Book: История недозволенной Любви



О.Серафим


ДЕВИАЦИЯ


История недозволенной Любви


(фрагменты романа)


Аннотация


Роман-трилогия о недозволенной Любви, которая ищет своего, долго терпит, всё переносит, страдает, всех обманывает, всё нарушает. Ни в коем случае не женский, не в розовой обложке. Потомицам Евы читать его не следует, во избежание проникновения в скрытые мужские желания.

История о грешной Любви. Скорее Indie rock чем Pop; хаос, чем порядок; девичье платьице, насквозь просвеченное шаловливыми лучами весеннего солнца, чем унылая шерстяная юбка добропорядочной матроны.

Тринадцать лет, на фоне развала Страны, плетутся химерные перипетии отношений Эльдара и Марии – сестры его жены. Ступая по тонкой кромке любви-греха, разуверившись, теряя друзей, накликая осуждение, Эльдар идет за своей Лилит.

В ад или Рай ведет его путь?

Книга первая «Майя» – лишь экспозиция, увертюра к невозможной трагедии, или комедии, или фантасмагории. Решать Вам.


Посвящаю Валентине – моей Лилит


О.Серафим


ДЕВИАЦИЯ


История недозволенной Любви


Я ведь всего только и хотел попытаться жить тем, что само рвалось из меня наружу. Почему же это было так трудно?


Генрих Гессе. «Демиан»


Необходимое предисловие от Главного героя


Первое, самое важное: НЕ ОТОЖДЕСТВЛЯЙТЕ МЕНЯ С АВТОРОМ!

Я – выдумка. Я властен жить по велению вымышленного сердца.

Автор – человек. Он впитал условности мира людей.

Автор лишь допускает, я – действую; он хочет, я – могу.

Потому ни Вашей хулы, ни (тем более!) Вашей хвалы, Автор недостоин. Он лишь записал мою жизнь, исполнил миссию хронографа, порою цепенея от моих же умозаключений и поступков.

Второе, не менее важное. Это роман о недозволенной Любви, которая ищет своего, долго терпит, всё переносит, всё покрывает, всех обманывает, всё нарушает. Ни в коем случае не женский, не в розовой обложке. Потомицам Евы читать его не следует, во избежание проникновения в скрытые мужские желания.

Это личная книга. Первоначально Автор писан её для жены – своей дивной Лилит, с трудом отвоеванной у внешнего мира – как объяснение неисповедимых путей, приведших к Ней; как признание в любви, солоноватой на вкус и терпкой на запах, которая бросала в ад и возносила в Рай.

Это правдивая история Любви. Оттого, предвидя справедливые нарекания хранителей моральных устроев, а также сторонников разнообразных «…измов», которые пожелают запустить в Автора камнем или выискать сучек в глазах его, отсылаю доброжелателей на суд Сына Человеческого. Он всё сказал. В том числе о врачах, жаждущих исцелить.

Упорным же в лицемерной праведности замечу, что при некотором уважении к обычаям, традициям и запретам внешнего мира, они не стоят для меня и курчавого волоска из лона любимой женщины, прилипшего к губам во время священнодействия. Тот волосок мне ближе и дороже (Автор, равным образом, хотел бы так думать, но он – лишь человек, которому ТАК думать нельзя).

Из гуманизма, во избежание психических травм и несвойственных ассоциаций, настоятельно предостерегаю вникать в сей опус вышеозначенным категориям. Также не рекомендую его искателям земляники мускусной, дабы не быть обманутым, блуждая сумеречным лабиринтом умозаключений рефлексирующего девианта.

К слову, каждый судит в меру своей испорченности – сказал неизвестный заратустра. Этот текст лишь набор кириллических символов, соединенных в слова, которым придан некоторый порядок, ритм и гармония (и щепотка магии – как без неё в нашем дивном новом мире). Потому образы, рожденные словами – это Ваши образы, – родные скелеты в потаенных шкафах воображения. Не станем ругать безобидные спички, которые даруют утренний кофе, за то, что они оказались в руках пироманта, к тому же любопытного, желающего потрогать язычок пламени на ощупь.

Это история о грешной Любви. Скорее Indie rock чем Pop; хаос, чем порядок; грех, чем невинность; девичье платьице, насквозь просвеченное шаловливыми лучами весеннего солнца, чем унылая шерстяная юбка добропорядочной матроны. Одним словом: сплошное, легкомысленное emotion, которое издевается над взвешенным rationale, тыча ему классические мудры из трех пальцев. Дедушка Фрейд, при этом, нервно курит, довольно ухмыляется, а лицедействующие поборники нравственности стозевно лаяй: Низззя!

Во многой мудрости много печали – сказал сами знаете кто. Потому Автор, недозволенно смешивая жанры (о, как смешивает их жизнь!), впадая в мистику, смакуя недозволенное, чувственно воспевая невоспеваемое, сносок, ссылок и разъяснений не дает, отсекая праздношатающихся. Братья-по-разуму и так поймут (в крайнем случае, с помощью гуглов и разнообразных википедий – благо развелось их на закате Пятой расы).

Все совпадения имен, событий и мест – лишь совпадения. Великий Энтомолог учил: хороший читатель знает, что искать в книге реальную жизнь, живых людей и прочее – занятие бессмысленное. Запомним это.

Кто не побоялся - пригашаю в зал на представление.

Третий звонок.

Гаснет свет.

Занавес, Господа!


КНИГА ПЕРВАЯ


МАЙЯ


Да, я распутник, и признаюсь в этом. Я постиг все, что можно было постичь в этой области, но я, конечно, не сделал всего того, что постиг, и, конечно, не сделаю никогда…

Маркиз де Сад


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Конец августа 1993, Городок

Уютно в келье. Иная реальность, отделенная от заоконного мира книжным духом да откровениями БГ со скрипучей пластинки.

Здесь нет людей – лишь тени, которые призываю по своей воле. Заветное пространство Леанды – придуманной страны, где, будучи Верховным правителем, обитаю двадцать четыре года.

Вернее – девятнадцать. С тех пор, как её создал, начертил карту, одарил гербом. До того, первые пять лет, обитал в тени матери и деда, а еще – во власти дивных образов, которые приводили к догадкам о причине моего появления в настоящем времени.

В ту пору мне многое не нравилось во внешнем мире. Особенно люди, которые улыбались, давали конфетку, гладили по головке хорошего мальчика, а сами думали плохие слова о маме, или обо мне, или совсем не радовались, жалели размяклую карамельку. Тогда я решил создать Леанду, как убежище, потому, что улитка имеет домик, черепаха – панцирь, а у меня будет целая страна.

Со временем, когда пошел в школу и мне предоставили ОТДЕЛЬНУЮ комнату, Леанда обрела двенадцатиметровую территорию в двушке, на втором этаже панельной хрущевки, с видом на соседние, такие же убогие дома, серые зимой и грязно-желтые в пору оперения чахлых дворовых деревец.

К годам десяти, будучи достаточно начитанным, назвал убежище кельей, находя особую прелесть в житии иноков, которые оставили суету застенного мира. Я любил этот клочок пространства, и он отвечал тем же, превращаясь то в библейский ковчег, то в межзвездный корабль, то в пиратский бриг – зависимо от раскрытой книги.


Уютно в келье, тихо и спокойно. Особенно в конце августа, когда заоконная морось оплакивает лето. Не люблю лета, не люблю весны-вертихвостки, которая призрачными обещаниями отрывает от книг.

А их столько накопилось! Тома громоздятся по стенам кельи, теснятся на трехъярусных полках, напиханы в шкаф, в тумбочку, в стол. И старые, еще отцовской библиотеки, и совсем новые, непознанные, купленные на скудную учительскую зарплату. Мама говорит, что у меня в келье запах библиотеки. Как славно.

Особенно дивный букет образуется во время осенних дождей, когда невидимый Гренуй взбалтывает благоухание старых томов с влажным ароматом умерших листьев, доносимый сквозь приоткрытую форточку. Взбалтывает, распыляет в пространстве под аккомпанемент монотонной дроби на жестяном подоконнике, под феерию пересверков далеких неслышных молний на радужном стекле.


Лампочка всполошилась, мигнула. Скрежетнув, затих БГ, замер на Красивом холме. Свет погас. Настало каждовечернее отключение электричества – признак развала Страны; как и порожние магазины, щемящая убогость и помешательство по случаю обретения независимости.

Ну и ладно! – смиренно радуюсь темени. Проблемы внешнего мира волнуют мало, а сумрак успокоит. В нём легче думать, не отвлекаясь на ползанья предосенних мух.

Достал из-под стола свечку, затеплил, обдал восковым духом проступившую реальность. Пламя задрожало, проявилось в черной пустоте, окрепло, блеснуло по лысине Гомера – гипсового бюста, прихваченного по случаю в школе, из кабинета истории.

Заколебались тени, обратили келью в истинное прибежище одинокого поэта, наполнили призраками Муз. Порожденные ночными химерами за много лет, они населили книжное пространство, впитались каверзами стародавнего шкафа, щелями в дверях, ворсинками истоптанного половика.

Тени клубятся, тянут зыбкие руки, кивают невидимыми головами, будто благословляют давно принятое решение, или отваживают, предостерегают.

Из дальнего угла, как из детства, выпорхнули Изначальные Анабеллы – голоногие бесстыдницы. За ними – Школьные нимфы – солнечные, недавние, но уже отцветшие. Покружились хороводом, похихикали, обдали полынным духом и растворились в пламени свечи, опали восковой слезой.

Как насмешка, противоядие от совсем уж недозволенного, повеяло гарью – закачались над головой дряблые Миросины груди с огромными ореолами. За ними взвилась Зина – никакая первая любовь с маленькой буквы. Затем Алевтина Федоровна – любовь библиотечная, сначала недоступная, нереальная, в последствии – не нужная.

Над иконой Спасителя легкой дымкой забрезжил неведомый образ, совсем крохотный, нескладный. Кто-то из запретных нимф или далекого детства? Не похоже. Я с ним не встречался. Из будущего – укололо догадкой, потекло предположениями, однако не проявилось, потому, как из книжной полки выпорхнул Майин образ – виновник трехнедельных метаний.

Призрак набух, ревниво пригрозил пальцем, но и он долго не устоял, заслонился грустной Аней. Не из этого августа – из октября восемьдесят девятого: мокрой, распластанной на моей груди, укутанной в плащ; где мы брели дождливым миром по раскисшей дороге; где я боялся её любить.

Лучше б мы не встретились в позапрошлые выходные – навсегда б осталась для меня такой. А теперь… Лучше б мы лишь поговорили.


Только глупость это. Отвлеченное мыслеблудие. Наяву гораздо проще: Майя однозначно намекнула, и сроки определила – до конца августа.

Так жениться или не жениться? Мама настаивает. Юрка-друг, профессор девичьих наук, не советует. Гомер со стены подмигивает, вдохновляет – но что ему, гипсовому истукану. А я? Чего хочу?

В который раз прислушался к населяющему меня Зоопарку, стараясь примирить желания с их последствиями для отдельно взятой вселенной, помещенной в бестолковую оболочку, названную при рождении Эльдаром.

Рассудительный Гном, который обитает в голове (трезвый до тошноты!), делово тараторит, что Гутарева Майя Александровна, девятнадцати лет от роду – достойная партия, из хорошей семьи, обеспечена, воспитана.

Сердечный Пьеро, не получив ожидаемого всплеска нежных чувств от той самой Гутаревой М.А., зевает, выказывая равнодушие к искомому ответу.

Демон Плоти? Тот как всегда вожделеет. Впрочем, объект вожделения его мало обходит – он вожделеет по определению.

Сложнее со Змей. Дремля под сердцем, Хранительница молчит, предоставляет самому делать выбор. Однако смутно понимаю: верное решение есть звеном в цепи предопределенности, потому важно, даже необходимо.

От безысходности надумал испробовать дедов магический Инструмент, прозреть будущее. Вынул из укромного места, перебрал. Применить побоялся, уложил назад. Людские проблемы нужно решать людским порядком – учил покойный дед.

А чего я мучаюсь! Сам вопрос: жениться или не жениться – бессмысленный. Его наличие уже есть отрицание первой леммы. Потому как любя, таким вопросом не задаешься. При самой невозможной возможности желаешь притиснуться, раствориться в сладкой половинке своей и вить гнездо. Или без гнезда, но вместе.

А если сомневаешься?


Июль 1991, Городок

Виновником сомнений, вернее Перстом судьбы, который указал мне на их предмет в год заката Империи, стал сосед Юрка – одноклассник, Арлекин, любвеобильная личность.

Арлекином обозвал Юрку еще в детстве, когда прочитал «Золотого ключика», а потом посмотрел «Приключений Буратино» – уж очень походил мой дружок на заводного шкодника.

Он называл меня, соответственно, Пьеро (не догадывался, что у меня уже есть маленький Пьеро, который живет в сердце). Называл за библиофильскую меланхолию, переходящую в восторженность от очередной прочитанной книги и влюбчивость в девочек, которые плаксы и приставалы. Еще Юрка называл меня Читателем, а потом и Рыцарем печального образа, услышав такую замечательную самохарактеристику.

Так и росли мы с ним в одном дворе: разные – как полюса планеты и симбиозные – как пчёлка и цветок.

Неисчислимы таланты вечно довольной Юркиной личности, но главными из них следует считать два важнейших: охмурять девушек и зарабатывать деньги. В наше время больших перемен, последнее качество в простонародьи есть наиглавнейшим, поскольку определяет умение жить, – учил великий Юрка.


Куда было податься бедному Пьеро без верного Арлекина летом девяносто первого, на благодатной земле Украинской ССР, наполненной смутной романтикой, верой в светлое будущее без метрополии и показным желанием независимости?

Городок наш небольшой, провинциальный районный центр в сотне километров от Киева (он так и называется – Городок, чем сбивает с толку незадачливых топонимистов). В прошлом – неотъемная частичка Империи, а сейчас – захолустье-захолустьем: памятник вездесущему Владимиру Ильичу посреди площади, райком партии, Дом культуры, универмаг, три девятиэтажки в центре для местной элиты, чуть поодаль – десяток хрущевок, а дальше – сплошь частный сектор, где и асфальт – редкость. По южной окраине Городок обрамляет речка – отрада местной детворы.

Для молодежи же центром цивилизации оставался парк имени Гагарина, посреди которого находилась летняя танцплощадка.

За время Перестройки площадка, как и страна, обветшала. Однако Юрка – достойный Арлекин – и этот недостаток превратил в выгоду: за мизерную плату арендовал танцплощадку, набрехав директору Дома культуры о подношениях из будущих заработков. Разумеется, не обошлось без моей помощи – подключил связи в райкоме комсомола (узнав о нашем предприятии, многие пожелали полакомиться на прибыльной ниве организации молодежного досуга).

Закончив бумажную волокиту, принялись за работу: выгребли мусор, помыли, подкрасили. У того же директора за магарыч выменяли нерабочую музыкальную аппаратуру, перепаяли, подключили. Светомузыку соорудили над сценой, гирлянды по ограде, шар зеркальный по центру приспособили. Провели рекламную кампанию – самолично намалеванные плакаты по столбам расклеили. Ладно вышло. Народ рекой потек, а с ним и умирающие советские рубли в наши карманы.

На одной из таких дискотек, двадцать первого июля, Юра показал мне девчонку в немодном светлом платьице, топающую под «Желтые тюльпаны». На фоне пигалиц с лаковыми начесами на головах, напяливших лосины и длинные футболки едких оттенков, эта казалась белой вороной в стае канареек.

– Видишь, Эд, вон-то создание? – указал Перст на блеклую пташку.


Эдом, или Эдмоном, прозывал меня Юрка тоже по старой памяти, с тех пор, как пересказал ему за пару вечеров «Графа Монтекристо». А зовусь я Эльдаром. Родитель мой, будучи поклонником «Гусарской баллады», назвал сына в честь режиссера.

В младших классах я был Базаром, Самоваром, Дуремаром, а также Пьеро – с Юркиной подачи. Последним прозвищем называли меня, как правило, одноклассницы – за тихий нрав и постоянную влюбленность в очередную девочку с голубыми волосами.

К девочкам в ту пору я относился особенно, наделенный по воле судьбы запретным знанием, о чем нельзя было рассказывать взрослым. Я не дергал их за косички, а лишь легонько теребил и поправлял развязанные бантики. Я не задирал им платьица, довольствуясь созерцанием случайно открывшихся девчачьих тайн; наоборот – защищал от особенно настырных приставал, за что награждался просьбой донести домой портфель и заманиваньем проиграть в доктора, пока родителей не было дома.

Мальчишки жутко ревновали к такому несправедливому положению, с ехидцей и сюсюканьем напевали в адрес влюбленного Пьеро: «Пропала Мальвина – невеста моя!». Но какое мне было дело до мальчишек с их вечными футболами, играми в трясучку и самопалами – я дружил с девочками, находя в том особый смысл. А они, нежные создания, чувствуя моё отношение, отвечали взаимностью.

Юрка тоже ревновал, долго и нудно упрашивал поучаствовать в недоступных играх. Порою брал его на правах друга. Однако играть с девочками Юрка не умел: всё норовил больно щипнуть да тыкнуться, куда нельзя. Не любили его девочки. Это потом, в старших классах, Юрка стал востребованным донжуаном, поменявшись со мной местами.

Октябрятское детство прошло. Девочки подрастали, предпочитая нахрапистых пошловатых арлекинов. В старших классах меня уже не дразнили влюбленным Пьеро – называли Эльдаром, за возможность безвозмездного списывания.



Впрочем, не это стало главной причиной перемены имен. Устав от образа пинаемого страдальца, я подошел к физруку, скупо поплакался на свой рост и хлипкое тельце. Он пристроил меня в секцию легкой атлетики местного общества «Динамо». Спортивной звездой я не стал, однако щенячья непоседливость в спортивном зале принесла плоды. К восемнадцати годам раздался в плечах, вымахал метр-девяносто и был призван на армейскую службу в десантные войска. Юрке повезло меньше – откатал два года в танке механиком-водителем.

«Рожденный ползать – не того…» – незлобливо измывался я над другом, когда в восемьдесят девятом мы оба возвратились со службы. Юрка пьяно ухмылялся, тянул в общежитие местного техникума к первокурсницам, называл меня Алленом Делоном за серые глаза и темно-русые волосы, которые должны послужить пропуском к неуступчивым девичьим сердцам. При этом, именовал себя – Бельмондо. Он и в правду немного похож.


– Эдмон! Ты заснул?! – орал Юрка в ухо, перекрикивая гул сабвуферов. – Видишь девчонку в бабушкином бежевом платьице с рюшами?

– Вижу.

– Вот тебе невеста! На твой вкус.

– С чего взял?

– Наблюдаю. В первый раз её на площадке вижу – значит, раньше дома сидела. Взаперти. Неиспорченная. Судя по одежде – не модница.

– Мало ли…

– Судя по тому, как парней отшивает и стесняется – нецелована-небалована. В руках не держала.

– Чего?

– Ничего не держала, – Юрка знающе ухмыльнулся. Он на этот счет целую теорию имел.

Остаток вечера посматривал на незнакомку в бежевом. Танцевала она с подружками в отдельном кругу, на краю площадки, смутным контуром проявляясь в сполохах светомузыкальных фонарей. Я не мог разглядеть её лица, но случайный зайчик, отраженный зеркальным шаром, порой выхватывал из многоцветного полумрака то отблеск глаз, то очерк щеки, то хрупкую шею, украшенную миниатюрным кулоном. Ни притворства, ни показного веселья, ни страхоподобных начесов, скрепленных сахарным сиропом. Настоящая.

Под сердцем шелохнулась, ожила Хранительница – сладко защемило. Видно, неспроста указал Юрка на незнакомку.

Забыв о фонограммах, которые находились в моем веданьи (чем заработал несколько тумаков от Арлекина), не сводил с девушки глаз, пытался поймать её взгляд. Не сложилось. Заметила ли – не знаю; если заметила – виду не подала.

Ближе к полуночи незнакомка растаяла за силуэтами слипшихся в медленном танце пар. Даже не глянула в мою сторону.


А на меня, особенно на Юрку, многие поглядывали: парни дружбу заводили, выпить приглашали; девчонки глазки строили. Юра этим часто пользовался: от приглашений ребят не отказывался, девчоночьи ласки принимал. Под конец дискотеки Арлекин бывал хорошо навеселе, в обнимку с нагидроленной подружкой. Я к выпивке без повода относился равнодушно, к местным заводилам тоже, а на девиц не заглядывался, имея на то свои соображения.

К тому же, особенно летать мне, вроде как, нельзя – работал в школе, преподавал историю в средних классах и возглавлял пионерскую дружину. В конце восьмидесятых пионерское движение испускало дух, никого не интересовало, потому занимался я древней историей, внеклассной работой и дискотеками для старшеклассников. Потому в Городке, где две средних школы и одна начальная, знали меня многие, и я знал многих. Но не эту барышню.

Уже дома вспомнил, что мы встречались. Судя по возрасту – старшеклассница из соседней школы или недавняя выпускница.


27 июля 1991, Городок

Мои догадки подтвердились. Однако не в среду, как ожидал, и не в пятницу. Лишь в следующую субботу – двадцать седьмого июля, на дискотеке.

– Леди и джентльмены, дамы и господа, сеньоры и сеньориты, сэры и … девушки! – разразился Юрка в микрофон. – Я всех приглашаю на медленный танец под песню американской певицы Мадонны: «Оправдай мою любовь»!

Толпа заволновалась в ожидании скрытого петтинга: пацанская борзота засвистела, предвкушая сближение с округлостями девичьих тел; девчонки завизжали в таком же предвкушении случайного прикосновения к упругостям партнеров.

– Но! танец не обычный, – продолжал Юрка, стараясь перекричать заведенный люд. Подождал, пока особо буйных одернули соседи. – Песню я хочу поставить для друга. Всем известного и нами уважаемого диск-жокея Эльдара!

Народ загудел, заулюлюкал, с интересом пялился в мою сторону.

– Еще не всё. Я попрошу освободить центр площадки. Уплотнимся под стеночки. Активнее!

Масса пошатнулась, расступилась. В ожидании представления сотня глаз стреляла то на меня, то на Юрку. Оставалось ждать, сохранять спокойствие. Хоть бы предупредил, гад!

– Итак! Среди вас присутствует девушка, которую я попрошу выйти в круг! – Юрка повертел головой, поискал глазами нашу незнакомку. Вознес палец, ткнул в стайку пёстро одетых девчонок у стены.

– Там, среди прекрасных НИМФ затаилась героиня сегодняшнего балла! – куражился Юрка. Во как! Даже слов моих набрался.

Все разом повернулись в направлении пальца. Не ожидавшие такого внимания девушки растерянно сникли. Затем самая смелая из них выбросила вверх руку, показно завизжала. Толпа расступалась, давая дорогу.

– К сожалению, это не та веселая девчонка, которая искренне радуется. Её соседка! – перст выцелил жертву.

Поняв о ком речь, избранница засмущалась, подняла глаза.

– Как вас зовут, прекрасная незнакомка? – спросил Юрка.

Девушка ответила, но имя растворилось в гомоне.

– Как? – переспросил Юра, вполоборота наклонился к посетителям, дурашливо выставил ухо.

– Её зовут Майя-А-А!!! – вместо девушки завопили подружки.

– Девушка Майя! Просим пройти на середину. Просим-просим.

Подавая пример, Юрка принялся хлопать по запястью левой руки, в которой зажал микрофон. Толпа зааплодировала. Смущенная девушка оглянулась на подружек и пошла в круг.

– Майя – чудесное весеннее имя, – тем временем вещал Юра.

Девушка вышла на середину. Тоненькая, не высокая, с темными волосами, забранными в хвостик. В светлом гольфике, облегающем небольшие грудки, в голубых «Мальвинах».

Став посреди круга, Майя обреченно посмотрела на Юру, потом на меня – взгляд задержала подольше, не отвела.

– Прекрасная Майя оглашается королевой дискотеки! Только! …королевы не бывает без короля, – продолжал Юрка. – Королем вечера будет…

Толпа замерла в предвкушении.

– Будет… – интриговал Юрка.

На кого он намекает?!

– Будет… наш диск-жокей Эльдар!

Арлекин широким жестом указал на меня, застывшего с разинутым ртом. Во, гад! Ладно, песню поставить, но – королем!


Сотнеглазая танцплощадка уставилась, изучала: девчонки с интересом, ребята – с неприязнью, ревнуя к девичьему вниманию, оценивая возможного соперника. Майя тоже глянула – как прожгла.

– Скажу по секрету, – зашептал Юрка в микрофон, но соответственно усиленный, секрет гремел на половину окрестного парка, – выбор королевы вечера принадлежит Эльдару!

Толпа зашушукалась, загудела, но уже с обратным настроем: девчонки разочаровано (как можно выбрать блеклую курицу?), ребята – с облегчением (серая мышка им даром не нужна). Я же, под перекрестным огнем любопытных глаз, обреченно улыбался, старался сохранять спокойствие. После дискотеки разберемся.

– Попросим нашего короля спуститься с небес, то есть – сцены, соединиться с королевой! Просим! – Юрка показно зааплодировал.

Толпа подхватила, но уже без особого азарта – представление закончилось, интрига разрешена.

Юрка вымучено улыбнулся в мою сторону, снизал плечами, нажал кнопку воспроизведения. Зазвучала дробь первых аккордов «Justify My Love». Нужно идти – на меня смотрели.

Осторожно, боясь оступиться под любопытными взглядами, спустился со сцены, направился к Майе. Та стояла посреди круга, ожидала продолжения истории, в которую мы были втянуты милостью подлого сводника.

Подошел, улыбнулся, стараясь не отводить глаз от смущенного лица (вблизи она казалась еще милее!). Протянул девушке правую руку, кивнул. Майя сдержанно улыбнулась, отдала тоненькие пальцы в протянутую ладонь, подступила.

Самое страшное позади. Положил руки девушке на талию, чуть придвинул. На нас смотрели – спиной чувствовал: переговаривались, оценивали. Впрочем, после недолгого ритуала приглашений, молодая кровь отдалась во власть прикосновений. Новоявленные Король с Королевой оказались никому не интересны. Мы растворились в заколыхавшейся толпе.

От Майи исходил цветочный аромат. Прав Юрка – весеннее имя.

Под натиском соседних пар наше расстояние сократилось. Порой мы соприкасались коленками. Я уже не злился на Юрку. Напротив. Сам бы никогда…

Танец неожиданно закончился. Мы разлепились, разняли руки.

– Спасибо, – выдохнул я.

Майя вряд ли услышала в окружающем галдеже, но не отходила. Глянула украдкой, опустила глаза.

– Надеюсь, мы еще потанцуем. Вы не против? – спросил, пересилив неловкость.

Майя тихонько ответила. За гулом не услышал, лишь заметил отрицающее движение головой. Это значит, что мы не будем больше танцевать или, что она «не против»?

Спас Юрка – включил очередную песню. При первых аккордах, уже без особых церемоний, взял Майю за руку, и мы стали топать под «Rush, Rush». Осмелев, я не сводил глаз с девушки, любовался её ладными движениями, стройной фигуркой, отчаянными подглядываньями из-под бархатных ресниц.

…………………………………………………………


Когда возвратился домой – светало. Перышки облаков обратились перинами, набухли, засочились влажной пылью, которая ласково холодила мою счастливую физиономию.

Всю ночь с Майей проговорил. Хорошая она девушка. Настоящая. Сердце сладко млело от предчувствия неизведанного, еще недоступного, но вполне возможного; от смутной надежды вырваться из ледяной темницы, в которую было помещено за истребление любви.

Тогда, полтора года назад, я не мог поступить иначе. Я был излишне праведным, чтобы нарушить запреты. Стал ли мир счастливее от моей праведности? Миру плевать! Ему нет дела до двух песчинок, которые столкнулись, сцепились, развеялись вселенским вихрем: пусть страдают, лишь бы не порушили стройной, кем-то придуманной системы. Явно, не истинным Богом – Бог сам есть Любовь! Его трезвым, расчетливым, уверенным в своей правоте соратником, которому я и служил, растаптывая несмелую, первую, самую сокровенную искорку девичьего сердца.


Пробрался тихонько коридором, стараясь не разбудить маму. Ощупью зашел в свою келью, плотно прикрыл двери. Не включая освещения разделся в сером предутреннем сумраке, нырнул под холодную простынь.

Еще ни одна женщина не грела мою домашнюю постель – как пишут в старых пахучих книгах. Были, конечно, интрижки на стороне, были бессмысленные романы, но чтобы так, по-семейному, вместе всю ночь – не доводилось. Словом, одинокий, как Адам до сотворения половинки.

А он, прародитель людей – изначальный рогоносец. Настрадался от женских чар, от непостоянства. Первая Адамова жена – огнерожденная Лилит (если верить деду – моя прапрабабка), заскучала, к порочному красавцу Люциферу подалась. Вторая, Ева – плоть от плоти, сотворенная из Адамового ребра для покорности и послушания, тоже не усидела в Райских кущах, со Змием спуталась. После яблочко преподнесла: отведай муж дорогой, Добро и Зло познаешь. Адам послушно вкусил, но познал лишь медовую ловушку, которая толкнула во все тяжкие, где переплелось и Добро и Зло.

Так и повелось с той поры: мается зачарованный род мужской, мнит себя вершителем, романтиком. А ОНА пройдет, подолом мелькнет, поведет глазками, вздохнет томно и… заноет похотью, шевельнется мохнатый чертик в животе, штрикнет иголочками. И все свершения, все романтические бредни сводятся к месту происхождения мира, живописанному Гюставом Курбе.

