из белых молний вихри, беспорядочно блуждающие в этом океане.

– Это что такое… показалось? – сдавленно проговорил Спиридон.

– Ад, – пьяно хихикнул полковник Коробочка.

Глава 4

Я устоял на ногах. Пару шагов только пробежал и остановился, поймав равновесие, что далось мне не так-то легко – за спиной у меня висел тяжелый рюкзак.

Холод тут же охватил меня, вцепился в лицо, в не защищенные одеждой руки. Я непроизвольно обнял себя за плечи. Невесомые хлопья черной копоти, появляясь из ниоткуда, осыпали все вокруг меня, легко касались лица, пачкали счастливую мою футболку.

Несколько секунд я только и занят был тем, что унимал головокружение, убеждая свое сознание: я именно там, где и нахожусь на самом деле. На опушке зимнего леса, в морозном утреннем беззвучии.

К путешествию по Тропе духов трудно привыкнуть. Раз – ты в тесной и душной комнате, где толпится, озабоченно переговариваясь, народ и от дыма не видно потолка… Два – и стены расступаются, тебя ослепляет свет, хлещет наотмашь морозный воздух. От бритвенной резкости этого контраста голова может лопнуть…

Они заметили меня раньше, чем я их увидел.

Они стояли в нескольких шагах от меня, стояли обнявшись. Вернее, Макс крепко держал Ветку, а она цеплялась за него, видно, приходя еще в себя от молниеносности пространственного перехода…

Ветка вздрогнула, попытавшись высвободиться. Макс не пустил ее.

– Откуда… – воскликнула она и договорила уже голосом, в котором удивление сменилось тревогой, – ты здесь взялся?..

– Откуда-откуда. Оттуда, откуда и вы, понятно же…

– Умник? – вопросительно произнес Макс. Во взгляде его тоже читалась тревожная растерянность. Не ожидал, знать.

– Здрасте, – сказал я.

Позади раздался глухой отрывистый звук. Словно кто-то далеко-далеко хлопнул в ладоши, и этот хлопок донесло до меня ветром. И тотчас меня так крепко приложило в спину, что я рухнул в снег. Спустя секунду на меня навалилось сверху нечто тяжелое, живое, дрыгающееся…

– Дега? – снова услышал я Макса.

– А то кто ж. – довольно бодро откликнулся мой кореш, барахтаясь на мне.

– Ничего себе паровозик… А следующим вагоном кто идет?

– Никто… – хрипнул Дега, поднимаясь на ноги. – Расчет окончен.

Он протянул мне руку, помогая встать. Макс наконец-то отпустил Ветку, полностью развернулся к нам, упер руки в бока.

– Та-а-ак, детвора… А сейчас вы развернетесь и почешете обратно к Монастырю. Как раз к обеду доберетесь…

– Ну да, как же! – буркнул я.

– Да как вы здесь оказались? – снова выкрикнула Ветка.


Как? Да очень просто же…

– Он хочет взорвать Штуку, Макс-то, – сказал мне тогда вернувшийся с ответственного задания, на которое я его послал, Дега. – Сольно собирается выступить. Один, без ансамбля. Вроде как камикадзе. Только прикол не в этом.

– Я вообще здесь прикола не вижу.

– Она идет с ним – вот в чем прикол.

– Кто? – ахнул я, хотя и без того понял, о ком говорит мне кореш.

– Принцесса твоя в манто. Ветка, конечно, – хмыкнул Дега и принялся с торопливым азартом объяснять: – Короче, послушал я, о чем они базарили. Он ей: штурмовать Штуку теми силами, какие есть, не вариант совсем. Только людей зря класть. А вот если в одиночку пойти, при этом не надеясь, что обратно вернешься, без плана отхода, – тогда шанс есть. И нехилый такой шанс. Между прочим, именно это, как я понял, старшаки целый день и обсуждали… В общем, в одиночку прорваться на территорию и уничтожить Штуку в принципе возможно. Но это, конечно, самоубийство. А Ветка отчего-то уверена, что Макс на это самоубийство из-за нее решился. Она-то ему сказала: мол, с ним не будет…

– Прямо так и сказала? – Глупая улыбка сама собой появилась на моих губах.