Однако то лишь начало мытарств безумного брата, угодившего в липкую паутину. Позабыв спасать мир, он примеряет упругое жало к запретному плоду. Простосердечный! Ведающая о нашей слабости вроде покориться, снизойдет в акте милосердия, допустит чуть-чуть надкусить упругую кожицу, а дальше – к сладкой, сочной мякоти – никак нельзя! Только после возложения свободы на алтарь Гименея…


28 июля 1991, Городок

В обед Юрка пришел. Я еще нежился в постели, вспоминал стыдный сон, навеянный библейским сюжетом. Сладко просыпаться, когда первой искоркой проявляется: вчера с ТАКОЙ девушкой познакомился!

Юрка плюхнулся ко мне на диван, примостился в ногах, потянулся, как котяра. Зыркнул хитрющее.

– Ну что – дала?

– Заткнись! – вмазав похабнику коленом под ребра. Не сильно, для острастки. Это он так шутит.

– Во-во! – Юрка скривился. – Вся благодарность. Ты ему девочку на блюдечке, а он тебя затыкает.

– Спасибо, конечно. Она – не ТАКАЯ.

– Все они не такие. Нос воротят, а сами – аж пищат. Ждут, когда под юбку залезешь.

– Я сказал – она не такая! – уже по-настоящему начал заводиться.

– Ладно, твоё дело, – обиженно сказал Юрка. – Только сдается мне, начинается «Зина номер два» – год с нею за ручку ходить станешь, потом – поцелуешь, а она, в это время, будет бегать ко мне.

– Она с тобой на одном поле…

– Как посмотреть. Просто, она не в моем вкусе, а так бы еще вчера в кустах повизгивала. Ты меня знаешь.

Я его знаю. И как представил: моя, недоступная, вместе с Юркой! В кустах!

– Да пошел ты!

– Пожалуйста, Эдмон. Только запомни, как Александр Васильевич, который Суворов, учил: натиск и напор решают всё!

– Сам разберусь.

– Сегодня вечером – дискотека. Не забыл? – делово спросил Юрка, поднимаясь с дивана. – Или любовью мозги отшибло?

– Не забыл. А ты зачем пришел?

– Узнать, не даром ли вчера клоуна корчил?

– Так бы и спросил, а то сразу: дала – не дала… Не даром. Спасибо.

– До вечера! – буркнул Юрка на прощанье.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Первая половина августа 1991. Городок

Лето катилось на убыль: жарко-дождливое, непостоянное.

С утра припечет, пересушит, добавит бурых мазков унылому городецкому пространству – без надобности на солнцепек не ступишь – опалишься. Воздух бездвижен, звуки в нем резкие, колючие. Зато, ближе к полудню, подкрадутся неожиданные тучки, скользнут по белому небу, заштрихуют горячими каплями разжаренный мир, вспенят речку, дохнут свежестью, проявятся изумрудом на умытых кленовых листьях. Затем, также стремительно улетят, даруя жизнь сопредельным землям. И лишь воскреснешь, выберешься из тени, как обдаст парующей влагой, задушливым миражом, который тает, обращается пеклом. Затем опять – дождь. Каждый день, вторую неделю.

Непостоянный август стоял над Городком. Как и моя дружба с Майей, которую романом не назовешь – вроде новеллы. Юрка, знаток девичьих сердец, оказался прав.

Во вторую встречу, когда после дискотеки пришли к Майиному дому, я настроился и, помня Юркины советы, привлек девушку к себе, чтобы поцеловать. Не рассчитал, ткнулся губами в холодный нос.

Майя увернулась, игриво высвободилась, сказала: еще не пора. Мол, не хорошо приличным девушкам допускать ТАКИЕ вольности, не говоря о вольностях больших. А еще призналась, что нравлюсь ей, рада нашей дружбе и, как старшему, вверяет мне свою честь. Так и сказала, по-книжному.

Следующие три недели августа, вечерами, в дни проведения дискотек, я заранее приходил к её дому, ждал на скамейке. Майя царственно выплывала из парадного, мы вместе шли в парк. Порой я держал её за руку, но так, чтобы меньше кто видел (донесут матери!). Порой обнимал за плечи, но «без глупостей» – как отшучивалась девушка.

Дружба с Майей свела мою работу диск-жокея к настройке аппаратуры перед дискотекой да раскладке бобин. Дальше Юрка обходился сам, а я спускался к девушке. В медленных танцах мне дозволялось гораздо больше, чем в реальности, лишенной музыки. Это, как бы, не считалось. Нарушая оговоренные запреты, я опускал руки на Майины бедра, прощупывал сквозь легонькое платьице еще более тонкую ткань, отороченную кружевной тесемкой.

Притворно избегая столкновения с ближайшей парой, я подавал девушку на себя, притискивал до ощущения упругих грудок, вжимался в её бедро довольной плотью. Я чувствовал, что она это чувствует, но не отпирается, лишь стреляет из-под ресниц отраженными сполохами фонарей.

Многомудрый Юрка больше не похабничал. Понимая мои желания (следил неотступно!), старался на славу: количество медленных танцев на танцплощадке увеличивалось, переросло в абсолютную величину – к недовольству буйных одиночек и одобрению пар.

Я влюбился! – сладко млело под сердцем. Особенно перед сном, на зыбкой границе сна и яви, когда надуманные планы обращения «дружбы» в «РОМАН» становились реальностью.


19 августа 1991, Городок

Минула половина августа. Майя двадцатого собиралась в Киев. Дружба наша оставалась «дружбой», а мои планы затеплить отношения отодвигались в призрачное будущее.

Майя обещала каждые выходные наведываться домой, я же в ноябре приеду в Киев на экзаменационную сессию в педагогический, где заочно учусь на историческом факультете, но от того не легче. В столичном чуждом мире, вряд ли ЧТО-ТО произойдет, если не произошло в уютном городецком захолустье.



Восемнадцатого августа, в воскресенье, мы провели чудный вечер на дискотеке. Майя льнула гибким телом, не противилась объятиям, даже вкрадчивым намекам на поцелуи в щечку и за ушко. Однако стоило смолкнуть музыке, как Трепетная лань обращалась Снежной королевой: попытки увлечь её в парк на укромную скамейку или прогуляться к реке, вежливо отклоняла.

После дискотеки, по дороге к Майиному дому, я настраивался озвучить давно задуманное: пригласить девушку к себе. Ясно, что вечером, а тем более, ночью – не согласиться. А днем, с дружеским визитом (мы же дружим) – почему бы и нет? Тем более, все сроки на исходе, а мама завтра к родственникам уедет, вернется к вечеру.

Выпалил задуманное на одном дыхании, когда Майя уже собралась заходить в парадное. Девушка неожиданно согласилась.


Мать уехала утром. Выпроводил, затеял уборку. Как для меня – сойдет, а для гостьи – нужно прибраться. Не понять женским сердцам моего творческого беспорядка, который мама называет бардаком.

Первым делом распихал книги, сгреб хронологические таблицы, протер лысину Гомеру, вытряхнул половик. Даже пол вымыл по случаю визита.

Для аккомпанемента телевизор включил, а там «Лебединое озеро» по всем программам. Не придал значения – всё ж веселее тряпкой махать. Лишь когда пришел к Юрке одолжить необходимый охмурительный напиток (в магазинах пусто), узнал что в Москве, ОКАЗЫВАЕТСЯ, переворот и ГКЧП.

Юрка смотрел в телевизор. С экрана хмурый диктор зачитывал обращение Комитета по чрезвычайному положению.

– Ну? – приветствовал меня Юрка, не отрываясь от ящика.

– Я Майю пригласил. Одолжи бутылку.

– Чего? – отмахнулся Юрка. – Тут ЧГПК, или, как его… Путч, короче.

– Ко мне девушка….

– Девушка! – передразнил Юрка, подскочил к телевизору, добавил звук. – Это путч! ПЕРЕВОРОТ! Ты мог представить, что у нас, в Стране Советов, случиться переворот, как у папуасов каких-нибудь в Африке, а?

- Папуасы в Новой Зеландии.

- Один перец! В телевизоре брешут, а я по приемнику слыхал: в Москве народ на улицы вышел, хотят помешать восстановлению режима… как его?

– Тоталитарного. Но это глупость. Если чекисты не вернут власть – Союз развалиться. Понял?

– И мы станем независимыми? Ненька-Україна?

– Да. В первую очередь, независимыми от здравого рассудка. Два раза так уже случалось – только плохо закончилось. К сведению.

– Когда?

– Учи материальную часть, боец! – хлопнул по плечу незалежныка. – Я не за этим. Майю в гости пригласил – обещала прийти. Ликер нужен, или винишко. Одолжи?

Юрка разочарованно вздохнул, возвратился в привычный образ.

– Так и знал! Нет, чтобы придти, выпить, о политике потрепаться. Когда нет потребы – тебя от книжек не оторвешь, – заворчал. – Такие времена настают!

– Времена больших перемен. Ладно! Мне некогда – давай, гони пузырь. Только нормальное, не паленку.

– Решился, наконец. Давно пора. Вы хоть целовались?

– Тебе зачем? Что надо – то делали.

– Мало вериться. Но, по-любому, молоток. Обуздать такую кобылку.

– Она – не кобылка! – огрызнулся я.

– Как знать. Кстати, это я тебя познакомил, – подмигнул Юрка.

Подошел к монументальному шифоньеру, еще хрущевских времен, открыл меньшую створку, покопался внутри, извлек бутылку с темно-красным содержимым.

– От души отрываю! Вишневая наливочка, двадцатипроцентовка – как раз для баб-с. Из ресторанных запасов – зацокал языком. – Держи, студент – для верного дела не жалко. Вспомни меня, когда разложишь.

– Чего?

– Не чего, а – кого, – гоготнул Юрка.

Я притворился, что не понял. Сердцем чую: ТАКОГО у нас с Майей не случиться. Не разложу.

Обернул заветный эликсир в приготовленную газетку, кивнул на прощанье, поплелся домой.

На душе неспокойно: предчувствие беды, скрежет колеса истории, которое забуксовало, остановилось, качнулось вспять. Единственное утешало – сегодняшний Майин визит и надежды на вымечтанное «большее».

Дома еще раз подмел, наливку в холодильник сунул. Перепроверил сохранность добытой для такого случая коробки «Вечернего Киева». Поставил на проигрыватель диск Гайдна, взял «Дневник обольстителя» Кьеркегора, стал ждать, перечитывая излюбленные места хроники соблазнения автором юной Корделии. Мне бы так. Или хоть, как Юрка – у него всегда получается.


Майя пришла около трех. Сама. Это было её условие: чтобы вдвоем нас меньше видели. Обидно, да ладно – уже начал привыкать к девичьим суевериям. Майя мне определенно нравилась.

Вот и сейчас: стрельнула глазами, обдала вишневым холодом, снизошла кивком на приветствие холопа и самодержавно проследовала в келью. Весь боевой настрой пропал – не то что разложить, хоть бы поцеловать разрешила.

– Располагайся! Можешь книги посмотреть.

Майя обвела глазами комнату, присела на диван, ноги сдвинула, юбку на коленки обтянула. Подняла глаза на Гомера.

– Это кто?

– Поэт греческий. «Илиада», «Одиссея»…

– Учила в школе.

– Мой талисман.

– В каких делах? – Майя хитро уставилась на меня.

– Пишу порой. Стихи, песни, – кивнул на прислоненную в углу гитару. – С учениками выступаем. Даже на областном конкурсе…

– Спой.

Еще чего – концерты устраивать. Не для того пригласил. Завтра уедет – и весь концерт.

– Как-нибудь в другой раз. Ты лучше книги посмотри: там, на нижней полке свежее переиздание «Жизни господина де Мольера» Булгакова. А внизу, в тумбочке – диски: выбери, поставить…

– Не нужно. Что играет?

– Гайдн.

– Пусть играет. А ты неплохо устроился. Но тесно у тебя. Завалено.

– Это от книг, – смутился (все женщины одинаковы – и мама о том). – Сейчас столько издают! Со службы возвратился, заглянул в книжный – глазам не поверил! Теперь вот… – развел руками, демонстрируя собранные сокровища.

– Да уж! – Майя огляделась. – Книжный Плюшкин. Я тоже читать люблю, но библиотечные, или беру в кого. Не коплю.

– У меня детский комплекс. Почти по Фрейду, который пишет, что все наши странности от несбывшихся желаний. У меня – от читательского голода, когда за хорошую книгу приходилось макулатуру сдавать. И то без гарантии.

Присел напротив. Глаза самовольно примагнитились к Майиным ногам.

– Не смотри, дырку протрешь, – заметила девушка. Зарумянилась, отвернула колени, приоткрывая острый треугольник загорелого бедра.

– Извини.

Причем тут «извини»! Тем, кто говорит: «извини» – девчонки не дают, – учил Юрка.

– Посиди, – поднялся со стула, разрешая глупую сцену, – я на стол соберу. У нас сегодня два повода – радостный и грустный: твой первый приход и завтрашний отъезд.

– Не нужно, – отмахнулась Майя.

– Нужно! Я сейчас.

Кинулся на кухню. Достал запотевшую бутылку, распечатал конфеты, в вазу яблок наложил. Взгромоздил на поднос. Торжественно приподнял, подморгнул портретику Пушкина над кухонным столом и пошел к Майе.

Гостья немного освоилась: сидела на диване, листала синий томик Блока. Беззвучно нашептывала.

Поставил поднос на журнальный столик. Присел возле Майи, взял её руки, державшие книгу. Девушка вздрогнула от неожиданности, но руки не убрала. Подняла глаза, улыбнулась.

– Блока любишь? – спросил, пытаясь побороть липкую робость.

– Блока тоже. Ты думал, если у меня книгами дома не завалено, то стихов не читаю?

Не отрывая взгляда от карих глаз, забрал книгу, отложил на стол, стиснул её ладошки. Уловил цветочный запах, как в первый раз, на дискотеке.

Быть или не быть!

Рывком приподнялся, подхватил Майю на руки, развернулся, сел на диван, посадил на колени. Майя не успела запротивится, только пискнула.

– Ты чего?!

– Завтра уедешь, буду скучать.

– Обещал же, что ничего такого… А если зайдут?

– Не зайдут. Мать к родственникам уехала – будет вечером. Больше никого нет.

Девушка вздохнула. Поерзала попкой, уселась поудобнее.

Прижал Майю сильнее, коснулся губами шеи, зарозовевшей щеки. А затем, превозмогая малодушие (зовя на помощь и Пушкина, и Юрку, и Кьеркегора!), подался, впился в Майины плотно сжатые губы, которые, под натиском решительного любовника слегка разошлись, дозволяя прикоснуться к сладкой влаге.

Не разрывая поцелуя, правой рукой, загодя пристроенной на Майином подоле, погладил коленку, потеребил краешек юбки, приподнял.

Медленно, опасаясь спугнуть, повел ладонью вверх по ногам, пробуя просунуть большой палец между ними, пытаясь развести.

– Не надо… – Майя отвернула голову, плотно сжала колени.

– Не бойся! – выдохнул, но руки не убрал (обратно не засуну).

Только не отступать! – учил Юрка и Кьеркегор!

Опять нашел губами её губы. Ноги чуть расслабила, чем не преминул подло воспользоваться: рывком просунул руку выше, дотронулся мягкого лобка, обтянутого тонкой материей.

Майя напряглась, хотела, видно, воспротивиться, но в животе у неё булькнуло, заурчало. Девушка смущенно шмыгнула носом.

Это хорошо – нечего тут бесплотную тень изображать.

Я развернул ладонь, охватил лобок плотнее, прижал.

Проигрыватель щелкнул, держатель с иголкой отошел на стойку – закончилась пластинка. Как некстати, а! В комнате повисла тишина, которую нарушало лишь наше прерывистое сопение – будто покрывало сдернули.

………………………………………………………………


Открыл наугад Кьеркегора: «Надо обладать терпением и покоряться обстоятельствам – это главные условия успеха в погоне за наслаждением…».

Образ Майи уже не вязался с наслаждением. Хорошо, что завтра она уедет.


ГЛАВА ПЯТАЯ


1 ноября 1991, Киев

Киев, мало напоминавший город-сказку моего детства, встретил грязными улицами и обветшалой советской агитацией, изрядно подпорченной сознательной молодежью.

Листовки, налепленные во всевозможных местах, даже на дверях общественного туалета возле автостанции, призывали участвовать в будущем всеукраинском референдуме и голосовать исключительно за независимость Украины, которая, будучи европейским государством, кормит нищую Россию и остальные голодные республики.

«Станемо незалежними – заживемо як у Європі!» – выкрикивали молодые люди моих лет, обвязанные желто-голубыми ленточками. Агитаторы пытались сунуть в руки таблицы расчетов вывезенных из Украины разнообразных благ. Я не брал, отмахивался. Злые клоуны презрительно щурились, обзывали в спину комсой. Приходило понимание, что столичная вакханалия надолго и гораздо серьезнее, чем кажется из городецкого захолустья.


С Майей встретился в день приезда. Закинул сумку к дядьке на квартиру, отметился на факультете и к ней, под университет. Дождался в скверике. Пришла довольная, деловая – за два месяца в Киеве наша местечковость отшелушилась вовсе, явив миру расчетливую столичную штучку, готовую бороться за место под солнцем.

Майин вид, а особенно настрой, огорчил – не с такой девушкой свиданьичал на бревне возле речки. Однако виду не показал: обнял, поцеловал в щеку. Пошли гулять в центр, переговаривались о разной ерунде. Я больше отмалчивался, слушал Майино щебетание: куда пресным городецким новостям, до киевских, особо пряных.

На площади Октябрьской революции, сейчас уже Майдане, ранее увиденное пребывало в концентрированном брожении, выдувало пузыри и испускало миазмы. Площадь, от мраморной лестницы монумента до фонтана, заполняли группки восторженно-неряшливых граждан неопределенного возраста с желто-голубыми и красно-черными флагами, с песнями, смехом и живодерскими возгласами: Комуняку – на гілляку!.

Сладкоустые агитаторы елейно воспевали будущее благоденствие Незалежної України, в которой мы все очень скоро будем жить. Осталось лишь отделиться от вампиров-кацапов, и тогда из фонтана изольется самогон, а вареники сами запрыгают в рот.

Украшенный наскальной живописью монумент Великой Октябрьской Революции являл жуткое зрелище, его подножие распространяло устойчивый запах аммиака. Здесь же на ступенях разместилась группка студентов, прогуливающих занятия под благовидным предлогом сбора подписей за решительное «Нет!» партийно-номенклатурным швондерам и колбасе по два-двадцать, за которую нужно расплачиваться национальным достоинством.


Как выяснилось, Майя знала о моих пионерских проделках в Городке. Мать ей по телефону рассказала.

– Ты должен думать о будущем, а не заниматься ребячеством, – воспитывала девушка, когда мы в кооперативном кафе пили жутко дефицитный и дорогой индийский чай. – Что за кривляния и шутовские выходки? Ты что – идейный? Кому твои идеи нужны! Тем более – они расходятся с идеями большинства.

– Большинство – это те блаженные на площади Октябрьской революции, которые гадят под монумент?

– Они тоже! Большинство – это украинский народ, который хочет жить в своей стране! – отчеканила Майя. – А площади Октябрьской революции больше нет! И не будет. Есть и будет Майдан Незалежності! И чем раньше ты поймешь, тем лучше. Поверь, я добра желаю.

– Хорошо тебе мозги прочистили.

– Никто мне не чистил! Я лишь приглядываюсь. Сейчас время такое – больших перемен и больших возможностей. Кто в тему попадет – того вынесет. Вот ребята наши, старшекурсники – кто в «Рух» пролез, кто на митингах агитирует, кто референдум готовит. Думаешь, они все идейные? Большинству начхать на референдум и даже на независимость. Но они, в отличии от тебя, понимают, что новая страна – это новая власть, новые органы, новые люди. И в эти самые органы эти новые люди пролезут, станут властью. А когда станут – в больших кооператоров превратятся, а то и кооператоров подгребут, и рэкетиров. Те им платить будут. Понял?

– Откуда знаешь?

– Я – будущий экономист. Слушаю, о чем люди говорят в университете, в общежитии, – сказала Майя. – Ты умный парень, перспективный, как моя мама говорит. Нужно направить способности в нужное место, а не маршировать с пионерами шутом гороховым.

– А вы уже с мамой меня обсуждали? – удивился я. – Чем вызван такой интерес к моей персоне?

– Матери не всё равно, с кем её дочь встречается. Тем более, в Городке знают.

– У нас это быстро.

– Вот именно. Занимаясь ерундой, при том – опасной, ты не только себе вредишь, ты и на меня тень бросаешь. И на мою семью.

Услышав о семье, поперхнулся, расплескал чай на затертую скатерть. Спиной почувствовал, как недовольно фыркнула барменша за стойкой.

– Всё так серьезно? – прокудахтал сквозь кашель.

Майя делово подала салфетку.

– Да. Серьезно, – продолжила, вытирая стол со своей стороны. – В близких друзьях я хочу видеть достойного молодого человека. И моя семья тоже.

– В близких? Это как?

Майя не ответила, отвернула голову к окну.

Возможно Юрка прав. Возле речки совсем другой казалась. Ту, простую, ласковую – почти любил…

– И вообще, нужно подумать о достойной мужской работе, а не с пионерами в жмурки играть – продолжила Майя, выдержав гордую паузу. – История тебя не накормит. В наше время она никому не нужна.

– Мне нужна…

– Как ребенок! – перебила Майя, не желая слушать. – Поговорил бы с дядей – пусть тебе место в Киеве найдет.

– Пока рано. Мать болеет, за ней присмотр нужен. И не хочу я ничем кроме истории заниматься.

– Зря, – разочаровано вздохнула Майя. – Ты где остановился в Киеве?

– У дядьки.

– Это, у нашего декана?

– Получается, что да.

Помолчали. Майя смаковала чай. Я допил одним глотком нерасплесканные остатки.

– Хорошо тебе: жить в Киеве есть где, дядя декан, – вроде равнодушно сказала Майя, но в голосе явно проступили завистливые нотки. – Вот только сам бестолковый. А я уже думала подыскать тебе местечко в нашей общаге.

– Подыщи! – оживился я. Это уже нравилось.

– Зачем?

– Чтобы ближе быть. Встречаться вечерами.

– Я вечерами к парам готовлюсь. К тому же, если и найду, то у ребят на секции, в комнате на четверых – особо не уединишься…

Майя запнулась, внимательно рассмотрела дно пустого стакана.

– Лучше к себе приглашай, – сказала неуверенно, подняла глаза.

– Не знаю, – ответил после некоторой заминки. Это была возможность встретиться без свидетелей – сама же просит.

– Надо с дядей поговорить. Ты придешь?

– Если пригласишь – приду.

……………………………………………………………..


Первая половина ноября 1991, Киев

На экзаменационную сессию собрались приезжие. Права Майя: киевским не до истории, – они деньги делают да по митингам шастают в поисках приключений и тех же денег.

Одногрупник мой – киевлянин Игорек, бывший комсомольский функционер среднего звена, а нынешний джентельмен удачи, приехал сдавать очередной зачет на бежевой «девятке». На перемене между парами, когда вышли глотнуть пива, Игорек откровенничал:

– Сейчас, старик, времена не для ученых. Бросай гиблое дело, иди ко мне помощником. Голова есть, силой не обделен – остальному научим. У меня киоски по Киеву – добрые люди подсобили. Укоренился, знакомствами оброс, братков не чураюсь. Слышал про Солоху, Киселя, Черепа?

– Кто это?

– Село! Они Киев держат. А еще Авдыш, Купец, Князь… Я с ними. – Довольный Игорек отхлебнул пива. – По рекомендации серьезных людей, само собой. Иначе: чик – и уже на небесах.

– С бандитами водишься?

– Дурачок! Это не бандиты, а деловые люди. Сейчас реальные деньги только так можно заработать – рэкет, крыши.

– Ты же бывший комсомолец! В горкоме идеологической работой занимался – сам хвастал!

– Мало кто чем РАНЬШЕ занимался! Самые главные комуняки сейчас первейшие ворюги и есть. Знаешь, какие они деньги гребут?! – Игорек покачал головой. – Не то, что тебе – мне не снились. Они для того и партию развалили, чтоб добро прикарманить. И Союз валят – легче деребанить, когда сами останутся, без Москвы.

Игорек посмотрел на меня, как на ребенка.

– Идеологической работой, говоришь, – сплюнул, достал красную пачку «Marlboro», протянул мне.

– Спасибо, не употребляю.

– Здоровеньким умрешь, значит.

Игорек понтово выщелкнул сигарету, подкурил, затянулся, выпустил дым через нос.

– Кравчук тоже занимался идеологической работой – второй секретарь ЦК КПУ. Был. Сначала ГКЧП поддержал, пока не прояснилось – чья возьмет. А сейчас – главный незалежнык! – Игорек опять сплюнул. – Ладно, гореть им в аду, а нам нужно бабки рубить. Такие видел?

Достал из кармана две новенькие купюры, протянул мне. Рубли. Советские. Однако номинал: 500 и 1000 рублей!

– Ты где взял? – я удивленно вертел в руках невиданные деньги.

– Места нужно знать, – хмыкнул Игорь. – Их недавно в оборот выпустили. В Москве, в связи с инфляцией. Но это ерунда. Смотри…

Украдкой глянул по сторонам, запустил руку во внутренний карман куртки, вынул упругую пачку зеленых купюр, перетянутых аптекарской резинкой.

– Это что? – спросил я.

– Зеленые рубли, парниша! – Игорь горделиво протянул мне пачку. – Только осторожно, не свети.

Я крадучись взял, повертел в руках, понюхал.

– Деньги не пахнут! – хмыкнул Игорь. – Кто сказал, историк?

– Император Веспасиан, римский… – ответил я, продолжая вертеть плотную пачку. – Это доллары?

– Да, историк, это – доллары. Американские. Баксы – по-нашему. Которые не пахнут. Это настоящие деньги – такие историкам не платят. Так что думай. Надумаешь – к себе возьму.

– А учеба?

– Я же учусь! Будем вместе на экзамены ходить. Не боись, диплом получишь. Если знаний недостанет, баксами подмажем.

Забрал из моих рук пачку, бережно положил обратно в карман, застегнул пуговицу.

– Не в дипломе дело, – сказал я. – Мне история нравиться. Как наука.

– Детский сад! – хмыкнул Игорь.

– Что?

– Сколько тебе лет?

– Двадцать три. Будет.

– Ну-ну… Так что тебе нравиться? – переспросил ласково, как у больного.

– История. И школа. Я не знаю, чем бы мог заниматься кроме истории. А тебе-то, зачем диплом?

– Для коллекции, – сказал Игорь. Потом уточнил: – Я считаю, что уважаемому человеку нужно высшее образование. Всё равно, какое. У меня, например, будет высшее историческое. Хоть в наше время образование – ерунда. Времена заучек прошли: главное, не что знаешь, а что можешь. Лады, буду ехать, – протянул руку для прощания. Я пожал в ответ.

– А зачет?

– Я уже сдал. И завтрашний экзамен тоже, – Игорь погладил курточку, где во внутреннем кармане лежали доллары. – Помнишь первую Заповедь блаженства? По истории Древнего Востока учили, в Новом Завете, вроде.

– Блаженны нищие духом…

– Ну, вот, ты и есть нищий духом, то есть блаженный. – Игорь похлопал меня по плечу. – Люби историю. А если надумаешь ко мне – звони на домашний. Знаешь?

– Записывал.

Игорь подошел к машине, открыл дверцу, вальяжно разместился, бережно захлопнул. Махнул рукой и роскошно, с прогазовкой, рванул через двойную сплошную.

Красиво жить не запретишь – шепнул Гном. Вот они, новые хозяева жизни: уверенные, наглые. Представляю, чтобы он сказал, узнай о моих пионерских проделках в Городке. Может и прав насчет блаженного. А если, вправду, уйти к Игорьку? С новым местом в школе туманно, тем более Майя одобрит, зауважает.

Не хочу. Вернее – не смогу.

………………………………………………………………….


ГЛАВА ШЕСТАЯ


21 ноября 1991, Киев

На последний зачет к историческому факультету добирался на перекладных: сначала простуженным трамваем, затем – таким же троллейбусом, затем пешком. «Прямой маршрут отменили» – сообщали объявления на облупленных навесах у остановок.

Заканчивался ноябрь. Утренний снег таял, расквашивал кучки неубранного мусора. Те растекались паучьими лужами, превращали тротуар в болото, норовили пробраться между швов пятилетних, еще доармейских демисезонных ботинок, лизнуть холодным язычком задубелые пальцы.

Вспомнил Юрку, его похвальбы: как здорово заживем в независимой Украине. Начало новой жизни оптимизма не внушало. Как и Майин будущий визит на квартиру к дядьке.

В наши душевные отношения уже не верил. Сентябрьское потепление минуло вместе с бабьим летом, а киевские встречи лишь убеждали, что зря тогда Юрка на дискотеке лицедействовал.


Унылый, продрогший, приплелся на зачет. За участие в семинарах мне без опроса поставили – одно утешение. После пар и напутствий курсового, собрался к Майе ехать, сообщить о дадькином приглашении. Она так ждала этого визита – пусть порадуется.

Одногрупники, как повелось, собирались отметить окончание сессии. Я в гулянках не участвовал, не разделял восторга от бессмысленного пития. Да и многие из студентов-заочников старше меня – люди степенные, семейные. Какой резон, думал, упиться, а потом слушать стенания о безденежье и загубленной жизни.

Зашел в библиотеку, получил новый комплект учебников. Уже к выходу направился, когда подхватила меня под руку Мирослава Ивановна, наша Мирося – задорная дамочка лет под сорок, учительница сельской школы из Западной Украины. Слыла она в группе заводилой, вечно подбивала на авантюры вроде вечеринок, прогулок по киевским магазинам или походов в кино вместо скучной педагогики. «У меня только жизни – что сессии раз в полгода» – простодушно признавалась Мирося.

Остальные педагоги, кто постарше, тоже особым рвением к учебе не отличались. Прибыв на сессию, подальше от своих школ, общественного мнения и семьи, они бурно вспоминали молодость, что проявлялось в каждодневных заседаниях по кооперативных кафешках или в общежитии, куда селили приезжих, выделяя несколько комнат.

– Пошли с нами, Эльдарчику! – проворковала Мирося. Подвела к небольшой группке сообщников.

Компания подобралась под стать Миросе: две учительницы – Вера и Лена, примерно её лет, соседки по комнате в общежитии; Максим Петрович – степенный мужчина за сорок с начальственным животиком, завуч (его так и называли между собой – Завуч), которому на старость понадобилось историческое образование да Сашка-Молоток, трудовик из-под Киева, лет тридцати.

– Принимайте пополнение, – представила меня Мирося. – Наш отличник, гордость группы – Эльдар! Вместо Сергея Аркадьевича.

– Да знаем мы этого заучку! – заметила Елена Павловна, задорно подморгнула.

– Пусть молодая кровь вольется в наши вены, – одобрительно улыбнулась Вера Ильинична. – А где Серега?

– Уехал раньше – семейные проблемы, – сообщил Завуч, обернулся ко мне. – Молодежи не нужно отрываться от коллектива. Прошу, молодой человек, на посиделки будущих историков.

Максим Петрович с напускной строгостью посмотрел на меня, потом усмехнулся, похлопал по плечу.

– Пошли, Эльдар, выпьем за окончание сессии.

Сначала хотел уйти, сослаться на неотложные дела. Но как представил, что нужно к Майе ехать, наставления слушать. Да на трезвую голову. Не хочу! Тем более, есть повод – сессия сдана. Посижу со старичками, озабочусь их проблемами – возможно, свои не такими страшными покажутся.

Направились в полуподвальное кафе, половину столиков которого заняли заочники из параллельных групп. Заказали бутылку водки и легкую закуску – дорого на учительские деньги. Но это лишь разгон, – заключил Сашка-Моток, крадучись доставая из портфеля еще две бутылки.

Сначала выпили за отсутствие хвостов, после – за советских педагогов, затем – за вільну Україну! (с подачи Мироси), затем – за прекрасных дам! (предложил Завуч).

Стало хорошо. Жизнь удалась! Я любил этих чудных людей, моих коллег. Я гордился высоким званием педагога и причастности к богоизбранной касте! Я уже хотел независимости Украины, после которой, наконец-то, мы заживем как люди: пойдут своими маршрутами отмененные троллейбусы, уберут мусор из тротуаров, а я смогу купить на учительскую зарплату НОВЫЕ ЗИМНИЕ ботинки, которые не протекают.


После пятой рюмки компания разбилась на пары: шептались Зауч с Леной; Сашка с Верой на брудершафт пробовали выпить; а я с Мирославой Ивановной за жизнь рассуждал: о некомплектности сельских школ, мизерной зарплате, возможном распаде СССР, которого желали западенцы.

Мирося всё заглядывала в глаза, норовила прижаться ко мне коленкой, обтянутой плотными трикотажными колготками, да погладить по ноге в порыве возмущения тяжкой учительской долей. Демон довольно посапывал – ему было хорошо.

Мне тоже нравилось наше единство и не хотелось уходить, а подвыпившая учительница с растрепанной прической, морщинками возле глаз, в заношенном сером платье, вбирала в себя вселенское женское начало, превращалась в единственный объект желания.


Когда выпили и съели заказанное, а Сашка-Молоток предложил перенести застолье из кафешки в общежитие, я особо не упирался. Вернее – не упирался совсем, поскольку пьяненько подумывал, как бы развить отношения с Мирославой Ивановной до логического, в таких случаях, продолжения.

К общежитию добирались парами. Я даже умудрился (вроде случайно) запустить руку за отворот курточки Мироси и тронуть за грудь, чем заслужил удивленно-одобрительный взгляд.

А Майя? – буркнул недовольный Гном. Сама виновата, – ответил ему Демон. Майя сейчас была далека, как и проблемы городецких пионеров!

Вахтерша в общежитии заупрямилась – нельзя пускать посторонних и всё! Затем, подслеповато рассмотрев наши зачетки (заочники, исторический факультет, действительно) и получив шоколадку от Завуча, пропустила. Она поняла – не первый год вахтером у студентов.


В комнате верхний свет не включали, чтобы не разрушать романтический полумрак. Обошлись ночником. Когда глаза привыкли, разглядел две кровати у тыльной стенки, третью – с противоположной стороны. Между ними хлипкий столик, на который Сашка выгрузил три бутылки водки и закуску, купленные в киоске по дороге.

Сняли верхнюю одежду, разместились парами на кроватях. Мирося потянулась к тумбочке, тыкнула клавишу кассетника, заполнила сумрачное пространство воркованием Дассена.

За время путешествия градус слегка подупал, что могло сказаться на сладости грехопадения. Потому сразу разлили по полной граненой стопочке.

Завуч, одной рукой обнимая талию Елены Павловны, другой поднимая стопку, проникновенно спросил:

– Есть ли верные мужья и верные жены, что за всю жизнь ни разу не изменили своей половине? – обвел отеческим взглядом компанию. – Лично я таких не встречал. Говорю откровенно.

Учителя одобрительно закивали. Мирося, которая успела забраться с ногами на кровать и прижаться бочком ко мне, прыснула в кулак, закашлялась. Рука её дрогнула, шатнулась, водка плеснула мне на брюки.

– Что там у вас, Мирослава Ивановна? Эльдар донимает! Вот нетерпеливый, – с усмешкой посетовал Сашка. – Подождите чуть-чуть, вот выпьем. Продолжайте, Максим Петрович.

– Так вот, даже если не знаешь о похождениях твоей половины, это не означает, что тебе верны, преданны и ты единственный, кому принадлежит всё это. И мужья и жены хоть изредка, хотя бы раз в жизни испытали тягу к другой, к другому. И поддались порыву…

Мирося тихонечко, чтобы не привлекать внимания, достала из сумки платочек. Принялась вымакивать мои брюки от пролитой водки, норовя достать выше, дотронуться до причинного места. Я это чувствовал. И она знала, что чувствую. И в том ритуале было неуловимое, ноющее предвкушение.

Чем закончился тост Завуча – не разобрал. Миросина рука уже не притворялась, что вытирает водку, а открыто сжимала мою упругость, которая неодолимо просилось на свободу.

В сумраке убогой комнатки, в хмельных парах, мне грезилось, что возле меня не Мирося, а библиотечная Алефтина Федоровна, что это она поглаживает горячей рукой, расстегивает неподатливые пуговки и хочет сделать то, чего не сумела в январе девяностого.

Выпили. Закусили, чем было. Я не закусывал – не до того. Утершись рукавом, притянул Миросю, поцеловал в пахнущие водкой и шпротами губы. Та, еще дожевывая, ответила долгим, опытным, тягучим поцелуем. Майке далеко.


Время стиралось. Соседи тоже входили в свой двуединый мир, убегали от реальности, предавались сладкому греху прелюбодеяния.

……………………………………………………………….


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


23 ноября 1991. Рейсовый автобус «Киев-Городок»

В нагретом автобусе разморило. Уютно, как в другом измерении, отделенном от нудного дождя потустороннего мира, от его проблем.

Сначала пробовал читать, как всегда в дороге, но от сумрака глаза слезились, не воспринимали бисеринки символов. Отложил книгу, отмежевался веками и от этой реальности, вошел в свою, суверенную, самую родную и непостижимую, размышления над которой наполняли душу Канта священным трепетом.

Но мои размышления наполнены печалью. Во мне сплошной клубок непримиримых сущностей, редко пребывающих в согласии. Прям батальное полотно, где ни постоянства, ни чести, ни совести.


В раннем детстве, когда только осознал себя частичкой мира людей, мама поучала, что каждый человек, как и я, состоит из двух частей – тела и души. Тело даёт природа через родителей, а душу вдыхает Бог. И потому своенравное тело должно слушать мудрую душу, чтобы двойственный человечек был хорошим мальчиком. После маминых поучений баловаться я не перестал, но мог определить, что это тело шкодничает, а душа потом сожалеет и просит прощения.

Повзрослев, в лет шесть, я обнаружил, что со мной не всё так просто. Это стало самой большой тайной, и я никому не мог признаться, что состою не из двух половинок, как все, а из шести – кроме души и тела во мне живут ещё четыре существа. Вернее – три и одно. Три постоянные, а последнего, четвертого – его как бы нет. Оно само по себе, но благодаря ему я узнал о невидимом своём уродстве.

Первым существом, самым рассудительным, был Гном (в последствии названный Гномом Трезвомыслия). Он жил в голове, между мозговых извилин, впитывал услышанные или вычитанные поучения, хорошие манеры и прочие качества воспитанного мальчика. Гном был до тошноты благоразумный, скучный, но незаменимый при подготовке уроков, игре на публику и прочем лицемерии, которое называют хорошими манерами. Возмущенно надувая щечки, стуча кулачками, он вечно спорил с остальными населенцами моей ущербной сущности, безуспешно призывал их к порядку и благоразумию.

Бедный Гном, как мягкий учитель, пренебрегался своевольными учениками. Зато потом, после проигранных боев на полях страстей, он отводил душу, нещадно обличал непослушных соседей, которые скулили по углам и зализывали раны.

Вторым существом, обитающим у сердца, а возможно и в нем самом, был инфантильный лирический персонаж, вроде Пьеро из Нечаевского фильма. Только в отличие от Пьеро большого (суть меня), этот тонкочувствующий рассеянный субъект, ничего, кроме высоких эмоций, не принимал. Любуясь капельками росы на утренних цветах, пурпурными зимними закатами или совершенными рифмами, он впадал в экзальтацию, не чувствовал под собой земли и вечно влезал в нелепые ситуации.

Это он постоянно влюблялся в очередных мальвин, не слушал наставлений Гнома, а затем страдал, обливался горькими слезами, приводил большого Пьеро в уныние. Это он, насмешник, свел меня с Зиной, а потом обрек на трехгодичные хождения «за ручку», морща тонкий нервный носик от любой нечестивой мысли.

Третьим населенцем, который доставлял наибольшее беспокойство Гному и ввергал маленького Пьеро в брезгливый ужас, был мохнатый Черт, который вольготно разместился внизу живота. Повзрослев, я гордо назвал его Демоном Плоти, отдавая дань фаллическим культам, но власть Чертяки простиралась далеко за пределы первичных мужских признаков. Он тоже вечно влюблялся и желал, но в отличие от Пьеро, вместо держания девочки за руку, он подначивал держать её за ногу.

Разбуженный в раннем детстве, но затем изгнанный книжной юностью в темные пещеры (почему и случился конфуз с Зиной), Демон никуда не исчез, продолжал существовать латентно, проявлялся нечаянными подглядываниями под девичьи платьица да предсонными фантазиями.

Раздолье ему началось после моего возвращения со службы. Питаемый Юркиными рассказами и советами (о! как Демон восхищался Прохиндеем!), он всё чаще просыпался, игнорироввал Гнома и глумился над эстетствующим любителем вздохов и ахов.

Сейчас неуемный Черт всё больше теребил и мучил, толкая то к чопорной Майе, то к порочной Миросе, находя в обеих ему ведомую сладость. Порою до исступления становилось противно от метаний, которые отвлекали от размеренной жизни, и казалось, пообещай кто выдернуть его, как гнилой зуб – навсегда – я бы согласился.

А вот с четвертой населенкой моей особи было намного сложнее. Четвертая не подпадала под разумные объяснения, не зависела от суетливых соседей, и лишь порою прислушивалась к мнению Гнома, да отбирала силу у Демона, который, залюбовавшись очередной юбкой, выплескивал эту силу мегатоннами и бесцельно рассеивал в пространстве.

Четвертым населенцем была Змея. Распознал её даже раньше, чем разбудил плотского Демона. Еще до школы, в лет пять.

Весной дело было, на майские праздники. Играл я с Юркой и девочками под грибком в песочнице, пирамидки ведерком штамповал. Девочки те пирамидки украшали травой и стеклышками. И тут пришли на площадку старшие ребята, уже школьники. Среди них Вадим-хулиган – их вожак, второклассник, который обижал младших, даже девочек, отбирал игрушки и валял песочные домики. Все его боялись, потому что неуступчивых он пинал, давал щелбаны и обидно обзывал. Как и все, я тоже его боялся.

И вот, заскочил Вадим в песочницу. Повалял пирамидки, встал посредине, под грибком, приказал милюзге уматывать, потому что он тут будет курить. И чтобы все ему конфеты и печеньки отдали, которые в карманах прячут, а если кто не даст, то пожалеет. Друзья Вадимовы обступили песочницу, наблюдая не раз повторяемый спектакль собирания дани, после чего малявки, вывернув кармашки, разбегались в слезах.

А у меня при себе был шоколадный «Гулливер», который дядька привез из Киева. Мне стало жалко отдавать здоровенную конфету Вадиму, – лучше уж с Машей и Юлей поделиться. И так мне стало обидно от бессилия. И я подумал: как бы было хорошо, если бы Вадим прямо сейчас уписался, опозорился перед девчонками. И так представилось мне это ясно: как влажнеют его серые брючки между ног, как темное пятно расползается, как течет из штанин, капает в истоптанные, залепленные песком туфли.

Вдруг я почувствовал, как шевельнулось под сердцем, налилось упругой силой. Я не видел, но ЗНАЛ, что это откуда-то взявшаяся во мне змейка, похожая на змею-кобру из телевизора. Змейка ожила, заупружилась, распрямила капюшон, язычком раздвоенным заиграла, потянулась, будто всасывая созданную в голове картинку. А потом как зашипит на Вадима! как вскинется резко! как вцепиться ему в шею страшными клыками, плюющими желтым ядом!

Мне потом Юрка рассказывал, что в то время я стал чужим и страшным: будто подрос, задышал часто-часто, опустил голову, а когда поднял и глянул на Вадима, то глазами не своими – синими, а черными. И из них таким ужасом повеяло, что все разом от песочницы отскочили, занемели, а забияка с испугу нацедил в штаны и пустился наутек со двора.

Возможно Юрка обо мне придумал. Все видели, что Вадим уписался в песочнице, но что я смотрел на него страшными очами – никто, кроме Юрки не вспомнил. Однако я сам уже знал, что со мною ЧТО-ТО НЕ ТАК.

Сначала испугался, посчитал себя уродом со змеей внутри (будто глисты у непослушных детей, которые руки перед едой не моют). Долго не решался, но потом рассказал маме – чувствовал, ей можно. Мама не испугалась, не ругала, лишь посмотрела тревожено и попросила, больше не злиться на людей и прощать (они, ведь, неразумные, слабые). Даже если очень обижать станут, не злиться, не создавать в голове картинок, поскольку они обратятся явью, принесут горе. Потом за причиненное людям горе мне расплачиваться придется.

Я тогда удивился маминой мудрости, так как, после случая в песочнице переболел ангиной. Беспричинно, казалось: ни мороженного кусками не глотал, ни лимонада холодного не пил. После разговора с мамой я сам для себя зарекся наисильнейшим зароком, что никогда не напущу Змейку на людей и думать о них плохо не буду. Пусть лучше они отплатят за причиненное мне зло, чем я буду болеть за причиненное им.

Зарок почти удался. Боясь накликать беду, я старался не думать о Змейке, и она понапрасну не тревожила. Лишь порою, когда меня обижали, я чувствовал шевеление под серцем и знал, что это просыпается Хранительница (как её мама назвала), готовая придти на помощь. Но я не звал. Я просил умолкнуть, решал проблемы по-людски. Змейка слушалась.

И еще она предсказывала будущее. Это я потом узнал, что она. Сначала думал – у всех так. Оказалось – не у всех. Юрка не мог и ребята знакомые не могли. А у меня мелькнет случайно в голове какая-то глупость – не придам значения, а оно потом выходило, как привиделось. Я начал прислушиваться к чуйкам, что не раз выручало, даже спасало (на службе, особенно). Загордился, что такой я провидец. А оказалось – это совсем не я, а она – Змея-Хранительница. Приснилась как-то, сама рассказала. И еще совет дала: никому никогда о ней не говорить и будущее не раскрывать. Потому оно и закрыто, что знать о нем людям не нужно.

…………………………………………………………………


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Вечер 23 ноября 1991, Городок

К Городку добрался под вечер. Дорожные воспоминания разбередили сердце, щемили сожалением, смутной печалью. Особенно горчила смерть деда, которого мне порой так не хватало. Не шли из головы его откровения о Лилит, дарованной Змее, Люцифере, прочих сказочных персонажах; а еще переданный дедом хлам, названный магическим Инструментом, который я засунул в кладовку.

Гном недоверчиво хмурил брови, подленько нашептывал, что дед у меня, конечно, был замечательным, но старику перевалило за восемьдесят, и мало ли какие бредни могли заполонить его старческий рассудок.

В дедовы откровения я верил и не верил. Но молчал. Расскажи кому (даже Юрке) – пальцем у виска покрутит. Самое загадочное, что Хранительница никак не отвечала на мои сомнения, будто они её не касались.


Однако те проблемы остались в прошлом. Стоило выйти из автобуса, ступить на городецкий асфальт, как отвлеченное мыслеблудие растаяло во влажной реальности. Малая родина встретила полумраком, заштрихованным серой моросью. Возле автостанции тлели два подслеповатых фонаря, но дальше, за их жидкими ореолами, окружающее пространство растворялось в промозглой тьме.

Осмотрелся, взгромоздил на плечо набитую книгами сумку, побрел к дому. Под конец Перестройки общественный транспорт в райцентре исчез, а кооперативный таксомотор, сиротливо жавшийся к обочине, был не по карману.

Стало уже неизменным ритуалом, когда в последние дни сессии в Киеве я на сэкономленные деньги покупал книги, едва оставляя на автобусный билет. О! какие это были дни! Я с методичностью следопыта обходил известные книжные магазины, не брезгуя отделами в универмагах и букинистическими развалами с особо пряным запахом. Как на невольничьих рынках я искал усладу: осматривал, трогал, листал, откладывал, пересчитывал помятые рубли.

Я нетерпеливо дрожал от предвкушения избирательного обладания наложницами в уютных стенах кельи, где производил сакральную оргию по давно заведенному ритуалу. Сначала их раскладывал по всему свободному пространству комнаты, затем поочередно раскрывал, обнюхивал слипшиеся девственные страницы, властно инициировал личным штампом, учитывал в особом журнале и приобщал к гарему имевшихся наложниц, которые обитали на книжных полках.

В зависимости от количества приобретенных невольниц, оргии продолжались до рассвета, заменяли еду и сон, и призрачных, не реальных, словно существующих на других планетах представительниц женского племени, отношения с которыми приносили лишь проблемы и неудовлетворенный зуд внизу живота, в отличие от безотказных бумажных утешительниц, дарующих радость.

В сладких мечтах о ночи библиофильской любви я брел домой, хлюпал по сокрытых теменью колдобинах, каждые сто метров, перевешивал с плеча на плечо неподъемную сумку. Единственным, что отравляло подступавшую эйфорию, была неопределенность жизни реальной, о которой напоминал Гном, не давая окончательно переместиться в мир грез: со старой школы меня выперли, с новой еще ничего не ясно. Хорошо, дядька обещал помочь.


Добрался до родных пенатов около девяти; по нынешним временам и погоде – мёртвое время в Городке. Разговор с мамой окончательно опустил на землю: после киевских новостей та принялась сетовать на мою бестолковость, приведшую к потере работы. Затем подробно рассказала о визите Химички и предположила, что меня могут посадить в тюрьму, за то, что над новой властью посмеялся. Но даже если не посадят, то обратно в школу не возьмут.

От маминых укоров хотелось провалиться со второго этажа в подвал, к голодным ноябрьским мышам. Разве думал я тогда, своевольничая и потешаясь над блаженным Осычкой, что раню этим самое родное сердце.

Предусмотрительно перевел разговор на успешно сданные экзамены, на гордость семьи – Ивана Антоновича и наше совместное проживание (умолчав, разумеется, об известном приключении). Пообещал больше не глупить и завтра же пойти в районный отдел образования. Желая подсластить грустный вечер, намекнул, что познакомился с хорошей девушкой из нашего Городка, которая учиться в Киеве в университете. Сюрприз не удался: оказалось, что мама о том знает, даже имя назвала. Вот такой секрет Полишинеля.

Лишь заполночь распаковал сумку. Испачканные вещи, не вынимая из пакета, сунул в тумбочку – чтобы мать не обнаружила. Сам постираю. Знала бы она, горемычная, чем её сын – родная кровиночка и единственная надежда – на сессии в общежитии занимался: и не с хорошей девушкой Майей, а истасканной замужней теткой. Боже! как стыдно! А она же – ведьма, значит – ведает. Да еще, если правда, что мертвые родственники с Небесных Чертогов следят, видят наши поступки, даже мысли знают, – то впору провалиться, но теперь уже не к мышам – прямиком в преисподнюю.

Книг уже не раскладывал – не до оргий. Когда молился перед сном, поднял глаза к иконе Спасителя. Тот поглядел на меня с интересом, чуть заметно улыбнулся дедовой улыбкой. Всё-то они знают, наши мертвые.

………………………………………………………….


Сентябрь 1989. Городок

Тогда вовсю дул перестроечный ветер, но о роспуске пионерии речи не шло, да и сама идея казалась кощунственной. Я согласился, так как мне было совершенно без разницы, чем заниматься. Подобно Цветаевой, я чувствовал себя поэтом среди непоэтов, но еще больше – одиноким скитальцем, неприкаянным Летучим Голландцем, которого как щепку болтало на волнах судьбы.

В сентябре началась моя эпопея в Городецкой средней школе № 2. Как впоследствии оказалось, я попал в гарем. Педагогический коллектив, который состоял сплошь из прекрасного пола, слегка разбавленного престарелым директором, спитым трудовиком (одновременно – физруком) и болеющим завхозом, встретил меня доброжелательно. Особенно три молодые педагогини – физичка, химичка и учительница младших классов, которые оставались незамужними и перспектив к тому не имели ввиду отсутствия образованных женихов.


Первой меня в оборот взяла двадцатисемилетняя учительница физики – Елена Петровна, которая пребывала в активном поиске. При первом же удобном случае, в середине сентября, Физичка пригласила меня в гости, на съемную квартиру на окраине Городка, под предлогом подготовки сценария ко Дню учителя. Когда, поплутав по незнакомым переулкам, я под вечер пришел к ней с набросками поздравлений, то обнаружил недвусмысленно накрытый стол в интимно-затемненной комнате, которая освещалась лишь настольной лампой. Возложенных надежд я не оправдал, потому, как всё понял (Юрка – хороший учитель) и ретировался под благовидным предлогом после первой рюмки. Не понравилась мне Елена Петровна, хоть и женщина хорошая.

После того вечера отношения с Физичкой разладились. При каждом удобном случае она не упускала возможности попинать насмешника.

Слух о неудаче Физички необъяснимым образом просочился в педколектив, что добавило уважения моей персоне в глазах остальных соискательниц. Однако в отличие от активной коллеги, учительница младших классов и учительница химии пребывали в пассивном поиске, при этом неумело намекали и ожидали от меня более активных действий. Химичка дождалась.

Звали её Марией Ивановной. Бледная, тоненькая, скромная, разочарованная в любви и читающая Бунина двадцатичетырехлетняя кисейная барышня – идеальный объект для воздыханий. Я уже, было, представил, что она поможет мне забыть неверную Зину.

После уроков ми вели многочасовые беседы о прочитанных книгах, о творчестве писателей Серебряного века, о немецкой классической музыкальной школе. Я настраивался на активные действия, подбирал слова, которые скажу, но стоило её увидеть – придуманное выветривалось и мы начинали обсуждать очередную ерунду. Не знаю, что чувствовала она, но я чувствовал себя плохо и понимал: еще долго книги будут оставаться единственным средством от тоски, а выведенная Формула – отвлеченным знанием.

Так бы и длилось бесконечную махакальпу, если б не перипетии насмешливой судьбы.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


20 октября 1989, Городок

………………………………………………………….

На этот раз, не смотря на погоду, в вестибюль школы, где проходили танцы, народу собралось – не протолкнуться. Сладко плакал «Ласковый май». Особо по душе школярам приходились медленные танцы, во время которых юные создания, улизнув из-под родительской опеки, дотрагивались к запретным и манящим отношениям с противоположным полом.

Дискотека шла своим чередом. Я ставил музыку и коротко рассказывал заготовленную информацию о композициях, по крупицам отобранную из газет и журналов. Химичка топталась поблизости, наблюдала за поведением школьников, но более ревниво отслеживала мои поглядывания на гибкие фигурки старшеклассниц.

После восьми вечера, когда танцы закончилась, зал опустел, а я с парой добровольцев складывал дискотечные принадлежности, заметил возле выхода восьмиклассницу Аню – Сашкину сестру.

Сашка в школе был личностью известной – председатель совета пионерской дружины, активист и заводила. Я знал, что у него есть старшая сестра, даже общался с нею несколько раз во время подготовки тематических вечеров, но особого внимания не обращал – девочка как девочка, как и все в её возрасте – непоседливая хохотушка-насмешница. Вот только глаза – огромные, синие.

– Почему домой не идешь? – спросил строго.

– Не с кем, – вздохнула Аня. – Сашка меня привел, а потом с ребятами убежал. Обещал вернуться. И сапоги мои у него. У нас в переулке грязища – не пройти… Я подожду. Сама по темноте идти боюсь.

Чувствовал, что ей неловко. Знает: нельзя восьмиклассникам на дискотеки ходить.

– Жди. Если не дождешься, – найду провожатых, – кивнул на двух старшеклассников, которые тащили колонки в пионерскую комнату.

– Не захотят. Их девчонки ожидают. И пойдут они в другую строну.

– Разберемся. Ты пока сиди.

Через полчаса уборку зала закончили. Сашка так и не вернулся. Провести Аню домой ребята отказались – их вправду ждали подруги. Решил, что проведу девочку сам, а Марию Ивановну домой доставят старшеклассники – им по дороге.

Химичка запротивилась, хотела идти со мной, но убедил, что глупо вместе тащиться по лужах: сначала в один конец – километра два, затем возвращаться домой – еще четыре. К тому же дождь пустился, промокнет в дермантиновой курточке, а у меня плащ армейский, захватил – будто чувствовал. На том и порешили.

Переться в такую погоду, да еще на окраину, где жила Аня, честно говоря, не хотел. Но как по-другому? Саму отпустить? А если случиться чего – проблем не оберешься. И так многие учителя мои танцульки не одобряют, директора подначивают прекратить безобразие в школе. Одним словом, провести девочку домой было моей обязанностью.

Распрощались с Химичкой у школьных ворот. Мария Ивановна зыркнула недовольно, как показалось – ревниво. Было бы к кому? К девчонке тринадцатилетней, которая по грудь мне недотягивает; в классе её Кнопкой кличут из-за маленького роста.


Пошли с Аней центральной улицей, затем, ведомые девочкой, разбитыми переулками, о которых я не догадывался, прожив всю жизнь в Городке. Шли молча, всматривались под ноги.

Дождь расходился, упругий ветер швырял в лицо колючую влагу – не до разговоров. Включил электрофонарик, но желтое пятнышко и на метр не пробивало серую муть. Аня шла впереди, я за ней. Мы брели как две одинокие сомнамбулы в промокшем мире, натыкались на колдобины и лужи, которые безуспешно пытались обойти, попадая в еще большие. Плащ мой намок, рюкзак набух, я еле переставлял ноги, утяжеленные налипшей грязью. Анин силуэт серым пятнышком мелькал на расстоянии вытянутой руки, мокро поскрипывал болоньей.

Вдруг девочка качнулась, трепыхнула руками, ойкнула и завалилась на бок, прямиком в лужу. Подскочил уже поздно, подхватил, поднял на руках мокрый визжащий комок. Приблизил фонарик: один полусапожек увяз в грязи, торчал из лужи.

– Ногу подвернула? – спросил, склоняясь к лицу девочки и перекрикивая влажную дробь.

– Не-а… – отчаянно ответила Аня, замотала головой, попыталась соскочить.

– Сиди! – притиснул сильнее. – Куда без сапожка. Нужно на сухое выбраться. Обними меня за шею – не удержу!

– Неудобно… – пробубнила девочка, но охватила за капюшон, поерзала, устроилась на руке. – Там, дальше по улице есть хлев ничей.

– Показывай!

Поддерживая Аню одной рукой, второй выдернул из грязи потерянный сапожек и мы тронулись. Метрах в двадцати, на противоположной стороне переулка чернел остов полуразрушенного дома, а у самой дороги – покосившийся деревянный сарай. Вокруг – ни огонька, забор повален, спутанные останки бурьяна, сопревшей крапивы. Не жилой двор, запущенный.