– Прямо так и сказала, – подтвердил кореш. – А я тебе что, об этом не сообщил еще?.. Ну, не с того, значит, начал… В общем, он ей: «Это не из-за тебя, это все ради дела». А она ему: «Нет, из-за меня…» И тут пошли они перекидываться этими «из-за меня», «не из-за меня», сопли-слезы, все такое… Он ей – одно, она ему – другое. И вот что я, Умник, понял. Ветка-то, кажется, права. Дело делом, но решение Макс принял главным образом потому, что она его бортанула. Как-то так.

Вот тогда-то, выслушав Дегу, я и понял, что одних Ветку с Максом к Штуке я не отпущу. Ну просто не имею права. И минутой позже услышал, что и Дега меня с ними обоими отпускать не собирается. Со мной идет.

А дальше все было не сложно. Для меня. А Деге пришлось попотеть, посуетиться… Это он вскрывал замки оружейной, тырил оттуда стволы и патроны, которые мы волокли сейчас в наших рюкзаках; он выслеживал по Монастырю Однако, вынюхивая пункт отправления на Тропу духов… Здорово его, конечно, отец Федор всем этим воровским премудростям наблатыкал, нечего сказать.

О том, что собирается совершить Макс, оказывается, никому в Монастыре знать не полагалось. Комбат запретил распространяться. Потому как не одобрял это решение. И не хотел, чтобы поступок Макса послужил примером для остальных.

Поэтому старшаки так обалдели, когда мы ввалились в келью отца Федора в тот самый момент, когда Однако открыл Тропу духов. Рты пораскрывали, не успели нас остановить. Я прыгнул в дымовую завесу сразу за Веткой. Следом за мной – Дега. Я еще заметил, как отец Федор, онемев от неожиданности, попытался схватить его, растопырил ручищи… Только мой кореш вьюном ускользнул из этих объятий, и настоятель вхолостую хлопнул ладонями, поймав пустое место. Этот-то хлопок, верно, я и услышал, когда оказался здесь, на опушке Сухого леса, нечувствительно пролетев по Тропе духов немалое расстояние…


– Не имеешь права! – закричал я, закрываясь от Макса ладонью. – Это мое решение! Я что – сам за себя решать не могу?!

Ветка висела на брахмане. А он все рвался ко мне, рвался яростно, все пытался поймать мой взгляд потемневшими и опасно сузившимися глазами. Дега метался между нами, явно не зная, что же ему предпринять.

– Сам за себя решаешь? – хрипел Макс. – А за него? За кореша своего? Он-то из-за тебя сюда приперся. На смерть!

На это мне было что ответить:

– А Ветка-то?! Ты бы не дергался – и она бы тоже никуда соваться не стала! Ты ее сюда притащил!

– А ты к нам не лезь, молокосос, понял?! Это наше с ней дело, ты его никак касаться не должен, факт!

– Да хватит вам! – не выдержал наконец Дега. Встал, раскинул руки, разведя нас, словно рефери на боксерском ринге. – Чего разорались?! Умник, угомонись! Макс… вы-то что? Как пацан, честное слово! А еще брахман, старшак… Вот бы ваш Всадник на вас сейчас посмотрел!

Неожиданно это подействовало. Макс перестал рваться ко мне, остановился, тяжело дыша. Он и вправду был похож сейчас на подростка – невысокий, щуплый, с растрепавшимися длинными волосами, с перепачканным копотью лицом. Ветка отпустила его. Но не отошла даже и на шаг. Все еще придерживала его за руку.