Пригнулся, поднырнул под навес сарая – полегчало, нудная дробь в капюшоне смолкла. Со щелей в разбитых стенах задувал ветер, но сравнительно с улицей, здесь было хорошо.

Посветил фонарем, огляделся, отыскал место посуше, опустил Аню на прелую солому. Девочка походила на перемазанного чертенка, в одном залепленном грязью сапожке; на второй ноге когда-то белые колготки по колено вымазаны серой жижей.

Пристроил фонарь в щели перекошенной стены, присел на корточки, размял затекшие руки.

– Здесь давно баба Маня жила, – с деланным задором щебетала девочка. – А когда померла, то уже никто не приезжает. Ми тут в детстве игрались, всё облазили. Я каждую щель знаю.

Судя по Аниному голосу, приключение ей по душе – завтра будет что подружкам рассказать.

Я сбросил с плеч намокший рюкзак, подобрал щепку, принялся счищать грязь с сапог, которые превратились в бесформенные бахилы. И что дальше?

– А давайте костер разведем, погреемся, и так просидим до утра, – беззаботно продолжала Аня. – Мне нисколечко не холодно. Там, в доме, в одной комнате даже стекла в окнах есть и диван старый.

Будь на её месте Химичка, может, согласился на костер, и диваном поинтересовался. А так… Нужно уходить. Холодно! Пока шел – разогрелся, но за несколько неподвижных минут холодные язычки начали пробираться под плащ.

Аня тем временем обулась, сняла курточку, развесила на проваленной потолочной доске. Осталась в легоньком гольфике и юбочке. Присела на корточки, принялась собирать щепки.

– Нет, костер мы разводить не будем, – остановил девочку. – Ты дрожишь вся, заболеешь. Домой тебе надо.

Аня продолжала собирать дрова.

– Слышишь? Домой идти надо. Здесь холодно и сыро. Заболеешь. До твоего дома далеко?

– Далеко. Полкилометра – если по улице, а если напрямую, через сад – вполовину ближе, – не прекращая поиски, отозвалась Аня. – Но погреться нужно, у меня сапожки промокли и колготки, ног не чувствую. Вот сейчас разведем…

– Не разведем! Снимай сапожки. И колготки тоже! – скомандовал. До меня дошло, как разрешить оказию.

– Что? – Аня подняла на меня удивленные глаза.

– Сапожки и колготки мокрые снимай – при такой погоде точно простудишься. Упакуем их в рюкзак, а я возьму тебя на руки, укутаемся плащом, так пойдем.

Аня посмотрела на меня, кивнула головой.

– Ладно. Отвернитесь.

– Подожди! – остановил девочку, уже начавшую разуваться. Порылся в рюкзаке, нашел вымпел от пионерского горна, расстелил на влажной соломе возле Аниных ног.

– Садись.

– Зачем?

– Помогу снять сапожки. Садись!

– Я мокрая. Он же вымажется. Это – пионерская святыня!

– Ничего с ним не станется, постираем. Я разрешаю, как главный пионер в школе. Садись, солома грязная.

Аня зыркнула из-подо лба и плюхнулась на вымпел. Я присел рядом, стянул сначала один сапожек, потом другой, стараясь не смотреть под задранную юбку.

– Теперь снимай колготки, я отвернусь.

Отошел, подхватил с пола клок прелой соломы, отер запачканные руки, сунул в щель под дождь, сполоснул.

– Я готова, – пискнул за спиной продрогший Анин голос.

Повернулся. Та стояла на вымпеле, переступая с ноги на ногу, держала в руках грязные колготки.

– Сейчас. Подожди немножко, согреешься.

Я скинул плащ, повесил на гвоздь, снял через голову свитер, связанный мамкой для межсезонья, протянул девочке.

– Одевай.

– А вы?

– Подними руки!

Аня смутилась. Я подступил, растянул свитер.

– Не надо, а как же вы? Замерзнете же… – отказалась Аня, но руки подняла.

– Согреюсь по дороге.

Примерился, продел тонкие кисти в рукава. Снял обратно – Анин гольфик был насквозь мокрый, напитанный холодной влагой.

– Так не пойдет. Снимай всё и… юбку тоже. Вон, бок в грязи.

Аня понурила голову, но спорить не стала – видно замерзла. Схватив за край, стянула гольфик через голову; осталась в белой маечке, облегающем едва набухшие грудки. Заколевшими руками принялась дергать боковую молнию на юбке, та намокла, не поддавалась.

Я уже не отворачивался, не до церемоний – на улице хорошо если плюс пять, а она дрожит, зубы цокотят. Да и я, оставшись в футболке, примерз немного.

Присел возле девочки, убрал её руки от молнии, рывком расстегнул, потом пуговку, дернул юбку вниз. Та поддалась, приспуская за собой прилипшие трусики, открывая темнеющий лобок.

– Ой! – встрепенулась девочка, обеими руками вцепилась в резинку, натянула обратно.

Сделал вид, что не заметил, однако подлый Демон разбужено шелохнулся, слюняво зевнул, потянулся сладко. Этого еще не хватало! – зло шикнул на него Гном. Демон испуганно притих, замер, но отравленное подловатое семечко, маленькое, как жало иголки, заронилось, укололо.

Стараясь не смотреть на дрожащую Аню, расправил свитер, продел руки, натянул по колени, высвободил голову.

– Вот, так лучше! – отступил назад, осмотрел девочку. – Сейчас уложимся и пойдем.

Собрал Анины вещи, закатал в курточку, сунул в рюкзак. Надел плащ, рюкзак закинул за спину. Потом вынул левую руку из рукава, поддерживая правой высвобожденную полу, подошел к Ане.

– Иди, – подхватил девочку под ледяную попку, поднял. – Бери меня правой за шею и устраивайся, а левой придерживай плащ, чтоб не расходился.

Обняла, прилипла. Я плотно окутал её свисающей полой, накинул капюшон, вторую полу завел справа, поплотнее прижал, сцепил руки в замок. Вот и всё. Мы оказались в коконе, отделяющем от влажного мира.

Когда уже шагнул к выходу, вспомнил, что оставил фонарик в расщелине стены. Не возвращался – чтобы его забрать, нужно высвободить руку, разрушить кокон, потревожить приникшую девочку, впитывающую моё тепло; я впитывал её холод и ощутимо подрагивал. Единственным желанием было скорее выбраться на улицу, занести Аню домой и возвратиться в теплую келью. Отрешиться. Забыть. Подлый, подлый Демон!


Выбрался на дорогу. Через сад не пошел, опасался блудить незнакомыми хлябями. Из Ани сейчас плохой поводырь – закутанная с головой, она лишь сопела и подрагивала, когда теснее прижимал, боясь уронить на очередной колдобине.

Дождь не утихал. От эквилибристики по разбитой дороге я распарился, даже вспотел. Голым предплечьем чувствовал Анины отогретые бедра, её горячее дыхание возле ключицы.

Демон снова шевельнулся, трепыхнул хвостом, оглушил обалдевшего Гнома, заткнул сопливого Пьеро. Вот сейчас я могу дотронуться до неё ТАМ, где нельзя. И никто не узнает, даже она… Хочу ли? Не уверен. Раньше о том не думал. Видимо – да. Но не оттого, что ХОЧУ, а оттого, что НЕЛЬЗЯ, но я СДЕЛАЮ. Прямо сейчас.

Как запутано и страшно! Я еще никогда не дотрагивался ТАМ. Зина – не в счет – позор один. В студенческой общаге тоже: сплошной потный клубок. И детство не в счет: тогда я НЕ ЗНАЛ, что ЭТОГО нельзя делать, а сейчас ЗНАЮ, но сделаю. И в этом нарушении есть самая сладкая сладость…

Притворно спотыкнулся и, вроде сохраняя равновесие, разомкнув руки; вроде замыкая их обратно, сунул ладонь между сжатых Аниных ног, легонько вдавил пальцы в горячую ткань, но сразу одернулся.

НЕЛЬЗЯ!

Думать – одно, а совершить – совсем-совсем другое.

………………………………………………….


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


21 октября 1989, Городок

Наутро проснулся совершенно разбитый: тридцать восемь и пять, горло заложило. Хорошо, что выходной и в школу идти не нужно.

Мама хлопотала возле меня, поила настойками, ставила горчичники, причитала о бестолковом сыне, который умудрился промокнуть до нитки и вываляться в грязи. А я, восторженно-обреченный, лежал в скомканной постели, изучал узоры настенного ковра и перебирал вчерашний вечер.

В горячей голове рождались эфемерные картины и бесстыдные сцены, средоточием которых была девочка во мраке заброшенного сарая.

Я приближал, разглядывал грешную руку, своевольную, которая не побоялась дотронуться этими самыми пальцами.

Я сжимал смелые пальцы, даже касался их губами, чувствуя незримые Анины флюиды, хранящиеся меж папиллярных узоров.

Мне представлялось, что я влюбился, но это чувство, преломленное призмой выведенной Формулы, представало в ином свете, от чего противно чесалось меж лопатками.

Дотянулся к полке, выбрал третий том «Большой медицинской энциклопедии», нашел и вычитал, что у меня по всем симптомам парафилия, психическое расстройство, а еще: задержка в развитии, комплекс неполноценности и недостаток серого вещества в мозгу. Одним словом – урод! Как теперь жить? Утешало лишь отсутствие компонента насилия при желании удовлетворить патологическую страсть, тем более ничего удовлетворять я не собирался.

Отшвырнул энциклопедию, достал дневник. Поставил дату, описал допущенный грех, подбирая слова, лишенные эмоций (чтобы лишний раз не мучить сердце). Затем добавил диагноз из медицинской энциклопедии. Внизу, красным карандашом, заглавными сантиметровыми буквами вывел: «НИКОГДА!».

Теперь – главное: прекратить ЛЮБЫЕ отношения с Аней. Кроме школьных. Изображать доброжелательное равнодушие. Между нами ничего не произошло. Ведь допущенное однажды может быть случайностью: рука случайно скользнула, случайно дотронулась. Тем более, она, вероятно, забыла, или даже внимания не обратила. Это я тут размечтался…

Изморенный, провалился в липкий сон.


Под вечер разбудила мама.

– Как здоровье? Температура не упала? – присела на краешек дивана, приложила к моему лбу холодную руку.

– Вроде лучше. Горло болит, – вынырнул из липкого сна. – Дай попить.

Откинул одеяло – вспотел весь. Мама протянула кружку с компотом.

– Осторожно, сразу не глотай – прогревай во рту.

– Что-то случилось? – Взял кружку. Чувствовал – не просто так разбудила.

– Девочка к тебе пришла. Говорит – ученица, зовут Аня. Я сказала, что ты заболел и спишь, но ей передать что-то нужно, – рассказывала мама, наблюдая, как я мелкими глотками цежу компот.

Колючий комок застрял в горле! Поперхнулся, закашлялся, расплескивая розовую жидкость. Протянул маме кружку, чтобы окончательно не пролить. Та подхватила полотенце, вымакала сначала залитую грудь, потом одеяло.

– Видно, не очень хочешь с нею встречаться. Ладно, скажу, что спишь – в другой раз придет, – насмешливо покачала головой.

– Нет! Пусть заходит!

– Не прибрано у тебя. Хоть поднимись – неудобно девушку лежа встречать.

– Она не девушка – ученица.

– Тем более – неудобно.

– Не на свидание же… – принялся оправдываться, но видно мама чувствовала, улыбнулась. Ничего не сказала, вышла.

Поднялся (аж в голове закружилось!), пристелил постель, надел спортивки, футболку. Сел, откинулся на спинку дивана. Непринужденнее – вот так, хорошо. Сердце покалывало сладкими иголочками: ПРИШЛА!

Не нужно нам встречаться. Узнаю: зачем пришла – пусть уходит…

…хорошо, что пришла…

Эх, пропаду!

Оглядел келью – вправду бардак: на столе книги навалены, тетрадки, рулоны хронологических таблиц. Рюкзак среди комнаты! – вскочил, зафутболил ногой под стол, опять присел.


Дверь приоткрылась, заглянула мама, потом зашла Аня. Маленькая, смущенная. Прижимает черный пакет, в котором, как догадался, мой свитер.

– Принимай гостей, – улыбнулась мама, пропустила Аню в комнату. Прикрыла за ней двери.

– Здравствуйте, – робко поздоровалась девочка.

Осталась у дверей, переступала с ноги на ногу. Вся в голубом: свитер, юбка, колготки и даже голубые ленточки в косах – под цвет глаз.

– Привет! – непринужденно ответил, но голос выдался хриплым, словно у мальчишки на первом свидании.

Собраться! Как там у Карнеги?..

Все теории напрочь заклинило!

– Проходи, садись, – дрожащей рукой-предательницей указал на стул.

Девочка несмело прошла, присела на краешек, положила пакет на колени, но затем, будто вспомнив, переложила на стол.

– Я вам свитер принесла. Тот… – всё так же смущенно сказала. – Спасибо! Я в нем нисколечко не замерзла.

– Не стоило заботиться, потом бы отдала.

– Нет! Я будто чувствовала, что вы заболели. У вас температура. Бедненький. Вы из-за меня заболели! Теперь я должна вас лечить, – защебетала Аня, теребя край юбки.

– Ничего ты не должна! – возразил я, понимая, что пропадаю.

– Должна!

– С чего ты взяла. Просто…

– … и вы можете у меня попросить, всё что хотите! – закончила признание, не обращая внимание на отговорки. Видно, заранее придумала.

Подняла глаза, уставилась на меня немигающей синевой. Чувствовал (о, как я чувствовал!), что нелегко ей дается этот взгляд, в котором детская привязанность уступала место нарождавшейся девичьей жертвенности. Не отводила, прожигала.

Вот я и влип! – подумал, стараясь выдержать её глаза.

НЕЛЬЗЯ! Пусть уходит!

– Я с вашим свитером спала, потому, что он вами пахнет, – прервала гляделки Аня, залилась румянцем, опустила глаза.

Еще один шаг к невозможной пропасти!

Ошалелый Гном судорожно пытался найти выход из ловушки, зато Демон торжествовал, даже Пьеро обрадовался, растворял млеющее сердце в сладкой истоме.

Однако Гном победил:

– Пойми, Аня, – хрипло и беспристрастно (как мне казалось) начал я, стараясь подобрать нужные (лживые! лицемерные!) слова. – Я проводил тебя домой, потому что это… ну, мой долг. Потому, что я организатор дискотеки и отвечаю за посетителей. За всех. Как учитель. Вернее – пионервожатый. Я отвечаю за ВСЕХ пионеров. Ты пионерка?

Аня расстроено кивнула. Не ожидала такого ответа на признание.

– Вот! Скоро станешь комсомолкой. Я провёл бы домой ЛЮБОГО школьника, который задержался допоздна, если бы у неё, у него… не было с кем идти вечером. Любого, будь то ученик или ученица. Для меня все одинаковы. Все дороги. Всех люблю.

Девочка опустила плечи, сжалась.

Бедный Пьеро уже рыдал от моей несусветной лжи.

– Спасибо, что принесла свитер, – сказал теплее. – Ты мне ничего не должна – даже не думай. Это мой долг. Дружеские отношения между учителем и учеником, можно сказать. Ты очень хорошая девочка. Мне очень приятно было тебя нести …

– Мне тоже.

– Ну, вот…

– Мы будем дружить? – Аня уставилась на меня.

– Мы уже дружим.

– Я не о том. О настоящей дружбе.

– Как?

– Будем встречаться, делится новостями… Как в пионеркой песенке, помните: нужным быть кому-то в трудную минуту…

– Конечно! Я всегда готов прийти тебе на помощь. Любому ученику… – начал я, замечая, как этот глупый бред огорчает девочку: не может взять в толк, как я могу быть таким непонимающим, после сказанного ею, сокровенного.

– Я хочу с вами дружить ПО НАСТОЯЩЕМУ, – обреченно выдохнула Аня.

Нет силы дальше её мучить – сердце разрывалось!

– Я не могу, – безысходно ответил, с нежностью вбирая взглядом маленькую фигурку. – Пойми, Анечка, НЕ-МО-ГУ!

– Почему?!!

– Потому, что НЕЛЬЗЯ!

– Почему – нельзя?

– Если парень в двадцать лет, да еще учитель, дружит с восьмиклассницей – так нельзя. Это плохо.

– Кому плохо?

– Тебе. Я могу причинить тебе психическую травму.

– Чего?!

– Ну… я порой могу вести себя по-взрослому…

– Ведите!

– Нельзя! В прошлый вечер, когда нес тебя к дому…

– Я еще хочу, чтобы шел дождь, как вчера, и чтобы вы меня несли.

– Но это – нельзя. Это запрещено…

– Кем?

– Школой, – ляпнул первое, что пришло на ум. Сам ответа не знал. – Родителями. Всеми взрослыми. Законами. Обществом, наконец. Нельзя – потому что – нельзя! Табу – называется. На уроках истории учили.

– Знаю. Это, когда обутым нельзя в священную пещеру заходить. Но причем тут пещера, и какое дело им всем до меня, до моей личной жизни? – зло сказала Аня.

– Табу – это НЕЛЬЗЯ. Без объяснения причин. Потому, что так нужно. Кому-то… Ты должна становиться гражданином, патриотом, хорошо учиться. В общем, так заведено – ИМ до всего есть дело. А личной жизни у тебя быть не может, потому, что ты еще маленькая.

– Я что – не человек?!

– Человек, но маленький. Ты еще не понимаешь…

– Я всё понимаю! Не надо меня считать дурочкой! Пионеры-герои в мои годы подвиги совершали, жизнь для родины не жалели – вы сами рассказывали.

– Подвиги совершать можно, и жизнью жертвовать – тоже, а дружить ПО НАСТОЯЩЕМУ – нельзя. Такие законы.

– Глупые законы, – сказала девочка, глянула на меня с вызовом. – И вы глупый, если им верите.

Соскочила со стула, примостилась возле меня на диван, взяла мою руку своими ледяными.

– Ой, какой горячий! Вам лечиться надо, – защебетала. – Моя бабушка рецепты разные народные знала, а я всё в тетрадку записывала, про травки, как заваривать. Я завтра приду к вам после уроков, возьму тетрадку.

– Не нужно завтра! А что маме скажешь?

– Мама понимает. Я ей говорила, как вы меня вчера спасали. Она ничего плохого не ответила, только удивилась очень, что именно вы. Она вас знает – вы раньше к ней часто ходили.

– Я? К ней ходил?!

– Ну да! К ней в библиотеку. Городскую. Она там заведующей.

– Как маму зовут?

– Аля… Алевтина Федоровна.

– Да, знаю… Ты её дочка? Вот же история!

– Что-то не так?

– Наоборот…

…………………………………………………………………


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


22 - 23 октября 1989, Городок

В субботу вечером хворь отступила. Нечаянный поцелуй в дверях разукрасил болезненный мир щедрыми мазками светло-голубого и темно-синего – надеждой и грустью.

После маминых горчичников, подкрепленных травяным отваром, я замотался одеялом с головой, отмежевался от мира, погрузился в Леанду.

Я надеялся на продолжение. Торжествующий Пьеро замирал в сладкой истоме, а осрамленный Демон-искуситель был загнан в мохнатую нору за ненадобностью – любовь моя не допускала его похабных вывертов. Пусть ТАКАЯ любовь не предусмотрена «Медицинской энциклопедией», но она, непредусмотренная, всё равно существует, даже если НЕЛЬЗЯ.

Я грустил, что Аня ушла, и уже жалел, что запретил ей навещать. Гном утешал, что мой поступок правильный, но я жалел.

Я слабый влюбленный человек и не могу жить по правилам, даже если они очень важные. Я больной человек, меня нужно жалеть и лечить, а лучшей жалостью может стать Анин неожиданный визит, а лучшим снадобьем – её узкая ледяная ладошка на сопрелом лбу.

Затем в царстве Морфея пришли видения: явился Анин образ, заполонил келью. Различался каждый волосок из рассатанной косички, просвеченный серыми лучами надвечернего окна; царапинка на мизинце, у ногтика; едва заметная штопка голубых колготок на правой коленке.

Я впитывал, любовался, но вдруг на ковре, подобно стене Валтасара, огненная рука принялась выводить страшные строки из злополучной энциклопедии, особо выписывая заглавными буквами, что моя любовь – не любовь вовсе, а противная ПЕРВЕРСИЯ.

Я замер, испугался, что придется отказаться от Ани, но морок разогнала Хранительница: взвилась, ощерила двузубую пасть, зашипела на огненную конечность – та, не дописав, втянулась дождевым червем, обдала на прощанье гарью.

В келью возвратилась Аня, которая оказалась вовсе не Аней, а Алевтиной Федоровной из детства. Наклонилась надо мною, юркнула под одеяло, погладила мягкой ладошкой внизу живота (как мечтал когда-то!), пощекотала Демона, тот довольно заурчал, потянулся навстречу.

Мне стало стыдно: я не знал кто это – Аня или АФ? Нельзя допустить, чтобы Аня так поступала! – страшная рука из ковра вынырнет, утащит, тыкнет в желтые медицинские страницы. Нельзя Ане! И АФ нельзя! Но под одеялом темно, а в темноте многое позволено. Значит – можно. Пусть гладит.


Проснулся липкий, с подушкой между ног, замотанный влажной, пахнущей травяным отваром простыней. Скомканное одеяло валялось на полу. Проявились ночные видения – сладко замлело в животе. Подобрал одеяло, опять замотался, чтобы заснуть, продлить, разгадать, кто посещал меня ночью – Аня или АФ?

Уже почти воссоздал вчерашние образы, даже ощутил шевеление нежных пальчиков в шерсти на груди, которые собрались двинуться ниже, но скрипнули двери, раздались приглушенные шаги.

Откинул одеяло, развернулся недовольно.

В комнате стояли мама и Юрка. Зыркнул на часы – время к полудню.

Мама поинтересовалась моим здоровьем, поставила графин свежего компота на тумбочку, подправила постель, тихонько вышла. Юрка остался.

Как и догадывался – проведать пришел. Лучше бы после обеда или вечером. Такое кино пропадет – со временем ночные образы потускнеют, рассеются, и останется лишь пресное послевкусие. Однако не выгонять же.

……………………………………………………………..


Сволочь я! Не мужик, а чмонюга. Так поступить с лучшим другом! Однако… Аня должна позвонить! Змея обещала. Потому моральные категории мне сейчас без разницы.

Окликнул маму. Та зашла в комнату.

– Если кто позвонит – подашь трубку.

Мама посмотрела на меня, улыбнулась. Догадалась.

– Ученики должны звонить. Мы готовим концерт к годовщине …

– Аня? – прервала мама.

– Что?

– Аня позвонит?

– Нет! – выдохнул я. – Ученики. А может и она.

– Это ты потому Юру спровадил?

– Он сам ушел.

– Не лги, – спокойно сказала мама. – Ладно, если Аня позвонит – подам трубку. Для остальных – ты болен. Лечись.


Мне было неловко, что маму обмануть хотел. Сколько раз убеждался: всё она знает – будто мысли читает.

Я с детства слышал, что маму за глаза называли ведьмой. Не все, лишь злые люди. Да и сам я в такое не мог поверить: ведьмы – это вроде Бабы Яги или гоголевской Панночки, которая летала в гробу в страшном фильме. А моя мама ласковая, добрая – со всеми приветлива, никому в помощи не откажет. Только подруг у неё никогда не было. Дед говорил, что Ольга в него пошла – в отшельника, в отличие от сына – Ивана, моего дядьки.

Как-то спросил маму о глупых пересудах. Та ответила, что люди о многом говорят, и не всё в тех разговорах правда, но дыма без огня не бывает. Вот и пойми.

Еще я замечал, что к маме порой, очень редко, приезжают незнакомые люди. Они уходят в её комнату и подолгу беседуют за закрытыми дверями. Всезнающий Юрка объяснил, что мама их лечит. Выходит она не ведьма, – решил для себя, – а волшебница.

Лишь раз я видел маму очень рассерженной, даже бешенной. Вернее, не видел – чувствовал своей маленькой Змейкой, как вокруг неё кружатся невидимые упругие волны, холодом обжигают.

Мне тогда лет десять было. Играл я с ребятами во дворе в ножички. К нам подошла тетя, которую называли цыганкой. Она в соседнем доме жила, без семьи, без детей. И эта тетя постояла возле нас, посмотрела за игрой, а затем подошла, страшно зашептала и положила костистую руку мне на голову.

Будто электричеством ударило! Голова закружилась. Ощутил, как Змейка моя встрепенулась, безвольно замерла, собираясь выскользнуть в наложенную лапищу. Я запротивился, увернулся, отскочил, провалился в липкий сумрак.

Не заметил, как тетка ушла. Никто не заметил.

Ребята меня на скамейку усадили. Потом, когда идти смог, домой привели, маме рассказали. Вот тогда я почувствовал мамины волны и услышал слова, которые она сказала тихо-тихо, но как отрубила. Сказала мама, что меня ОБИЖАТЬ НЕЛЬЗЯ.

Я две недели болел, иссох, кушать не мог – съеденное наружу вылетало. Мама лечила меня травяными отварами, яйцами куриными по голове катала. А через месяц тетка-цыганка померла. Её в закрытом гробу хоронили.

Юрка, который всё всегда знал, по секрету рассказывал, что у той тетки волосы выпали, а тело страшными синими волдырями покрылось, как яблоки величиной. А еще Юрка сказал, что это моя мама ей отомстила. Я не поверил, обиделся, накричал на друга, что он ерунду о маме говорит. Но для себя-то я знал, что Юрка прав. Меня обижать нельзя.


Позвонит или не позвонит? Весь мир обратился нетерпеливо-сладким ожиданием. О Юрке уже не думал, а мама поймет. Она многое понимает и не осудит. Давно бы сказала, если б оступился.

Убаюканная совесть притихла. Взамен нахлынули образы, навеянные Юркиными рассказами, разбудили Демона, добавили нетерпеливого зуда, и я, осмелелый, уже не был уверен, что никогда не поступлю так, как брехал Юрка (или не брехал?). Я уже ТАК хотел.

В прихожей задребезжал телефон. Я знал, что Аня. Я оказался прав.

Мама молча подала трубку, вышла, плотно прикрыла двери. У меня понимающая мама.

Мы долго говорили с Аней, вернее она рассказывала о народных рецептах лечения простуды и о том, как скучает и хочет прийти, а я (испуганный Пьеро! нерешительный фантазер! смелый лишь в мечтах под одеялом) отговаривал, ссылался на плохое самочувствие и на занятость подготовкой Дня комсомола.

Потом она вдохновенно, чуть картавя, читала свои несовершенные искренние стихи, написанные вчера вечером о том, что Принц обязательно должен украсть Принцессу и увезти далеко-далеко, где они будут жить долго и счастливо, а еще о Девочке, которая влюбилась в далекую холодную Звезду, и не может к ней дотянуться.

Я слушал Анин голос, млел от обожания. Своевольная рука, ведомая подлым Демоном, пустилась по мохнатой дорожке вниз и уже бесстыдно ТАМ поглаживала, находя особую прелесть в девичьих придыханиях и переливах непослушного «р».

Я так и не разрешил ей прийти. Через час равнодушный автомат телефонной станции разорвал тантрическую связь. Аня больше не перезвонила, а я, трусливый Пьеро, доведенный до сладкого изнеможения, набирать её номер тоже не стал, боясь, что если услышу очередную просьбу прилететь и полечить меня, то не откажу.

Я замотался одеялом, скулил, потом писал стихи о Девочке с глазами цвета вечернего неба, потом вознес молитву ветхозаветному персонажу, вспоминая Юркино словоблудие, проецируя его в свою реальность. Лишь после экзекуции, отрезвев от ноющего желания, уже вечером, продолжил сочинять куплеты о молодых строителях коммунизма, призывая их вперед к новым успехам в труде и учёбе!


За выходные не поправился. Видно волшебная сила маминых отваров не пошла по назначению, а истратилась на воссоздание распутных живых картинок в магическом театре моего воображения.

В понедельник утром позвонил директору школы, непритворно покашлял, рассказал о болезни. Тот разрешил долечиться, лишь напомнил, что меньше недели осталось до Дня Комсомола, а там и годовщина Великой Октябрьской революции – торжественные мероприятия мне готовить.

Я пообещал, что справлюсь. Загнал Демона, а с ним и раскисшего Пьеро в дальние пещеры. Вызвал ответственного Гнома, обложился райкомовскими методичками и принялся создавать вдохновенные речи об исторической роли верного соратника Партии: «Шагай вперед, комсомольское племя!», «Буржуи под стол – идет комсомол!».

Только меж идеологически выверенных строк всё чаще проглядывала мохнатая мордочка, воскрешала ночные образы, которые грубо попирали седьмую заповедь «Морального кодекса строителя Коммунизма», особенно насчет нравственной чистоты.

Под вечер накатило пуще прежнего, писать уже не мог. Отложил незаконченный сценарий, рухнул на диван, думал о Ане, силясь заснуть, чтобы быстрее прошла ночь. Решил, что даже если не выздоровею – всё равно пойду в школу. Мне НУЖНО её видеть!

…………………………………………………………


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


28 - 29 октября 1989. Городок

На утро разлепил глаза – вспомнил вчерашнее и умер. Взаправдашним покойникам хорошо, им не нужно тащиться на работу. А мне придется.

Вчера директор после банкета предупредил, что в субботу едет в областной центр на совещание, а потому собирает педколлектив на одиннадцать в школе – довести новые требования, которые на том совещании прозвучат. Учителя возмутились – кому охота в субботу выходить. Мне же тогда было без разницы – я гордился приглашением и опасался вечера. Как оказалось – не зря опасался. И теперь нужно идти пред Физичкины злорадные бельма, юлить, объяснять…

Сунул голову под подушку, отгородился от несправедливого мира. Вчерашние страхи нахлынули с новой силой. Физичка точно расскажет. Не задобрить её ничем. Тем более, в дневном свете задуманный вчера отвлекающий «роман» представился не выходом, а извращением. Похуже моей девиации. Теперь любые отношения с Еленой Петровной, кроме вынужденно деловых, казались бредом, превращали романтику в надругательство над гармонией. Таким образом, с «романом» не сложиться. Даже ради Ани.

Окончательно добитый таким умозаключением, поднялся. Кое-как протер глаза, натянул пропитанные вчерашним страхом манатки и побрел субботней полупустой улицей в школу, к позорному столбу.

Директора еще не было. Зашел в учительскую, кивнул педагогам, присел в углу. Галдеж смолк, все уставились на меня: кто с интересом, кто с плохо скрываемой неприязнью, лишь трудовик подмигнул. Запахло грозой. Холодея от дурного предчувствия поднял глаза на Физичку – та подобострастно кивнула, ехидно улыбнулась. Точно рассказала!

К счастью немая сцена длилась недолго – приехал директор, началось собрание. Полчаса Михайло Михайлович растолковывал требования областного начальства по ускорению, гласности и перестройке советской школы, но я, ожидая судилища, добрую половину не разбирал. Решил: если начнется – буду ВСЁ отрицать. Хорошо, что НИЧЕГО между нами не было! Главное – выгородить Даму сердца.

К черту! Какая дама?! Ведь она первая затеяла, дура малолетняя. Любви ей захотелось! Обо мне она подумала?! Я повелся, но она же – первая. Если бы тогда не пришла, я б сам не начал, не звонил. Даже, если б хотел – побоялся. Бог видел. Лицемерный мир, и я – дитя этого мира. Он меня таким создал.

Совещание закончилось. Самые нетерпеливые начали собираться. От сердца отлегло – авось пронесет. Может, мне показалось, что Физичка ехидно улыбнулась, а учителя замолкли, когда зашел?

Не пронесло.

– Михайло Михайлович! – пропищала с места Физичка противным фальцетом. – Пусть педагоги задержаться. У меня любопытное сообщение.

Сердце остановилось. Лицо штрикнуло горячими иголками. Я прикипел к стулу.

Беспокойная масса замерла. Физичкины подруги глянули на меня (уже знают!), остальные с интересом уставились на Физичку.

– Что произошло, Елена Петровна? – озабоченно спросил директор.

Физичка поднялась со стула, обвела взглядом учителей, зло улыбнулась, кивнула в мою сторону.

– Вчера после школьной дискотеки, примерно в половине десятого вечера, я стала свидетелем, как старший пионерский вожатый Яневский Эльдар Валентинович находился с восьмиклассницей Раденко Анной в частном секторе, на Новосельцах. Девочка мне призналась, что вожатый проводил её домой.

Директор облечено вздохнул.

– Ну, проводил. Не самой же ей ходить в темную пору.

– Как это – НУ, ПРОВОДИЛ?! – вскинулась Математичка, старая дева страшной наружности. – Вы его покрываете!

– Полно вам. С чего вы взяли, что Эльдар вынашивал плохие намерения в отношении Анны?

– Он держал девочку за руку, – констатировала Физичка.

– Не за ногу же, – хмыкнул трудовик, обводя комнату похмельными глазами.

– Что вы себе позволяете, Иван Федорович! – Математичка гневно шикнула на защитника, перевела глаза на меня, уже умершего, распластанного безвольной амебой по стулу. – Непедагогические ОТНОШЕНИЯ с ученицей отвлекли её от учебного процесса, нанесли моральную травму, которая будет преследовать всю жизнь, вызывать отвращение к мужчинам, и пагубно скажется на…

– Зачем вы так, – подала голос Химичка, участливо посмотрела на меня. – Эльдар Валентинович девочке добро хотел сделать, провел домой. Сейчас столько бродячих собак развелось. Вот было…

– Знаем, какое добро мужики девчатам делают. Особо дурным малолеткам, – хохотнула Физичка.

– Тихий-тихий, только в тихом омуте черти водятся, – вставила учительница географии.

– Дискотеки эти давно запретить пора… – сказал еще кто-то, но я – оглохший – уже не разбирал.

– Хватит! – директор ударил ладонью по столу. – Развели галдеж! Это школа или базар?

Все враз смолкли. Директор хмурым взглядом обвел учительскую, посмотрел на меня.

– Встань, Эльдар.

Я поднялся на ватных ногах.

– Не знаю, что там случилось, но больше такого не должно повториться, – глухо сказал директор, изучая обгрызенный колпачок шариковой ручки. – Вряд ли Эльдар что-то предосудительное допустил – я его знаю. Как старший товарищ он проводил девочку домой – и правильно сделал. Но…

Михайло Михайлович подвел на меня глаза.

– … так не принято. Если ученице не с кем идти домой после вечерней дискотеки, значит, не нужно было приходить. Но если уж пришла… А еще лучше – запретить посещать танцы ученикам восьмых, даже девятых классов. Елена Петровна, вы, как самая ответственная в нашем коллективе, возьмите это под свой контроль. Запишите в протокол.

Физичка недовольно кивнула – не понравились ей примирительные слова директора. Поняла, что показательного суда не будет.

Я тоже понял, немного расслабился.

– А ты, Эльдар, пойми. Советский педагог должен быть примером во всём. Вот вчера второй секретарь райкома Партии тебя хвалил, и заслуженно. Но для комсомольца, а тем более будущего коммуниста, необходим незапятнанный моральный облик. Прими к сведению и пообещай, что больше такого не повториться. И мы забудем. Даже в протокол этот вопрос не внесем. Так, Елена Петровна?

Физичка недовольно буркнула под нос, однако спорить не стала.

– Пообещай. При всех.

– Я что-то нарушил? – подал я осмелевший голос.

– Не упирайся, Эльдар. Дай честное слово, что такого больше не повториться, и разойдемся, – шикнул на меня директор.

– Пусть при всех даст честное комсомольское слово, – сказала Физичка, привставая с места, – что никогда, НИКОГДА не будет иметь ОТНОШЕНИЙ с Раденко Анной в школе и вне школы, кроме определенных учебной программой и планом официальных мероприятий.

Директор вздохнул, посмотрел на Физичку, потом на меня. Недолюбливал он Елену Петровну.

– Вам станет от этого легче? – с вызовом уставился я на Физичку, чувствуя поддержку директора.

– Станет легче ВСЕМ! – отрубила та, сверля меня ненавидящими бельмами. – Обществу, в первую очередь, которое осуждает ТАКИЕ постыдные отношения.

– Ну, раз обществу… – развел я руками.

– Не упирайся! – перебил меня директор. – Пообещай и разойдемся. Я есть хочу, с утра ничего не ел. Имей совесть!

– Обещаю.

– Громче скажите, – настаивала Физичка. – И конкретно: ЧТО ВЫ ОБЕЩАЕТЕ?

– Я обещаю, что не обижу общество своим поведением, и не дам усомниться в здравом смысле его требований. Так же, я не дам поводов для ревности престарелым, никому не нужным, неудовлетворенным женщинам.

– Что?! – округлила глаза Математичка.

– Я буду жаловаться в районный отдел образования! – крикнула Физичка, взбрыкнула, опрокинула стул. Тот затарахтел, грохнулся на пол.

– Всё! – вскочил директор. – Пятничные дискотеки запретить! Для всех. Навсегда. Запишите в протокол! С Яневского в декабре снять премию. Полностью! Голый оклад ты у меня получишь, умник. Тоже в протокол запишите. И… если, не дай Бог, я увижу или услышу, что вы собачитесь между собой, это касается Елены Петровны и Яневского, или жаловаться друг на друга вздумаете, сор из избы выносить, то вылетите со школы. Оба! Последнее в протокол можете не записывать, но только вздумайте ослушаться!

Михайло Михайлович подхватил со стола портфель, вышел. Учителя молчали. Долго не раздумывая, я выскользнул во след – от греха подальше.

Сначала хотел догнать директора, объясниться, попросить прощения. Уже было кинулся по коридору, но передумал – не в том он настроении. А что премию с меня сняли – это хорошо. Выпустили пар. Дернул же черт с Физичкой сцепиться.

Вышел на улицу. На душе паскудно: плакал обиженный Пьеро, насупился Гном. Я только что предал Аню. Хоть и прямо об этом не сказал, не пообещал, как Физичка хотела, однако знал, что между нами НИЧЕГО больше не будет. Второго позора я не переживу.

Только, как Ане сказать? Единственная надежда, что Физичка вчера ей мозги вправила, и ничего сообщать не придется.


Кое-как дотащился домой. Закрылся в келье. Хорошо, мамы дома нет – не пришлось ничего объяснять.

В родном защищенном мире стало еще хуже. Моё предательство представало грехом Иуды, который предал доверчивую душу. Вернее – моё будущее предательство, которое еще не совершил, но обязательно совершу. Вот уже дребезжат серебряники, за которые продам Аню и куплю себе призрачное успокоение, удобную маску для выхода в свет.

А может, пошли они все! Возьму и не брошу. Будем встречаться, целоваться, ходить вместе в кино, в библиотеку, гулять вечерами.

И что дальше?

Физичка не простит, раструбит на весь Городок, до райкома партии дойдет, в область напишет. Исключат меня из комсомола, выгонят со школы, опозорят. Пусть!

Но, если б я знал, чувствовал, что люблю Аню бесполой непорочной любовью, которая может ждать два года, и три… Себе-то я могу признаться, что чувства мои к ней всецело подтверждают циничную Формулу, выведенную прошлым летом. Не юной простотой она пленила меня, не детским бескорыстием, а другим (недозволенным! невозможным!): наготой в обветренном сарае, горячим дыханием у ключицы, судорожным прижатием, когда моя грешная рука скользнула ей между ног. И знаю для себя, подленьким знанием-предчувствием, что смог бы сделать с нею то, что делал в детстве со своими бесстыдными подружками. Даже больше. И никто об этом не узнал бы.


Размышления прервал дребезжащий телефон в прихожей. Под сердцем шелохнулась Хранительница – звонит Аня…

Только не раскисать!

Не снимая трубки, протянул аппарат в келью, прикрыл плотно двери. Набрался духу.

– Алло…

Началось со слез. Потом Аня, икая и всхлипывая, рассказала, что вчера по дороге Физичка расспрашивала, в каких мы отношениях, и не обидел ли я часом, не обманул бедную девочку.

– Я ей ничегошеньки не сказала. И никогда никому не скажу, даже если что-то будет… – покорно выдохнула девочка.

Только не раскисать! Не поддаваться утробно урчащему Демону, сопливому Пьеро.

– К вам Елена Петровна домой заходила? – спросил равнодушно, будто о погоде в Африке.

– Нет. Хотела, но потом передумала.

– С мамой не говорила?

– Не-а. Только пригрозила, что на другой раз расскажет директору и маму в школу вызовут. И… – Аня запнулась. – … предупреждала, чтобы я с вами не дружила, потом, что вы можете меня, ну… Только я знаю, что вы не такой! А даже если…

– Ты маме о Физичке рассказала? – перебил Аню. Не было силы слушать девичьи придыхания.

– Да. То есть – нет. Вернее, – не всё.

– Как это?

– Я сказала, что Елена Петровна шла с дискотеки, и мы пошли вместе… К вам в гости можно?

Сердце остановилось, Демон завизжал, Пьеро радостно захлопал ресничками.

– Нет! – твердо сказал рассудительный Гном-спаситель.

– Почему? – обижено спросила Аня.

– Нельзя.

– Почему, нельзя? Я тут заметки для сценария написала, для концерта в честь Великой Октябрьской Социалистической революции, покажу вам. А еще сценку инте…

– Нельзя! – крикнул в трубку, понимая, что соглашусь.

– Вы не хотите, чтобы я пришла? – всхлипнула девочка.

– Не хочу!

– Так вы меня нисколечки не любите? Даже чуть-чуть? – уже сквозь слезы.

– Не люблю! – выдохнул и положил трубку.

Всё! Только не скулить. И не думать о ней.

Кинулся на кухню, налил полстакана маминой клеверной настойки от стенокардии, выпил одним махом. Не закусывал.

Второй налил, почти полный – выпил, сдерживая спазм. Так надо!

Посмотрел на портрет Пушкина. Нужно уметь сказать «Нет!», даже если очень не хочется! Это не его слова – поэт так не сможет. А я смог – сволочь мерзкая, бесчувственная!

Через пару минут злой мир-разлучник задрожал, поплыл. Отпустило.

Поковылял в келью, придерживаясь за стены, за дверной косяк, за книжные полки, за спинку кресла. Упал навзничь на диван. Заскулил.

Пробовал заснуть – не мог: всё какой-то калейдоскоп стыдных картинок перед глазами вспыхивал, мерцал, менялся, путал хронологию, смешивал реальность и бред, дразнил налитую плоть, больно-сладко вдавливал в одеяло, проецировал возможное еще недавно (а теперь совсем невозможное) на экран затухавшего сознания.


Пробудился ближе к полуночи. Мама чувствовала моё горе, не беспокоила.

Голова раскалывалась. Выпил полбанки рассола. Только не думать об Ане – ОНА УМЕРЛА! Уехала! Растворилась.

Порылся в столе, нашел первый номер «Нового мира» за этот год, до рассвета нырнул в коммунальную квартиру, сотворенную Пьецухом в «Новой московской философии», где Чинариков утверждал, что в природе нет добра, потому что добро бессмысленно с точки зрения личности. Вот так. Добро бессмысленно! – пульсировало в отравленном мозгу.

……………………………………………………..


30 октября 1989. Городок

Дожил до понедельника. По дороге в школу решил написать заявление и уволиться. Прямо сегодня. Уехать, завербоваться на БАМ, в арктическую экспедицию, к черту на кулички, только бы ЕЁ не встретить в коридоре.

Пробрался в пионерскую комнату, запер дверь. Уже после звонка на урок, крадучись, заскочил к шестиклашкам, промымрил о культуре Древней Греции; не опрашивал, оценок не ставил (побоялся идти в учительскую за классным журналом). Общение с детьми немного отвлекло, увольняться передумал. Но как жить дальше?

А жить пришлось, особенно на второй большой перемене, когда в пионерскую комнату с визгом завалила октябрятская ребятня, а за ней и пионерский актив. Хорошо, без Ани. Зато пришел Сашка. Всегда говорливый и насмешливый, на этот раз Сашка молчал, лишь зыркал на меня недобро (знает?). Я пытался шутить, обсуждать сценарий, но маска веселого клоуна постоянно сползала, являя насмешливым зрителям испуганного Пьеро. Сашка постоял, посмотрел на бездарную комедию и ушел. Змея шепнула, что это Аня его послала.

От догадки (или подсказки) сладко заныло под сердцем, окатило стыдом. Представилось во всей неприглядности моё трусливое состояние – прячусь, как тварь дрожащая. Нет! нужно встретиться, поговорить, объясниться. Ну и пусть все увидят! Она меня любит, она поймет. И я люблю – теперь уже точно знаю. Бедная-бедная девочка – никому её не отдам!

Еле дождался следующей перемены, меряя шагами пионерскую комнату. Лишь только прозвенел звонок, кинулся в Анин класс. Не застал. Пошел наугад по коридору.

Она стояла у окна с одноклассницами. Девчонки что-то обсуждали, похохатывали. Решимость моя враз улетучилась, залило горячей волной. Подойти, отозвать Аню, или прямо там объясниться (глупость несусветная!) было выше моих сил. Прошел мимо на деревянных ногах, только и смог поздороваться дрожащим голосом. Аня сразу отвернулась, а девчонки глянули, как на досадную помеху, и ехидно так процедили: «Др-р-асте».

Еле сдержался, чтоб не побежать за спасительный угол. Спиной чувствовал их презрительные взгляды и злой шепоток. Аня им рассказала?!

Возвратился в пионерскую, закрылся на замок. Перебирал методички, пробовал писать сценарий, считал звонки на переменки, поглядывал на часы, ждал окончания шестого урока (по расписанию в восьмом классе сегодня шесть).

Перемучившись злой тоскою и стыдом, твердо решил встретиться с Аней и поговорить, попросить прощения, в конце концов. Ну и пусть узнают! Пошли они, советчики-доброжелатели, вместе с директором, Физичкой и райкомом партии! В гробу я видел их отчетно-выборную конференцию – мне и без неё хорошо. А без Ани? Без Ани плохо. Боже! как я мог предать эту доверчивую душу!

Теперь, если простит – на всё соглашусь: пожелает встречаться – будем! хоть в сарае, хоть у меня дома; пожелает в кино или на взрослую дискотеку – пожалуйста; захочет целоваться – хоть сто раз; захочет большего… Лучше не думать.

Закончился шестой урок. Вышел во двор. Встал обреченным столбом у входных дверей, принялся ждать, высматривая Анину фиолетовую курточку, синюю шапочку, косички с голубыми бантами – всё под цвет глаз, всё милое, любимое, которое не уберег, которое могу потерять навсегда. Уже потерял.

Полчаса торчал у дверей, продрог на сыром ветру – Ани не было. Потом она появилась в окружении все тех же подружек. Прошла мимо, на меня не взглянула. Окликнуть не решился.

Возвратился в Сашкин класс – не застал.

Так мне и надо!


Мавр сделал своё дело и может идти домой. Там есть спасение – мамина настойка от стенокардии.

Понуро побрел коридором в пионерскую комнату чтобы забрать сумку. По дороге заглянул в кабинет химии: Мария Ивановна, моя воздыхательница, сидела за столом, проверяла тетрадки.

Обиженный Демон шелохнулся, намекнул подленько, что клин клином вышибают, потому можно с Химичкой вечером встретиться, пригласить в гости, или к ней напроситься – развеять злую печаль. Вон как головку повернула, улыбнулась приветливо, пошла румянцем. Окинул взглядом претендентшу на роль клина: маленькие глазки, носик в конопушках, блёклые волосики, серый вытянутый свитер, растоптанные бесформенные сапожки… Решил не мучить ни её, ни себя. Кивнул и пошел дальше.

Закрылся в пионерской комнате, тупо уставился в сценарий, но кроме завитков на полях ничего вразумительного изобразить не смог. Всё напоминало об Ане: вон на том стульчике она сидела, когда сбежала с урока, а рядом, на корточках сидел я, держал её руки, опасался нечаянных гостей, хотел, чтобы она ушла. Если б сейчас вернуться в тот день, мы бы заперлись и делали ВСЁ, что она пожелает – прямо под портретом стеснительного Владимира Ильича, перед стендом с пионерами-героями.

Поздно и глупо что-то менять. Аня на меня обиделась (правильно сделала!) – нужно принять и жить дальше. Зато о первой своей, неверной Зине, и думать забыл. Дед учил, что в любом событии, даже самом незначительном, радостном или грустном, есть скрытый смысл, оно для чего-то предназначено. Получается, недельные отношения с Аней были предназначены лишь для того, чтобы забыть Зину.

Вот так – просто и ясно, и незачем жалеть.

Но почему на сердце так жутко? – будто сдавила его неведомая злая сила и царапает, терзает.


За окнами смеркалось. Не найдя выхода из замкнутого круга, решил идти домой.

Несчастный и ослепший побрел полутемным школьным коридором. У дверей физлаборатории привиделась скрюченная тень – мерещилась Физичка. И тут меня караулит, зараза!

Лишь когда налетел на мягкое, испуганно взвизгнувшее, понял, что Физичка не мерещилась.

– Какой вы стремительный! – пискнула Елена Петровна. – Вечно нас земное притяжение сталкивает.

– Извините, ради Бога! – выдохнул, опешив от неожиданной встречи. Только её мне не хватало.

– Вы даже о Боге вспомнили. Никогда бы не подумала: пионЭр, комсомолец, будущий комуняка – упоминает Бога всуе.

– Зачем вы так?

– А зачем вы обозвали меня в субботу на собрании?

– Я не конкретно вас. Я – в общем.

– Расслабьтесь. Вы были правы: я действительно никому не нужная и неудовлетворенная – и в прямом, и в переносном смысле, – Физичка нервно хохотнула, протянула мне ключ. – Помогите даме попасть в лабораторию.

Отказаться не решился. Поставил сумку на пол, взял ключ, подступил к дверям, нащупал скважину.

– Подождите, – Физичка чиркнула спичкой, наклонилась ко мне. – Хоть бы лампочку вкрутили. Две недели завхозу говорю – никакой реакции. Не любит он меня, никто меня не любит.

От Елены Петровны веяло хмельным духом. Она, что, в школе пила?! Никогда бы не подумал.

Отщелкнул замок, приоткрыл дверь, отступил, пропуская хозяйку.

– Э, нет! Теперь вы мой спаситель и мой гость. Скажу вам по секрету, – Физичка потянулась ко мне, обдала бражкой, – у меня там, в тумбочке, за электрофорной машиной, припрятана бутылка «Посольской». Не Бог-весть, какое сокровище, но вечерок скоротать можно.

– Я не пью, – сбрехал. От одного упоминания об алкоголе в желудке противно булькнуло.

– Со мной никто не пьет, но вы будете. Если женщина просит, тем более, неудовлетворенная.

– Я вообще не пью! – отмахнулся, ища глазами сумку.

– А со мною выпьете, потому, что я – ваш должник.

– Вы? – удивленно поднял глаза на Физичку.

– Да. Я в пятницу испортила вам свидание, Эльдар Валентинович. Уж, простите.

– Вы не так подумали…

– Какое вам дело, что подумала глупая баба? Не бойтесь. Я понятливая.

– Я не боюсь. Между мной и Аней ничего не было, и быть не могло!

– Только не нужно лгать. Лучше проходите, пока нас тут вдвоем не застукали: донесут директору – обоих со школы выгонят. Скажут, что собачимся.

– Я серьезно… – принялся оправдываться.

Не отводя настороженных очей от Физички, присел, нащупал на полу сумку. Уже было собрался шмыгнуть в сторону, но та властно взяла меня под локоть, подвела на ноги, втянула в лабораторию. Захлопнула дверь, закрыла на защелку.

– Так-то лучше. Сейчас выпьем, может даже на брудершафт, помиримся.

– Я с вами не ссорился, – обреченно сказал, оглядывая лабораторию, по периметру охваченную сплошным столом, на котором громоздились физические приборы.

– Опять вы лжете, – вздохнула Физичка, посмотрела, как на двоечника. – Не стойте, положите сумку и помогите даме накрыть стол. Вон там, в тумбочке шпроты есть и хлеб – сделайте бутерброды.

Ослушаться не посмел. Отложил сумку, взял из тумбочки банку шпротов, открыл, принялся выкладывать на черствые ломти. Видно, Елена Петровна частенько тут выпивает: заметил на верхней полке пару пустых бутылок из-под водки, залапанные рюмки, полупустую литровку заплесневелых огурцов, нарезанный хлеб на блюдце, недогрызенное яблоко.

Повеяло вселенской тоской. Вот, никогда б не подумал, что жалеть Физичку стану, а пожалел. Говорят, жертвы любят своих мучителей – прям Стокгольмский синдром. Это же она мне всё испортила, разлучила с Аней! А может, спасла? Кто сейчас разберет. Попробовал прикоснуться к Змее – Хранительница молчала; знать, не важен ей ответ на этот вопрос.

Тем временем Физичка сполоснула над умывальником две рюмки, достала из холодильника с препаратами ломоть сала, нарезала в тарелку. Расположила заготовленное на столе меж амперметров, рычажных весов и прочих цилиндров, придвинула два стула, предложила садиться.

На правах хозяйки скрутила колпачок «Посольской», разлила.

– Не сердитесь на глупую бабу, Эльдар Валентинович. То, что между вами и Аней ничего не было – дело временное. Неделька-две – и сложиться.

– Не сложиться, – ответил понуро. Никак не успокоиться!

– И правильно. Зачем вам с малолетками связываться – от них проблем больше, чем толку: ничего не умеют, болтают лишнее, перед подругами хвастают. Оно вам надо? – как говорят в Одессе. Я, можно сказать, вас от позора уберегла.

Я глупо кивнул.

– Давайте за настоящих женщин! – подняла рюмку Физичка. – Взрослых и умных. Будь они неладны!

Откинулась, влила одним махом (видно, ей привычно), захрустела сухарем со шпротами. Я тоже выпил.

– Открою вам секрет… – сказала Физичка, закусив. – А почему мы «выкаем»? Давай на «ты». Договорились?

Я кивнул. Мне было всё равно. Мне было жалко бедную женщину, меня тошнило от запаха водки и хотелось домой, в свою берлогу, чтобы уединиться, пострадать сегодняшним горем среди вечных, верных книг, которые не обижаются на меня, не бросают.

– Так вот, я тебе скажу, что девчатам вообще учиться не нужно. Разве что в начальной школе, ну, в крайнем разе – в восьмилетке. Но в институтах – не нужно. От этого только беда.

Физичка проникновенно посмотрела мутными глазами – понимаю ли. Видно, её разбирало, язык заплетался.

– Вот говорила мне мамка – учиться надо, чтобы человеком стать. Я и училась. Ухажеров отгоняла, ночи над книгами чахла. Сначала в школе – золотая медаль, затем в институте – с красным дипломом физмат закончила. Стала человеком, Эль-дар! – Физичка пьяно скривилась. – Ну и имечко у тебя. Буржуазное. А еще комуняка!

– Древнескандинавское, – сказал я, чувствуя, что тоже пьянею. – Означает «Воин огня».

– Во-ои-н! – передразнила Физичка. – Так вот, Воин, выучилась я и стала человеком – как мамка хотела. ЧЕ-ЛО-ВЕ-КОМ, а не женщиной. Бесполым, серым, начитанным, никому не нужным человеком.

– Ну…

– Подожди, дай женщине кончить! – хихикнула Елена Петровна, пьяно подморгнула, стукнула кулаком мне по колену. – Ты же мною тогда побрезговал. Я знаю. Тебе… Всем вам, мужикам, свеженького подавай, простенького, глупенького. Чтобы глазками хлоп-хлоп, улыбалось, не противилось, жопкой виляло. Не грузило – одним словом.

– Не всегда.

– Всегда! Я других не встречала! Когда над книгами сидела, всё думала – выучусь, встречу принца такого же умного, как сама. И будем мы с ним долгими зимними вечерами книги читать, о Чехове говорить, о Бетховене, а потом в кровать – чтобы не заснуть полночи. Дождалась! Мне двадцать семь. Еще три порожних года – и тридцать стукнет. Кому я тогда нужна? Я и сейчас не нужна!

– Мужиков много одиноких, – вставил я, чтобы не сидеть остолопом. Физичкина истерика ужас как надоела. Тут бы в своих делах разобраться.

– Каких мужиков много? – шмыгнула носом Физичка. – Алкоголиков разводных, вонючих трактористов! Я не для того училась, чтобы их рубашки заношенные отстирывать да с вытрезвителей домой таскать. Я хочу принца! А принцев нет. Все принцы женились на простых и глупых. Им не нужны законы Ньютона, им нужно, чтобы молчала, давала и улыбалась, а еще готовила каждый день по три раза свежее.

Физичка уставилась на меня изучающе, подмигнула.

– У тебя много баб было? Ну, которых…

– Нет. Одна, – сказал я правду. Если считать Зою и не считать распутного детства. Потом вспомнил о загулах в общежитии, но смолчал.

– Не бреши! Такой красавец – и одна! Мало вериться. Ладно, всё равно не скажешь. Давай лучше выпьем, а то мне от разговоров в горле пересохло.

Опять наполнила стопки. Не чокаясь, выпила. Я лишь пригубил, но, перехватив осуждающий взгляд, глотнул до конца. Почувствовал, как из протестующего желудка поднимается горький комок. Принялся усиленно закусывать.

Физичка удовлетворенно кивнула, придвинулась, уперлась круглым коленом мне в ногу. Шерстяная юбка задралась, на добрую половину открывая толстые ляжки. Попытался отслониться, но стул застрял ножкой меж досок рассохшегося пола – пришлось терпеть. Физичка наклонилась, разя перегаром, проникновенно зашептала.

– Была у меня подруга в институте – Верка. В одной группе учились, в одной комнате в общаге жили. Вернее, я в нашей комнате жила, а Верка всё больше по хлопцах кочевала. Наши заучки её не любили, шлюхой обзывали, а Верка улыбалась да знала своё. Нагулялась, окрутила профессора, замуж выскочила, сейчас в Киеве живет, двое деток. Жизнь удалась, а?

– Каждому своё… – сказал, пытаясь отвернуться, но не сильно, чтобы не обидеть.

– Да. Каждому своё. А теперь скажи, кто из нас прав: я – ученая, одинокая, бездетная, никому не нужная, или она – шлюха? А? Ты скажи! Правду. Только не скажешь… Все вы мужики такие. Одно думаете, а другое говорите.

Физичка опять посмотрела в глаза, утробно рыкнула, положила руку мне на колено.

– Так вот, мне эта Верка как-то сказала, открыла секрет женского счастья. Говорит: Ленок, – это она меня так называла. Ленок, говорит, мужикам не нужны твои дипломы, ум и твоя душа – учись сосать, говорит. Это правда?

Маслянистые похотливые глаза немигающее уставились на меня. Я что-то пытался выдавить, но лишь нечленораздельно мукнул.