«А ведь могла бы не виснуть на нем по-бабьи, – с неудовольствием подумал я. – Скрутила бы его, швырнула через бедро, как умеет, он бы даже не пикнул…»

– Чего зря голосить? – продолжал тем временем Дега. – Прыгаете друг на друга… Только порченых переполошите, тут порченых вокруг полно. Да солдаперов, чего доброго, встревожите… Давайте спокойно разберемся. Никуда мы, конечно, с Умником теперь не денемся. Ну, отведете вы нам глаза, Макс, превратите в тупых болванчиков, заставите обратно отправиться… Нас первый же патруль в бронеавто погрузит. Или грохнет, не мудрствуя. Или порченые порешат. Не дойдем, одним словом, до Монастыря, как пить… Так что нам теперь одно остается – с вами.

– А вы валите отсюда по своей воле, – предложил Макс. – Проберетесь, навыков хватит. Не зря же вас два с лишним месяца обучали…

– По своей воле не пойдем, – твердо заявил я.

– Бараны…

– Если только Ветку с нами отпустишь, – вдруг выпалил я. – А?

Макс открыл было рот, чтобы возразить, но осекся… Перевел взгляд на Ветку.

– Пойдешь? – помягчевшим голосом спросил он.

Она молча помотала головой.

– Значит, и я не пойду, – сказал я.

– И я… – поддакнул Дега. Не удержавшись, впрочем, от вздоха.

– Я ж говорю: бараны… – беспомощно выговорил, сплюнув на снег, Макс. – Вет, а может, ты все-таки?..

– Нет, – сказала Ветка. – Я с тобой.

И тут, черт возьми, я углядел в блеснувших глазах брахмана потаенную искорку какого-то злого удовлетворения.

– Значит, все же не доставайся же ты никому, да? – вырвалось у меня.

Макс снова взвился:

– Ах ты… сволочь какая, сопляк! Думаете, я способа не найду, как с вами справиться? Красиво помереть захотелось? В героев поиграть? Выживете у меня как миленькие, факт… Сейчас загоню на деревья, будете там сидеть, как два глухаря, пока Однако вас не заберет!..

– Выходит, все-таки план организованного отступления предполагается? – обрадовался Дега. – А то, я думал, неказисто как-то получается, чтобы вас даже не попытались вытащить…

Макс прищурился на него. Кажется, он всерьез намеревался осуществить озвученные только что действия. Но Ветка тронула его за рукав:

– Не надо… Позволь, я с Умником поговорю?

Макс махнул рукой и отвернулся.

А Дега, пожав плечами, стащил с себя свой рюкзак, торопливо открыл его и принялся, стуча зубами от холода, выцарапывать оттуда куртку.

Я ждал, что Ветка начнет меня отговаривать, приготовился к этому. А она молчала, смотрела на меня… Как-то непонятно смотрела. Была любовь в этом ее взгляде, я чувствовал явственно, была. Но не такая, как раньше, все эти счастливые два месяца, не радостно сияющая. А притушенная, припорошенная светлой печалью, словно уже ушедшая, но еще не забытая. Воспоминание любви.

Как же так? Ведь Максу-то она сказала, что не будет с ним! Ничего я в женщинах не понимаю… И никогда, наверно, не пойму…

Макс стоял к нам спиной. Кажется, немалых сил ему стоило не оборачиваться. И, видимо, чтобы избежать этого искушения, он и заговорил с Дегой:

– Ты смотри, все продумали. По Монастырю без верхней одежды чапали…

– Ага, – отозвался мой кореш. – А как же? С вами, брахманами, ухо востро держи. Кто-нибудь увидел бы, ляпнул, дело бы и сорвалось.

– И стволы притащили в разобранном виде…

– Мы ж не совсем дураки, с калашами на груди по коридорам рассекать, правильно? – даже как будто обиженно проговорил Дега.

– И гранаты захватили!..

– Запас карман не тянет. А вы не захватили, что ли? Штуку же не спичками поджигать будете? В вашем-то рюкзаке что? Небось не банальная граната, а бомба какая-нибудь, особо мощная. Комбат, наверно, делал. И, кстати, давно хотел спросить… А имеет ли смысл вообще огород городить? Ну, взорвем, а ее через пару недель восстановят?..