– Я так и не научилась. Даже не пробовала никогда.

Опять уставилась, цапнула рукой за колено, больно сжала. Это к чему она клонит?!

– Ну, не это главное…

– Не бреши. По глазам вижу, что брешешь. Испугался.

Я оторвал её руку, поднялся со стула, огляделся в поисках сумки.

– Пойду, – сказал, стараясь не смотреть на Физичку. – Нужно к урокам на завтра готовиться.

– Испугался. Я знаю – что испугался. Не хочешь, чтобы я тебе… – посмотрела зло, с прищуром. – Ты ж у нас гордый. Тебе старая корова не нужна. Лучше, пусть Анечка… Она тебе сосала?

– Вы с ума сошли!

– Сошла! Как тут не сойдешь. Знаешь, как воется зимними ночами в холодной постели?!

Физичка вскочила, отшвырнула мешающий стул. Я уже думал – на меня кинется. Почувствовал, как Змея внутри шевельнулась, готовая защитить. Физичка видимо почувствовала, сникла, обессилено присела на столешницу, прямо в разлитое шпротное масло.

– Ненавижу их! Малолеток! – сказала сквозь слезы. – Отнимают мужиков. А чем она лучше меня?

– Она верит в любовь и пишет стихи, – ответил глупо, по-детски, сдерживая отвращение, гнев, жалость.

– Это ненадолго. Я тоже писала. Пошел вон, кретин! – зашипела Физичка и заплакала.

………………………………………………………


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


31 октября 1989. Городок

Утром пробирался в школу задворками, через давешнюю калитку, из которой два дня тому выходил как любовник, а нынче возвращался как вор: таился, оглядывался, кутался в капюшон, опасаясь нечаянно встретиться с Аней или Физичкой.

Гном ныл, как больной зуб, ворчал и присказывал: если не образумлюсь, то скоро придется менять работу, даже уезжать из Городка.

Я знал, что Гном прав, потому не спорил. Сам виноват, сам закрутил клубок благими намерениями, а теперь его петелечки прям по сердцу прошлись, по горлу, вздохнуть не дают.

Вот Юрка, перегулял с доброй дюжиной городецких дам, а сидит спокойно в киоске, торгует, никого не боится – всё ему, гаду, с рук (или с иного места) сходит. Ну, разве что, какой особо рогатый муж по физиономии съездит – дело житейское. А у меня что ни любовь – то страсти: недоразвитый роман с Зиной, недозволенный с Аней, да еще Физичка прицепилась.

Говорил дед, что мы сами повинны в своих бедах. Может и так, только мне от того знания не легче.

Единственным спасением в запутанном клубке из вины и глупости, представлялась Алевтина Федоровна, которая поможет хоть малость распустить колючие петли. Потому, ожидая окончания уроков и не искушая судьбу, засел в пионерской комнате, писал сценарий к годовщине Октябрьской Революции, боялся лишний раз выйти в коридор.

……………………………………………………………


Ноябрь – декабрь 1989. Городок

С того визита в библиотеку началась моя двойная, вернее – тройная жизнь.

В первой жизни я ходил в школу, преподавал историю, готовил с пионерами торжественные линейки, утренники и вечера. Дискотеки оставались запрещенными, но мне уже было без разницы, поскольку нынешние мечты и желания простирались в иную реальность.

В первой, витринной жизни, я читал книги, практиковал уединенные спиритические сеансы, участвовал в заседаниях бюро райкома комсомола, куда меня избрали после иудиного отречения от Ани. К чести Физички, сор из нашей школы она не вынесла, городецкая общественность так и не узнала о моих несовершенных грехах.


Во второй, тайной жизни, я заходился ревностью к Ане. Казалось бы, какое мне дело до личной жизни восьмиклассницы, которую сам отвадил? Тем более, ничего путного с нею быть не может, – заклинал Гном. Тем более, дружу с её мамой, – напоминал Пьеро. Однако неисповедимы были желания моей многогранной личности, в которой сначала хотел разобраться, но потом оставил затею ввиду неисполнения. Я принимал происходящее как данность, а она, эта данность, щедро дарила сомнения неуспокоенному сердцу.

После откровений с АФ, молчаливая ненависть Ани ко мне прошла, сменилась равнодушием. Никаких, даже деловых отношений, между нами не случилось. Она, как и прежде, игнорировала школьные мероприятия. Когда мы случайно сталкивались в коридоре или на школьном дворе, Аня нарочито официальным тоном здоровалась со мной, обязательно называла по имени-отчеству. Но это было не самым страшным.

Гораздо ужаснее терзали сердце коварные перемены в Анином облике. Её школьное платьице чудесным образом сузилось и теперь плотно облегало точеную фигурку, а длина подскочила сантиметром на пятнадцать и едва прикрывала попку.

К тому же, до меня доходили школьные сплетни (возможно нарочито доносимые), что Аня флиртует со старшеклассниками, зажимается с ними по углам, каждый вечер ходит на свидания, а по выходным – на дискотеку в Дом культуры, где тусуется отвязная городецкая молодежь.

Невольно поглядывая на девочку в школе и ревниво внимая пересудам, я не находил места, не спал ночами. Воображение рисовало стыдные виденья по Юркиным сценариям с Аней в главной роли. О! какие это были видения: яркие, со звуком, запахом и цветом, даже вкусом – вязким, чуть солоноватым (когда дотронешься кончиком языка).

Я скулил ночами и страшно жалел, что не решился тогда переступить черту, когда она, эта черта, мягко-податливая, сама ложилась под ноги. А кто-то, более решительный, черту переступит, и не раз, и будет жить дальше, радоваться, а не стыдливо возносить молитвы ветхозаветному персонажу, а затем царапать до утра депрессивные стихи, посвященные недоступным бугоркам и впадинкам развратной нимфы.


Героиней моей третьей жизни, еще более таимой (потому, что не вымышленной), была Алевтина Федоровна. Шифровал я эту жизнь от всех, даже от Юрки, хоть он нашел бы в моих инцестуальных побуждениях определенную прелесть.

Вынужденный визит в библиотеку обернулся воскрешением страстей книжной юности. Если не считать пьяного бреда в ночь после встречи с АФ, первоначально они проявились смутным желанием, отвлеченным, заведомо невыполнимым, словно к дикторше в телевизоре. И не будь обреченной привязанности к Ане, умноженной чувством вины и неисполнимостью, возможно б и минула меня беда. Но теперь, на радость Демона и ужас остальных персонажей Зоопарка, мать и дочь соединились в один образ, переплелись в больном воображении и являлись двуединым объектом вожделения.


Все молчаливей и грустней становилась осень, но в мой ущербный мир пришла весна. С началом ноября зачастил я к Алевтине Федоровне. Каждодневно, после уроков, будто исполняя обряд, шел в библиотеку. Я чувствовал, что АФ ждала моего прихода. Постепенно её деловые костюмы и платья стали наряднее, теплые колготки сменились капроновыми, да и сама она похорошела.

…………………………………………………………..


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


6 – 9 января 1990. Городок

При выходе из царства Морфея, первой встретила похмельная тоска: под сердцем щемило, что всё не так здорово, как вчера, в алкогольных парах, напридумывал.

Сквозь мутную пленку памяти проявилась беспокойная пьяная Алевтина, которая пальцами-зубами пыталась разъять задубелый ремень. Проявились её некрасивые груди, которые двуедино болтались в такт шевелений, и которые я разминал деревянной рукой, хотел больно ущипнуть, но не решался.

Во власти утренней налитости уже жалел, что ничего у нас не случилось, что приперся Завклуб, который зло шутил, строил правдивые догадки и чуть не довел до греха. Однако Гном, запутавшись в завитушках похмельной боли, попискивал: хорошо, что пришел, поскольку случись у нас ЭТО – жизнь потекла бы в иное русло, в холодную бездну, из которой нет возврата.

Затем пришло раскаяние: стало жаль АФ и себя, и наш бестолковый роман, который бы ни к чему путному не привел (будто мог привести?). А еще жаль, что все ниточки, связывающие с Аней, обрываются (будто они существовали?).

Затем накатила вина, и я уже знал, что опять пойду в библиотеку, увижу АФ, расспрошу, утешу, извинюсь. И еще много-много чего, потому как жить с этим, недосказанным, не смогу.

Остаток субботы и воскресенье превратились в ожидание. В субботу она работала, но не пошел – в выходной постоянные посетители, не хотел мелькать (еще Павлович заявиться!). И позвонить в библиотеку нельзя по той же причине. А домой тоже не позвонишь – трубку может взять муж или Аня. Хуже, если Аня. Что спросить: как дела у мамы?


В понедельник Аня сама позвонила.

– Эльдар Валентинович? – холодно переспросила девочка.

– Да… – узнал голос, рухнул на табурет.

– К маме в библиотеку больше не ходите.

– Почему?

– Не ходите и всё.

– Что случилось?

– Отец ругается. Он против вашей дружбы. Вчера вечером скандалил.

– Из-за меня?!

– Да.

– Что он говорил?

Аня не ответила. Дышала в трубку.

– Ей плохо?

– Да. В библиотеку к маме не ходите. Я вас прошу. Она вас… Она к вам очень хорошо относиться. Но, не ходите.

– Расскажи…

В трубке щелкнуло, заныло короткими гудками.

– Алло! Аня!..

Ей не о чем со мной говорить.

А чего я ждал?

Положил трубку. Спотыкаясь, поплелся в келью, рухнул на диван.

Так и должно быть – каждому по делам его! Я приношу боль и страдание, тем, кто меня любит. Как прокаженному, мне нельзя к людям. Я больше тьма – чем свет. Я должен сгинуть в этой тьме, в норе, в пещерах, в дальнем монастыре, утратив имя и название.

Но к АФ схожу. В последний раз.


В полубреду дождался ночи. Перечитал «Врата рая» – тягучую повесть Анджеевского в одно предложение. Гигантская суперфраза длилась-длилась, обволакивала, рождала догадки, оглашала приговор: чем одержимее я тянусь к любви и к добру, тем глубже вязну во зле. Мои врата Рая обращаются входом в ад.

Во вторник, девятого января, с утра побрел в школу. У школьников каникулы, но дома умру, как издохли мои населенцы – Гном, Пьеро и Демон, обессилев от взаимных упреков. Лишь Змея тихонечко урчала, успокаивала, что мои метания – суть томление духа, лишь путь, уроки; главное – впереди. Издевалась, гадина.

В школе засел в пионерской комнате, пялился на стенды, комкал Анин платочек в бурых пятнах – реликвию из прошлой жизни, в сотый раз строил догадки: что могло случиться с АФ? Вспомнил, как месяц назад Аня на уроке ко мне прибежала, сидела на том стульчике. Влюбленная. А я гордый, недоступный, унылый козел. Кто мог знать, что так всё обернется?

Поставил на проигрыватель скрипучий диск Антонова. Бесконечно сдвигал иголку на единственную песню, в которой лирический тенор сладкоголосо не жалел ни о чем, в отличие от меня, жалеющего о бесславном конце, но еще пуще – о бездумном начинании.


В обед отправился в библиотеку. К тому времени – уже нехотя. После многочасовой медитации в зашторенной пионерской, где мои страхи-мухи разрослись безобразными слонами, единственного хотелось – раствориться, убежать от всех в те края, где меня никто не знает. Однако я шел. Единственного просил у Бога (или не у Бога; кому теперь служу после всего содеянного?), чтобы АФ находилась на работе, и чтобы там кроме неё никого не было.

Бог (или кто иной) услышал. АФ сидела за бюро: одинокая, растрепанная. Почувствовала шаги, подняла голову. Увидела меня – опустила.

– Добрый день…

– Ты зачем пришел? – вместо приветствия спросила АФ.

– Я не мог не придти. Мне вчера звонила Аня.

АФ замерла, подняла опухшие глаза. Заметил плохо запудренную ссадину на правой скуле, подпухшую губу.

– Это из-за меня? – выдохнул, заливаясь стыдом, сожалением, гневом!

– И что она говорила? – спросила АФ.

– Кто?

– Дочка.

…………………………………………………………………


Январь 1990. Городок

Последующие дни привыкал ПРОСТО жить. Без Алевтины Федоровны. Разбитое сердце замироточило рифмами о тленности подлунного мира, где всё проходит – и любовь, и страсть. Как заклятие повторял избитую истину, только у меня не проходило.

Напротив, сомнения, словно надоедливые мухи, пощекотывали совесть: зачем мне сдалась эта замужняя женщина? Разбил ей сердце, лишил покоя, да еще ославил напоследок. Не любил же – так, отголосок детской влюбленности, замешанной на желании прикоснуться к недозволенному.

Чем больше размышлял, тем явственнее находил подтверждение своей циничной Формулы любви, согласно которой основой мужского влечения к женщине есть желание обладать ею; не она сама, не её духовный мир, а само желание. Как пошло! А где высшие побуждения души, где трепет влюбленного сердца?

Трепет обязательно – куда без трепета, – соглашался оживший Демон, кивая на Пьеро, – но, в первую очередь – желание, на котором построен мир. Иначе прекратиться людской род, потому как на высоких побуждениях далеко не уйдешь – до первой размолвки.


В который раз подтвердил мои догадки Юрка, который пришел поздравить с минувшим Днем рождения – мне пятнадцатого января двадцать один исполнилось. Кроме мамы, учеников да коллег по школе (особенно Химички), так никто и не поздравил. Под словом «никто» моё обиженное сердце подразумевало АФ и Аню, от которых больше всего ждал весточки.

В тот день, возвратившись со школы, сидя в келье, а потом застольничая с мамой на кухне, прислушивался к телефону, ожидал звонка. Не дождался. Какое им теперь дело до меня (да и мне до них)? – пора привыкнуть.

Зато Юрка добавил цвета в мой унылый мир. Он только из Киева приехал. Мы пили принесенный импортный коньяк за здоровье именинника и за прекрасных дам, которые, после ритуальных ломаний, говорят «дам», или молчат, но дают, – авторитетно заявил Юрка.

Набрав достаточный градус, мы уселись на диване. Юрка рассказывал, что Киев потихонечку сходит с ума: «Рух» рулит, водки нет, но все пьют, а кандидаты наук на рынке торгуют нижним бельем и такое прочее.

Притворялся, что слушаю, поскольку проблемы блаженных незалежныков меня не занимали. А вот взаимоотношения (взаимосношения – как говорит Юрка) с прекрасным полом, особенно замужним – очень и очень. Об этом спросил окольными путями.

– Знаем-знаем, – хитрюще сощурился Юрка. – В замужней бабе есть свой кайф. Даже больший, чем в свободной. Знаешь, почему?

Я отрицающе покачал головой.

– Как же, если сам… – опять не уточнил; чувствовал – на грубость нарвется. – Замужняя притягивает именно своим замужеством. Тем, что ради тебя она будет хитрить, брехать мужу, искать встречи, натянет новые трусы и будет давать каждый раз как последний, в самых неожиданных местах.

Юрка глянул на слушателя, с чувством продолжил.

– А потом, дома, крадучись, будет застирывать тобой заляпанное платье, целовать мужа использованными губами, да исполнять супружеский долг тобой обхоженной василисой. Или вообще откажет, сославшись на головную боль.

В точку, гад, подмечает. Сам о том думал, трогая там, где нельзя. Только Юрка не комплексует – от чистого сердца по замужним ходит, говорит: заслуженно козлам рога наставляет, раз не уберегли жен. А я-то, вроде, по любви, но всё равно о том же думал. Знать и вина моя неизмеримо больше, осознанней.

– … вот у меня, была одна – недоступная, мужа любила, - тараторил Юрка. – Так знаешь, чем её взял?

– Не надо!

Юрка зыркнул на меня, затих.

– Лучше о делах расскажи. Чем сейчас зарабатываешь?

– Спирт «Рояль», «Сникерсы». Но самое прибыльное…

Так-то лучше. Ему б эротические романы писать – возбудителю полуночных фантазий. Я потом неделю заснуть не смогу. К тому же, все мои пути к осуществлению отрублены одним махом. Александр, блин, Македонский – мастер «умелые руки».

……………………………………………………


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


……………………………………………………

Конец декабря 1991. Городок

Майи приезд не столько заботил, как обнадеживал. После знакомства с Дядькой, отношения наши обрели подобие тепла, и я рассчитывал, что в уютном провинциальном мире Снежная королева растает.

Иных муз у меня не было. Дружба с Химичкой, которая продолжалась после перехода в другую школу – не в счет. После нечаянного новогоднего сближения двухгодичной давности, я пресек любые попытки такого рода, не желая обижать хорошую девушку, поскольку ничего определенного обещать не мог. А попросту – её не хотел. В отличие от недоступной Майи.


Майя прибыла в Городок перед Новым годом. В тот же вечер позвонила и обещала завтра придти в гости. Перед сном я живописно мечтал о визите, не жалея сладких красок, хоть и Гном, и Пьеро наперебой подсказывали, что ничего ТАКОГО у нас не случиться.

Встретились на следующий день вечером, возле памятника Ленину, по случаю праздника наряженного в снежную тюбетейку и в такую же мантию. Как и предполагал, Майя особой теплоты не проявила, лишь поцеловала в щеку да властно взяла под руку.

По дороге разговорились. Рассказывала, что Киев – столица уже независимой Украины – в ожидании манны небесной, которая раньше с украинских земель уходила в голодную Россию. Манны пока не было. Исчезало и насущное по доступным ценам. Зато в людных местах выросли лотки и палатки, которые торговали жвачками, вонючими ликерами и непристойными журналами. При этом, по-новому, по-модному, здороваясь, нужно выкрикивать: «Слава Украине!» – что-то вроде «Sieg Heil!» на незалежницкий манер. Последнее я сам додумал, потому, что Майя в такие тонкости не вдавалась. Её происходящее устраивало, поскольку давало возможность, как она говорила, выбиться в люди.

Я выбиваться не собирался, потому чертыхнувшись, спросил о более важном – её личной жизни. Майя так же задорно рассказала, что сессию сдала досрочно и на «отлично» (дядька подсобил – догадался я), так что до старого нового года будет в Городке.

– А это значит, – сказала Майя, хитрющее глянув на меня из-под припорошенной снегом меховой шапочки, – что у нас есть время пообщаться. Я приготовила сюрприз.

Это было что-то новое! Демон довольно заурчал, потому как в понятие «сюрприз» вложил свой, единственно возможный смысл, который есть надлежащим продолжением романтических отношений парня и девушки. Я тоже так считал, вот только, не знал – так ли считает Майя.

Сомнения мои не преминули подтвердиться в тот же вечер. Майино гостевание больше походило на смотрины. Мы даже не уединились в келье, а сидели вместе с мамой на кухне под чай да принесенную гостьей бутылку сухого вина.

Маме девушка понравилась. Умела Майя произвести впечатление – еще во время визита к Дадьке понял. Слушая женские разговоры, я думал об обещанном сюрпризе и понимал, что если он случиться, то не сегодня.

Так и вышло. Уже у Майиного дома, когда прощались, Снежная королева сообщила, что после праздника родственники уедут в Киев, а она остается. Потому мы сможем встретиться у неё дома.

Последние дни старого года обратились ожиданием, наполненным непристойными фантазиями, что обезболило обиду от недопущения меня к подготовке праздничных концертов в школе. Я и не рвался, зато в последствии, со злорадством наблюдал, как сказочный советский Новый год превратили в скучный филиал рождества. И поделом – в новой стране новые праздники. Зато меня ждал Майин сюрприз.

………………………………………………………..


Утром разбудила мама – принесла телефон из прихожей. Я бухтел, кутался в одеяло. Мама не отстала. Оказалось – звонила Майя.

– Привет, насильник, – с укором сказала девушка. Только Гном подсказал, что не обиделась она. Наоборот, опасается, как бы я чего не надумался.

– Прости, – сонно промямлил первую глупость.

– Не прощу… – примирительно сказала Майя.

– Я больше не буду, – ляпнул вторую глупость, окончательно просыпаясь.

– Посмотрим по твоему поведению… Ты, почему вчера ушел?

– Думал – обиделась.

– Интересная у тебя реакция на мою обиду, – хмыкнула Майя. – Нет, чтобы дождаться, кинуться в ноги, попросить прощения…

Майя замолкла, видно ожидала покаяния. Но я тоже молчал.

– Ладно, – делово заключила Майя. – Мне нужно прибраться в квартире, мебель подвигать. Приходи, будешь грехи отрабатывать.

Ссориться она, видно, не собиралась. А потому, вместо досыпания, неспешного завтрака и последующей уединенной медитации над декабрьским номером «Иностранной литературы», только вчера полученным, еще не листанным, пришлось тащиться к Майе.

Идти ужасно не хотелось. После вчерашнего овладения, прежний интерес она утратила. Бесспорно, я Майю желал, но уже не так, как вчера. Полигамная мужская сущность щемила, что в мире столько неизведанных женщин, с разнообразными родинками на стройных спинках, непохожей курчавостью между ног и прочими сладкими атрибутами, а я, молодой и свободный, зациклился на чопорной недотроге, и теперь бреду на добровольную каторгу.

Но только Гном нашептывал, что мои размышления – бред надуманного Казановы, который, если бы не Майя, и дальше сидел бы в душной келье, заваленной книгами, предаваясь плотской любви лишь в передсонных фантазиях, заменяя теплых и мягких, повизгивающих фемин, надежной мужской рукой.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


………………………………………………..

Всё так бы и шло заиндевелым зимним чередом, если бы не КНИГА, которая появилась в моей жизни.

Через Моисея пришел еврейскому народу Закон; Иисус принес миру Новозаветное Знание; Сержант Пеппер, понимающе ухмыляясь, дал мне на неделю почитать истрепанный, замусоленный сиренево-бежевый томик со стилизованной бабочкой на мягкой обложке: издательство «Известия», серия «Библиотека журнала «Иностранная литература», год издания 1989.

Пеппер принес в мой мир «Лолиту».

Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел! Явление Лолиты стало недостающим пазлом, который заполнил взбалмошную систему желаний закомплексованного девианта, каким считал я себя последние два года.

Детские воспоминания, а потом и отношения с Аней, порождали унизительные самокопания. Я возомнил себя выродком, одиноким хищником, посягающим на вечное мироустройство. И хоть насмешливая Клио давала неисчислимые примеры иного толка, в настоящем пространстве и времени от того было не легче.

Но теперь открылось, что я не одинок. Набоков подарил мне Гумберта, которого я определил в Пантеон Литературных Героев, наряду с Дон Кихотом, Рудиным и Мартином Иденом – детскими примерами к подражанию. Сам же Автор – неповторимый, порочный, блудливо-голубоглазый, чем-то схожий со мной – внушал благоговейный трепет.

Желая воздать должное, перерыл подшивки перестроечных «Огоньков», нашел его фотографию, неожиданно цветную, наклеил на картонку. Поместил на полку меж таинственных пилигримов, которые обитали на нашей грустной планете – меж Льюисом Кэрроллом и Эдгаром По (их биографии читал еще до встречи с Набоковым, питаясь разрешить проклятый вопрос своей необычности; только в тех дистиллированных жизнеописаниях речь шла обо всём на свете, кроме главного).


Проглоченный за сутки, вылизанный до запятой роман, поражал схожестью чувств. Теперь я понимал, откуда тянуться паутинки нежнейших корешков моего нынешнего восприятия представительниц женского начала с признаками незрелости. У меня в детстве тоже были свои изначальные Анабеллы: солнечноногие, тонкорукие, мягко-податливые, влажно-соленоватые. С ними я грешил, не ведая греха, с ними я предавался постижению мира, играл в сладкие запретные игры. Долгие годы после детства я вспоминал их перед сном, дорожа драгоценными мелочами впечатлений утраченного Рая.

Мне было далеко до эстетизированной эротики ГГ., да и мой интерес к прекрасному полу не ограничивался нимфетками. Женские тела увлекали как проявление материального мира во всём многообразии: и безнадежно старые прыщавые студентки, и древние тридцатипятилетние фемины с набухающими змейками целюллита, дряблыми грудями в серых бороздках растяжек и морщинками под глазами. В каждой из них таился свой пряный аромат. Однако настолько проникновенного выражения потаенных мыслей и чувств я доселе не встречал нигде.

После прочтения я переписал в заветный блокнот первую часть романа, сопровождая комментариями и личными наблюдениями. Последующие бесконечные переезды ГГ с Лолитой и описания американской провинции, захватывали меньше, но и в них я выискивал крупицы отношений и раздумий, собирал драгоценные слова-жемчужины в потайные закоулки души.

Я впитал набоковский яд, переболел, исцелился и стал собой. Я уже не боялся.

Мир, сквозь призму Великого Энтомолога, засверкал новыми, доселе невиданными красками. Следуя филигранно выверенным описанием маленьких смертоносных демонов, я научился распознавать нимфеток, посылаемых в наш мир щедрым Создателем в постоянной пропорции, безотносительно времени, места и установленных законов. Если раньше в школе я смущенно отводил глаза от коленок отличниц за передней партой и корил себя за невольно кинутый взгляд на играющих в резинку восьмиклассниц, то теперь всё так же отводил, но уже не корил.

В свете нового созерцания Майя отошла к арьерсцене. Я с головой погрузился в набоковские миры. Благодаря Юрке и тому же Пеперу, раздобыл и вылакал «Машеньку», «Камеру обскура», «Весну в Фиальте». На волне неизведанных ранее дивных ассоциаций, из воскресшей души хлынули изумительные слова и звуки, в горячке стенографируемые на подвернувшихся бумажных обрывках корявым творческим росчерком. За пару лихорадочных ночей я подарил миру два рукописных поэтических сборника, впоследствии презентованных на внеочередных заседаниях Клуба.

Я ожил, я понимал, как мало нужно человеку для счастья: убрать предупреждения, отпустить целесообразность и попросту отдаться порывам души. А душа – она от Бога, она мудрая, она знает, как лучше.


В творческом экстазе на землю ступила весна. Майя приезжала редко, но и эти визиты ничего не привносили в наши отношения. Мы, как дипломаты для переговоров, встречались на нейтральной территории, потому, что ТАК НАДО. По умолчанию новогоднее грехопадение не вспоминали, о новом речи не заводили. Ритуально ткнувшись друг другу в щеки, мы обсуждали новости, происходившие на просторах бестолкового осколка когда-то великой Страны.

Майя восторженно рассказывала, что Киев проснулся, кинулся строить капитализм: на республиканском стадионе создают восточный базар, а пока торгуют где придется. И купить можно любую заграничную одежку, даже косметику – были бы деньги. Однако из Майиного одобрительного щебетания заключил, что не всё так радужно в киевском королевстве: после незалежницкой эйфории наступила депрессия; былая интеллигенция пьёт разбавленный спирт «Рояль», закусывает «Сникерсами». В том числе обнищавшая профессура Майиного университета, а значит, и мой разлюбезный дядька.

Представленные картины казались мне, безыдейному идиоту, инопланетными пейзажами, фантасмагорическим бредом Босха под вибрации разбитого пианино из шниткианской прелюдии к первому Большому концерту.

Однако в мире людей, кроме желто-голубого безумия был Набоков, а значит – жизнь обретала смысл.


Не утерпел, выбрал момент на очередном свидании и восторженно поделился с Майей открытием Набоковской Вселенной.

Майя небрежно скривила губы. Оказывается, сейчас культурные люди читают Костенко, Стуса и прочих украинских диссидентов, а ЭТОТ…

– Своей книгой он оскорбляет порядочных людей, – непререкаемо заключила Майя.

– Ты о «Лолите»? Он много написал.

– Достаточно одной.

– Читала?

– Я такую ерунду не читаю. Слышала. Там мерзкий тип совращает двенадцатилетнего ребенка, а автор детально и растянуто описывает процесс этой мерзости, – Майя брезгливо фыркнула. – Говорят, что у Набокова с головой было не в порядке: ТАК писать о ТАКИХ вещах может лишь ЭТИМ увлеченный человек.

– Нельзя судить о книге, не читая.

– Ты его защищаешь, потому, что сам такой. Я поняла в новогодние праздники – хотела сюрприз сделать, а ты! – Майя отвернулась, ступила пару шагов, остановилась.

Такой! – хотел зло ответить. Промолчал.

Я не такой, к сожалению. Не дано мне по-набоковски писать, разве что – чувствовать.

Майя продолжала стоять спиной ко мне. Обиженно опустила голову, всем видом упрекала в чем-то постыдном. Холодная и неисправимая Снежная королева ждала, чтобы я кинулся, начал просить прощения. Не буду! Глупая, не понимает, что вселенским холодом только остужает моё, и без того прохладное к ней, сердце.

После новогодних праздников можно было продолжить наши отношения, растопить лед Майиных предубеждений, но стало только хуже. И сейчас я чувствовал – дело совсем не в Набокове, а в том, что я посмел прикоснуться к чему-то, ею не одобренному. Мне такое положение порядком надоело.

– Если тебе по душе тот извращенец, – обернувшись, примирительно сказала Майя, – не удивлюсь, если в школе с ученицами заигрываешь. Тем более, сейчас такая молодежь!

– А ты не молодежь?

– Я всегда была серьезной, и не допускала…

– Это плохо. Юность создана для любви.

– Мне не до любви. Мне учиться надо. А потом, может, о любви подумаю.

………………………………………………………………….


Май 1992. Городок

После майских праздников заболела одна из учительниц младших классов. Её деток решили между остальными младшеклассницами распределить, однако те, необъятные дамы предпенсионного возраста, запричитали, закудахтали, сославшись на май и огороды. Директор созвал педсовет и мне, как наиболее незагруженному, поручил принять 4-Б класс до конца учебного года.

Особого энтузиазма я не испытывал – закончился энтузиазм вместе со Страной, сейчас товарно-денежные отношения в почете. Но обещали доплатить за часы, плюс премию. Поёрничал, согласился. Даже если бы не доплата – куда мне деваться с подводной лодки.

Поначалу не заладилось. Одиннадцатилетние девчонки и мальчишки до конца урока впадали в апатию от объема материала, поданного основательным учителем истории. Лишь тренькал звонок на перемену – гоготливая орава с облегчением выпархивали из класса, подальше от занудного дядьки. Потому вечерами, вместо медитации над набоковским «Даром», приходилось штудировать детскую педагогику и писать планы уроков, упрощая их до невозможности. Ничего путного не вышло.

Промучившись неделю, я отложил заумные теории, вспомнил свои желания в одиннадцать лет и решил поступать с четвертоклашками так, как хотел, чтобы поступали со мной в том возрасте.

Отныне проверка домашних заданий и подача нового материала занимала меньше половины урока. Остальное время мы общались: о прошлом и будущем, о книгах, фильмах, о жизни, смерти и любви.

В одиннадцать лет меня особо занимала любовь. Я очень хотел быть самым-самым нужным, а еще, чтобы меня любили все девочки, и даже тети-учительницы и тети-чужие.

Потому я старался полюбить девчонок и мальчишек из 4-Б – не притворно (дети сразу чувствуют) – по-настоящему. Всех без разбору: отличников, отстающих, симпатичных и не очень. Я неустанно повторял каждому, какие они прелестные, нужные, неразгаданные вселенные. Особенно девочки, для которых восхищение и любовь – живая вода.


О, как изменились наши отношения! Не всегда получая внимание дома, четвероклашки с детской простотой льнули ко мне, как мотыльки к огню. Уроки пролетали незаметно. Увлеченные историями с собою в главных ролях, они не слышали звонка на перемены, заворожено не сводили глаз с лицедея, возводившего их в центр Мирозданья.

После уроков мальчишки наперебой вызывались проводить меня домой, чтобы выведать по дороге недосказанную развязку закрученного сюжета. А девочки…

Мои девочки обретали женскую природу, не подверженную ни возрасту, ни времени: эти неумелые, очаровательные ужимки, глазки, полутона, вздохи; эти шаловливые позы, когда вроде случайно поддернутая юбочка одергивалась, но только после того, как я замечу; это ощущение будущей власти над тающей мужской природой.

Я их полюбил и стал любимым. Из занудного взрослого, который требовал хорошего поведения и знаний, я перешел в почетную категорию тех, кто с ними играет.

Утром, выходя из дому, я встречал возле парадного полкласса «своих» деток, живущих в километре, а то и двух от моего дома, которые приходили пораньше, чтобы пройтись со мной майскими улицами. Остальная половина класса встречала на подходах к школе, и мы вместе шли на урок.

Когда окончательно потеплело, на выходные, а то и после уроков, голосистая ватажка 4-Б, вместе со старшим САМЫМ ЛУЧШИМ ДРУГОМ, уходила за город. Я брал гитару. Под изгиб гитары желтой мы исследовали потаенные заросли ближних лесов, выискивали еще нерасцветшие, первые весенние цветы. Я учил их плести венки, которые превращали девчонок в заповедных мавок, а ребят – в отважных индейцев и следопытов.

Под конец похода мы разжигали костер, пекли картошку и сало на прутиках. В процессе приготовления мавки обседали меня, норовили прижаться горячими, набеганными телами, оказаться под рукой, которая бы их случайно, погладила, поворошила, ущипнула. Порою из-за места возле моей персоны разыгрывались нешуточные баталии в лучших традициях ревнивых разборок. Приходилось проявлять разнообразные ухищрения, чтобы все оказались поглаженными и ущипнутыми.

……………………………………………………………


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ


У меня было три детства. Они переплетались в дивном единстве, побуждая маленькое пытливое тело вспоминать прошлый опыт. Я вбирал окружающий мир пятью чувствами и мириадами тончайших эмоций, рождаемых живущими во мне сущностями.

Мир людей представал чарующим, немного страшным, немного стыдным, и от того еще более желанным. Однако, не новым. Порою мне, как и каждому в детстве, казалось, что ЭТО уже со мною происходило, нужно только вспомнить. Три детства впоследствии свились в триединую ипостась, создав меня настоящего.


1974 – 1981. Городок

Первое детство – школьно-книжное. Вернее – книжно-школьное, поскольку читать я начал задолго до первого звонка. Не помню, чтобы меня намеренно учили. Разве что дед, играючи, растолковал значение основных кириллических символов.

Где-то между пятью и шестью, дождливым октябрьским вечером, возле дедовой печки, листал я иллюстрированное Гранвилем «Путешествия Гулливера», разглядывал неведомые сочетания литер, и вдруг, как воспоминание, явилась их цельность. Дед только довольно хмыкнул, когда я, спотыкаясь, по слогам расшифровал: «Из-да-те-ль к чи-та-те-лю», а затем: «Ав-тор этих путе-шест-вий мисс-с-стер…».

С тех пор безмолвная речь неизвестных богов вошла в мой мир недостающим пазлом, отравив сакральным ядом эскапизма последующее существование. Я читал много, читал везде: дома, во дворе, за обедом, ночью под одеялом с фонариком после насильного укладывания спать.

Когда пошел в школу, я читал на уроках и вместо домашних заданий, что не замедлило сказаться на успеваемости по остальных предметах. Особенно пострадала Гауссовская царица наук, низведенная в моём детском мире к досадному, но необходимому недоразумению, вроде рыбьего жира или взрослого «надо», когда не хочется.


В библиофильском опьянении, после «Кондуита и Швамбрании» Кассиля, я придумал страну Леанду. Назвал её так, поскольку это имя походило на таинственное слово «лепота», которым (я не раз слышал), Дед называл окружающий лес и красивый вечерний закат. Я нарисовал карту Леанды, придумал флаг и гимн, а еще создал герб в виде трехзубой двухцветной короны, правая половинка которой, по линии центрального зуба, была черной, а левая – белой.

В той стране проживали Дон Кихот, Робинзон и Гулливер, а также образы всех, кого любил, особенно девочек, которые мне нравились. Я рисовал их на разноцветных картонках, вырезал и хранил в заветном альбоме.

Со временем альбом раздулся. К пятнадцати между его страницами помещались сотни любимых литературных героев и десятки стилизованных девчонок. С девочками было проще, поскольку мои симпатии часто менялись.

Девочки, которые не оправдали чести находиться в альбоме, сжигались над ритуальной свечой, пройдя перед этим обряд инициации остро отточенным карандашом: красным, почетным – кого безвинно разлюбил; синим – которые разлюбили меня; черным, позорным – кто меня обидел, посмеявшись над сокровенными чувствами.

Я, разумеется, был самодержцем Леанды – мог карать и миловать по своему хотению. Они, бедные, даже не знали, чему подвергались в застенках моего разноцветного воображения. А я знал и ухмылялся, вспоминая их мольбы о пощаде и предсмертные судороги над огнем, который превращал разноцветные картонки в скукоженные серые хлопья.

Порой игра переменчивых чувств заставляла воскрешать прошлые образы, воплощать их в материальные картонные оболочки, и тогда девочки, возрожденные из пепла, помещались на старые места. Порой неоднократно.

Сейчас это ждало бы Майю, доживи мой альбом до сей поры. Однако к восемнадцати годам, перед службой в армии, я отправил альбом и всех его обитателей в архив, торжественно инициировав почетным красным карандашом всех небезразличных мне представительниц прекрасного пола. Библиотекаршу АФ в том числе.

Юрка, рассекретивший меня во время одного из обрядов, после смертной клятвы был допущен к его проведению, но сакрального смысла не понял, голословно обвинил властного в своих действиях тирана в захождении шариков за ролики. Ему было интереснее в футбол с пацанами во дворе погонять, а мне – дивная Леанда. Так проходило моё первое книжно-школьное детство.


К десяти годам я перечитал большинство книг из отцовской библиотеки. Еще тогда завел Читательский дневник, куда дотошно записывал прочитанное, с обязательными рецензиями, восхищением, а порою критикой неправильных, на мое разумение, поступков героев и героинь.

Когда с домашними интересными книгами покончил, стал завсегдатаем двух городских библиотек – детской и взрослой. В выходные, позавтракав, шел в детскую библиотеку. До обеда бродил по книжному залу, выискивал самое интересное (список загодя готовил). Выбрав шесть приглянувшихся книг (больше не разрешали брать на абонемент), спускался в «Чайную» возле Дома культуры. Там перекусывал пирожками, ожидая самое замечательное – посещение районной библиотеки для взрослых.

Записали меня туда в виде исключения, по просьбе матери – библиотекаря в Доме культуры, потому что «маленьким», до четырнадцати лет, ходить во взрослую не разрешалось. Запрет наложили по указке районного начальства, во избежание «засорения» неокрепших детских мозгов описанием любовных сцен, которыми бесстыдно изобилует мировая литература. Но для меня, тогда одиннадцатилетнего, эта тайна была давно раскрыта, притом в таких подробностях, которые не снились слоноподобным тетушкам в отделе культуры райкома Партии.

В том мире взрослых книг моей пытливой сущности настало раздолье! Дух захватывало от общения с людьми прошедших времен, которые, как Декарту, сообщали только лучшие свои мысли. Пьянея от книжного духа, я бродил меж высоченных полок, вынюхивал, доставал понравившуюся книгу (порой, подставляя особую лесенку), раскрывал наугад, зачитывал пару абзацев. А затем, млея от восхищения, откладывал в специальное лукошко, как отобранную, которую хочу прочитать (потому, что не прочитать её невозможно!)

К закрытию библиотеки я еле тащил тяжеленную корзину, наполненную двумя десятками избранных. А затем, сидя возле библиотекаря, разрывая сердце, выбирал заветные шесть, чтобы записать и взять домой (здесь, как и в детской, больше шести не давали).


Поначалу, когда я только был допущен в запретный мир взрослых книг, библиотекари относились ко мне с удивлением и опаской: почему странный мальчик ходит полдня между полками, листает, гладит, нюхает?

Особенно подозрения усилились, когда пришлось взять без проса неразрешенный и вредный для детского ума «Декамерон» Боккаччо. Записать в абонемент его отказались, да еще пригрозили сообщить в школу и отцу, какими книгами увлекаюсь в пятом классе: все, мол, в таком возрасте о межзвездных полетах читают да путешествиях, а он – бесстыдник! Я тоже читал о полетах и путешествиях, но страх как хотелось разузнать подробности о соловье в руке, которого обнаружил, пролистнув несколько недозволенных страниц.

На следующие выходные пришлось запрятаться за полками и засунуть толстенный желтый том в скользкой суперобложке за пояс. Но так как в ту пору телосложением я походил на мультяшного Маленького Принца, то фолиант из серии «Библиотека всемирной литературы» выпирал из-под пиджачка, превращая воришку в беременного карлика. Книгу обнаружили и нещадно изъяли, а меня, покусившегося на запретный плод, позорно отлучили от библиотеки.

Конечно, сообщили отцу. Вечером состоялся серьезный разговор с родителями, в результате которого я дал честное пионерское, что больше никогда-никогда ничего-ничего чужого (тем более – государственного!) брать без проса не стану. Покаянную голову меч не сечет, и мне разрешили читать классическую литературу для взрослых, как сказал отец – для общего развития.

Это было еще до Алевтины Федоровны. С её приходом библиотечная жизнь наладилась: я мог брать любые книги, даже анатомические атласы листать, где между страшных картинок бескожих мышц и сухожилий встречались вполне нормальные рисунки голых теть.


Мой отец, который позволил сыну в двенадцать лет читать взрослые книги, был в Городке человеком известным – директором местного Дома культуры: книгочеем, словоблудом, любителем вин и прекрасного пола, личностью образованной и неординарной, как на своё время и место обитания. Он музицировал на всех имеющихся инструментах, писал сценарии торжественных мероприятий, сам их ставил, раздавая лучшие роли симпатичным студенткам из местного техникума, которые взамен платили ему восторженным вниманием.

Доставалось того внимания и мне, когда отец разрешал прийти к нему на работу. Задорные юные хохотушки (тогда кажущиеся старыми), обнимали меня, пощипывали, угощали печеньками и говорили: «Какой хороший мальчик!», обещая выйти за меня замуж, когда выросту. Отец недвусмысленно переглядывался с девицами (мол, папа тоже интересен – зачем ждать так долго!), а я смущался, краснел и хотел потрогать их за проступавшие под кофточками груди. Конечно же, не трогал, потому что стеснялся.

Зато дома, уже владея совершенно секретным опытом, перед сном я поглаживая себя ТАМ и представлял какую-нибудь из папиных студенток рядом на кровати. Представлял, что это она трогает меня, даже целует писюна, чтобы он стал твердым. А потом я ложусь сверху и мы долго целуемся письками. Я в ту пору еще не видел наяву старых женских писек, но по аналогии представлял, что они устроены так же, как девчоночьи, только поросшие волосами. Мне об этом сельские подружки рассказывали.

Мой неординарный отец, как и многие провинциальные служители культуры того времени, был подвержен профессиональному заболеванию. Он стремительно жил и странно помер в марте восемьдесят шестого после бурного праздника, посвященного Международному женскому дню. От отца остались книги, испещренные пометками на полях, груда сценариев да пару тетрадок заведомо непубликуемых стихов.


1974 – 1987. Лес неподалеку Городка

Кроме книг, которые наполняли окружающий мир образами и смыслом, у меня был дед – мамин отец. С ним связано второе детство.

До школы и в младших классах меня к деду отпускали неохотно, особенно отец, пеняя неустроенностью. Зато, когда мама запретила ездить на каникулы к отцовым родителям (ввиду разоблачения стыдных приключений), а оставаться летом на городецком асфальте я никак не хотел, то меня отвозили к деду в лес.

Мне нравилось гостевать у деда. Он не поучал, не заставлял запоминать, не требовал толкований и ответов. Дед лишь рассказывал, приводил примеры или показывал обычное необычным.

При этом он никогда не говорил о своей прошлой жизни, и мама о ней не говорила. Зато от людей я слышал (от того же Юрки), что дед у меня в прошлом – офицер НКВД, а еще – ведьмак, разные штуки тайные знает, может лечить, а может и убить. Побаивались деда, не занимали без повода. Он тоже никого не занимал.

Но меня в ту пору не особо интересовало – ведьмак он или не ведьмак. Мне с ним было интересно, спокойно. Чувствовал: пока я возле деда – никакая беда не затронет. А даже если и задумает тронуть (лишь задумает!), то предназначенное мне зло сторицей назад возвратиться.

Каждый день на рассвете, не смотря на погоду, дед запрягал старого мерина в древнюю телегу с деревянными колесами, охопленными стальными обручами, и отправлялся в лес по лесничим делам. Я же в это время был посвящен себе: умывался у колодца, пил оставленное дедом, еще не остывшее парное молоко с испеченным хлебом, и отправлялся обследовать таинственный лес.

Когда был младше – старался не отходить далеко от избы. Но затем, после четвертого класса, соорудив лук из дикого орешника, я забредал всё дальше. Сам того не ведая, я впитывал окружающий лесной мир, открывал его дивный порядок, который во сто крат согласованнее мира людей, добрее, разумнее. Мне давали уроки лесные колючие травы, муравьи в кореньях дубов, пекущие слепни и мелкое зверье, забредшее полакомиться у кормушек, построенных дедом.

Углубившись в лес, я порою встречал лосей, косуль и диких свиней, но пугаться их меня не приучили, а звери, не чувствуя моего страха и угрозы, меня не трогали, с интересом наблюдая за необычным детенышем двуногих, который не желал им зла.

Узнав о дальних походах, дед научил меня шипелкам и жужжалкам, которыми можно отпугивать бешенных собак или злых людей. Лишь предупредил, что слова эти страшные, и запросто нельзя их говорить, потому, что зверь или человек могут испугаться, заболеть, даже издохнуть. Я знал, что против зверья никогда дедовой науки не применю, а вот против злых людей – это всегда пожалуйста. Не любил я лицемерных взрослых дядек и теток, которые думали одно, а говорили совсем другое.

Я даже хотел, чтобы браконьер какой с подстреленной косулей мне попался, или лесной ворюга со срезанным молодым дубком. Зачесались бы тогда чушки вшивые, рожи паршивые, черным меченные, грыжей мученные, червями точенные… Плохие люди мне не попадались. Все окрест знали, что не стоит с лесом деда-ведьмака связываться, потому как досточки из украденного дуба в самый раз на гроб сгодятся.

Порою дед брал меня с собой в объезд, если ехал на дальние стражи. Поездки превращались в познавательные экскурсии, во время которых я многим более узнал, чем на последующих уроках биологии, географии и прочих ботаниках. Вот только математики дед не любил, считая её порождением Князя мира сего (как непонятно объяснял). Я тоже её не любил, хоть не знал тогда еще ни о Князе, ни о его правлении.

Но больше всего с той поры запомнились наши вечера, проведенные возле костра, если была хорошая погода, или возле печки в избе. Там впервые я услышал о Робинзоне и Дон-Кихоте. Однако самое важное, чему учил меня дед: чувствовать за реальным – не реальное. Особенно хорошо это получалось у костра, когда мы сидели в вырванном из темени маленьком кругу, а вокруг нас простирался беспросветный мрак, и в том мраке двигались неясные силуэты. Я поначалу их боялся, но дед пояснил, что невидимые силы сами по себе не более враждебны, чем вода или огонь. Если своими мыслями и поступками их не притягивать, то сами они нас не тронут.

А еще дед рассказывал, что мы жили на Земле много раз, и еще будем жить, когда помрем. Что никто не умирает, а сбрасывает тело, как конфетную обертку и возвращается Домой – на небо. Что бабка моя, дедова жена, не умерла, а вернулась к родным душам, отбыв земной строк. И что, возможно там, Дома, мы с нею встречались до моего рождения, и встретимся ещё.

Я верил деду восторженной детской верой (будто вспоминал давно известное) и мне становилось легко и свободно потому, что – смерти нет, и я никогда по-настоящему не умру, а стану другим! И никто из моих родных не умрет: ни мама, ни отец, ни дед!

С лет пятнадцати я стал реже ездить к деду на каникулы, а затем, повзрослев, обретя личные дела и проблемы, стал проведывать лишь когда мать посылала отвезти гостинцев. Дед чувствовал мой отход, не навязывался, не поучал, ни о чем не расспрашивал. Он всё так же уединенно жил, отдавал себя лесу. Но не болел, и казалось – не старел, оставался древним и постоянным, как окружавший его зеленый мир.


1975 – 1978. Село в Городецком районе

Первое книжно-школьное детство и второе – лесное, сплетались между собой, наполняя мой мир книжной мудростью и учением деда. Они вошли в меня – нераздельны, неотделимы.

Но было еще третье детство – захватывающее, стыдное, а потому – тайное. Третье детство существовало само по себе, почти не проявлялось, лишь порою давало знать легоньким пощипыванием в животе да шевелением Демона. Оно было самым любимым моим скелетом в шкафу, поскольку вспоминалось гораздо чаще двух остальных.

Началось третье детство в блаженное дошкольное время. Тогда меня надолго к деду в лес не пускали, и лето я проводил у отцовых родителей в селе, в километрах десяти от Городка.

Жизнь там была вольготная, райская. Кем-то установлено, что в мире мальчиков рождается больше, чем девочек, но третье детство грубо попирало такое соотношение – в бабушкином переулке на краю села я оставался единственным мальчиком на шесть девочек от пяти до десяти лет – и местных, и приезжих.

Разумеется там были и другие дети – постарше, но малышню они к себе не допускали, а нам того и не хотелось. Разве что старшая из местных девчонок, тогда уже десятилетняя Алка, намазав губы огрызком мамкиной помады, крутилась поблизости курящих подростков. Однако внимания они на пигалицу не обращали, а то и прогоняли плохими словами.

Так у нас сложилась своя ватажка. Верховодила всё та же Алка, которая называла себя королевой. Она жила с матерью-алкоголичкой и не по возрасту была посвящена во многие взрослые секреты, которыми порой делилась с нами, загадочно закатывая глаза. Впоследствии Алка стала виновницей будущих стыдных приключений, приведших к разгону ватажки, но это было потом, когда я уже второй класс закончил.

А до той поры мы, уподобленные неискушенным ангелам, предавались детским забавам, определенным возрастом и пытливой детской природой: бродили по окрестным лугам за селом, плели венки, строили домики из песка и травы, ловили руками рыбу и головастиков на болоте.

В этой идиллии по инициативе Алки присутствовали некоторые опыты постижения нашей половой принадлежности, но они оставались невинны и лишены порочности, осознание которой наполняло бы их иным смыслом.

Будучи в ватажке единственным мальчиком, я стал объектом девчачьих исследований. Накупавшись и нагулявшись, мы шли в одно из наших тайных мест, где играли во врачей, в папу-маму или трогания, к которым всё и сводилось.

По команде Алки мне сдергивали шортики, укладывали на спину, гладили и щекотали травинками, пока не затвердеет писюн. Потом девочки с ним игрались: шатали, сжимали, пробовали упругость. Их это забавляло, а мне было стыдно и больно (особенно первые разы), но приятно необычной приятностью.

Каждый раз, когда меня валили на землю, я притворно упирался, но мне нравилось так играть. Втайне я даже ждал этого и хотел, но не говорил. И когда девчонки увлекались чем-то своим, не обращали на меня внимания (особенно, в отсутствие Алки), я сам их задирал, валял домики и раскидывал цветы, чтобы они принялись меня мучить. Но они – дурочки с переулочка – того не понимали, начинали обижаться и плакать. Потому я особенно любил, когда с нами игралась Алка.

Мне тоже разрешалось трогать девочек. Они этого хотели даже больше, чем меня трогать. Но я стеснялся, никогда первым не приставал и отваживался лишь по настоянию Алки, которая выбирала мне жену. Как правило, себя саму.

Ещё Алка по секрету рассказывала совсем стыдное. Рассказывала, что будто взрослые целуются письками, когда у них любовь: ложатся друг на друга и всовывают хлопчачью в девчачью. Раз и мы с Алкой такой поцелуй пробовали, но ничего у меня не получилось – писюн гнулся, не всовывался, а потом окончательно сморщился. Алка сказала, что я еще маленький, не дорос даже до пионера, как она.

Я обиделся. Решил, что когда пойду в школу и стану пионером – у меня обязательно получиться. Тогда я считал, что все дети в своих ватажках трогаются и целуються, но не рассказывают посторонним.

Мы тоже не рассказывали. Понимали, что взрослым об этом знать не следует. По настоянию Алки мы поклялись на смерть хранить нашу тайну, запечатав обещание оттиском на подорожнике проколотого мизинца, намазанного выступившими капельками крови.


Змеем-искусителем, нарушившим мою монополию на девчачьи ласки, стал Сашка, который приехал в село к бабушке. Я тогда уже второй класс закончил. Мои подружки тоже повзрослели.

Сашка был из Киева. Его бабка до этого жила в другом месте. Но у деда Степана, нашего соседа по переулку, умерла жена, вот и взял себе другую – Сашкину бабу. Так и привела судьба Сашку в наши края.

Было на то время ему лет пятнадцать, может больше. Симпатичный и хулиганистый – такие всегда девчонкам нравятся. А тут еще – из столицы! Он сначала с одногодками местными хотел подружиться, но что-то у них не заладилось – поспорили, подрались. Дед Степан даже разбираться ходил. После этого Сашка ко мне стал захаживать, но так, без интереса – мне только десятый шел.

Однажды, когда он сидел у меня во дворе и со скучающим видом показывал карточные фокусы, пришла наша ватажка. Завидев Сашку, девочки сбились у ворот, засмущались, стали прятаться друг за друга и хихикать. Алка, хоть и старшая (ей на ту пору уже двенадцать исполнилось), тоже покраснела, но подошла к нам. Сашка сразу ожил, расфуфырился, принялся дурашливо шутить и выделывать кренделя с картами. Увлеченная представлением подтянулась малышня, не сводила зачарованных очей с невиданного искусника. Так и познакомились.

Сначала всё шло как обычно. Только Сашка теперь ходил с нами. Само собой, лидерство в ватажке перешло к нему. Алка, на правах королевы, не отходила от нового короля, выполняла поручения, покрикивала на ослушавшихся подданных, в том числе на меня.

Я обижался, но терпел. Кроме них мне не было с кем играть. Несколько раз мы вместе ходили купаться и за черникой в лес, только я чувствовал, что отношение ко мне поменялось.

Девочки меня уже не любили, заворожено смотрели на Сашку. А он, гад, подло этим пользовался: в воде брызгался с ними, топил и щипал, а они, дурочки, не обижались, визжали от удовольствия и сами на него бросались.

Когда мы, накупавшись и утомившись, падали на берегу отдыхать, неверные мои подружки липли к Сашке, как мухи к липучке, что у бабушки в веранде висела. Прилипали. Алка всегда первой. Сашка обкладывался ими, как куклами, больно щекотал, душил, жалил ножки и животики крапивой, проверяя, кто дольше выдержит, а они терпели, визгливо хохотали.

Я замечал, что во время мучений у Сашки в синих плавках надувается большой горб и мне становилось противно, потому что и у меня внизу зудело, тоже наливалось, но на меня никто не обращал внимания, как раньше. Я сидел в сторонке сам, обсыхал. Было очень обидно и хотелось плакать.

…………………………………………………………….


Этим и закончилось. Каждому из нашей ватажки запретили играть и даже встречаться друг с другом. Маринка, правда, пару раз прибегала, пока её мамка была на работе, а мой дед с бабкой на огороде. Мы крадучись залазили на сено, суетливо целовались-трогались, и также крадучись разбегались.

В конце лета меня увезли в Городок, в школу. Больше к родителям отца на каникулы не ездил. Мать запретила.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ


Лето 1992. Городок

В Городок пришел июль. Ближе к полудню реальность дрожала, обращалась миражом, гнала в тень. Совсем уж невыносимое пекло я проводил подальше от жареного асфальта, в лесу, в компании пионеров, которые, согласно новым указаниям, пионерами не считались.

Название нам было без разницы. Мы создали самодельный пионерский лагерь, в котором процветал культ моей, немного смущающейся от такого внимания, личности.

Мы уходили подальше в лесную чащу, щедро наполненную яркими красками, приправленную ароматом зреющих ягод и шорохами невидимой живности. Особо удачные походы случались после коротких пугливых гроз, засевающих окрестные леса грибами. Мы на карачках их собирали, отщипывая ножки повыше, чтобы не повредить грибницу, а потом несли домой: ребята в связанных рубашках, а девочки в подолах платьишек, отчего те подолы ничего не прикрывали.

В засушливые дни мы просто купались, бродили лесом или играли в обожаемые детворой жмурки-угадайки, заменившие мне в ту пору равнодушную, вечно отсутствующую «невесту».


Кроме пионеров был еще Клуб одиноких сердец, в котором я состоял почетным членом. Несколько раз ездил к ним в гости. Принимали всегда благосклонно, однако чувствовал я себя не то чтобы лишним, но… если к ним в очередной раз не приеду, то ничего особенного не произойдет.

В Клубе и без меня жизнь била ключом, наматывалась клубком и щекотала нервы. Как раз в ту пору плелись интриги вокруг персоны Сержанта Пеперра, обвиненного обойденными вниманием старшеклассниками в нездоровых предпочтениях Оксаны и Таисы, с подключением руководства школы и родителей предпочтенных. Не до меня им было.


Кроме пионеров и Клуба еще оставалась Майя, которая в середине июля, после экзаменов и ремонта студенческого общежития, приехала на каникулы. Она на отлично окончила первый курс, потому заслуженно гордилась и при каждом удобном случае упрекала меня, бестолкового.

Майя ставила в пример Юрку, который возле автостанции открыл киоск и торговал ширпотребом. Не сам торговал – эксплуатировал дальнюю родственницу. Я подтрунивал над Юркой: придут НАШИ, раскулачат, отберут наспикулированное. Юрка в ответ лишь зубоскалил и показывал членский билет «Прихильника Народного Руху України»: не раскулачат, мол, теперь при власти мои, лишь бы отстегивал.

Евиным детям в ЭТОЙ стране началось раздолье. Каждый зарабатывал как мог: ставил киоски, воровал, растаскивал заводское и совхозное, перепродавал, мотался в Польщу, даже в далекую Турцию. Особенно преуспевали властьимущие, посаженные киевскими панами на кормление по захолустьях. В Городке появились невиданные иностранные автомобили, в которых по разбитым улицам перемещались новые хозяева жизни, презрительно сигналя нерасторопному быдлу. Внешний мир погрузился в монотонную беспросветность. Хорошо, что были книги и мои пионеры, и даже Майя – хоть какая-то отдушина.


Наступил август девяносто второго, из садов запахло яблоками. Наш с Майей роман вяло продолжался. И хоть она постоянно находилась в Городке, встречались мы лишь вечерами в выходные: ходили на дискотеку или гуляли у реки, обговаривали очень важные для будущего экономиста киевские события.

В безысходности замерла наша интимная жизнь. После зимнего грехопадения Майя пресекала любые мои попытки, которые выходили за рамки приличия (по её разумению). Порою, совсем уж разуверившись в бестолковых встречах, я в который раз подумывал прекратить глупый роман, но повода не находил.