Одевшись и до горла застегнув куртку, он начал сноровисто собирать автомат.

– Не понимаешь в тонких материях, лучше помолчи, умник… То есть Дега, конечно… – недовольно, но уже спокойнее проговорил Макс. – Взрыв меняет структуру ткани действительности. Они же не случайно именно здесь Штуку поставили – им необходимо было, чтобы возведенный объект вошел в резонанс с местом, где находится. А после взрыва Штуки это место надолго силу утратит. Новое искать придется. А таких поганых уголков, как Сухой лес, не очень уж много… Усек?

– Усек, ага…

Не в силах больше молчать, я заговорил с Веткой.

– Зачем? – спросил я у нее. И увидел, как напряглась спина Макса, когда он услышал мой голос. Брахман вмиг заткнулся, куда только подевалась его недавняя словоохотливость.

– Знаешь ведь уже, – ответила мне Ветка. – Он из-за меня на смерть идет. А я… Ну не могу я по-другому. Отпустила бы его и всю жизнь потом мучилась. Лучше с ним на смерть, чем так… Он же для меня… – Она опустила глаза, перешла на шепот – такой тихий, что я едва мог разобрать слова. – Мы столько лет вместе, думали, до конца жизни не расстанемся, клялись друг другу в этом. Виновата я перед ним, Маугли. Я… до того как тебя увидела, даже мысли допустить не смела, что эту клятву нарушу. И нарушила. И… И ведь не жалею об этом. Потому что счастлива с тобой была.

«Была!» – молотом ударило меня по затылку. Искра боли проткнула меня через голову до самого сердца.

– Мы… навсегда с ним… С самого начала и до конца. Это не просто любовь, Маугли. Это… немножечко больше.

– А я?

– А ты?.. – Ветка взяла меня за руку, подняла ко мне лицо. И чуть улыбнулась, и на мгновение стала такой, как раньше. – А ты – мой милый Маугли, – сказала она.

– Я, значит… – с трудом выговорил я, – для тебя не навсегда? И у нас с тобой просто любовь? Которая… не больше чем любовь?

Она промолчала.

– А ты для меня – навсегда, – сказал я. И почувствовал, что слова эти получились тяжелыми, неуклюжими и ненужными. Как сломанные гантели.

– Я одна во всем виновата, – произнесла она. – И перед Максом, и перед тобой. Дрянь я, Маугли. Не надо было мне… Я и с тобой уже не могу. И с ним теперь не смогу.

Ветка отняла у меня руку. Или это я выпустил ее ладонь из своей?

– Ну прости меня, Маугли, – совсем уж неслышно выговорила она. – Думаешь, мне легко? Я не могу допустить, чтобы он погиб. Не могу, и все. Если я с ним буду… может быть, у нас получится выбраться живыми…

«А я не могу допустить, чтобы ты погибла, – хотел сказать я, но почему-то не сказал. – А Дега не может допустить моей смерти, – подумал я еще. – И каждый предыдущий готов умереть за следующего. Какая-то цепочка получается… Абсолютно неразрывная цепочка. Потому что узы, скрепляющие нас, неподвластны страху смерти, а значит – неподвластны и самой смерти. Что тогда может быть в этом мире прочнее?»

И эта мысль вдруг перевернулась у меня в голове, обнажив на миг какую-то свою, незаметную ранее, сокровенную суть… Которую я не успел толком прочувствовать.

Потому что Ветка вдруг пружинисто скользнула из моего поля зрения. И почти одновременно с этим я услышал негромкое восклицание Деги:

– Доигрались! А я предупреждал!

Я рывком развернулся. С двух сторон, приближаясь, маячили между древесными стволами силуэты в армейском камуфляже. Мой кореш вскинул автомат, но Макс перехватил его руку:

– Не вздумай палить! Это порченые всего-навсего…

– Дега, Умник! – коротко распорядилась Ветка, уже другая Ветка, собранная, уверенная в себе. – Берите того, что слева. Правый – мой. Действуем, как обычно!

Она метнулась к намеченной жертве. Мы с Дегой, переглянувшись, без слов распределили роли. Я согласно кивнул просительному взгляду кореша и, петляя, побежал вперед. Мертвяк ускорился навстречу мне, вытянул руки, низко и грубо захрюкал.

Обогнав меня, Дега взлетел на нижнюю ветвь дерева, стоящего на пути «нашего» порченого, подтянулся…

Я замер, готовый ударить или отпрыгнуть. Ни того ни другого не потребовалось. Мой кореш, подгадав момент, спустил ноги, молниеносно обхватил ими шею порченого, резко крутнулся. Хрустнув сломанными позвонками, порченый повалился в снег.

Макс позади одобрительно произнес:

– Неплохо…

Отирая руки о куртку, подошла к нам Ветка. Как раз тогда, когда Дега, спрыгнув, добил прикладом обездвиженную тварь.

– Свеженький, – присмотревшись, сообщил он. – Совсем-совсем свеженький.

– И у меня, – сказала Ветка. – Видно, вчера еще живыми людьми были…

– Очередные дезертиры! – сказал мой кореш. – Редеет гарнизон-то… А как ты так точно возраст порченых определяешь, Вет?

– По цвету кожных покровов, как же еще…

– Минуту внимания, юные натуралисты! – громко проговорил Макс.

Мы – все трое – повернулись к нему. Брахман стоял перед нами уже спокойный и серьезный. Смирился, видимо, с неизбежным, сделал над собой усилие, решил действовать конструктивно. А, впрочем, теперь ему по-другому и нельзя было. Теперь мы четверо стали соратники, одно целое. Ватага, готовящаяся к тяжкому махалову. Решающему, черт побери, махалову.

– Раз уж все так вышло, препираться дальше смысла не имеет, – продолжил он.

– Наконец-то дошло… – тихонько прокомментировал Дега.

Макс не обратил на него внимания, не сбился.

– Поэтому объявляю бессрочное перемирие. Ни у кого нет возражений? Это славно, факт… Может, и вправду удастся живыми отсюда выбраться. Хоть кому-то. Хотя это, само собой, не главное. Главное – дело сделать. А посему давайте-ка в ускоренном темпе обсудим дальнейший план и внесем в него необходимые коррективы. Значит, так… Дорога здесь одна, и грузовики со стройматериалами больше нигде пройти не могут. Нам нужна одна из таких машин…


Мы залегли за деревьями на обочине лесной дороги, на крутом повороте. «Как партизаны в Великую Отечественную», – мелькнуло у меня сравнение. Я – вместе с Максом, Дега – с Веткой по другую сторону дороги.

Лежали мы уже около четверти часа, лежали молча, ни я не пытался заговорить с брахманом, ни он со мной… За эти четверть часа мимо нас в направлении ОСО-один, шатаясь, проковылял еще один порченый. Он был гол, даже больше, чем гол… Грязно-серая кожа сползала с него клочьями, под грудью зияла большая дыра, оскаленная желтыми полукружьями ребер, а лицо представляло собой бесформенное застывшее темное месиво. Трогать мы его не стали.

Издалека послышался шум мотора.

Макс чуть пошевелился рядом.

– Делаем, как условились, – прошептал он, глядя перед собой, не на меня. – Давай еще раз, чтоб ничего не перепутать. В машине должны быть двое – водила и стрелок. На КПП у водил проверяют документы и пропуска, а у стрелков ничего не проверяют. В крайнем случае, если особо въедливый часовой попадется, – только документы, потому что никакие пропуска стрелкам не полагаются. Как нам любезно поведал наш малость неадекватный гость, успешно, впрочем, приведенный в чувство Семенычем… Извечный русский бардак, из которого, к слову сказать, только сами русские выгоду извлечь и способны. Договор заключен с конторой дальнобоев, а у них стрелки на неофициальном положении, сам понимаешь: без охраны нынче нельзя, а дополнительных налогов никому платить не хочется.

– Знаю я…

– Ну да, подзабыл уже, чей ты сын… Итак, захватываем грузовик. Водилу я беру на себя, сажусь рядом, изображая стрелка, – опыт у меня, кстати, такой есть. Ветка со мной, настоящего стрелка, разоруженного и обездвиженного, контролирует в курятнике… Так, по-моему, спальное место в кабине называется? Курятник?

– Курятник. А не проще стрелка за борт выбросить? Лишние-то проблемы к чему?

– Не проще, – отрезал Макс. – Как раз если выкинуть, лишние проблемы и образуются. Машины идут одна за другой, кто-нибудь его подберет. Может успеть помешать… И в кузов его перебазировать тоже нецелесообразно – несколько лишних минут потеряем.

– Глушануть – и в снег, за обочину. Не помешает.

– Замерзнет, если в снег-то. Или порченые наткнутся, разорвут. А ты кровожадный, Умник. Одно слово – Маугли. Звереныш. А ведь не первый день в Монастыре…

– А ты добренький, – не удержался, чтоб не огрызнуться, я, решив не переходить обратно с «ты» на «вы». Это так соперничество за Ветку нас уравняло: меня, пацана с Гагаринки, и его, лобстера-старшака. – Этот-то стрелок, которого ты пожалел, изловчится – и Ветке нож под ребро всадит. Может ведь такое быть? Может. И тебе сзади башку проломит. А следом и мы на тот свет уйдем, как тревога подымется. Получается, из-за одного не нашего четверо наших погибнет…

– Ловко у тебя определять получается: «наши, не наши». Тот стрелок – он, по-твоему, «не наш»?

– Конечно. Он же против нас. Его дело: водилу и груз оберегать от нападений. Для того ему и ствол даден. И шмалять он в нас будет без колебаний. Какой же он «наш»? Он враг, так получается. Когда вы НИИ тот штурмовали, своих собратьев-ЛОПСов выручали, сколько охраны и солдаперов полегло? Вы же их и положили. Потому что они – враги. А если б не вы их положили, тогда бы они – вас. К чему мудрить-то? Все просто: там, где есть махалово, там есть «наши» и «не наши». Без исключений. А махалово есть там, где есть конфликт. А без конфликтов жизнь невозможна. То есть выходит…

– Из того, что люди во имя чего бы то ни было убивают себе подобных, не следует, что они друг другу враги, – сказал Макс.

– Как это?!

– Разве Комбат или отец Федор вам этого не объясняли? Чем вы слушаете-то?.. Бывает так, что враг становится твоим соратником? Или наоборот: может ли бывший соратник оказаться в стане твоих смертельных врагов?

– Ну, допустим. И что?

– А то, что граница между «нашими» и «не нашими» расплывчата и условна. И любой человек в зависимости от обстоятельств способен встать на ту или иную сторону. Повседневно враждующие ватаги Гагаринки разве не объединяются против объявивших войну… кто у вас там в соседстве?..

– Нефтяники, – кивнул я. – Или Приречье. Да понял я твою логику… И если Центр буреть начнет, тогда Гагаринка и с Нефтяниками, и с Приречьем в один строй встают, как не раз уже бывало. И так далее. Понятно, короче…

– Истинные враги – те, чье существование возможно только лишь за счет и в ущерб существования твоего и твоих близких, – перебил меня Макс. – Истинные враги всегда паразиты. С истинными врагами невозможно объединиться, с ними у тебя нет и не может быть общих интересов и целей. И очень часто истинный враг не тот, с кем ты непосредственно сражаешься, не тот, кто стремится тебя уничтожить, а тот, кто управляет твоим противником, сам оставаясь в безопасной недосягаемости. Люди, к сожалению, глупы и доверчивы… Поэтому, Умник, никогда нельзя забывать об исключительной ценности жизни т