Так бы всё и тянулось, не случись событие, которое круто изменило наши отношения на ближайшие месяцы.

………………………………………………………………..


9 августа 1992. Городок

Отрезвление пришло утром, начавшимся для меня после обеда, когда проснулся. Проявилось неясной тревогиой и гадливым послевкусием еще неосознанного.

Краем глаза зацепился за босоножек, который лежал на прикроватной тумбочке. Проступило тошнотворное, мучившее: вчера Майя обиделась, ушла, а я… изменил ей со Светкой.

А если Майя знает?! – укололо страшной догадкой.

Вряд ли, – подсказал Гном. – Светка не расскажет, посторонние не видели.

Немного успокоился, но всё равно тошно. По любому нужно звонить Майе, просить о встрече, извиниться. Босоножек занести, в конце концов.

Не умываясь, побрел в прихожую, к телефону. Забрал аппарат в келью, прикрыл двери.

Как на краю пропасти – страшно и жутко, но придется звонить.

Вспомнил, что вчера решил оборвать наш глупый роман. Сейчас был прекрасный повод.

Нет! Не хочу расставаться виноватым. Может, потом, когда Майя сама допустит что-либо непрощаемое. А так – не хочу.


Кашлянул, проглотил комок, набрал номер. Длинные гудки гудели не долго. Щелкнуло.

– Альо! – прозвенел в трубке детский голосок.

– Это квартира Гутаревых? – спросил после некоторой паузы, сомневаясь в правильности соединения.

– Да – ответил тот же голос.

– Майю можно?

Догадался, что это младшая Майина сестричка – Марийка. Майя о ней говорила и фотографии показывала, но мы с девочкой еще не встречались.

Почувствовал, как под сердцем шевельнулась Хранительница.

– А вы кто? – спросила девочка.

– Знакомый. Зовут Эльдар. Она знает.

– Я тоже знаю. Вы Майин настоящий жених, – Марийкин голосок потеплел. – Сейчас позову, подождите.

В трубке стукнуло, затопало – побежала звать Майю.

Не проходило чувство узнавания. Где мы с Марийкой раньше встречались? Не припомню. Не встречались мы наяву. И Змея проявилась… Как тогда, на дискотеке, в августе девяносто первого, когда впервые Майю увидел. И когда фотографии Марийкины рассматривал прошлой зимой, также щемило. Только сейчас острее – будто сердце укололо тревожной иголочкой.

Пару минут слушал в трубке шорохи чужой квартиры, в которую ворвался непрошенным телефонным гостем.

– Альо! – отозвалась трубка Марийкиным голоском, на этот раз не таким задорным. Причину понял сразу. – Альо! Майя сказала, что её нет дома. Но вы не говорите ей, что я сказала, что она сказала.

– Хорошо, не скажу. Майя на меня обиделась?

– Да… наверное. Такая злая стала, когда услышала, что вы звоните. Вы сильно грустите?

– У меня её босоножек. Она потеряла. Нужно отдать…

– Как Золушка?

– Что?

– Ну, потеряла. А вы ищите, как принц? Будто в сказке, – сказала девочка. – А мои туфельки еще никто не находил.

– А ты теряла?

– Не теряла. Только игрушки. Но меня никто не искал, чтобы отдать.

– Еще найдут. Подрастай…

– Подождите! – остановила Марийка. – Я скажу Майе, что принц хочет отдать ей туфельку.

– Не надо. Потом отдам. А тебе спасибо, что хотела помочь.

– Пожалуйста. Нас в детском саду учили помогать… А вы не переживайте. Я попрошу Майю, и вы помиритесь. Даже поженитесь.

– Ты откуда знаешь?

– Не знаю, но знаю.

– Спасибо. До свидания.

– Вы звоните. Майя скоро пересердиться… – сказала на прощанье Марийка.

Еще что-то хотела прощебетать, но я положил трубку. На душе мерзко. Единственное, что согревало сердце – разговор с чудной девчушкой, которую наяву никогда не видел.

И Змея? К чему она проявилась?


Майя скоро не пересердилась. Больше ей не звонил, она мне тоже. Майин босоножек поставил на книжную полку, как напоминание.

Особых перемен после ссоры в моей жизни не произошло. Всё так же бродил с пионерами лесами, но больше сидел в келье, читал или бренчал на гитаре.

Горечь разлуки и чувство вины немного притупились, однако я не переставал гадать о причине Майиной обиды.

Ничего выгадать не смог.

……………………………………………………….


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ


Зима – лето 1993. Городок

Энциклопедия индийских верований разъясняла, что mаyа – иллюзия, череда перемен, многообразная, переходящая.

Золотые слова переписал на альбомный лист красным фломастером и пришпилил над рабочим столом. Потому, что моя Майя будто сошла с пожелтевшей букинистической страницы.

Как и предполагал, зимняя оттепель в наших отношениях обратилась весенним похолоданием, а затем – летней мерзлотой. Наученный прошлым опытом, я не сильно удивился, хотя сердечный Пьеро порою ныл и подначивал разобраться в банальном вопросе: зачем я ей нужен? Демон ему вторил, однако подходил с обратной стороны: зачем она мне нужна – раскрытая, изведанная, – когда вокруг столько таинственных и неизведанных? Гном советовал не обращать на соседей внимания, потому как Майя весьма положительная девушка и единственный претендент на роль спутницы жизни. Тем более – маме нравиться, а мне так не хочется огорчать маму.

Впрочем, после Майиного отъезда с каникул я не очень этим заботился, поскольку меня ждали нетронутые, вкусно пахнущие книги, приобретенные на сэкономленные по случаю пребывания в больнице деньги.

Тогда, еще по советской традиции, лечили бесплатно. Перед отъездом из Киева я совершил паломничество по известным книжным магазинам и лоткам, на всю наличность накупил Блаватской, Безант, Рерихов, Папюса, брошюр по астрологии, спиритизму и хиромантии. Вот где было раздолье моему ущербному уму, пораженному бациллами мистицизма!

Зимние каникулы прошли, началась рутинная школьная жизнь. Лишенный прав по случаю идеологического несоответствия, я отчитывал несколько уроков и возвращался домой к отложенным на самом интересном месте книгам. Ночи превратились в эзотерические штудии, дни – в ожидание ночей. Тогда о Майе не думал. Так прошел январь, февраль и март.

Порою размеренную жизнь нарушали летние нимфы и фавнята, которые приходили в гости по старой памяти. Я им не особо радовался, но и не гнал. Закрывшись в келье, мы затевали подобие летних игрищ, периодически разваливая кучей-малой многострадальный диван.

Напитавшись их беспокойной радостью, я забывал о мытарствах и жалел о минувшем детстве. Следуя рецептам Папюса, колдуя ночами над ретортами (одолженными у Химички), я пробовал изготовить эликсир молодости, чтобы хоть на миг возвратиться в то время. Эликсир не получался – где в Городке взять кожу льва или совы, или засушенный пенис коалы, которые значились незаменимыми ингредиентами?

В ходе особо резвых жмурок-угадайок, мои употевшие гости снимали зимние свитера, рейтузы, колготки, превращались в голоногих козлят, которые с визгом и гиканьем носились по квартире в поисках особо недоступных мест для пряток. Однажды, столкнувшись с такой растрепанной нимфой в коридоре, мама задала мне порядочный нагоняй, после которого визиты юных друзей отменил, пообещав возвратиться к нашим играм потом, когда потеплеет, в лесных чащах.

В середине апреля, наполненная оккультизмом и детским визжанием, зима подтаяла. Весна вдохнула новые надежды, однако Майя оставалась Майей. После двухмесячного отсутствия она наведалась в Городок. Ко мне придти отказалась, к себе не звала. Когда вытащил Майю в парк, легонечко намекнул о незабываемых новогодних праздниках, та недовольно хмыкнула, упрекнула «одним на уме» и добавила, что ТАКИЕ отношения, тем более – ТАК ЧАСТО – возможны между женихом и невестой. Мол, понимай, как знаешь. Я-то понял, да только когда те «жених с невестой» случаться, а жить хотелось сейчас.

………………………………………………………..


Юрка самодовольно покректал, отхлебнул принесенного баночного пива.

– На Земле, парниша, идет вечная война между мужским полом и женским. А на войне – как на войне. Военные действия предполагают что? Противоположность целей воюющих сторон, их враждебность друг к другу. Ты же служил, должен знать.

Я кивнул, вспомнил недавний разговор с мамой.

– Наше дело правое: охмурить и отыметь, а их – захватническое: привязать и женить на себе. При этом, женские победы означают мужские поражения. И наоборот. Понимаешь?

– Складно у тебя выходит.

– Складно, потому что это правда жизни. Истина во языцех, – как ты умеешь говорить. Знаешь, какая самая главная женская тайна, в которую они не хотят посвящать мужчин?

Я покачал головой. Он откуда знает?

– Для баб взаимоотношения с мужиком гораздо важнее, чем наоборот, – заговорщицки процедил Юрка. – Просто они вслух об этом не говорят. И для того, чтобы привязать к себе мужика, они идут на разные хитрости. Женщина – это паук, который расставил сети, а мужчина – муха, которая в эти сети попадает. Потом женится на «пауке». Но, – Юрка помахал пальцем, – в сетях паука оказываются мужчины с мозгами мухи. Понял? Учись, студент!

– А любовь? Бывает же… – попробовал возразить я. Уж очень у него однозначно выходит.

– Тебе сколько лет? – Юрка посмотрел на меня, как на блаженного. – Любовь бывает в шестом классе, когда им портфель просто так носишь. Хоть я и тогда не просто так носил – пока шли, умудрялся в кустах потрогать.

Юрка одним глотком доцедил пиво, отставил жестянку на столик, смачно отрыгнул.

– Умеют же буржуи пиво делать, скажи.

– Пиво как пиво. Не горчит.

– Не горчит… Деревня! – добродушно сказал Юрка. – Это же «Калтенберг». Самый шик. Знаешь, сколько стоит?

Я покачал головой, разглядывая пеструю баночку.

– Много стоит. Но, для тебя не жалко.

Юрка поднялся с дивана, потянулся, окинул меня сострадательным взглядом.

– Ладно, кончай хандрить. Я недавно с киевляночками на дискотеке познакомился. Пошли, оттянемся – сразу Майку забудешь.

– Ты же говорил, что она станет моей женой.

– Мало ли что я говорил, – хмыкнул Юрка.

………………………………………………………..


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ


………………………………………………………..

И тут я увидел Аню!

Она стояла в компании бывших одноклассниц у противоположной стенки, о чем-то переговаривалась, кивала на сцену. В белой футболке, в короткой джинсовой юбке, маленькая, тонконогая; такая же, какой помнил.

Меня не замечала.

Первым проявилось желанием сбежать неузнанным. Я ужасно не хотел с нею встречаться. Четыре года прошло после позорного отречения, а я так же боялся встречи, боялся, что она спросит, а я не смогу ответить, что упрекнет, а я не смогу оправдаться. Однако сердце щемило.

Все эти годы я думал о ней, вспоминал, терзался чувством вины, просил прощения бессонными ночами, вызывал Анин образ из сумрака. Я мечтал, как встречу её, подбирал покаянные слова, которые произнесу. Но, в то же время, боялся.

До сей поры удавалось её избегать. После восьмого класса Аня уехала в Киев к родственникам, приезжала лишь на каникулы. Зная о том, я всячески воздерживался посещать места, где мы могли встретиться. За четыре года мы лишь дважды случайно пересеклись на улице (в ужасе, в смятении кивнули друг другу, после чего я неделю не мог заснуть). А еще я чувствовал Анины глаза из темного зала на новогоднем концерте в Доме культуры, в девяносто втором (возможно, мне казалось, потому что обернуться не решился).

И вот, насмешливые мойры опять перехлестнули ниточки наших судеб. Я еще надеялся, что останусь неузнанным, вжал голову в плечи, полуобернулся. Однако было поздно: скорее почувствовал, чем увидел (не смотрел в её сторону!), как Аня меня заметила, испуганно дернула головкой, моргнула, а затем, будто решившись, начала пробираться в мою сторону, обходя парочки, которые потянулись в центр площадки с первыми аккордами о художнике, что рисует дождь.

Дальше притворяться было глупо. Обернулся, вымученно скривил улыбку, помахал рукой. Аня улыбнулась в ответ (не вымученно – радостно).

Единственное спасение – если она обо всём забыла, как о детских причудах, – трусливо залепетал Гном.

Лишь бы забыла! – согласился я. Совсем взрослая. Сколько ей сейчас? Должно быть – семнадцать. Как Майе в то лето.


– Здравствуйте, Эльдар Валентинович!

Я кивнул, стараясь изобразить добродушное (испуганное!) снисхождение. Вот же как – по имени-отчеству. Обижается.

Девушка подступила совсем близко, потянулась ко мне, чтобы пересилить дребезжание ненастроенного звука.

– Можно вас пригласить на танец?

Я еще не знал, что ответить, давился подступившим комом, а голова-предательница уже кивала, соглашалась, как и млеющий от счастья Пьеро, довольный Демон, даже – неверующий Гном.

Я еще стоял соляным столпом, не верил, не решался, а теплая маленькая рука уже нашла мою ладонь, стиснула, потянула в гущу танцующих пар.

Я бережно охопил её за талию – тоненькую, податливую. Я уловил её фиалковый запах. Мы принялись топать и легонько колыхаться под не-помню-какую мелодию (всё равно какую!) на расстоянии ладони (моей – не Аниной), потому, что боялся притянуть её ближе, чтобы не умереть сладкой преждевременной смертью. Потому, что я уже умер от нежности, понимая, что кроме Ани никто мне не нужен: никакая Майя! никакие сотни майй, зин, свет, мирось, химичек!..

– Вот я вас и поймала! – сказала Аня, потянулась к моему уху, почти вжалась левой грудкой. Уловил легонький хмельной запах (у молодежи на дискотеке – дело обычное).

– Я не прятался.

– Прятались. Не хотели с моими новый год встречать. Я там была.

– С какими – твоими?

– С одноклассниками. Они вас два раза приглашали. Помните?

Я хорошо помнил. Потому и не пошел, что боялся. Но откуда она знает?

– Это я их просила, чтобы они вас пригласили. А вы испугались, да?

К счастью танец закончился, отвечать не пришлось. Я взял Аню за руку, повел в дальний угол танцплощадки, на скамейку.

Я не знал, как она собирается провести вечер, но точно знал, что её не отпущу. Пусть извиняют друзья-подружки. Я очень долго её ждал, чтобы отпустить.

Покойный Дед говорил, что Аня – не моя Лилит. Но он мог ошибаться. А если не ошибался – что на тех Лилит свет клином сошелся?! Если и есть что-то реальное в этом мире, в этот миг – лишь её ладошка в моей руке.

Сама судьба подсказывала ответ на мучивший вопрос. Да что подсказывала – отвечала! Я её люблю. Всегда любил. А Майю не люблю, и не любил никогда. Так, привязался от пустоты, чтобы забыть Аню, заменить. Не удалось. И теперь не нужно обманываться.

Я сегодня ей скажу, что не сказал тогда, что собирался сказать четыре года. Тем более – она сама подошла. Я ей не безразличен. Это судьба…

– А где ваша невеста?

Поток сладчайших грез, как воздушный шарик, опустили к земле. Вот уж! нет ничего тайного. Да еще в Городке.

– Какая?

– Сами знаете.

Донесли. Впрочем, особой тайны в этом нет. Но если она знает, значит – интересовалась.

– Мы просто встречаемся… – принялся оправдываться.

– Брешите-брешите! – перебила Аня. – Наверное, уже жениться собрались?

– Еще не собрался.

– Ладно. Мне всё равно, – равнодушно сказала девушка.

Вот как – ей всё равно… Пьеро обиженно шмыгнул носом, утер кулачком брызнувшую слезу. Если ей всё равно, то…

А на что я рассчитывал? Она уже не та наивная девочка-восьмиклассница: глаза взрослые, волосы подкрашены, городская, уверенная. И как теперь сказать задуманное? И зачем говорить? И зачем было подходить! А я тут размечтался…

– Домой меня проведёте, или боитесь? – Аня смело посмотрела в глаза.

Ну! это слишком!

– Да.

– И невеста не заругает? Она в Городке?

– В Крыму. Не называй её невестой. Я еще ничего не решил.

– Мне без разницы. Пошли!

Аня поднялась. Не оглядываясь, принялась пробираться к выходу, лавируя меж танцующих пар. Не сомневалась, что пойду за ней.

А вот и не пойду! Что я – марионетка?! Майка вертит – как хочет, эта пытается. Не пойду – и всё!

Уйдет же! – захныкал Пьеро.

Сама приглашает… – подначивал Демон.

Не иди! Будь мужчиной! – пытался остановить Гном.

Но я Гнома не слушал. Сорвался, как ужаленный. Кинулся в гущу слипшихся пар, протиснулся к воротам.

Догнал Аню уже на аллейке. Девушка шла, не оглядывалась.

– Не хотели идти? – спросила, когда поравнялся.

– Да нет…

– «Да» или «нет»? – Аня улыбнулась, повернула ко мне голубое в лунном свечении лицо. В сумраке она казалась старше.

Стянул плечами, не зная, как объяснить.

– Это нерациональное словосочетание, которое трудно перевести на иностранный, – сказала Аня. – Я, между прочим, будущий филолог. Поступила в университет этим летом.

– Поздравляю.

– Не с чем. Я столько готовилась, что уже радости не чувствую. Ладно. Вы не хотели за мной идти? Как понять ваше «да нет»?

– Это косвенно сказанное «нет». Я не не хотел… То есть, – я хотел… «Да» в этом случае идет не как одобрение, а как задумчивость.

– И о чем вы задумались?

– Куда мы идем таким быстрым шагом.

– Сейчас узнаете.

Аня подступила, решительно взяла меня за руку, молча повела за собой. Я покорно шел – изумленный, онемевший, безвольный.

Вернулось былое умиление. Я опять решил сказать задуманное, стал лихорадочно вспоминать заготовленные слова. Слова тасовались, непослушно расползались, обращались вокруг главного. А потому остальных слов не нужно. Я просто скажу, что её люблю. Чтобы она выходила за меня замуж. Вот!

От окончательного решения полегчало. Прошли центральные улицы, свернули в Анин переулок. Фонари исчезли. На небе стояла полная Луна, которая освещала ладную фигурку девушки чуть впереди, прытко увлекавшую за собой.

Я старался угадать, что меня ждет по окончанию нашего стремительного тандема. Я не слушал похотливого Демона, который подсказывал непристойности. Я слушал Пьеро: Аня согласиться, кинется ко мне в объятия, смущенно пролепечет, как долго ждала этого признания; мы сольемся в поцелуе, я буду щекотливо шептать ей на ушко нежные слова. А потом, возможно… (но это – не главное! – настоял Пьеро, показал Демону язык). Лучше о том не думать…

Мы сыграем скромную свадьбу.

А дальше? – настороженно спросил неверующий Гном.

Затем я перееду в Киев, пойду к Игорьку, попрошусь в помощники. Бог с ней, с историей! Это ради Майи я ничего не хочу менять, а ради Ани… Нет, пожалуй, историю оставим. Я лучше переведусь на стационар, добьюсь отдельную комнату в студенческом общежитии (Игорек поможет), где мы будем жить с Аней. Вечерами пойду работать. Главное – мы вместе…

Хмель испарился вместе со страхом. Рассуждая о желанном, уже неотвратимом, я обратился Эльдаром Решительным, с ясной головой и твердым намерением. Оставалось подыскать подходящее место для такого важного мероприятия. Я еще НИКОГДА НИКОМУ не делал предложения. Я сделаю его сегодня.

Сейчас!

Вот здесь, поблизости НАШЕГО сарая!

Резко остановился, боясь передумать. Удержал влекущую руку. Аня по инерции дернулась, остановилась. Притянул, развернул к себе лицом, дивясь своей решимости.

– Я давно хотел сказать… Я хочу тебе сказать…

– Не нужно, – Аня приложила палец к губам, будто нас могли подслушать.

Обернулся – пусто в переулке. Только безразличная Луна на небе да силуэты замерших в безветрии кустов отцветшей сирени.

– Идите за мной, – шепотом сказала девушка. – Только ничего не говорите. Я прошу.

Аня отпустила мою руку, двинулась к сараю. Перескочила хлипкие жерди, заменявшие забор. Остановилась, оглянулась через плечо. Ждала.

Двинулся за ней. Уже совсем ничего не понимал, заколдованный пережитым невниманием. Если это свидание – то зачем такая мистика, глупый ритуал? Что она собирается делать? Убить меня в том сарае? Пусть. Если даже не пожелала выслушать, то теперь всё равно.

Аня юркнула в проем разрушенной стены. Шагнул следом, как в преисподнюю. Всё тот же лунный сумрак; запах трухлого дерева, гнилой соломы, но не влажной (как давней осенью), а пыльно-прелой, пересушенной. Неуютный запах. Хорошее место закончить свою бестолковую жизнь, да еще от руки решительной Герды.

Девушка обернулась ко мне, посмотрела смутными, закланными глазами, отражавшими полную Луну, которая пробивалась сквозь рухнувшую крышу. Недобро глянула, вымученно.

Она – не Аня… – испуганно шепнул Гном, щедрым маревом навевая образы ведьм и ведьмочек из прочитанного.

Уже пальцы правой руки сложились троеперстием, двинулась ко лбу, но Аня оказалась Аней. Будто решившись, девушка шагнула ко мне, легонько толкнула в грудь ладошками, припечатала спиной к бревенчатой стене.

– Ты чего?.. – вяло воспротивился, еще не до конца разубежденный, что она не ведьма, не пытается меня угробить.

– Молчите! – зашипела Аня. Решительно присела, блеснула голыми коленками.

Что она собралась делать?!

Девушка протянула голубые руки к поясу моих джинсов, нашарила пуговицу, принялась расстегивать.

– Зачем? – спросил в ужасе, догадавшись, что произойдет.

– Я так хочу! – зло ответила Аня.

– Я не хочу! Так, ну… нельзя!

– Молчите!..

…………………………………………………………….


Конец августа 1993, Городок

………………………………………………………….

После Ани о Майе думать не хотел. Из моего куцего количества женщин, она оставалась в одиночестве и выбора не предоставляла. Точнее, выбор был между «жениться» или «не жениться», который придется сделать в конце лета.

Почему – «придется», и почему – «до конца лета», – я не знал. Потому, что так нужно, – подсказывал Гном. Однако на вопрос: кому? – он не отвечал, отмалчивался. Молчала и Змея-советчица (тоже мне советчица!).

Зато мама настаивала, по любому поводу пеняла бестолковостью, которую толковая Майя сумеет обуздать, наполнить смыслом и, наконец-то, заставит меня ходить по земле, а не парить в облаках книжных вымыслов или, хуже того, носиться со школьниками по лесам да проводить никому ненужные (даже опасные!) пионерские парады.

Мама права. Мне уже двадцать четыре, зимой будет двадцать пять. В этом возрасте иные правили империями, создали шедевры, которые обессмертили их имена, или меняли бренные оболочки на славу ПОСТУПКА и возвращались Домой. А я – рефлексирующий, запуганный Пьеро, который ничего не достиг, не создал, кроме пары сотен ненапечатанных стихов.

Стихи со временем превратятся в труху, а мои высокие побуждения пожухнут очередной неудавшейся жизнью, каких миллионы.

Зачем это? К чему? Вся моя жизнь – набор бессмысленных, в большинстве своем, порочных приключений. И память о них, а не о «моей» девушке. И почему она моя, и зачем она мне?

Куда ведет насмешливая судьба, какой фундамент закладываем, что на нем возводить собирается? Великая бессмысленность существования. Разве что, если верить деду да книгам, в этой маете есть какой-то неведомый Смысл.


Время шло. Кончался август. Приближалась пора увядания суетливого зеленого буйства, такая любимая и воспетая рифмами. Но мне было не до умиравших красот. Майя позвонила семнадцатого, сообщила, что приедет двадцать третьего, ждет в гости. При этом сказала, что желает услышать моё решение.

После Майиного звонка стало еще хуже – отступать некуда. Нужно придумывать, что говорить, когда к ней пойду.

Сердечный Пьеро боязливо нашептывал: возможно случиться чудо, и Майя найдет кого на том курорте, как Зина нашла. Потом приедет, виновато скажет, чтобы не встревал в её личную жизнь. Я притворюсь, изображу смертельную обиду и отпущу со спокойным сердцем. Вот бы славно было! Только, не с моим счастьем.

А может по любому к не идти, отлучиться из Городка, набрехать о делах – авось само собой проясниться.

Не проясниться. Я знал.

Когда уже окончательно запутался, а времени совсем не осталось, достал дедов Инструмент из укромного места. Опять перебрал, как два года назад, но теперь не боязно – обреченно.

…………………………………………………………


Теперь я понимал, как своевременно меня бросила Зина. Страшно представить, что наш с Юркой бизнес удался, я не расстался с Зиной, и вялотекущий роман длился бы до бесконечности. Но еще страшнее, если бы мы поженились. Юркина заведомо проигрышная авантюра с сигаретами всё поставила на места. Тогда жизнь опротивела, принялся Формулу любви искать, а оказалось – шло к лучшему. Так надо было неведомому сценаристу моей жизни.

Ведь не ушла бы Зина – уехал бы в Киев, восстановился на стационаре в университете, не пошел работать в школу, не встретил бы Аню.

С Аней тоже странно вышло. Кто бы мог подумать, что влюблюсь в девчонку-школьницу, наплевав на разнообразные медицинские энциклопедии? Это лишь у меня, особо испорченного, такое могло произойти, или другие подобное чувствуют, но помалкивают?

И затем, не помешай нам Физичка дойти до сарая – ВСЁ могло случиться (не столь пикантно, конечно, как неделю назад, но…). Хорошо, что не случилось – теперь я понимал. Неизвестно, куда бы завело меня то романтическое приключение, и где бы сейчас я находился (возможно, в тюрьме?).

Аня… Я пока не мог до конца понять её роли в этой подцензурной пьесе, только чувствовал, что роль та намного важнее, чем наш скоротечный роман и моё позорное отречение. И даже недавний грех, который добавил сомнений, стал необходимым штрихом. К чему он?

Опять же – Алевтина Федоровна. Зачем проявилась из прошлого? По задумке каких насмешливых мойр позволила осуществить детские стыдные фантазии, превратившие меня в безвольную куклу, которая с гибельным восторгом катилась в пучину греха, не имея силы разорвать порочный круг.

Хорошо, что в пьесе оказалась предусмотрена роль Завклуба, который так вовремя зашел поздравить коллегу. Страшно представить, если бы он пришел чуть позже. Или вообще не пришел. До какого размера намотался бы липкий клубок отношений с АФ, в какую бы сеть обратился, в какие сумрачные глубины увлек?

А моё желание поступить в духовную семинарию? Не отговори дед – пел бы сейчас псалмы, о Майе не думал, потому что её не знал.

И Химичка – совсем уж героиня третьего плана. А не зайди тогда мама, в новогоднюю ночь девяностого – обратилась бы одним из главных персонажей на многие годы. Потому что, случись у нас ЭТО – вряд ли б её оттолкнул, да и она не отстала. Пришлось бы жениться. Спасибо маме – отвела. Берегла для Майи? Теперь, вот, нахваливает да подталкивает меня к неотвратимому решению.

Однако самый главный в этом представлении (кроме меня, разумеется) – Юрка. Вот кто надоумил, кто познакомил. Сейчас отговаривает, но сдается мне, что во всех его отговорках больше куража и самолюбования, чем участия в судьбе друга. Сам же пророчил, еще в девяносто первом, что станет Майя моей женой.

Такой получается спектакль с горящим троллейбусом на заднике. Попеременно в нем на сцену выходили ещё Мирося, Светка, дядька, бывший десантник Демаков, даже Майина сестричка – щебетливая Марийка, которую в живую никогда не видел (зато вспомнил перед мнимой смертью – тоже загадка!). Все они выходили, играли предусмотренные сцены, читали монологи, заслонялись новой массовкой, прятались в гримерку – кто насовсем, кто на время, чтобы еще проявиться, чему-то меня научить, к чему-то подтолкнуть.

В своей стройной системе я пока не находил места Изначальным Анабеллам и Школьным нимфам. Однако чувствовал, что они для чего-то нужны, как и множество прочих эпизодических персонажей, почти забытых, сохраненных разве что в дневниках. Придет время – проясниться. Ничего не происходит случайно – я уже не сомневался.

…………………………………………………………


Сразу полегчало. Я нашел выход из запутанного лабиринта, нащупал спасительную нить, которая была мне по душе.

Даже собрался выпить по такому поводу. Не сам – с Гомером.

Достал в кладовке бутылку кагора, еще советского, настоящего, из маминых запасов. Мама заругает, но если и вправду меня чувствует – поймет (опять мистическая ерунда в голову лезет).

С завтрашнего дня решил: отброшу оккультные бредни и стану Эльдаром Трезвомыслящим. Во мне нет ни гномов, ни демонов, ни, тем более, – змей. Я сам могу принимать решения! Я – Человек разумный.

Протер фужер, налил вина, поставил на проигрыватель «Полет валькирий».

– За успех задуманного! – подмигнув Гомеру. Привстал на стул, чокнулся о гипсовый нос.

Гомер едва заметно подмигнул, отрицательно мотнул головой. Не одобрил моего решения.


КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ


21.01.2013 - 28.08.2015

Киев


home | my bookshelf | | История недозволенной Любви |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу