Book: Пропавшие



Пропавшие

Джейн Кейси

Пропавшие

Матери и отцу — с любовью

Дома с привидениями — самые тихие, пока не явится дьявол.

Уэбстер. Герцогиня Мальфи.

Часть событий я помню очень хорошо. Другое — не столь ясно. С годами какие-то подробности стерлись, и теперь я и сама не могу с уверенностью сказать, что было на самом деле, а что я додумала. Но начиналось это так.

Мне кажется, именно так.

Я постаралась рассказать об этом как можно лучше.


1992 год


Я лежу в саду на шершавом клетчатом пледе для пикников и притворяюсь, будто читаю. Середина дня, и солнце печет мне голову и спину, обжигает подошвы ног. Сегодня занятий в школе нет, так как учителя устроили учебу для самих себя, и я уже не первый час на улице. Плед усеян травинками, которые я нарвала на лугу, они щекочут мою обнаженную кожу. В голове — туман, глаза закрываются. Слова на странице разбегаются, как муравьи, сколько бы усилий я ни прикладывала, чтобы выстроить их ровными строчками, и я сдаюсь, отодвигаю книгу в сторону и кладу голову на руки.

Под пледом шуршит засохшая трава, увядшая и погибшая в течение многонедельной жары. В летних розах жужжат пчелы, а невдалеке гудит газонокосилка. В кухне работает радио, слышны ритмичные переливы женского голоса, иногда прерываемого всплесками музыки. Слов не разобрать, они сливаются. Повторяются три размеренных глуховатых удара — это мой брат отрабатывает теннисный удар у стены дома. Ракетка, стена, земля. Чпок-чпок-чпок. Я уже спрашивала, нельзя ли мне поиграть с ним. Но он лучше будет стучать об стенку, а не играть со мной, вот что значит быть на четыре года моложе и девочкой.

Поверх сложенных рук я подсматриваю, как карабкается по травинке божья коровка. Мне нравятся божьи коровки, я только что сделала о них доклад в школе. Я протягиваю палец, чтобы божья коровка пошла по нему, но она выпускает крылышки и улетает. Покалывание в икре оказывается жирной черной мухой; в этом году от них некуда скрыться, и они садятся на меня весь этот день. Я поглубже зарываюсь головой в сложенные руки и закрываю глаза. Плед пахнет теплой шерстью и чудесными летними днями. Солнце палит, а пчелы напевают колыбельную.

Через несколько минут, или часов, я слышу, как кто-то идет по лужайке, сокрушая при каждом шаге сухую, хрупкую траву. Чарли.

— Скажи маме, что я скоро вернусь.

Шаги удаляются.

Я не поднимаю головы. Не спрашиваю, куда он идет. Я скорее сплю, чем бодрствую. Вполне возможно, я уже сплю и вижу сон.

Открыв глаза, я понимаю: кое-что случилось, но не знаю — что. И сколько времени я проспала. Солнце по-прежнему стоит высоко в небе, газонокосилка все еще дребезжит, радио бормочет, но чего-то не хватает. Мне нужно несколько секунд, чтобы осознать: мяч больше не стучит. Ракетка лежит на земле, а мой брат ушел.

Глава 1

Не на ее поиски я отправилась в тот день, просто мне невыносимо было находиться дома. Из школы я ушла сразу по окончании занятий, не заходя в учительскую, и устремилась прямиком на парковку, где мой усталый маленький «рено» завелся с первой попытки. Это оказалось первым удачным событием за весь день.

Обычно я не ухожу сразу после уроков. У меня вошло в привычку оставаться в опустевшем классе. Там я составляла планы уроков или проверяла тетради. Зачастую же просто сидела и смотрела в окно. Тишина давила на уши, словно я на много морских миль опустилась под воду. Ничто не тянуло всплыть: детей, к которым надо было спешить, у меня не было, как и мужа, с которым хотелось бы увидеться. Дома меня поджидало только горе во всех смыслах этого слова.

Но сегодня все оказалось иначе. Сегодня я почувствовала, что с меня довольно. Стоял теплый день начала мая, и дневное солнце даже слишком нагрело воздух в салоне машины. Я опустила стекло со своей стороны, но из-за езды нос в хвост, обычной для часа пик, не добилась того, чтобы ветерок хотя бы взъерошил мне волосы. Я не привыкла к напряженному движению по окончании занятий, и у меня заболели руки — я чересчур сильно сжимала руль. Я включила радио и через несколько секунд выключила. Школа находилась не так уж далеко от моего дома, обычно поездка занимала пятнадцать минут. В тот день я, постепенно сатанея, провела в машине почти пятьдесят.

В доме было тихо, когда я приехала. Слишком тихо. Я стояла в прохладной, тускло освещенной прихожей и прислушивалась, чувствуя, как от перепада температуры поднялись волоски на руках. Блузка липла к телу, и я немного поежилась, мне стало свежо. Дверь в гостиную оказалась открыта, в точности как я оставила ее утром. Единственный звук доносился из кухни — мелодия из двух нот, выстукиваемая каплями воды, падавшими из крана в миску, которую я, съев кашу, положила в раковину. Я не побоялась бы поспорить, что после моего отъезда на работу в кухню никто не заходил. Это означало…

Без особого энтузиазма я начала подниматься по лестнице, на ходу повесив сумку на стойку перил.

— Я вернулась.

Последовало некое подобие ответа — шаркающий звук из спальни в конце коридора. Из комнаты Чарли. Дверь была закрыта, и я помедлила на лестничной площадке, не зная, постучать или нет. Именно в ту секунду, когда я решила двинуться восвояси, дверная ручка повернулась. Я уже не успела бы добраться до своей комнаты к тому моменту, когда откроется дверь, поэтому покорно осталась ждать. По первым же словам я пойму все, что нужно знать о том, как прошел ее день.

— Что тебе надо?

Плохо скрытая агрессивность.

Вполне нормально.

— Привет, мама, — сказала я. — Все в порядке?

Дверь, чуть приоткрывшаяся вначале, распахнулась.

Я увидела кровать Чарли с немного смятым покрывалом в том месте, где сидела мама. По-прежнему в домашнем халате и шлепанцах, она цеплялась за ручку двери и слегка раскачивалась, как кобра. Она нахмурилась, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Что ты делаешь?

— Ничего. — Внезапно я почувствовала сильную усталость. — Я только что вернулась домой с работы, вот и все. Зашла поздороваться.

— Я не думала, что ты так скоро вернешься. — Мама выглядела озадаченной и смотрела с легким подозрением. — Сколько времени?

Можно подумать, это имело для нее какое-то значение.

— Я немного раньше обычного, — сказала я, не объясняя почему. Не имело смысла. Ей все равно. Ей практически ни до чего не было дела.

Кроме Чарли. Мальчика Чарли. Ее любимца, что тут скажешь. Его комната сохранялась в неприкосновенности. За шестнадцать лет ничего не изменилось. Ни игрушечного солдатика не передвинули, ни плакат со стены не сняли. Стопка одежды так и лежала, ожидая, когда ее уберут в ящик комода. Часы на тумбочке у кровати все так же тикали. На полке над кроватью аккуратно выстроились книги: школьные учебники, комиксы, толстый, в твердом переплете справочник по самолетам Второй мировой войны. Книги мальчика. Все было так, как в день его исчезновения, словно он мог вернуться и продолжить жизнь с того момента. Я тосковала по нему, каждый день я по нему тосковала, но эту комнату ненавидела.

Теперь мама забеспокоилась, теребя в руках пояс халата.

— Я просто прибиралась здесь, — сказала она.

Я не стала спрашивать, что именно требовалось прибрать в комнате, в которой ничего не менялось. Воздух в ней был тяжелый, спертый. Я уловила кислый запах немытого тела и перегоревшего алкоголя и ощутила приступ отвращения. Мне хотелось только свернуть разговор, выбраться из дома и уйти как можно дальше.

— Прости. Я не хотела тебе помешать. — Я отступила по коридору в сторону своей комнаты. — Я собираюсь пробежаться.

— Пробежаться, — повторила мама, прищурившись, — что ж, не смею тебя задерживать.

Мамин тон меня задел.

— Я… я думала, что побеспокоила тебя.

— О нет, развлекайся. Ты всегда это делаешь.

Мне не следовало отвечать. Не следовало попадаться на эту удочку. Обычно мне не удавалось одерживать верх.

— И что это значит?

— Думаю, ты знаешь. — Опираясь на дверную ручку, она выпрямилась во весь рост, оказавшись на полдюйма ниже меня; в общем, не выше. — Ты приходишь и уходишь, когда тебе заблагорассудится. Ты же всегда поступаешь как считаешь нужным, не так ли, Сара?

Чтобы сдержаться, мне пришлось бы досчитать до миллиона. Тем не менее я оставила при себе все, о чем думала и желала бы сказать, а именно: «Заткнись, эгоистичная стерва. Я здесь только из ложного чувства верности. Я здесь только потому, что папа не хотел, чтобы ты оставалась одна, и ни по какой другой причине, поскольку ты давным-давно выжгла всю любовь, которая у меня к тебе была, ты, неблагодарная, жалеющая себя корова».

Вслух же я произнесла:

— Я думала, тебе все равно.

— Думала? Ты вообще не думала. Ты вообще не думаешь.

Нетвердая походка слегка подпортила ее высокомерие, когда она величаво проследовала мимо меня, направляясь в свою комнату. В дверях она остановилась.

— Когда вернешься, не тревожь меня. Я рано лягу спать.

Начать с того, что мне вряд ли захочется с ней общаться. Но я кивнула, как будто поняла, превращая свой кивок в медленное, саркастическое покачивание головой, как только за матерью захлопнулась дверь. Я укрылась в своей комнате с чувством облегчения.

— Невероятная женщина, — сообщила я фотографии отца, стоявшей на столике рядом с кроватью. — С тебя причитается, еще как причитается.

Он с полным равнодушием продолжал улыбаться, и спустя пару секунд я заставила себя двигаться, начала рыться под кроватью в поисках кроссовок.

Какое наслаждение — скинуть с себя измятую влажную одежду и натянуть спортивные шорты и майку, подобрать густые кудри и почувствовать прикосновение к шее прохладного воздуха. Мгновение поколебавшись, я надела ветровку, вспомнив о вечерней прохладе, хотя день стоял теплый. Схватив бутылку с водой и телефон, я вышла на улицу и одобрительно вздохнула, пока на переднем крыльце встряхивала ноги, разминаясь. Пошел уже шестой час, но солнце все еще было ярким, свет его теплым и золотистым. По садам перекликались черные дрозды, когда я начала движение по дороге, поначалу не слишком быстро, чувствуя, как учащается дыхание, соразмеряясь с моим шагом. Я жила на маленькой тупиковой улице в Уилмингтон-истейт, районе застройки для лондонцев, в тридцатых годах двадцатого века гнавшихся за мечтой о жизни в пригороде. Керзон-клоуз представляла собой запущенную тихую заводь в двадцать домов, в которых обитали и давние жители, как мы с мамой, и новички, сбежавшие от лондонских цен на жилье. Одна из таких новоприбывших находилась в садике перед своим домом, и я, труся мимо, застенчиво ей улыбнулась. Ответа не последовало. Ничего удивительного. В общем и целом мы мало общались с соседями, даже с теми, кто жил здесь столько же, сколько мы, и даже дольше. В особенности с теми, кто жил здесь столько же. С теми, кто мог помнить. Кто знал.

Достигнув главной дороги, я увеличила скорость, пытаясь обогнать свои же мысли. Весь день меня исподволь донимали давно подавленные воспоминания, которые всплывали в памяти, как огромные пузыри на поверхности стоячего пруда. Странно, но я не испытывала ни малейшего дурного предчувствия, когда без пяти двенадцать раздался стук в дверь моей классной комнаты. Я была одна, готовясь к уроку с восьмым классом, и открыла дверь, за которой оказались Элейн Пеннингтон, энергичная и чрезвычайно грозная директриса Эджвортской школы для девочек, и позади нее высокий мужчина с сердитыми глазами. Видимо, родитель. Отец Дженни Шеферд, сообразила я через минуту. Выглядел он мрачно и уныло, и я тут же поняла: какая-то неприятность.

Я невольно прокрутила в голове эту сцену, как делала весь день. Элейн не стала терять времени на то, чтобы представлять нас друг другу.

— Следующий урок у вас в восьмом классе?

После почти года работы под началом Элейн она по-прежнему наводила на меня ужас. Ее присутствия оказывалось достаточно, чтобы язык у меня прилипал от страха к нёбу.

— Э… да, — в конце концов выдавила я. — Кого вы ищете?

— Всех, — ответил мне мистер Шеферд, опередив то, что могла бы сказать Элейн. — Мне нужно спросить у них, не знают ли они, где моя дочь.

Тут они оба вошли, и мистер Шеферд принялся беспокойно мерить шагами свободное пространство класса. Я познакомилась с ним в ноябре, на своей первой встрече с родителями; он тогда источал громогласное веселье, отпускал шуточки, от которых его красивая, эффектная жена в притворном ужасе закатывала глаза. Дженни унаследовала от миссис Шеферд хрупкое телосложение и глаза, опушенные длинными ресницами, но от отца ей досталась улыбка. Сегодня той улыбки не было и в помине; в моем классе мистера Шеферда окружало вибрирующее облако тревоги, лоб над темными, внимательными глазами собрался морщинами. Мистер Шеферд возвышался надо мной, но очевидные душевные страдания подрывали его физическую силу. Он подошел к окну и прислонился к подоконнику, как будто ноги больше не держали его, в ожидании глядя на нас, он безнадежно опустил руки.

— Полагаю, мне следует ввести вас в курс дела, Сара, чтобы вы поняли происходящее. Сегодня утром мистер Шеферд пришел ко мне и попросил нашей помощи в поисках его дочери Дженнифер. В выходные она пошла погулять… это было в субботу, так?

Шеферд кивнул:

— В субботу вечером. Около шести.

Я прикинула и прикусила губу. Вечер субботы, а сейчас почти полдень понедельника. Около двух дней. Не так уж и долго — или бесконечно долго, в зависимости от того, с чьей позиции рассматривать.

— Они с миссис Шеферд ждали, но к сумеркам она не появилась, а ее мобильный телефон не отвечал. Они пошли искать ее по маршруту, который она предположительно могла выбрать, но не нашли и следа. По возвращении миссис Шеферд позвонила в полицию, но там ей ничем особо не помогли.

— Они заверили, что в свое время она вернется. — Его тихий голос звучал мрачно, в нем слышалась боль. — Нам сказали, будто девочки в таком возрасте теряют чувство времени. Посоветовали не прекращать звонки на ее мобильный, а если она не ответит, обзвонить всех ее подруг и спросить у их родителей, не видели ли они ее. Они объяснили: для того чтобы начать поиск, им необходимо, чтобы девочка отсутствовала дольше. А кроме того, оказывается, в Соединенном Королевстве ребенок пропадает каждые пять минут — вы можете себе представить? — и они не могут направлять на это ресурсы, пока не сочтут, что ребенку угрожает опасность. Они думают, двенадцатилетняя девочка не особенно уязвима, и, вполне вероятно, она объявится и извинится за причиненное беспокойство. Если бы все было нормально, она уже вернулась бы с прогулки и всем бы нам рассказала, где находилась. Они не знают мою дочь. — Он посмотрел на меня. — Вы же ее знаете, не так ли? Вам понятно, что она никогда не ушла бы просто так, не поставив нас в известность.

— Не могу представить, чтобы она так поступила, — осторожно произнесла я, думая о том, что мне известно о Дженни Шеферд. Двенадцать лет, красивая, прилежная, всегда готовая улыбнуться. В ней не было и намека на бунт, никакой злобы, которую я наблюдала у некоторых девочек постарше, похоже, находивших мстительное удовольствие в огорчениях, причиняемых своим родителям. От тревоги за нее, от ужасающе знакомых слов — два дня как пропала — у меня перехватило горло, и мне пришлось откашляться, чтобы спросить:

— Вам удалось заставить их принять ваше заявление?

Он безрадостно рассмеялся.

— О да. Они отнеслись ко мне всерьез, как только прибежала собака.

— Собака?

— В субботу вечером она повела на прогулку собаку. У нее маленький уэсти… уэст-хайленд-терьер… и одна из ее обязанностей — дважды в день его выгуливать; отказаться от этого она может только по очень веской причине. Это стало одним из условий приобретения собаки. Она должна была нести за нее ответственность. — Он осел на подоконник, как от внезапного удара. — И она все выполняла. Она так хорошо ухаживает за этим животным. Без звука выводит его на прогулку и в плохую погоду, и рано утром. Полностью предана своему питомцу. Поэтому как только я увидел эту проклятую собаку, я понял: с дочерью что-то случилось. — У него перехватило дыхание, он сморгнул слезы. — Мне не следовало разрешать ей ходить одной, но я думал — ей ничто не угрожает…

Он закрыл лицо руками, и мы с Элейн ждали, пока он придет в себя, не желая вторгаться в его личное горе. Я не знала, о чем думала Элейн, но для меня это было совершенно невыносимо. Спустя мгновение тишину помещения разорвал звонок, возвестивший окончание урока, и Шеферд вздрогнул, придя в себя.

— Значит, собака домой вернулась? — подала я голос, как только звонок отзвенел.

Секунду отец Дженни казался озадаченным.

— О… да. Это случилось около одиннадцати. Мы открыли дверь и увидели его.

— Он был с поводком?

Я увидела, что они оба подумали, будто я сошла с ума, но мне хотелось знать, не спустила ли Дженни пса с поводка, а затем потеряла его. Она допоздна искала его, и с ней мог произойти несчастный случай. С другой стороны, не исключено, что она выпустила поводок из рук… особенно если кто-то заставил девочку это сделать. Ни один истинный любитель не позволит своей собаке бегать без присмотра, волоча за собой поводок: он легко может в чем-то запутаться и причинить собаке вред.



— Не помню, — в конце концов ответил мистер Шеферд, в недоумении потирая лоб.

Элейн продолжила свой рассказ:

— Майкл… мистер Шеферд… лично поехал в полицейский участок и попросил их о расследовании, и наконец-то, около полуночи, они начали заполнять все требуемые бумаги.

— А к этому времени она отсутствовала уже шесть часов, — вставил Шеферд.

— Это смехотворно. Неужели они не знали, как важно быстро найти пропавшего ребенка? — Я не могла поверить, что они так медлили и ждали, чтобы принять его заявление. — Первые двадцать четыре часа критические, жизненно важные, а они упустили четверть этого срока.

— Я не знала, что вы так осведомлены, Сара, — с тонкой улыбкой заметила Элейн, и я легко поняла выражение ее лица: «Заткнись и слушай, глупая девчонка».

— Полицейский вертолет поднялся около двух часов ночи, — продолжил Майкл Шеферд. — Они использовали камеры инфракрасного видения для обследования леса, где она обычно выгуливала Арчи. Мне объяснили, она будет светиться даже сквозь кустарник благодаря теплу тела, и они ее заметят. Но ничего не нашли.

Значит, либо ее там не было, либо ее тело больше не излучало тепло. Не нужно быть специалистом, чтобы понять сказанное.

— Они говорили, будто на выслеживание беглянки требуется время. Я сказал им, что она не сбежала. Не найдя ее в лесу, они начали просмотр видеозаписей камер слежения на ближайших вокзалах, чтобы выяснить, не поехала ли она в Лондон. Она бы этого не сделала. При каждой поездке туда Лондон ее пугал. В прошлом году, когда мы ездили за подарками к Рождеству, она ни на минуту не отпускала моей руки. Толпа была очень плотной, и она боялась потеряться. — Он беспомощно перевел взгляд с меня на Элейн и обратно. — Она где-то там, а они ее не нашли, и она совершенно одна.

Сердце у меня сжалось от сочувствия к нему и его жене, к их переживаниям, но в голове все еще прокручивались его слова, и я сочла нужным задать возникший вопрос:

— Почему не было обращения? Разве они не должны опрашивать население, не видел ли ее кто-нибудь?

— Они решили выждать. Они заверили нас, что сначала поищут сами, прежде чем им придется заниматься ошибочными опознаниями и общественность начнет свое расследование, путаясь у них под ногами. Мы хотели сами отправиться на поиски, но полицейские остановили нас, убедив находиться дома, на случай если она вернется. Теперь я просто не верю, что она сама, без посторонней помощи, войдет в дом. — Он запустил пальцы в волосы и сжал голову. — Вчера они искали вдоль реки, у железнодорожной линии рядом с нашим домом, обследовали водохранилище поблизости от трассы А-3 и лес, но так и не нашли ее.

Я невольно подумала, отдает ли он себе отчет в том, какой страшный смысл стоит за перечислением мест, на которых сосредоточилась полиция. Что бы ни думали родители, полицейские, похоже, ищут тело.

* * *

Незаметно я добралась до опушки леса. Прибавив скорость, я прошмыгнула между двумя дубами, следуя по едва заметной тропинке, которая почти сразу раздвоилась. Справа я увидела шоколадно-коричневого лабрадора, который летел на меня, таща за собой субтильную пожилую женщину в девственно-чистых слаксах и при полном макияже. Непохоже, будто такую собаку можно легко напугать, но я все равно свернула на левую тропинку, убегая прочь от возможных людных мест. Выбранный мною путь сулил большие трудности. Он вел в глубь леса, где тропки становились узкими и крутыми и норовили неожиданно исчезнуть в путанице ежевики и буйно разросшихся кустов. Владельцы собак предпочитали выгуливать своих питомцев по дорожкам рядом с шоссе, хорошо утоптанным и широким. Подобная дорожка не помогла бы мне справиться с тягостным напряжением, которое весь день настойчиво и неумолимо напоминало о себе монотонной, тупой пульсацией в голове. Я направилась вверх по холму, думая об отце Дженни.


Тишина классной комнаты снова нарушилась, на сей раз шарканьем ног за дверью, перестуком шагов в коридоре и голосами. Одноклассницы Дженни, восьмой «А». Раздался смех, и Майкл Шеферд дернулся.

Я впустила их, попросив побыстрее рассаживаться. Глаза у них округлились от любопытства при виде директрисы и кого-то из родителей, это было гораздо интереснее обсуждения «Джейн Эйр». Майкл Шеферд расправил плечи, словно готовясь к раунду на боксерском ринге, и взглянул на сверстниц своей дочери. Роль жертвы ему не шла. В школу его привело желание хоть что-то сделать. Он не стал дожидаться полиции, он поступит так, как считает правильным, а разбираться с последствиями будет потом.

Как только они молча заняли свои места, Элейн заговорила:

— Некоторые из вас, уверена, знакомы с мистером Шефердом, ну а для тех, кто не знает, — это отец Дженнифер. Я хочу, чтобы все вы очень внимательно выслушали то, что он хочет вам сказать. Если вы каким-то образом найдете способ ему помочь, думаю, вы это сделаете.

Ряды голов послушно кивнули. Майкл Шеферд встал теперь рядом с Элейн в ответ на ее приглашающий жест. В легком смущении он обвел взглядом помещение.

— В форме вы выглядите совсем по-другому, — сказал он наконец. — Знаю, кое с кем из вас я встречался раньше, но не могу точно…

По классу прокатилась волна оживления, и я спрятала улыбку. У меня возникало такое же впечатление, только наоборот, когда по выходным я видела кого-то из своих учениц в городе. Без школьной формы они выглядели значительно старше и искушеннее. Это выбивало из колеи.

Шеферд приметил пару девочек, которых узнал.

— Привет, Анна. Рейчел.

Покраснев, они невнятно поздоровались в ответ, польщенные и испуганные тем, что их выделили.

— Я знаю, вероятно, это прозвучит глупо, — начал он, пытаясь улыбнуться, — но мы потеряли нашу дочь. Мы не видели ее уже два дня, и я хотел спросить, не получал ли кто-нибудь из вас известий от нее, не знаете ли вы, где она может быть. — Он выждал мгновение, но никто ничего не сказал. — Наверное, я прошу о многом… я понимаю, что у Дженни могли быть личные причины не возвращаться домой. Но ее мать очень встревожена, как и я, и мы просто хотим убедиться, что с ней все в порядке. Если вы ее не видели, то, может быть, разговаривали с ней; не было ли от нее каких-либо известий с вечера субботы: эсэмэс-сообщений, писем по электронной почте — чего угодно.

Приглушенный хор голосов ответил — нет.

— Хорошо, ладно, я бы хотел попросить вас вспомнить, когда вы в последний раз общались с Дженни и что она говорила. Никто не знает, не собиралась ли она куда-нибудь на выходные? Неприятностей у нее не будет — нам просто нужно знать, что она в безопасности.

Девочки в молчании не сводили с него глаз. Он завоевал их доверие, но полезного ответа не получил. Вступила Элейн:

— Я хочу, чтобы вы как следует подумали над просьбой мистера Шеферда, и если вспомните — что угодно, заслуживающее, по вашему мнению, внимания, — прошу сообщить. Вы можете абсолютно конфиденциально поговорить со мной или с мисс Финч, а можете попросить ваших родителей позвонить мне, если посчитаете, что с ними вам общаться легче. — Ее лицо помрачнело. — Я знаю, что вы все достаточно разумны, чтобы не молчать из ложного чувства верности Дженнифер. — Она повернулась ко мне: — Мисс Финч, можете приступить к уроку.

Я видела, Майкл Шеферд расстроен тем, что покидает класс, ничего не узнав от одноклассниц дочери, но ему ничего другого не оставалось, кроме как последовать за Элейн, скрывшейся за дверью. Уходя, он кивнул мне, и я улыбнулась, пытаясь сказать ему что-нибудь, но он исчез прежде, чем подходящие слова пришли мне в голову. Он вышел из класса с опущенной головой, как ведомый на бойню бык, вся сила и решимость покинули его, оставляя лишь отчаяние.


В лесу шум транспорта стих, как будто за спиной у меня опустили звуконепроницаемый занавес. Пели птицы, а в вершинах деревьев вздыхал ветер, словно лилась вода. Ритмичный глухой стук моих ног по темной жесткой земле перемежался с моим же хриплым дыханием, и время от времени раздавался свистящий звук, когда тонкая, торчащая в сторону веточка на мгновение цеплялась за мой рукав. Высокие старые деревья с узловатыми стволами раскинули над головой полог из пронзительно-зеленых молодых листьев. Солнечный свет, с ошеломляющим блеском скользивший по земле и в следующее мгновение исчезавший, прорезал их тень косыми полосами и мелкими точками. На какой-то миг я почувствовала себя счастливой.

Я заставила себя подняться на высокий крутой холм, для устойчивости впиваясь носками кроссовок в прелую листву, сердце колотилось, мышцы горели. Земля была влажной, жирной, как шоколадный торт, и несколько рыхлой. Я бегала по твердой как металл, пагубной для лодыжек пересохшей земле предыдущим летом и скользила на прихваченной ледком грязи в морозные дни в середине зимы; черные как смола брызги пятнали сзади мои ноги. Нынешние же условия были идеальными. Никаких оправданий. Я справилась с подъемом на вершину к неожиданно покатому склону на другой стороне холма, и у меня возникло ощущение полета.

Спустя какое-то время эйфория, разумеется, улетучилась. Ноги начали ныть от нагрузки, мышцы бедер заболели. Такой мелкий дискомфорт я преодолела бы через бег, но запротестовали колени, а это было уже посерьезнее. Я сморщилась, когда неосторожный шаг на неровной поверхности тряхнул левое колено и резкая боль прострелила внешнюю сторону бедра. Сверившись с часами, я с удивлением обнаружила, что со времени моего выхода из дома промелькнуло полчаса; я пробежала около трех с половиной миль.

К моменту возвращения это можно будет считать вполне достойной пробежкой.

Я сделала большую петлю и повернула назад, выбрав дорогу, параллельную той, что привела меня сюда. Когда в обратную сторону бежишь тем же самым путем, это нагоняет тоску, я терпеть этого не могла. Новый маршрут повел меня вдоль гряды, по возвышенности с крутыми склонами, с обеих сторон от которой лежали низины. Земля стала сыпучей, повсюду выступали корни деревьев. Я тут же замедлила бег, боясь подвернуть ногу, и не отрывала взгляда от земли перед собой. И все равно мне не повезло — я поскользнулась на гладком корне, торчавшем из земли под острым углом.

С приглушенным криком я полетела вперед, вытянув руки, и распласталась в грязи. В таком положении я пролежала секунду, хрипло дыша; лес вокруг меня внезапно притих. Медленно, с болью я оторвала ладони от земли и села на пятки, чтобы оценить причиненный ущерб. Кости не сломаны, крови нет. Хорошо. Я как могла отряхнула грязь с рук и коленей. Синяки и ссадина на правой ладони. Ничего серьезного. Я поднялась, держась за ближайший ствол, и с гримасой размяла ноги, радуясь, что никто не видел моего падения. Наклонившись, я потянула подколенные сухожилия, затем потопталась на месте, собираясь с духом для продолжения бега. Я уже собралась двинуться в путь, когда остановилась, нахмурившись. Мое внимание привлекло нечто странное, я заметила это краем глаза, оно выпадало из общего сюжета. Но даже тогда я не встревожилась, хотя и думала весь день о пропавшей девочке.

Я встала на цыпочки и тщательно осмотрелась вокруг, вглядываясь в сгущавшиеся тени. В ложбине слева от меня в лиственной сени имелась прогалина из-за упавшего старого дерева, и луч солнечного света, как на сцене, освещал участок подлеска. Вся ложбина поросла колокольчиками, особенно много их было вокруг упавшего дерева. Их дымчатый голубовато-пурпурный цвет повторял цвет ясного вечернего неба над головой. По краю поляны выстроились серебристо-белые березы с четкими черными полосками на стволах, их новые листочки были цвета кислых зеленых яблок. Солнечный свет выхватывал и золотил крохотные тельца мух и комаров, толкущихся бесконечными кругами над лепестками цветов.

Однако не это привлекло мое внимание. Я нахмурилась и, выпрямившись, внимательно осмотрела поляну. Что-то здесь выглядело явным диссонансом. Но что? Деревья, цветы, солнечный свет — все так красиво. Тогда что же?

Вот. Нечто белое среди колокольчиков. Бледное за стволом дерева. Я стала осторожно спускаться по склону, подбираясь ближе и напрягая зрение. Стебли колокольчиков хрустели под кроссовками, блестящие листья скрипели, а я тихонько продвигалась вперед, подходя все ближе и различая…

Ладонь.

Я с шумом выдохнула, точно мне нанесли удар в живот. Думаю, я сразу же поняла, что вижу и что нашла, но какое-то чувство вынудило меня двигаться дальше, обойти ствол старого дерева, осторожно переступая через расщепленную верхушку, острую и полую из-за сгнившей сердцевины. Вместе с шоком пришло и ощущение неизбежности, будто я приближалась к этому моменту с тех пор, как утром услышала об исчезновении Дженни. Когда я присела рядом со стволом, сердце у меня билось быстрее, чем во время пробежки по самым крутым холмам до этого.

Дженни лежала под прикрытием упавшего дерева, почти под ним, одну ее руку аккуратно положили на середину узкой груди, ноги благопристойно сдвинули. На ней были джинсы, черные кроссовки «Конверс» и бледно-розовый флисовый джемпер с серыми манжетами. Увиденная мной ладонь оказалась левой, рука лежала на отлете под углом. Она покоилась среди цветов, как будто ее туда уронили.

При ближайшем рассмотрении кожа руки выглядела голубоватой, а ногти — серо-багровыми из-за старого синяка. Мне не требовалось дотрагиваться до Дженни и убеждаться, что ей уже давно не нужна помощь, но я провела обратной стороной пальца по ее щеке и передернулась от холодка безжизненной плоти. Я заставила себя посмотреть на ее лицо, на ее черты, желая утвердиться в том, о чем и так догадалась, что было правдой и чего никогда не забуду. Пепельно-серое лицо, обрамленное спутанными грязными светлыми волосами, тусклыми и гладкими. Глаза у нее оказались закрыты, ресницы черным веером лежали на бесцветных щеках. Губы серые и бескровные, рот приоткрыт из-за отвисшей нижней челюсти. Хорошо видны следы насилия на ее лице и шее: слабые пятна синяков, испещрявших щеку и тянувшихся по хрупким ключицам. Под нижней губой темнела тонкая полоска — там до черноты засох узкий мазок крови.

Она лежала там, где ее бросили, где покончивший с ней придал телу положение, в котором, по его замыслу, ее должны были найти. Поза выглядела нелепой пародией на достоинство в представлении сотрудника похоронного бюро. Она не могла заслонить реальность совершенного с девочкой. Изнасилованная, избитая, брошенная, мертвая. Всего лишь двенадцатилетняя. Весь безграничный потенциал загублен в корне, просто пустая оболочка в тихом лесу.

До этого я смотрела на тело Дженни с отстраненностью, граничащей с равнодушием, изучая каждую подробность, не сознавая на самом деле увиденного. Теперь же в голове у меня словно прорвалась плотина, и на меня во всей полноте обрушилась волна ужаса. Дженни пришлось пережить то, чего я боялась, и это оказалось хуже, чем я могла себе вообразить. Кровь зашумела у меня в ушах, и земля качнулась под ногами. Я обеими руками стиснула бутылку с водой, холодный неровный пластик показался ободряюще привычным. Я обливалась потом, но руки и ноги у меня похолодели, меня бил озноб. Подступила тошнота, и я, дрожа, наклонила голову между колен. Думать стало трудно, я не могла пошевелиться, и лес вокруг меня неконтролируемо кружился. В какой-то момент я посмотрела и увидела себя в том возрасте: такие же волосы, тот же овал лица, — но я не умерла, я осталась жива…

Не знаю, сколько времени потребовалось бы мне, чтобы прийти в себя, если бы меня резко не вернули к действительности. Где-то позади, в отдалении, настойчиво взвыла собака, а затем внезапно смолкла, и ужас происходящего налетел на меня, как скорый поезд.

А вдруг я не одна?

Я выпрямилась и окинула взглядом маленькую поляну расширившимися глазами, готовая отреагировать на любое неожиданное движение поблизости. Я стояла у тела, кем-то здесь оставленного — предположительно тем, кто ее убил.

А я читала, будто убийцы иногда возвращаются к телу. Я сглотнула, в горле у меня пересохло от страха. В кронах деревьев снова зашумел ветерок, заглушив все остальные звуки, и я подпрыгнула, когда какая-то птица вылетела из своего укрытия справа от меня и стрелой взмыла сквозь ветки на открытое пространство. Что ее вспугнуло? Не следует ли мне попросить о помощи звонком? Кто услышит меня в лесной чаще, куда я ушла, чтобы побыть одной? Глупышка, глупышка Сара…

Не успела я окончательно впасть в панику, как здравый смысл пресек нараставшую истерику. И правда, глупышка Сара, с мобильным телефоном в кармане, который только и ждет, чтобы им воспользовались. Я вытащила его, едва не всхлипнув от облегчения, затем снова запаниковала, когда на осветившемся экране увидела всего одно деление связи. Недостаточно. Я стала карабкаться назад по крутому склону, крепко сжимая в руке телефон. Взбираться вверх под большим углом было трудно, и в поисках опоры я лихорадочно хваталась свободной рукой за траву и корни, которые выдергивались из мягкой земли, а в голове стучало: ну пожалуйста, пожалуйста. Как только я добралась до вершины, появились еще два деления. Прислонившись спиной к толстому крепкому старому дереву, я трижды ткнула в девятку на телефоне, ощущая при этом какую-то нереальность происходящего, сердце билось так сильно, что, казалось, тонкий материал футболки ходил ходуном.



— Срочная помощь. Какая служба? — спросил слегка гнусавый женский голос.

— Полиция, — выдавила я, все еще задыхаясь после подъема по склону и испытываемого потрясения. Грудную клетку словно обмотали тугой повязкой, сдавив ребра. Я почему-то все никак не могла набрать в легкие достаточно воздуха.

— Соединяю, спасибо. — Голос был скучающий, я чуть не рассмеялась.

Послышался щелчок, затем другой голос:

— Здравствуйте, полиция на связи.

Я сглотнула.

— Да, я… я нашла тело.

Судя по голосу, оператор нисколько не удивилась.

— Тело. Понятно. Где вы находитесь в настоящий момент?

Я как можно лучше попыталась описать место, разволновавшись, когда оператор стала расспрашивать о подробностях. Было в общем-то нелегко объяснить, где точно я нахожусь, без удобных дорожных знаков или зданий, которые сыграли бы роль ориентиров, и уж совсем я смутилась, когда женщина спросила меня, на востоке ли я от главной дороги, сказав сначала «да», а затем начав противоречить себе. В голове у меня стоял туман, как будто моим мыслям мешало статическое электричество. Женщина на другом конце линии держалась со мной терпеливо, даже тепло, поэтому от сознания своей бесполезности мне сделалось только хуже.

— Все хорошо, вы прекрасно объясняете. Не могли бы вы назвать ваше имя?

— Сара Финч.

— И вы все еще рядом с телом, — уточнила оператор.

— Я неподалеку, — ответила я, стараясь соблюдать точность. — Я… я ее знаю. Ее зовут Дженни Шеферд. Было заявление об ее исчезновении… сегодня утром я видела ее отца. Она… — Я умолкла, боясь расплакаться.

— Есть ли какие-то признаки жизни? Не могли бы вы проверить, не дышит ли этот человек?

— Она холодная на ощупь… я уверена, она мертва. — «Лицо ее закройте. В глазах темно. Младою умерла она».

Лес снова поплыл вокруг, и когда на глазах у меня выступили слезы, я нащупала рукой ствол дерева у себя за спиной. Он был таким настоящим и ободряющим.

Оператор тем временем говорила:

— Хорошо, Сара, полиция скоро будет. Оставайтесь на месте и держите телефон включенным. Вам могут позвонить, чтобы уточнить направление.

— Я могу выйти к дороге, — предложила я, на меня внезапно угнетающе подействовала тишина, я с ужасом осознала, что спрятано за деревом внизу, в ложбине.

— Оставайтесь на месте, — твердо велела оператор. — Вас найдут.

Когда она отключилась, я тяжело опустилась на землю, все еще сжимая телефон, свою линию жизни. Ветерок усилился, и мне стало холодно; несмотря на куртку, я продрогла до костей и чувствовала себя совершенно опустошенной. Но это ничего. Они едут. Скоро они будут здесь. Мне оставалось только ждать.


1992 год

Через три часа после исчезновения


Я бегу на кухню, как только слышу мамин зов. Сначала пребывание в доме кажется странным — темно и прохладно, как под водой. Моим босым ногам холодно на кафельном полу. Я усаживаюсь за кухонный стол, где накрыто на двоих: для меня и для Чарли. Мама налила нам молока, и я делаю большой глоток из стоящего передо мной стакана. Сладкая прохлада скользит по пищеводу в желудок, распространяя холодок по всему телу, и я даже ерзаю от удовольствия. Осторожно, беззвучно ставлю стакан на стол.

— Ты руки вымыла?

Она даже не повернулась от плиты. Я смотрю на свои ладони. Слишком грязные, чтобы солгать. Со вздохом я встаю и иду к кухонной раковине. Минуту вода бежит по моим пальцам, потом я складываю ладони и набираю в них воды, пока она не переливается через край. Мне лень, да и мама не смотрит, поэтому я не пользуюсь мылом, хотя руки у меня липкие от грязи и пота. Вода барабанит по раковине, заглушая мамин голос. Только закрыв кран, я слышу ее.

— Я спросила, где твой брат.

Сказать правду кажется мне предательством.

— Я его не видела.

— С какого времени? — Она, не дожидаясь ответа, идет к задней двери, чтобы выглянуть на улицу. — В самом деле, ему-то следует знать, что нельзя опаздывать к чаю. Попробуй только превратиться в бунтаря-подростка, когда тебе будет столько же лет.

— Он не подросток.

— Пока нет, но иногда ведет себя именно так. Вот подожди, его отец еще узнает об этом.

Я пинаю ножку стула. Мама произносит слово, которое, я думаю, не предназначено для моих ушей, я его запоминаю, хотя знаю, что мне категорически нельзя его повторять — во всяком случае, при ней. Она возвращается к плите, быстро, со злостью накладывает мне запеченного картофеля. Некоторые ломтики соскальзывают с противня и падают на пол, и мать со стуком бросает ложку. На поданной мне тарелке еда навалена грудой. На меня таращатся два яйца, блестящие от масла, рядом с ними гора картофеля, балансирующая, как в игре в бирюльки. Я осторожно вытаскиваю снизу один ломтик картофеля и втыкаю острый конец в круглое, дрожащее яйцо. Желток вытекает на тарелку, смешиваясь с кетчупом, извилистой полоской которого я поливаю всю еду. Я ожидаю, что мне велят выйти из-за стола, раз я играю с едой, но мама оставляет меня есть в одиночестве, и я слышу, как она выходит из дома и зовет Чарли. Я роюсь в груде картофеля, жую, и этот звук слишком громок в тихой кухне. Я ем, пока не начинает болеть желудок, пока не устают челюсти. Когда мама возвращается, мне кажется, ее возмутит еда, оставленная мной на тарелке, но она выбрасывает все в помойное ведро и ничего не говорит.

Я по-прежнему сижу за столом, осоловевшая от еды, когда мама идет в коридор, чтобы позвонить моему отцу. В ее голосе прорывается тревога, тревога, заставляющая меня занервничать, хотя неприятности не у меня.

Стрелки кухонных часов скользят по циферблату, а Чарли так и не появляется, и мне становится страшно. И почти против воли, сама толком не зная почему, я ударяюсь в слезы.

Глава Z

В итоге лучшим силам Суррея понадобилось довольно-таки много времени, чтобы найти меня. Сидя спиной к дереву, я наблюдала за блекнувшим цветом неба, по мере того как солнце скользило к горизонту. Тени удлинялись и собирались вокруг меня. Под деревьями становилось темно и холодно. Я обхватила руками тесно сжатые колени в попытке сохранить тепло. Едва ли не каждую минуту я смотрела на часы без особой на то причины. Оператор не сказала точно, сколько времени потребуется полиции, чтобы добраться сюда. Да и какая разница. Можно подумать, будто меня ждали где-то в более интересном месте.

На самом деле я не считала, что убийца Дженни вернется в этот тихий лесной уголок, но сердце у меня все равно начинало колотиться при каждом внезапном шорохе или едва заметном движении. Чуть слышные звуки вокруг сообщали о присутствии животных, я не видела их, и они занимались своими делами, совершенно равнодушные к моему присутствию, но от каждого шелеста сухих листьев я нервно вздрагивала. Видимость составляла всего несколько ярдов, так как в этой части леса деревья росли очень густо, и трудно было отделаться от покалывания в затылке, говорившем, что за тобой наблюдают…

В общем и целом я с огромным облегчением услышала в отдалении голоса, сопровождаемые бормотанием и треском полицейских раций. Я поднялась, сморщившись от боли в распрямляющихся затекших конечностях, и закричала:

— Сюда!

Я замахала руками над головой, включив экран мобильника, чтобы привлечь их внимание. Наконец я их увидела, двоих, они целеустремленно двигались между деревьями, специальные куртки светились в сумерках. Это оказались двое мужчин: один коренастый средних лет, другой помоложе и постройнее. Коренастый шел первым и, сразу стало ясно, являлся старшим.

— Вы Сара Финч? — спросил он, слегка споткнувшись на подходе ко мне. Я кивнула. Он остановился, упершись руками в колени, и опасно раскашлялся. — Далековато от дороги, — объяснил он наконец сдавленным голосом, потом выкашлял что-то неописуемое и сплюнул себе под ноги. — Не привык ко всем этим упражнениям.

Достав носовой платок, он вытер пот с трясущихся щек, испещренных ниточками лопнувших сосудов.

— Я констебль Энсон, а это констебль Макэвой, — сказал он, указывая на коллегу.

Констебль Макэвой застенчиво мне улыбнулся. При ближайшем рассмотрении он оказался совсем молоденьким. Они до странности не подходили друг другу, и я невольно задалась вопросом, не относящимся к делу: какие у них могут быть общие темы для разговоров?

Энсон отдышался.

— Хорошо, так где же тело, которое вы нашли? Мы должны проверить, прежде чем сюда явится остальная группа. Не думайте, что мы считаем вас ненормальной, которой больше нечего делать, как развлекаться, названивая на три девятки. — Он помолчал мгновение. — Вы даже не представляете, сколько таких людей.

Я пристально посмотрела на него — его слова не произвели на меня особого впечатления, — затем указала на ложбину.

— Она там, внизу.

— Под этим склоном? Ну уж дудки. Слетай-ка туда, Мэтти, и проверь, будь другом.

Энсон явно сопротивлялся любым физическим нагрузкам. Макэвой бросился к краю склона и стал всматриваться.

— Что я ищу? — напряженным от сдерживаемого волнения голосом спросил он.

Я встала рядом с ним.

— Тело лежит за тем деревом. Вероятно, легче всего спуститься, взяв левее. — Я указала на подобие тропки, которую проложила, взлетая на возвышенность.

Но он уже ринулся вперед. Под ногами у него хрустели ветки, пока он бежал вниз, набирая по ходу скорость. Я сморщилась, ожидая внизу падения. Энсон закатил глаза с выражением долготерпения на лице.

— Энтузиазм молодости, — заметил он. — Еще научится. Быстрее — не всегда лучше, не так ли?

От грубости его тона по спине у меня поползли мурашки.

Макэвой спустился с холма и уже заглядывал за упавшее дерево.

— Здесь действительно что-то есть! — крикнул он, его голос слегка дрогнул на слове «что-то».

— Рассмотри получше, Мэтти, а затем поднимайся сюда, — пророкотал Энсон. Он уже взялся за рацию, чтобы выйти на связь.

Я наблюдала, как Макэвой обходит спутанные корни дерева и наклоняется, чтобы взглянуть на то, что лежит за ним. Даже на расстоянии я увидела, как он побледнел. Резко отвернувшись, он сделал несколько глубоких вдохов.

— Бога ради, — с отвращением произнес Энсон, — это же место преступления, Мэтти. Мне не хватало только объясняться по поводу здоровенной лужи блевотины.

Не отвечая, Макэвой отошел на пару шагов. Через несколько секунд он стал взбираться по склону, тщательно избегая смотреть в сторону тела Дженни.

— Это девочка. Можете подтвердить, — сказал он, выкарабкиваясь наверх и не отрывая глаз от земли. Выглядел он более чем пристыженным. Я понимала почему: сомнительно, будто Энсон быстро забудет о проявленной им слабости, — но, к моему удивлению, старший полицейский не отпустил никаких замечаний, а просто отослал Макэвоя дожидаться у их машины, чтобы провести других полицейских к месту преступления.

— Я не собираюсь снова проделывать весь этот путь. Слетай, сынок.

Энсон добродушно следил за поспешно удалявшимся Макэвоем.

— Дайте ему время, и он привыкнет к подобным вещам, — сказал он, скорее самому себе. — Он хороший парень.

— Трудно винить его за этот срыв.

Энсон холодно на меня посмотрел.

— Боюсь, вам придется подождать. Старший инспектор захочет с вами побеседовать. Они из меня душу вытрясут, если я позволю вам смыться.

Пожав плечами, я вернулась туда, где сидела в ожидании, и устроилась в максимально удобной позе у ствола знакомого дерева, хотя удобной назвать ее можно было весьма условно. Настроения разговаривать с Энсоном у меня не было, и через минуту-другую он отошел в сторону и повернулся ко мне спиной, сунув руки в карманы. Он без перерыва тихонько насвистывал себе под нос одну и ту же мелодию. Всего секунда потребовалась мне, чтобы вспомнить соответствующие ей слова.

«Если ты пойдешь сегодня в лес, ждет тебя большой сюрприз…»

Очень к месту.


Констебль Макэвой хорошо справился с заданием. Не прошло и часа, как они собрались здесь во множестве: полицейские в форме, мужчины и женщины в одноразовых костюмах из белой бумаги с капюшонами, сотрудники в синих комбинезонах, один или двое — в повседневной одежде. Большинство принесли с собой разное оснащение: сумки, коробки, брезентовые ширмы, дуговые лампы, носилки с мешком для тела, генератор, который, кашлянув, ожил и наполнил воздух противным механическим запахом. Некоторые останавливались рядом со мной, чтобы задать вопросы. Как я нашла тело? К чему прикасалась? Видела ли кого-нибудь еще во время своей пробежки? Заметила ли что-нибудь необычное? Я отвечала не раздумывая; рассказала, где шла, где стояла, к чему прикасалась, и мои мурашки сменились дрожью усталости. Энсон и Макэвой исчезли, отправленные к своим обычным обязанностям, их заменили люди, работой которых являлось расследование убийства, теперь они прочесывали этот участок леса. Что за странную работу они выполняли, не могла я отделаться от мысли. Они сохраняли профессиональное спокойствие, действуя организованно и методично, словно находились в офисе и перекладывали бумаги. Никто не выказывал ни спешки, ни огорчения, ничего такого — только сосредоточенность на работе, которую они должны были сделать. Макэвой оказался единственным, кто отреагировал на ужас того, что лежало на маленькой поляне, и я была благодарна ему за это. Иначе я засомневалась бы в силе собственных чувств. Но с другой стороны, они не знали Дженни. Я же видела ее живой, полной энергии, смеющейся над шутками в заднем ряду моего класса, настойчиво тянувшей руку, если имелся вопрос. Я видела брешь в рядах ее одноклассниц, отсутствующее лицо на школьной фотографии. Они же увидят папку с делом, пачку фотографий, вещественные доказательства в пакетах. Для них она являлась работой, и ничем больше.

Кто-то нашел грубое одеяло и накинул мне на плечи. Теперь я запахнула его на себе с такой силой, что побелели костяшки пальцев. От одеяла шел непонятный мускусный запах, но это не имело значения, оно было теплым. Я наблюдала за перемещавшимися вокруг полицейскими, их лица казались призрачными в резком серо-белом свете дуговых ламп, которые теперь разместили на стойках по периметру всей полянки. Странно выглядели все эти люди внизу: каждый из них знал свою роль и двигался в ритме, не совсем мне понятном. Я же очень устала и ничего так не хотела, как вернуться домой.

Женщина-полицейский в гражданской одежде отделилась от группы, собравшейся рядом с местом, где до сих пор лежало тело Дженни. Она поднялась по склону, направляясь прямо ко мне.

— Детектив-констебль Вэлери Уэйд, — сказала она, протягивая руку. — Зовите меня Вэлери.

— Сара. — Я вытащила руку из-под тяжелого одеяла, чтобы ответить на рукопожатие.

Она улыбнулась мне, блестя в холодном сиянии ламп голубыми глазами, круглолицая, полноватая, со светло-каштановыми волосами. Мне показалось, она старше меня, но не намного.

— Полагаю, все это сбивает вас с толку.

— Все выглядят такими занятыми, — с запинкой отозвалась я.

— Если хотите, могу рассказать, что они делают. Видите тех людей в белых костюмах — это эксперты-криминалисты. Они собирают вещественные доказательства — знаете, как в телесериале «Место преступления». — Она говорила несколько нараспев, словно объясняла ребенку. — А вон тот мужчина, присевший на корточки рядом с…

Она осеклась, и я, повернувшись, изумилась выражению ее лица, пока не поняла: она пыталась избежать любого упоминания о теле Дженни. Как будто я могла забыть, что там находится.

— Тот мужчина, присевший на корточки, патологоанатом, а двое позади него — детективы, как и я.

Она указала на двух мужчин, тоже в штатском, одному было за пятьдесят, другому — лет тридцать. Волосы старшего серебрились оттенками от серо-стального до белого. Наклонившись, он наблюдал за работой патологоанатома, сгорбившись и сунув руки в карманы мятых брюк. Он казался совершенно измотанным от усталости, его лицо имело мрачное выражение. Детектив помоложе — высокий, широкоплечий, худощавый, со светло-каштановыми волосами — был словно наэлектризован.

— Седовласый — старший инспектор Викерс, — почтительно сказала Зовите-Меня-Вэлери, — а второй детектив — сержант Блейк.

Перемена тона между первой и второй частями фразы прозвучала комически: вместо почтительности Вэлери прибегла к слегка замаскированному неодобрению, и когда я опять взглянула на нее, заметила порозовевшие щеки. Старая история, поставила я диагноз: он ей нравится, но он не знает о ее существовании, и даже произнесение его имени лишает ее самообладания. Бедная Вэлери.

Патологоанатом поднял глаза и сделал знак стоявшим рядом двум полицейским. Они взяли брезентовые ширмы, оставленные с одной стороны, и тщательно разместили их в нужном месте, скрыв от моего взгляда дальнейшие действия. Я отвернулась, стараясь не думать о том, что сейчас могло происходить в ложбинке. Дженни, напомнила я себе, давно уже нет. Оставшееся не могло чувствовать совершаемого над ней, ему стало безразлично любое оскорбление. Но от ее имени переживала я.

Я бы все отдала, чтобы вернуться назад, выбрать другой маршрут в лесу. И тем не менее… я прекрасно сознавала: хуже жить в надежде. Обнаружение тела Дженни позволило ее родителям по крайней мере узнать о случившемся с их дочерью. Теперь они будут уверены, что она уже не испытывает ни боли, ни страха.

Я откашлялась.

— Вэлери, не знаете, я скоро смогу уйти? Просто я уже давно здесь и хотела бы вернуться домой.

Вэлери встревожилась.

— Ой, нет, мы бы хотели, чтобы вы подождали, пока у старшего инспектора появится возможность поговорить с вами. Обычно мы как можно скорее беседуем с теми, кто находит тело. А в этот раз тем более, поскольку вы знали жертву. — Она наклонилась ко мне. — На самом деле я бы не против немного узнать о ней и ее родителях. Я буду прикреплена к этой семье. При возможности всегда лучше заранее узнать, с кем предстоит иметь дело.

У нее это хорошо получится, машинально подумала я. Ее плечи созданы для того, чтобы на них выплакаться, — пухлые и мягкие. Заметив ее выжидающий взгляд, я продолжала молчать. Мне вдруг совершенно расхотелось с ней разговаривать — я совсем замерзла, одежда на мне была слишком легкой, я испачкалась и нервничала. Распустив забранные в хвост волосы, я спросила:

— А что, если мне не хочется говорить об этом сейчас?

— Ну конечно, — мягко отозвалась она через долю секунды. Помогла, наверное, выучка: никогда не показывайте свидетелям своего разочарования. Поддерживайте с ними контакт. Она положила ладонь мне на руку. — Вам очень хочется домой, да? Но осталось немного потерпеть. — Ее взгляд скользнул поверх моего плеча и просветлел. — Вот они идут.

Старший инспектор Викерс подошел прямо к нам, тяжело дыша после подъема по склону.

— Простите, что заставили вас дожидаться здесь, мисс…

— Финч, — подсказала Вэлери.

При ближайшем рассмотрении мешки под глазами старшего инспектора, как и вертикальные борозды, прорезавшие щеки, свидетельствовали о множестве бессонных ночей. Глаза обведены красными кругами с проступившими сосудиками, но радужки оказались ярко-синего цвета, и я почувствовала, что от этих глаз ничего не ускользнет. Вид у него был несколько виноватый, никакой харизмы, и инспектор сразу же мне понравился.

— Мисс Финч, — произнес он, пожимая мне руку, — думаю, первым делом нам с сержантом Блейком нужно поговорить с вами. — Он скользнул взглядом по одеялу, в которое я куталась, поднял глаза на мое лицо — я старалась как можно незаметнее стучать зубами. — Только давайте разместимся где-нибудь в тепле. Думаю, лучше поехать в участок, если вы не против вернуться с нами.

— Нисколько, — ответила я, завороженная вежливым обхождением старшего инспектора.

— Мне сесть за руль, шеф? — спросил сержант Блейк, и я переключила внимание на него, отметив, как он хорош собой, с худым лицом и чувственным ртом. Я понимала, его предложение продиктовано исключительно желанием получить преимущество — первым начать расспросы о Дженни.

— Какой тебе смысл терять время на работу таксиста, Энди? Я могу ее отвезти, — отчаянно встряла Вэлери Уэйд.

— Хорошая мысль, — слегка рассеянно откликнулся Викерс. — В участке я хочу провести совещание группы, поэтому не отлучайся, Энди. По дороге я бы хотел обсудить с тобой это дело. — Он повернулся к Вэлери: — Посадите мисс Финч в моем кабинете и принесите ей, пожалуйста, чаю.

Вэлери немедленно провела меня через лес и усадила на переднее сиденье своего автомобиля. Странно было сидеть в чужой машине — ни много ни мало в полицейской — и ехать по знакомым улицам моего родного города. Через каждые несколько секунд рация изрыгала какие-то неразборчивые звуки, и хотя Вэлери ни на мгновение не оставляла своих попыток вести светскую беседу, я знала: на самом деле она сосредоточена на прерываемых треском статического электричества непонятных мне переговорах. Включилось уличное освещение, и я наблюдала за игрой света и тени на капоте автомобиля, пока Вэлери ехала, неукоснительно соблюдая правила дорожного движения, будто я была экзаменатором по вождению. У меня немного закружилась голова к моменту нашего прибытия к полицейскому участку. Вэлери провела меня через общее помещение, где находилась стойка дежурного, и, рисуясь, набрала код на цифровой панели, чтобы открыть тяжелую дверь, выкрашенную в унылый зеленый цвет. На двери красовались три или четыре приличные вмятины, словно кто-то с досады пытался вышибить ее ногами.

Я проследовала за Вэлери по узкому коридору в душный неприбранный кабинет и села на стул, на который она мне указала, рядом со столом, заваленным папками. Сиденье этого казенного стула было обито грубой оранжевой тканью. От многолетнего использования она посерела, а кроме того, кто-то провертел в обивке сиденья дырку. Маленькие крошки желтой пены вылезли из-под обтрепанной ткани и пристали к моим спортивным брюкам. Я равнодушно принялась их отряхивать, потом перестала.

Повинуясь приказу, Вэлери принесла чаю, крепкого и темного, в кружке с надписью на боку «Благотворительный марафон ’03», а затем торопливо вышла, оставив меня разглядывать плакаты, развешанные по всему маленькому кабинету. Вид на Флоренцию из Бельведера. Канал со стоячей зеленой водой и роскошными ветшающими зданиями — внизу истерическим курсивом написано «Венеция». Кто-то любил Италию, но не настолько, чтобы хорошенько прикрепить венецианский плакат. Один угол, там, где отклеился скотч, завернулся вперед, да и вообще, начнем с того, что плакаты никогда не висели ровно.

В кружке оставалось еще глотка два чаю, когда дверь распахнулась и в комнату решительным шагом вошел сержант Блейк.

— Простите, что заставили ждать. Нам нужно было кое-что закончить на месте обнаружения.

Говорил он отрывисто, рассеянно. Понятно, его мысли несутся со скоростью миллион миль в час, и я почувствовала себя еще более вялой по сравнению с ним. Он прислонился к радиатору позади стола, глядя в пространство, и больше ничего не сказал. Через минуту или две я почувствовала, что он забыл о моем присутствии.

Дверь грохнула снова, ознаменовав появление Викерса с картонной папкой. Он тяжело уселся на стул напротив меня и на секунду оперся локтем на стол, уткнувшись лбом в ладонь. Я буквально увидела, как он усилием воли собирается с силами.

— Итак, мне сообщили, что помимо обнаружения тела вы еще и знали жертву, — сказал наконец Викерс, не открывая глаз и пощипывая переносицу.

— Э, да. Не очень хорошо. В смысле, я ее учу. — Сколько времени у меня было, чтобы подумать, собраться, и вот, пожалуйста, я растерялась от первого же вопроса. Я сделала глубокий вдох и медленно выдохнула, как можно незаметнее. Сердце у меня колотилось. Просто смешно. — Я учительница английского языка. Я вижу… видела… ее четыре раза в неделю.

— Это та шикарная школа для девочек на холме, да, рядом с Кингстон-роуд? Эджвортская школа? Учиться там недешево, а?

— Полагаю, что так.

Викерс смотрел на листок бумаги из папки.

— Дом ее семьи находится в не особенно шикарном районе. На Морли-драйв.

Я вытаращила глаза.

— Мой дом через пару улиц оттуда. Я и понятия не имела, что она жила так близко от меня.

— Так вас удивило, что они послали Дженни в такую дорогую школу?

— У меня создалось впечатление, что Шеферды рады были тратить деньги на ее обучение в школе. Они хотели лучшего для Дженни. Побуждали стремиться к успеху. Она оказалась способной девочкой. Многого могла добиться в жизни.

Я часто заморгала, раздраженная слезами, которые послышались в моем голосе. Дожидаясь, пока Викерс обдумает следующий вопрос, я ковырялась в недрах стула. Хоть какое-то занятие. Теперь я поняла, как возникла эта дыра.

Если Викерс и возражал против ее расширения, то никоим образом не заявил об этом.

— Вы знали, что она исчезла?

— Сегодня утром в школу приходил Майкл Шеферд. Надеялся выяснить что-нибудь у одноклассниц Дженни, — объяснила я. — Он думал, что полиция…

— …не принимает его всерьез, — закончил Викерс, когда я резко замолчала. Он махнул в мою сторону рукой, заверяя, будто не сердится. — Узнал он что-нибудь полезное?

— Он был просто… в отчаянии. Думаю, он пошел бы на что угодно, лишь бы найти дочь. — Я посмотрела на Викерса и почти со страхом спросила: — Они уже знают? Шеферды?

— Пока нет. Скоро узнают. — При мысли об этом вид у него сделался еще более измученным. — Мы с Энди сообщим им сами.

— Тяжело вам, — заметила я.

— Часть работы. — Но по тону Викерса было понятно: он не воспринимает это как рутину. Блейк тоже хмурился, глядя себе под ноги, когда я посмотрела на него.

Викерс открыл папку и снова закрыл.

— Значит, ваши отношения не выходили за рамки отношений между учителем и учеником, вы сказали. Ничего личного. За пределами класса вы с ней не общались.

Я покачала головой.

— Хочу сказать, что я за ней наблюдала. Это часть моей работы — следить за настроением девочек, нет ли у них каких-то проблем. Казалось, что с ней все в полном порядке.

— Никакого намека на неприятности? — спросил Блейк. — Ничего, что могло бы вызвать у вас тревогу? Наркотики, мальчики, плохое поведение в классе, прогулы — ничего такого?

— Абсолютно ничего. Она была совершенно нормальной. Послушайте, не пытайтесь выставить Дженни такой, какой она не являлась. Это была двенадцатилетняя девочка. Ребенок. Она была… она была невинна.

— Вы думаете? — Блейк сложил руки, в каждой линии его тела сквозил цинизм.

Я сердито на него посмотрела.

— Да. Скандала тут нет, ясно? Вы идете по ложному следу. — Я повернулась к Викерсу: — Послушайте, разве вы не должны искать того, кто это сделал? Проверять системы видеонаблюдения или выяснять, чем занимались местные педофилы? На свободе разгуливает убийца детей, и я не понимаю, какое значение имеет, пропускала Дженни занятия или нет. Это, вероятнее всего, чужой человек, какой-нибудь сумасшедший в автомобиле, который предложил подвезти ее или что-нибудь в этом роде.

Не успел Викерс заговорить, как с сарказмом в голосе ответил Блейк:

— Спасибо за советы, мисс Финч. Наши сотрудники действительно ведут проверку по нескольким линиям расследования. Но вы, возможно, удивитесь, узнав, что, по статистике, большинство убийств совершается людьми, которые знакомы со своими жертвами. По правде говоря, очень часто убийцами являются члены семьи.

Он не хотел меня обидеть. Он не хотел меня унизить. Он не знал, что говорить этого мне ни в коем случае не следовало.

— Можно подумать, Шефердам мало тревог, так вы теперь предлагаете сделать их подозреваемыми? Надеюсь, вы найдете отправную точку получше, чем заявление, что «по статистике, вероятно, это сделали вы», а иначе сомневаюсь, удастся ли вам добиться их доверия.

— Ну вообще-то… — начал Блейк, а затем умолк, когда Викерс похлопал его по рукаву.

— Оставь, Энди, — пробормотал он. Затем улыбнулся мне. — Нам приходится учитывать все возможные версии, мисс Финч, даже такие, о которых хорошим людям вроде вас и думать не хочется. За это нам платят.

— Вам платят, чтобы вы сажали за решетку преступников, — отрезала я, все еще взбудораженная. — А поскольку я не преступница, может, вы отпустите меня домой?

— Конечно, — сказал Викерс и устремил на Блейка взгляд своих ярко-синих глаз. — Отвези мисс Финч домой, Энди. Встретишь меня у дома Шефердов. Подожди там на улице.

— В этом нет необходимости, — поспешно вставила я, вскакивая. Теперь уже на меня устремился холодный взгляд этих ярко-синих глаз. Викерс очень умело это скрывал, но под мятой серенькой внешностью таился железный характер.

— На совещании ты ничего особенного не пропустишь, Энди, — сказал он мягко. — В любом случае мои мысли тебе известны.

Блейк выудил из кармана ключи от машины и без восторга посмотрел на меня:

— Готовы ехать?

Я направилась к двери, не удостоив его ответом.

— Мисс Финч? — раздалось у меня за спиной. Викерс. Старший полицейский наклонился над своим столом, сочувственно наморщив лоб. — Мисс Финч, прежде чем вы уйдете, я лишь хочу заверить вас, что жестокие преступления случаются очень редко. Большинство людей вообще никогда с ними не сталкивается. Прошу вас, не считайте, будто вам что-то угрожает из-за пережитого сегодня. Это ни в коем случае не означает, что вы находитесь в опасности.

Я догадалась, что эту маленькую речь он неоднократно произносил в прошлом. Я молча поблагодарила его улыбкой. Мне не хватило духу сказать ему, что я так или иначе уже очень близко столкнулась с жестоким преступлением.


Автомобиль Блейка, серебристо-серый «форд-фокус», стоял в дальнем конце парковки, принадлежавшей полицейскому участку. Я плюхнулась на пассажирское сиденье. Часы на приборной доске показывали 09.34, и я в изнеможении моргнула. Ощущение было такое, будто сейчас середина ночи.

Детектив копался в багажнике. Пока он меня не видел, я спокойно осмотрелась. Автомобиль оказался исключительно опрятным, никакого мусора, который скапливается у меня — бумажки, пустые бутылки из-под воды, магазинные пакеты или парковочные квитанции. Салон был настолько чист, будто его недавно вымыли. С долей виноватости я посмотрела на коврик у себя под ногами и обнаружила на безупречном прежде ворсе два темных отпечатка от грязных подошв моих кроссовок. Я осторожно опустила ноги, стараясь попасть на уже имеющиеся пятна. Какой смысл ухудшать положение. Кроме того, таким образом грязь будет абсолютно не видна, пока я не выйду из машины.

Только два предмета указывали на жизнь владельца этого автомобиля: радиотелефон, лежавший на приборной панели, и ламинированная карточка с надписью «Полицейский автомобиль» в углублении рядом с ручным тормозом. Больше никаких личных вещей. Не нужно было обладать особой интуицией, чтобы догадаться: детектив сержант Блейк жил только своей работой.

Я догадалась бы, что его раздражает необходимость везти меня домой, даже если бы он, буркнув мне что-то, не вернулся в кабинет Викерса, едва мы оттуда вышли. Я услышала: «Сэр, а может, Вэлери…» — прежде чем дверь закрылась. Закончить предложение я могла и сама. Ответ оказался очевиден, раз мы вынужденно оказались вместе на время поездки до моего дома. Мне от этого было неуютно, а он злился, но это не шло ни в какое сравнение с реакцией, которую я заметила на лице красивой женщины-полицейского в форме, мимо которой мы прошли по пути на парковку. Блейка она одарила обаятельной улыбкой, от меня же отгородилась стеной неодобрения, смешанного с завистью. И я поняла, что все поступки Блейка, а также его спутницы стали значительной новостью в данном конкретном полицейском участке.

Наконец он сел на водительское место.

— Вы знаете, куда ехать? — робко осведомилась я.

— Да.

О, отлично. Это будет забавно.

— Послушайте, мне правда очень жаль, что вы вынуждены меня везти. Я действительно пыталась сказать старшему инспектору Викерсу…

Блейк перебил меня:

— Не переживайте. Ведь я тоже там был. Желание начальника — закон. Я прекрасно знаю Уилмингтон-истейт и, думаю, легко его найду.

Не очень-то любезно, но, с другой стороны, чего я ожидала? Я сложила руки на груди. Смешно, сказала я себе, не хватало только расплакаться из-за того, что незнакомый человек, с мнением которого у меня нет причин считаться, резко мне ответил.

Блейк захлопнул дверцу и дал задний ход, выруливая с парковки, нетерпеливо газуя на выезде с нее, пока ждал просвета в потоке машин. Переключая скорости, он коснулся локтем моего рукава. Я слегка изменила положение, отодвигаясь. Блейк рассеянно глянул на меня, потом посмотрел еще раз.

— Вы хорошо себя чувствуете?

Вместо ответа я шмыгнула носом. На лице Блейка отразился ужас.

— Господи… я не хотел… послушайте, не расстраивайтесь…

Я попыталась взять себя в руки.

— Вы не виноваты. Возможно, это просто посттравматический стресс, или как там это называется. Просто день был очень долгим, тяжелым. Не знаю, как вам удается… постоянно справляться с подобными вещами.

— Ну, не постоянно. Дела такого рода случаются далеко не часто. Я девять лет на этой работе, и сегодняшнее — одно из самых неприятных, которыми я занимался когда-либо. — Он бросил на меня взгляд. — Но это же моя работа, не забывайте. Несмотря на то что Дженнифер Шеферд погибла, я вынужден, насколько это возможно, не проявлять своих эмоций относительно этого. Мне платят за то, чтобы я сопоставлял факты, а лучше всего делать это, сохраняя ясную голову.

Я вздохнула.

— Я не смогла бы выполнять вашу работу.

— Ну а я не смог бы вашу. По-моему, нет ничего хуже, чем стоять перед полным классом детей, пытаясь держать их в узде.

— О, я нередко испытываю это чувство, поверьте. — Каждый день.

— Тогда почему вы решили стать учительницей?

Застигнутая врасплох, я захлопала глазами. Наверное, я идиотка и не знала, с чем столкнусь. Скорее всего тогда это казалось наилучшим вариантом, и я не понимала, что не гожусь для этого по своему темпераменту. Я не осознавала, какими жестокими и непрощающими могут быть подростки по отношению к людям, поставленным над ними, даже если у этих людей полностью отсутствует способность держать дисциплину, не говоря уже о том, чтобы учить. Два последних года стали для меня адом на земле.

Блейк все еще ждал моего ответа.

— О… просто это было хоть какое-то дело. Мне нравился английский язык, и я изучала его в университете. Затем некоторые из моих подруг пошли преподавать, и я сделала то же самое. — Я засмеялась, и мой собственный смех показался мне резким и натянутым. — Но, знаете, это ничего. Зато отпуск длинный.

На лице Блейка отразился скепсис.

— Это не может быть единственной причиной. Должно быть что-то еще. Вы по-настоящему переживаете за своих учениц… я понял это по вашей реакции, когда мы говорили о Дженни.

Правда состояла в том, что по-настоящему переживать за нее я начала, только когда она пропала. Пока она была жива, мне и в голову это не приходило, я даже не знала, что она живет по соседству со мной. Я не ответила Блейку, я просто сидела и смотрела на дорогу, которая, как бесконечная лента, разматывалась в боковом зеркале. Я не могла сказать, будто люблю свою работу. Она мне даже не нравилась. Я не смогла бы заниматься ею всегда, проходя все те же старые стихи и пьесы, автоматически произнося отшлифованные от постоянного повторения фразы. Я не хотела провести всю жизнь у классной доски, вытягивая нужные мне ответы из замкнутых подростков, наблюдая, как они вырастают и уходят, а я остаюсь и топчусь на месте.

Автомобиль подъехал к тротуару и остановился. Блейк посмотрел на меня.

— Керзон-клоуз. Какой дом?

Он стоял у начала тупика с работающим двигателем.

— Можно и здесь, — поспешила сказать я, собираясь выйти из машины. На самом деле это было идеально. Высокая изгородь скроет меня от всякого любителя подглядывать из-за занавесок.

— Я вполне могу довезти вас до дома.

— Да нет, не нужно. — Я нащупала ручку.

— Послушайте, нет никакой спешки. Шеф не так скоро закончит совещание. Так какой у вас номер дома?

— Четырнадцать, но, пожалуйста, не подвозите меня. Тут недалеко, я могу дойти пешком. Я просто не хочу… не хочу, чтобы кто-нибудь видел, что вы меня подвезли.

Он пожал плечами, затем выключил двигатель, оставив ключи в замке зажигания.

— Как скажете. А что такое… ревнивый друг?

Если бы.

— Просто моя мама может услышать шум машины. Я живу с ней, а она… в общем, она не слишком жалует полицию, и я не хочу ее расстраивать. И все эти события — то, что я нашла сегодня Дженни… мне просто больше не хочется об этом говорить. Не хочется объяснять, где я была. Поэтому, если я смогу тихонько войти в дом, она никогда ни о чем не узнает.

Я рискнула бросить взгляд в его сторону, чтобы понять, понимает ли он. Блейк хмурился.

— Вы живете с матерью?

Спасибо, что слушали.

— Да, — сухо ответила я.

— Как так вышло?

— Мне так удобно. — Пусть думает что хочет. — А вы?

— Я? — Блейк удивился, но ответил: — Я живу один. Девушки нет.

Великолепно. Теперь он решит, будто я к нему клеюсь. Большинство женщин так и поступили бы. Нельзя отрицать: он привлекателен. При других обстоятельствах я, быть может, и обрадовалась бы, что он одинок.

— Я имела в виду, где живете вы?

— У меня квартира в бывшей старой типографии у реки.

— Очень мило, — заметила я. Типографию, располагавшуюся по дороге из города, в сторону Уолтона, недавно перестроили, превратив во впечатляюще шикарное жилье.

— Да. Но я не всегда там жил. Мой отец не в восторге от моего выбора профессии, но помог с покупкой этой квартиры. — Он, не сдерживаясь, зевнул, показав белые ровные зубы. — Простите. Слишком много дежурств допоздна.

— Мне пора, — сказала я, сообразив, что у меня нет причин оставаться в машине. — Спасибо.

— В любое время. — Я приняла это за автоматический ответ, пока Блейк не положил мне на руку ладонь. — Серьезно. Позвоните, если я вам понадоблюсь. — Он протянул визитную карточку. — Номер мобильного на обороте.

Я взяла карточку, еще раз его поблагодарила и вышла из машины. Необъяснимо смущенная, я сунула карточку в карман ветровки и быстро пошла к дому. Прохладный ночной воздух, словно ледяная вода, освежил щеки. Позади заработал автомобиль Блейка, и передо мной протянулась моя тень, затем она сместилась влево, когда сержант развернулся в нашем просторном тупике. Когда Блейк скрылся, я прислушалась к затихающему вдали звуку двигателя. Пощелкивая на ходу ногтем большого пальца по визитной карточке, я торопливо преодолела последние несколько ярдов и вошла в дом. В прихожей оказалось тихо и темно — все было так, как я оставила уходя. Секунду я постояла, вслушиваясь в тишину. Длинный, странный и напряженный вечер. Неудивительно, что я чувствовала себя выбитой из колеи. Но по какой причине мной овладело тревожное чувство, будто что-то лежит не на месте. И почему, гадала я, окинув взглядом пустынную улицу, прежде чем закрыть дверь, у меня возникло такое впечатление, будто там все еще кто-то есть и следит за мной?


1992 год

Через шесть часов после исчезновения


Я не смотрю на часы на каминной полке, но знаю, что уже поздно и пора быть в постели. Мне бы радоваться, я давно борюсь за право ложиться позднее, но я устала. Я откидываюсь на спинку дивана, не доставая ступнями до пола. Мои ноги торчат передо мной, икры прижаты к краю сиденья. Ткань диванной обивки пушистая и мягкая, но покалывает кожу.

Я зеваю, потом смотрю на свои руки, лежащие на коленях, ладони — одна в другой, коричневые на фоне голубого хлопка юбки. Если я подниму глаза, то увижу мать, шагающую взад-вперед, ее сандалии оставляют крохотные вмятины в ковре гостиной. Фигура справа от меня — мой отец, откинувшийся в кресле, словно отдыхая. Под всеми ногтями у меня черные полоски. Свежая царапина вьется по тыльной стороне левой ладони, и кожа вокруг нее порозовела. Не помню, когда это случилось. Она совсем не болит.

— Это уже больше не забавно, Сара. Это нелепо. Забудь, что велел тебе сказать Чарли, мне нужна правда.

Я отрываю взгляд от своих колен и смотрю на маму. Под глазами у нее черные пятна, как будто кто-то окунул в чернила большие пальцы и ткнул ей в лицо.

— Тебе ничто не грозит, — мягко произносит отец, — просто скажи нам.

— Скажи нам, где Чарли. — Мамин голос звучит напряженно. Она тоже устала. — Вам лучше прекратить игру в молчанку, юная леди. Не ухудшай ни свое положение, ни положение твоего брата.

Я ничего не отвечаю. Я уже говорила, я не знаю, Чарли сказал, что скоро будет, и больше ничего. Впервые я говорю правду, а мне не верят. Весь вечер я то и дело начинаю плакать, желая, чтобы Чарли вернулся домой, и тогда они оставят меня в покое. Теперь я замкнулась в молчании.

Я сосредоточиваю все внимание на подоле своей хлопчатобумажной юбки, закладывая его в складки, как на аккордеоне, сначала широкие складки, потом узкие, затем я их разглаживаю и начинаю снова. Ткань расправляется на коленях. Они торчат, кожа немного натянута на коленных чашечках. Иногда мне нравится рисовать на них рожицы или притворяться, будто это горы, но сегодня это просто колени.

— Ну, Сара, давай, ради Бога. Просто скажи нам.

Мама опять плачет, и отец встает. Он обнимает ее и шепчет на ухо, тихо, чтобы я не услышала его слов. Мне все равно. Я вижу, что оба они смотрят на меня, как смотрят весь этот вечер с тех пор, как мама поняла, что Чарли пропал. Где-то внутри, глубоко внутри, я даже слегка наслаждаюсь этим.

На правой коленке у меня голубовато-белый шрам, размером и формой напоминающий яблочное семечко. В раннем детстве я упала на осколок стекла. Мама и папа смотрели, как Чарли играет в футбол, и не заметили, что со мной случилось, пока кровь из коленки не окрасила мой носок в ярко-красный цвет. Мне влетело за то, что я испортила новые летние туфли, но моей вины в том не было. Они просто не обращали на меня внимания.

Не то что сейчас.

Глава 3

Если и бывают тошнотворные дни, то таким днем оказался вторник. Сев в машину, я взглянула на себя в зеркало заднего вида, отметив зеленоватую кожу и набрякшие под глазами мешки — результат чрезвычайно неспокойного сна. Спала я действительно плохо, просыпаясь почти через каждый час, подходила к окну и таращилась в темноту. Когда меня разбудил звонок будильника, события предыдущего вечера показались мне настолько нереальными, что я даже подошла к шкафу в своей комнате и проверила карман ветровки, и не знаю — обрадовалась или разочаровалась, коснувшись пальцами прямоугольной карточки с контактной информацией сержанта Блейка. Давясь кашей, я увидела в утренних новостях Шефердов, личности которых еще не стали достоянием средств массовой информации. В бледном предутреннем свете они шли посмотреть, где лежало тело их дочери. Миссис Шеферд была растрепана, ее соломенные волосы в беспорядке свисали сосульками в отличие от гладкой шапочки стриженых волос, которые я помнила. Когда они дошли до края леса, Майкл Шеферд обернулся, взглянув прямо в камеру испуганными, воспаленными до красноты глазами. Я отставила кашу в сторону — меня внезапно замутило.

В зеркале заднего вида отразились и мои покрасневшие глаза. Я определенно выглядела больной. Но пребывание дома привлекало меня еще меньше, чем работа. Минувшей ночью, когда я пришла домой, мама спала; не появилась она и утром. Но так продолжаться не могло. Если я останусь дома, мне в какой-то момент придется ее увидеть. Даже разговаривать с ней.

Я завела двигатель и переключилась на задний ход, но потом оцепенела, сжимая руль, пока не побелели костяшки пальцев. Я не могла ехать в школу, но должна была, и в конце концов, выругавшись вслух, снялась с ручного тормоза, позволив машине покатиться к дороге. В следующую секунду я ударила по тормозам, так как мимо меня с ревом промчался мотоцикл, громко и возмущенно прогудев. Я его даже не заметила. Даже не посмотрела. Сердце у меня колотилось, я чувствовала слабость, выезжая на главную дорогу, и как одержимая проверяла, не представляю ли угрозу для кого-нибудь еще. «Возьми себя в руки… давай не раскисай…»

А что еще хуже — абсолютно невыносимо, — я точно знала, кто был этот мотоциклист: Дэнни Кин, лучший друг Чарли. Сколько себя помню, он всегда жил от нас через дорогу. С таким же успехом он мог жить на Луне. Мы находились далеко за той гранью, когда я могла бы завязать с ним дружеский разговор; я намеренно его избегала, он это знал и уже давным-давно не улыбался мне, не кивал и никаким другим способом не показывал, будто знает о моем существовании. Не его вина, но он ассоциировался у меня с худшими моментами моей жизни, и у меня в голове никак не могла разорваться связь между Дэнни Кином и отчаянием. Обычно я уезжала рано и возвращалась домой поздно, наши дорожки редко пересекались, но я по-прежнему его помнила, а он — меня. Сбив его с мотоцикла, я отнюдь не поспособствовала бы восстановлению дружеских отношений с ним.

Движение было плотным, и автомобили ехали медленно, гораздо медленнее обычного. Машины скапливались на всех перекрестках, забивая боковые дороги, и я недоумевала, что происходит. Оказалось — человеческое любопытство в действии. По всей главной дороге, где она шла вдоль леса, мягкая земля обочин оказалась изрыта и исполосована колесами фургонов новостных служб. Их спутниковые «тарелки», укрепленные на крышах, транслировали несчастье Шефердов по всему свету. При каждом фургоне имелась своя маленькая бригада из обслуживающего персонала: оператора, звукорежиссера и репортера. Это являлось обратной стороной того, что я видела по телевизору во время завтрака. А еще это стало самой свежей достопримечательностью Суррея. Водители до минимума снижали скорость. Это было поинтереснее автокатастрофы: имелась возможность увидеть настоящих знаменитостей в образе одного-двух известных репортеров. Существовала даже вероятность на пару секунд попасть со своим автомобилем в кадр во время съемки общей панорамы. Наконец-то слава. Неудивительно, что движения буквально никакого не было. Отважно держась почти впритык к впереди идущей машине, я потихоньку продвигалась вперед, не слишком пристально разглядывая временную новостную деревню, внезапно выросшую у дороги.

У школьных ворот я заметила толпу родителей, собравшихся там и озабоченно переговаривавшихся между собой, но я не стала сосредоточивать внимания на них и проехала мимо, не снижая скорости. Даже мельком брошенный в их сторону взгляд подтвердил мне, что единственной темой для обсуждения было тело, и мне не хотелось слушать, какие догадки они строят: что случилось, кто это был и правда ли это… За милю стало видно: мельница слухов работает с повышенной нагрузкой.

Равно как и в профессиональной среде. На парковке я поставила машину у стены. Когда я выключила двигатель, кто-то внезапно постучал по стеклу с моей стороны, и я вздрогнула. Круто обернувшись, я приготовилась крикнуть на подкравшегося ко мне человека, предполагая, что это кто-то из коллег. Но уставившееся на меня сквозь стекло лицо не принадлежало ни одному из учителей. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить стоявшую там женщину средних лет, с одутловатым лицом, покрытым блестящей крем-пуд-рой цвета загара. Из-за бледно-розовой губной помады ее зубы казались желтыми, одета она была в коричневое пальто тусклого оттенка, которое не украшало ее фигуру и не способствовало улучшению цвета лица. Хотя она улыбалась, глаза смотрели холодно. Они просканировали внутренность машины, в том числе и меня, ничего не упуская. С огромной неохотой я опустила стекло.

— Могу вам чем-то помочь?

— Кэрол Шэпли, главный репортер «Элмвью икзэминер», — представилась она и просунулась в машину, почти прикоснувшись ко мне. — Вы преподаете здесь?

Я выразительно посмотрела на табличку на стене футах в десяти от того места, где припарковалась. На табличке буквами размером примерно в фут значилось: «Места для учителей».

— Вы кого-то конкретно ищете?

— Да нет, — сказала она и улыбнулась еще шире. — Я делаю сообщение об убийстве одной из ваших учениц и располагаю некоторой информацией, подтверждение которой хотела бы от вас получить.

Она произносила слова очень быстро и выдавала свою коротенькую речь со страшной скоростью, пытаясь создать впечатление, будто она и так уже знает об этом все, что можно. Внутренний сигнал тревоги зазвенел во мне очень громко, и я удивилась, как это она его не услышала. Я вспомнила, что видела ее раньше — на различных школьных спектаклях, акциях по сбору средств, где она расхаживала с важным видом. «Элмвью икзэминер» была самой местной из всех местных газет; даже «местечковая» было не то слово. И выражение «главный репортер» звучало несколько забавно. Насколько я знала, она единственный репортер.

— Простите, но, боюсь, я ничем не смогу вам помочь, — любезно произнесла я и стала поднимать стекло, несмотря на то что ее лицо касалось его верхнего края. Секунду она очевидным образом боролась с желанием настоять на разговоре со мной, но затем отошла на шаг или два. Недостаточно далеко.

Взяв свои вещи и открыв дверцу машины, я поняла, эта женщина оставила мне ровно столько места, чтобы только выйти из автомобиля.

— У меня всего пара вопросов.

Я выпрямилась и обнаружила, что она на пару дюймов выше меня; не в первый раз я пожалела о недостаточно высоком росте, чтобы смотреть на всех сверху вниз. Но мне не требовалось преимущество в росте, когда я обладала серьезным моральным превосходством.

— Послушайте, мне нужно идти к своим ученицам. Видите ли, в настоящий момент у меня нет времени на разговор. — Откуда-то я извлекла улыбку. — Я знаю, что вы делаете свою работу, но и я должна заняться своей.

— О, я понимаю. Могу я узнать ваше имя? — Она взмахнула передо мной листком бумаги формата А4. — Видите, у меня тут список. Всегда приятно соотнести имя с лицом.

Я не могла придумать, как уклониться от этого.

— Сара Финч.

— Финч… — Она провела ручкой по списку и поставила рядом с моей фамилией галочку. — Спасибо, Сара. Может, мы поговорим в другое время.

«А может, и нет».

Я направилась в сторону школьного здания, но, разумеется, она еще не закончила.

— Из источников в полиции я слышала, что тело было найдено одним из учителей этой школы. Это не вы?

Я остановилась и повернулась, лихорадочно соображая. Ясное дело, не в моих интересах давать ей какую-либо информацию, но я не была уверена, что смогу отделаться отъявленной ложью.

— Боже, какой ужас, — в итоге произнесла я.

— Да, чудовищно, — согласилась журналистка с совершенно равнодушным видом.

Я еще раз бессмысленно улыбнулась Кэрол и слегка пожала плечами, потом пошла в учительскую, чувствуя на себе ее взгляд, пока пересекала парковку. Мне оставалось надеяться, что Кэрол посчитает меня вежливой, но не годной к цитированию и абсолютно неинтересной. Однако начни она копать, вполне возможно, сумеет сопоставить некоторые вещи. И не только про Дженни. Если она искала, как подать свое сообщение о том, что, без сомнения, станет историей года, она может додуматься сравнить обстоятельства смерти Дженни с другими местными убийствами и тайнами. Исчезновение Чарли было очевидным делом, которое следовало бы достать из архива. Не впервые я порадовалась, что поменяла фамилию и никто из моих коллег не знает о Чарли. Не так-то легко будет Кэрол установить эту связь. Да и вообще, зачем ей это? Единственным общим звеном в обоих делах оказалась я.


Хотя я никогда не видела такого скопления народа в учительской, учителя и персонал соблюдали почти полную тишину. Здесь, вероятно, собрались все сотрудники Эджвортской школы. Сегодня все приехали вовремя. Я посмотрела на вытянутые, встревоженные лица вокруг и почувствовала себя невыразимо скверно. Теперь все мы оказались причастны к этому, возможности уклониться не существовало.

Элейн Пеннингтон стояла в дальнем углу помещения, рядом с ней — старший инспектор Викерс. Молодая женщина сбоку от него, с планшетом в руках и с безупречным макияжем, представилась пресс-атташе полиции. Директриса уже некоторое время говорила о Дженни, сотрудничестве с полицией и об ответах на вопросы родителей. Она храбрилась, желая выглядеть такой же решительной и контролирующей ситуацию, как обычно, но листок бумаги, которым она пользовалась как шпаргалкой, трепетал в ее руке. Половина ее узкого лица казалась застывшей, парализованной, от тика непрерывно дергалось веко. Я надеялась, что она постарается держаться подальше от средств массовой информации, пока не вернет себе самообладание хотя бы частично. Ее голос звучал непривычно хрипло, и во время своею выступления она скользила глазами по комнате. Я заставила себя вслушаться в ее слова.

— Поэтому после консультаций с полицией, не забывая о помехах, которые, по всей вероятности, возникнут в ближайшие дни, я решила на время отменить занятия.

По рядам собравшихся учителей пробежала волна тревоги. Шея Элейн покрылась розовыми пятнами — традиционный признак, что она вот-вот выйдет из себя.

Стивен Смит, добродушный мужчина и один из учителей, давно работающих в школе, поднял руку.

— Элейн, вы не считаете, что девочкам нужно чем-то заниматься и отвлекаться от случившегося?

— Я думала и об этом, Стивен, спасибо. Но пришла к убеждению: в ближайшие несколько дней не будет никаких условий для сосредоточенных занятий. Невозможно работать из-за всего этого шума и помех.

Все как один мы повернулись к окну, за которым разбивали лагерь службы новостей, их фургоны встали вдоль школьной стены. Лес они начали покидать. Средствам массовой информации потребуется новый фон для дневных новостей, и, похоже, они выбрали для этого школу.

— Не знаю, был ли кто-нибудь из вас этим утром в школьной канцелярии, но там царил, мягко выражаясь, хаос. С момента своего прихода Дженет принимала звонки от обеспокоенных родителей. Они тревожатся насчет безопасности своих детей, хотя никто не намекал, что школа каким-то образом причастна к этой страшной трагедии.

На последних словах голос Элейн дрогнул. Я спросила себя, возможно, противореча справедливости, к чему относится ее скорбь: к репутации школы или к Дженни.

— Наш долг — гарантировать безопасность девочек, и я не могу с чистой совестью дать такое обещание родителям. Я, конечно, не думаю, что на нас нападут. Но пресса будет лезть во все щели, и такого рода гласность может привлечь ненужное внимание. Я не хочу, чтобы девочки оказались в подобной атмосфере.

Это было вполне справедливо.

Элейн метнула взгляд на Викерса, который выглядел еще более изможденным, чем накануне вечером. Веки нависли над глазами, и я не могла догадаться, о чем он думает.

— Кроме того, старший инспектор Викерс попросил разрешения воспользоваться некоторыми школьными помещениями, и я хочу, чтобы у нас появилась возможность предоставить ему свободный доступ в школу.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал Викерс. Он немного выпрямился и напряг голос, желая быть услышанным. — Наша основная база находится в полицейском участке Элмвью, но часть бесед мы проведем здесь. Нам важно поговорить с подругами и одноклассницами Дженнифер, и нет необходимости возить такого рода собеседниц в полицейский участок. Мы предпочитаем оставить их в знакомом окружении. Позднее сегодня же мы проведем в школьном актовом зале пресс-конференцию, поскольку там есть все необходимое для нас оснащение.

Я не могла понять, о чем думает Элейн. На ее месте я бы держала школу как можно дальше от расследования. Судя по тому, как она смотрела на старшего инспектора Викерса, ожидая его указаний, он полностью завоевал ее доверие. Все это показалось мне очень неудобным, особенно принимая во внимание мое желание держаться в стороне от расследования, от радара, от петли.

— Так значит, мы все можем идти по домам или что? — совершенно невозмутимо спросил из дальнего конца комнаты Джефф Тернбулл, словно подобные события являлись обычным, предсказуемо-банальным делом.

Я даже не повернулась в его сторону, хотя представляла, как он сидит развалившись, сознавая впечатление, производимое его голубыми глазами, бицепсами и тщательно подстриженными черными волосами. Он был одним из преподавателей физической культуры в Эджворте и нисколько мне не нравился.

Элейн вспылила:

— Нет, Джефф. Я бы хотела, чтобы учителя остались для общения с полицией и девочками, хотя обычных уроков не будет. По школе будет слоняться больше учениц, чем обычно, ожидая, пока их заберут родители, поэтому так важно ваше присутствие здесь. Мы разделим девочек на группы и присмотрим за ними, пока их не заберут родители или попечители. Боюсь, мне придется попросить вас остаться в школе и по окончании времени занятий. Сегодня мне понадобится ваша поддержка, поэтому я обращалась к вам с просьбой проявить терпение.

Заговорила Джулз Мартин:

— Как долго это продлится? Когда мы вернемся в обычное русло? Некоторые из девочек готовятся сейчас к экзаменам, и я не хочу, чтобы их работа прерывалась.

Я кинула на нее циничный взгляд и получила в ответ вежливую улыбку. Если в учительской у меня и была подруга, то это Джулз, и ее преданность делу почти равнялась моей. Ее озабоченность казалась смехотворной и почти явно наигранной.

— Я прекрасно осведомлена об ученицах, готовящихся к экзаменам, — сказала Элейн. — Для них это будет неделя самостоятельных занятий. Дженет пришлет пересмотренные программы для соответствующих классов, которые я надеюсь раздать вам в канцелярии сегодня к обеду. Что же касается того, сколь долго…

Она повернулась к Викерсу.

— В настоящий момент я не могу сказать даже приблизительно. Основываясь на своем опыте прежних расследований, интерес средств массовой информации угаснет в течение следующих нескольких дней, если только в деле не возникнет серьезных подвижек. Мы приложим все усилия, чтобы до минимума свести причиняемое беспокойство, и будем надеяться, что на следующей неделе все вернется в привычное русло. В любом случае к этому времени мы должны уже будем закончить наши беседы. Здесь у меня большая группа сотрудников, поэтому мы сможем довольно быстро всех опросить.

Элейн посмотрела на свои часы.

— Итак, обращаюсь ко всем. Мне бы хотелось, чтобы вы разошлись по своим классам и сделали перекличку, затем пришлите девочек в актовый зал. Я проинформирую их о происходящем. Думаю, очень важно привлечь их к этому делу и держать в курсе событий.

— Но что нам говорить, если они станут задавать вопросы? — с тревогой спросил Стивен.

— Придумайте, — процедила Элейн, нервы которой явно начали сдавать.

Учительская опустела в рекордное время. Я проскользнула мимо старшего инспектора Викерса, на долю секунды встретившись с ним глазами. К моему облегчению, он сдержанно, почти неразличимо, кивнул в ответ. Меньше всего мне хотелось, чтобы все на работе знали о моей встрече со старшим инспектором Викерсом, причем недавно. Личность человека, обнаружившего тело Дженни, оставалась главной темой разговоров, когда я вошла в учительскую. Не знаю, как в остальном, но Кэрол Шэпли действовала скрупулезно — обратилась с вопросами практически ко всем сотрудникам, прежде чем те попали в здание школы.


Актовый зал был почти полон. Мне удалось найти место в первых рядах, у стены, лицом к залу, чтобы видеть все помещение. Девочки, которые никогда в жизни до конца не успокаивались, были так же молчаливы, как ранее учителя. Ничто не ослабляло напряженного внимания, с которым они смотрели на сцену, где выступала Элейн, вновь в сопровождении старшего инспектора и пресс-атташе. За прошедший час или около того Элейн сгладила некоторые шероховатости в своем тексте и без запинки отбарабанила речь.

Свободных мест в актовом зале оказалось больше, чем следовало бы. Оглядывая ряды сидящих девочек, я поняла: примерно половину из них оставили дома или уже забрали домой. Это же я обнаружила и в собственном, здорово уменьшившемся классе, когда делала перекличку. Уже разнесся слух, что погибшая девочка училась в Эджворте. Теперь они ожидали только подробностей.

— Это будет трудное для всех нас время, — нараспев вещала Элейн, — но я надеюсь на ваше достойное и скромное поведение. Пожалуйста, уважайте частную жизнь Шефердов. Если к вам обратятся из средств массовой информации, не делайте заявлений ни о Дженни, ни о школе и ни о чем, что связано с расследованием. Я не хочу, чтобы кто-то из учениц Эджворта общался с журналистами. Любая нарушившая запрет получит предупреждение. Или того хуже.

Многих девочек постарше, казалось, куда больше огорчило вето на общение со СМИ, чем новость о Дженни. Я обратила внимание: их откровенные слезы ни в малейшей мере не потревожили безупречный макияж.

— Пока я разговариваю с вами, школьный секретарь связывается с вашими родителями, — продолжала Элейн. — Мы просим их забрать вас или организовать присмотр в следующие несколько часов. До конца недели школа будет закрыта.

Мне показалось, старшего инспектора Викерса немного озадачил всплеск возбуждения, пронесшийся по актовому залу. Меня не шокировало. Девочки, как все подростки, бывали при случае эгоистичны и бездумно бесчеловечны. Они вполне искренне могли расстроиться из-за Дженни, но не упускали выгоды и для себя. Неожиданной неделей отдыха, не важно, по какой причине, пренебрегать не пристало.

Элейн подняла руки, и снова наступила тишина.

— Детектив, старший инспектор Викерс, возглавляет расследование этой печальной смерти и хотел бы кое-что вам сказать.

Возникло легкое волнение в зале. Мне стало интересно, доводилось ли Викерсу когда-нибудь находиться в центре внимания такого количества перевозбужденных особ женского пола. Забавно было наблюдать, как прямо на глазах его уши густо порозовели. Он шагнул вперед и наклонился к микрофону. Помятый, бледный, слегка потрепанный вид Викерса хорошо маскировал его жесткую натуру.

— Спасибо, мисс Пеннингтон. — Он слишком близко наклонился к микрофону, и звук «п» в фамилии Пеннингтон прозвучал как выстрел из-за чрезмерного усиления. — Я бы хотел попросить всех, кто располагает любой информацией о Дженни Шеферд, без стеснения поделиться ею со мной или с кем-нибудь из моей группы. — Он кивнул в конец зала. Я повернулась, как и все остальные, и вздрогнула, заметив Эндрю Блейка, прислонившегося к дверному косяку, и двух полицейских в форме рядом с ним. Вэлери предположительно занималась Шефердами.

— Кроме того, вы можете поговорить с кем-то из ваших учителей, если вам так легче, — сказал Викерс. Все головы в зале обратились в его сторону, синхронно, как у зрителей на теннисном матче. — Они смогут вам посодействовать. Не думайте, будто известное вам ничтожно для того, чтобы сообщать. Мы сами решим, полезно это или нет. Мы собираем информацию о Дженни: в частности, о ее друзьях в школе и за ее стенами, обо всем странном, что вы, возможно, слышали от нее или о ней, обо всем необычном. Тревожило ли ее что-нибудь? Были ли у нее какие-то неприятности? Не ссорилась ли она с какой-нибудь ученицей или с кем-то еще? Не происходило ли того, что скрывалось от взрослых? Если вы хоть что-нибудь вспомните, пожалуйста, не утаивайте этого. Но хочу вас предупредить: постарайтесь не сплетничать между собой, пока не поговорите с нами. Легко говорить откровенно, когда ты уверен, что можешь отделить известное тебе от слухов. — Он снова обвел взглядом зал. — Я знаю, у вас будет великое искушение поговорить об этом с журналистами. Они очень ловко умеют выуживать сведения у людей — иногда лучше, чем полиция. Но доверять им не стоит и лучше с ними не общаться, как предупреждает ваш директор. Если вам есть чем поделиться, скажите нам.

Девочки кивали словно загипнотизированные. Как человек, который на тысячу пунктов уступал по обаянию инспектору Морсу[1], Викерс справился отменно.

Чего он не сделал, так это не ответил на вопрос, который они действительно хотели задать, поэтому оставшуюся часть дня, в промежутках между надзором за ученическими группами и срочным исправлением планов подготовки к экзаменам, я пыталась справиться с волной предположений, захлестнувших школу.

— Мисс, ей отрезали голову? Кто-то сказал, что у нее, ну, исчезла голова.

— Я слышала, что ее ударили ножом много сотен раз, да? И что у нее торчали внутренности и видны были кости и все остальное.

— Мисс, ее мучили? Я слышала, что она вся была в ожогах и порезах.

— Ее изнасиловали, мисс?

— Как она умерла, мисс?

— Кто ее убил, мисс?

Я сдерживала их как умела.

— Занимайтесь своими заданиями, девочки. У вас много работы. Полиция выяснит, кто это сделал.

На самом деле мне стало жаль их. Несмотря на браваду, девочки были перепуганы. Знакомство с фактом смерти оказалось тяжелым испытанием. Какая из девочек-подростков не думает, что будет жить вечно? Когда одна насильственно вырывается из их рядов — это ли не шок? И им требовалось об этом поговорить. Я все понимала. Но день от этого получился утомительным.

* * *

В половине шестого я все еще находилась в школе, как и предсказывала Элейн. Последнюю из моих девочек недавно забрал ее отец, подъехавший на «ягуаре», толстошеий мужчина в дорогом костюме. Он воспользовался возможностью сообщить мне, сколько времени потерял, вынужденный заехать за дочерью, и высказал мнение, что школа, как обычно, чересчур перестраховалась. Мне было интересно, что обычного в убийстве одной из сверстниц его дочери, но я удержалась и ничего не сказала, пока девочка садилась в машину, примолкшая, со страдальчески округлившимися глазами. Я так и слышала, как она умоляет меня не ухудшать ситуацию спором с ним, поэтому я лишь безмятежно улыбнулась.

— Мы просто делаем все от нас зависящее для обеспечения безопасности девочек. Это самое важное, уверена, вы со мной согласитесь.

— Теперь уж поздновато волноваться за безопасность девочек. Это все равно что запирать ту самую конюшню, когда лошади разбежались. А вы в обмен получили небольшой славный отдых, закрыв до конца недели школу. Не думая о родителях, которым нужно обеспечить присмотр за детьми на следующие четыре дня. — Уже и без того раскрасневшееся лицо мужчины побагровело. — Можете передать своей директорше, что я вычту недельную стоимость обучения из платы за месяц. Это заставит ее пересмотреть приоритеты.

— Я ей передам, — сказала я и предусмотрительно попятилась, когда он нажал на газ и умчался прочь, стреляя из-под колес гравием. Бессмысленно было обращать его внимание на то, что Шеферды отдали бы все у них имеющееся, чтобы оказаться на его месте, но я об этом подумала.

Когда я повернулась, чтобы возвратиться в школу, кто-то окликнул меня по имени, и я огляделась. Только не это. Направляясь прямиком ко мне, через парковку бежал Джефф Тернбулл. Бросаться наутек как-то не пристало. Кроме того, бегал он быстро. Предстояло пережить это.

— Я не видел тебя целый день. — Он остановился чересчур близко от меня и ласково погладил по руке. — Какой-то кошмар, правда? Как ты держишься?

К моему ужасу, от его вопроса на глазах у меня выступили слезы. Это получилось совершенно непроизвольно — результат усталости и стресса.

— Нормально.

— Эй, — мягко встряхнул он мою руку, — тебе не надо передо мной притворяться, ты же знаешь. Дай себе волю.

Я не хотела давать себе волю, особенно перед ним. Джефф слыл бабником в нашей учительской и не давал мне проходу с тех пор, как я начала работать в Эджвортской школе. Единственной причиной, по которой он до сих пор проявлял ко мне интерес, являлось полное отсутствие внимания с моей стороны. Пока придумывала, как бы повежливее от него избавиться, я очутилась в его объятиях, якобы дружеских. Джефф ухитрился передвинуться так, чтобы соприкоснуться со мной всем телом, прижаться ко мне. По спине у меня побежали мурашки. Я слабо похлопала его по спине, надеясь, что он меня отпустит, а сама мысленно сравнивала достоинства удара коленом в пах и захвата одной из его жадных рук и заламывания на оной пальцев. Слишком вежливая, чтобы применить один из этих приемов, я устремила скучающий взор поверх его плеча и наткнулась взглядом на Эндрю Блейка, который пересекал парковку, направляясь к школе.

— Джефф, — сказала я, начиная вырываться, — Джефф, убери руки. Достаточно.

Он ослабил хватку, чтобы заглянуть мне в лицо. Вид у Джеффа был по-прежнему очень искренним — это выражение он, по-моему, тренировал перед зеркалом.

— Бедняжка Дженни. Неудивительно, что ты расстроена из-за нее. Ты слышала, говорят, ее нашел кто-то из наших? Интересно, кто бы это мог быть? Кто тут бегает трусцой?

Он прекрасно знал, что я бегаю для поддержания формы, и неоднократно предлагал мне бегать вместе. Я пожала пленами, стараясь не реагировать, и сделала шаг назад, отгораживаясь от него несколькими важными дюймами воздуха.

— Это действительно страшно. Но, если честно, я держусь. Просто на минутку расклеилась.

— Тут нечего стыдиться. — Он взял меня за руку. — Это лишь говорит о твоей чуткости.

«О, умоляю».

— Может, поговорим об этом за стаканчиком? Ты этого заслуживаешь. Ты выполнила свой долг. Давай поедем отсюда.

Я быстро соображала, высвобождая руку.

— Прости, Джефф. Я иду на пресс-конференцию. Видишь ли, мне хочется быть в курсе расследования. Ты же понимаешь.

Не дожидаясь ответа, я устремилась к школе, к той двери, в которую вошел Блейк. Пресс-конференция должна уже начаться, думала я, сверяясь с часами. Идти туда я не планировала, но это лучше, чем вопросы Джеффа в каком-нибудь вульгарном баре, где я должна пить теплую колу и следить за каждым его движением.

Я проскользнула в дверь в конце актового зала и прикрыла ее за собой. Помещение оказалось заполнено до предела — журналисты в передних рядах, фотографы в проходах, операторы у задней стены. Присутствовал и кое-кто из учителей, они стояли с одной стороны. Я нашла место позади Стивена Смита, который молча кивнул мне. Выглядел он измученным и расстроенным. И снова во мне медленно закипел гнев к тому, кто это сделал.

В начале зала, по центру длинного стола сидел Викерс. По одну сторону от него находились родители Дженни, невдалеке я заметила Вэлери Уэйд, стоявшую рядом с Блейком. По другую сторону от Викерса расположилась пресс-атташе, которая вела пресс-конференцию, рядом с ней была Элейн. По моему предположению, на своем участии она настояла, чтобы представлять школу, если вдруг возникнут вопросы, способные испортить наш имидж. С виду она ужасно нервничала. Так же как и Викерс, который перекладывал свои бумаги и хлопал по карманам, пока пресс-атташе его представляла.

— Итак, — сказал он, — я лишь собираюсь объявить вам предварительные результаты вскрытия, которое было сделано сегодня, а затем передать слово Шефердам, которые хотят выступить с просьбой об информации. Патологоанатом проинформировал нас, что Дженнифер Шеферд утонула вчера.

Утонула?

При этих словах все журналисты в зале подняли руки. Викерс, чуждый театральности, снова просматривал свои бумаги. Мои глаза были прикованы к судорожно обнявшимся Шефердам. Миссис Шеферд беззвучно плакала, а ее муж выглядел постаревшим на десять лет за прошедшие тридцать шесть часов.

Пресс-атташе выбрала одного из размахивавших рукой журналистов, чтобы он задал вопрос, о котором думали все.

— Как она утонула? Существует ли все же возможность несчастного случая?

Викерс покачал головой:

— Нет. Обстоятельства ее смерти подозрительны, и мы совершенно уверены, что имеем дело не с несчастным случаем. Это предварительные результаты вскрытия, но патологоанатом абсолютно уверен в причине смерти.

Я мысленно вернулась в лес к Дженни, лежавшей полностью одетой в ложбинке, вдали от любого источника воды. Я даже лужи не видела поблизости. Где бы она ни утонула, произошло это не там, где я нашла тело.

Викерс все еще говорил, и я встала на цыпочки, стараясь расслышать.

— Мы еще не знаем, где умерла Дженни, при каких обстоятельствах, и по этой причине ее отец Майкл Шеферд согласился обратиться с просьбой об информации ко всем, кто может сообщить нам, где была Дженни между шестью часами вечера субботы и ночью на воскресенье.

— Ночью на воскресенье, — повторил другой журналист. — Значит, вы считаете, она умерла в это время?

Викерс медленно покачал головой.

— На данном этапе мы в этом не уверены. Мы ждем дальнейших сведений от патологоанатома, но в настоящее время нас интересуют эти временные границы. Желательно выяснить, где Дженни находилась в этот промежуток времени, с кем могла быть и не видел ли ее кто-нибудь. Мы хотим знать о возможных подозрительных действиях какого-либо человека или о странном поведении такового после выходных. Мы приветствуем любую информацию, которая может привести нас к убийце, — не важно, какой бы незначительной она ни казалась.

При слове «убийца» Дайана Шеферд всхлипнула. Немедленно зал взорвался вспышками камер. Муж Дайаны посмотрел на нее, затем расправил перед собой листок бумаги, разглаживая его руками. Даже из последних рядов зала я видела, как дрожали его пальцы. По кивку пресс-атташе он начал говорить, слегка запинаясь, но вроде бы полностью контролируя себя.

— Нашей девочке, Дженни, было всего двенадцать лет. Она… она была красивой девочкой, всегда улыбалась, всегда смеялась. Ее слишком рано у нас отняли. Это не сравнится ни с каким кошмаром, и с этим согласятся любые родители. Пожалуйста, если у вас есть какая-то информация об этом преступлении, любая, просим вас сообщить в полицию. Ничто не вернет ее, но мы хотя бы сможем добиться для нее правосудия. Спасибо.

Он судорожно сглотнул, когда закончил, затем повернулся и обнял жену, которая плакала уже навзрыд. Подбежала Вэлери и что-то прошептала Майклу Шеферду на ухо. Он кивнул и поднялся, поддерживая жену. Вслед за Вэлери супруги вышли из зала через дальнюю дверь. Когда дверь за ними закрылась, репортеры нестройно зашумели, задавая вопросы.

— Это работа педофила? — крикнул один из них, перекрыв остальных, и Викерс откинулся на стуле, собираясь с силами для ответа.

— Мы пока не знаем… — услышала я, открывая дверь в дальнем конце зала и выбираясь наружу. Я больше не могла выносить этих догадок. Журналисты лишь выполняли свою работу, но атмосфера в зале стала неуютной. У меня разрывалось сердце из-за Шефердов, и я устала до предела. До конца пресс-конференции я просто не выдержала бы.

Задумавшись, я не заметила, что прямо на меня идут Шеферды, сопровождаемые Вэлери, пока они уже почти не прошли мимо. Я стояла рядом с главной дверью, ведущей на парковку, где ждал их автомобиль.

— Мистер Шеферд, — сказала я, поддавшись импульсу, — я так сожалею о вашей утрате.

Он повернулся и посмотрел на меня угольно-черными от враждебности глазами, и я отпрянула к стене. Вэлери не дала ему остановиться, коротко, энергично кивнула мне, и я с открытым ртом проводила их взглядом. Затем я сообразила — конечно же. Он прекрасно знал, кто нашел тело, ему сказали. Я стала тем человеком, который отнял у них отчаянную надежду найти Дженни живой и здоровой. Я могла понять, почему он зол на меня, но все равно это было несправедливо.

Я сглотнула, пытаясь справиться с собой. Я преодолею незаслуженную ненависть, сказала я себе, хотя она очень меня уязвила.

— С вами все в порядке?

Я подняла глаза и увидела склонившегося ко мне Эндрю Блейка, на его лице было написано участие.

— Все нормально. Я просто не понимаю, почему этих бедных людей не могут оставить в покое. Неужели действительно необходимо вот так тащить их в зал, на глаза журналистам?

— Нам пришлось воспользоваться интересом СМИ на этом этапе, прежде чем они начнут критиковать нас за то, что мы не можем найти убийцу. Выступление родителей — хороший сюжет для телевидения. Мы попадем в первые строчки всех новостных бюллетеней.

— Как всегда, практично, — заметила я.

— Ну и что? В настоящий момент мы, похоже, не можем сделать ничего. Мой начальник застрял там, пытаясь отбиться от этой стаи акул. Каждый раз, когда я выполняю реальную работу, они меня донимают. Не говоря уже о том, что они ведут собственное расследование. Они проводят больше бесед, чем мы. Я узнал от сотрудников, которые обходят дома, — таблоиды побывали там первыми. Они путаются под ногами, мешают нам, и первые же скажут, будто мы завалили дело, хотя это они создают проблемы. — Он уже кричал. Затем пригладил волосы, запустив в них пальцы, сделал шага два вперед и снова повернулся ко мне. — Простите. Мне не следовало повышать голос. Вы не виноваты.

— Я к этому привыкла, — легко ответила я, — не переживайте на этот счет.

Он в недоумении посмотрел на меня, но я покачала головой. Я не собиралась углубляться.

— Просто меня это бесит. Первые несколько дней расследования — самые важные, а чем мы тут занимаемся? Устраиваем представление для прессы, вместо того чтобы вести настоящее следствие. А если бы мы захотели привлечь внимание СМИ к тому, в чем они действительно могут нам помочь, проси — не допросишься. — Он вздохнул. — Но нам все равно нужно это сделать — вдруг что-нибудь получится. А если мы не дадим эту информацию и доступ к семье, они поведут себя в десять раз хуже.

— Думаете, обращение Шефердов ничего не даст?

— По моему опыту, никогда не дает. Какой убийца сознается, увидев горе родителей? Если у вас хватило духу убить ребенка, не говорите мне, что немного слез перед камерой напомнят вам о совести.

— Но может, родные убийцы — жена, мать…

Блейк качал головой.

— Да вы что. Представьте, что они могут потерять. Большинство и пальцем не шевельнут, чтобы отдать полиции члена семьи.

— Правда? — Я не могла в это поверить. — Они лучше будут жить с убийцей?

— А вот подумайте, — сказал Блейк и начал считать, отгибая пальцы: — Полный хаос — весь ваш мир встает с ног на голову. Потеря дохода — могут забрать главного добытчика, и вы с семьей будете перебиваться на пособия. В окна вам полетят камни, на стенах дома появятся граффити, за вашей спиной будут перешептываться, когда придете в магазин. Соседи вас возненавидят, поэтому никто больше не поболтает с вами через забор. А помимо всего прочего ваши потенциальные свидетели, которые предположительно обвинят убийцу, скорее всего с ним связаны. Вы сдадите любимого человека?

— Но Дженни убили! Она была двенадцатилетней девочкой, которая никому не причинила зла. Как можно быть верным тому, кто виноват в этой смерти?

Он покачал головой.

— Верность — сильное чувство. Трудно пойти против нее и поступить правильно. Можно понять, почему предпочтут сделать вид, будто это их не касается.

Я припомнила вопросы журналистов. Пока Блейк был настроен так откровенно, мне нужно было кое-что узнать.

— Вскрытие… Они… ее… изнасиловали?

Он секунду колебался.

— Я бы так не сказал.

— Что это значит?

— В последнее время — нет, — медленно ответил он и сжал губы в тонкую линию, я же расширила глаза.

— Значит, можно сказать… были следы…

— Можно сказать, она была на четвертом месяце беременности. Это все упростило. — Он говорил тихо, отрывисто, буднично. Нечего и думать, что я ослышалась.

— Но она же была ребенком, — только и смогла выдавить я. Мне не хватало воздуха в легких, я не могла как следует дышать.

— Ей было почти тринадцать лет. — Он хмурился. — Мне не следовало вам этого говорить… вообще ничего. Вы единственная, кто знает об этом, помимо полиции. Если это пойдет дальше, я буду знать, кто проболтался.

— Нечего меня запугивать. Я ничего не скажу.

Я помыслить не могла, чтобы рассказать кому-нибудь то, о чем мне сейчас поведал Блейк. Страшно было даже подумать, что за этим стояло.

— Я не пытался вас запугать. Просто… у меня могут быть серьезные неприятности за необдуманные слова, ясно?

— Тогда зачем вы вообще мне об этом сказали? — обиделась я.

Он пожал плечами:

— Полагаю, не захотел вам солгать.

Я ничего не ответила — не смогла, — но лицо у меня запылало. Я едва знала этого детектива, но он определенно обладал талантом выбивать меня из колеи.

Он сочувственно на меня посмотрел.

— Почему бы вам не уехать отсюда? Ведь у вас нет никаких причин оставаться здесь?

Я покачала головой, а он развернулся и пошел в актовый зал. Взявшись за ручку двери, он секунду помедлил, успокаиваясь. Затем открыл дверь и исчез за ней.


1992 год

Через восемь часов после исчезновения


Моя щека утопает в одной из подушек, разложенных вдоль спинки дивана. При вдохе и выдохе шелковистая ткань притягивается к моему рту, а затем опадает. Я наблюдаю за ней из-под ресниц. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Я поспала — недолго. Шея затекла от неудобной позы, в которой я лежу, и мне холодно. Я думаю о том, почему проснулась. Слышу голоса: моих родителей и два незнакомых — один мужской, другой — женский. Я сохраняю полную неподвижность и размеренность дыхания, слушая их. Я не хочу, чтобы мне опять задавали вопросы. У меня неприятности, и вся моя ненависть обращена на Чарли.

— Не было ли у него трудностей в школе, вы не знаете? Его не запугивали? Может, он не выполнял домашние задания?

Отвечает моя мать, слабым, далеким голосом:

— Чарли хороший мальчик. Школа ему нравится.

— Мы часто обнаруживаем, что при исчезновении ребенка дома происходит скандал: ссора с родителями или с братьями-сестрами — что-то в этом роде. Здесь было нечто подобное? — Более мягкий вопрос, на сей раз тихим голосом говорит женщина.

— Разумеется, нет, — отвечает отец, напряженно и сердито.

— Ну… было несколько стычек. Он растет. Бывает, не слушается. Но ничего серьезного.

Когда мама умолкает, наступает тишина. В носу у меня щекочет. Я думаю, не почесать ли его, чтобы не щекотало, но это выдаст меня. Тогда я начинаю считать. Когда я добираюсь до тридцати, зуд сходит почти на нет.

— Значит, вы полагаете, эта юная леди знает, где он? — Меня как током прошибает, я едва не вскакиваю. — Хотите ее разбудить, чтобы мы с ней поговорили?

Кто-то касается моей голой ноги, сразу под коленом, и тихонько трясет. Открыв глаза, я ожидаю увидеть мать, но это отец, стоящий рядом со мной. Мама сидит в другом конце комнаты, примостившись боком на стуле с прямой спинкой, глядя в пол. Одна рука у нее закинута за спинку стула, и мать кусает большой палец — она так делает всегда, когда нервничает или злится, или то и другое.

— Давай просыпайся, — говорит отец, — здесь полиция.

Я тру глаза и прищуриваюсь на двух незнакомых людей.

Они в форме, рукава белых рубашек завернуты, темные брюки измяты, обвиснув после долгого жаркого дня. Женщина улыбается мне.

— Все в порядке?

Я киваю.

— Как тебя зовут, милая?

— Сара, — отвечаю я, тихо и чуть хрипло после долгого молчания и от смущения.

— Твои родители говорят нам, что твой брат исчез и ты не смогла сказать им, где он. Это так, Сара?

Я опять киваю.

Теперь, когда она разговаривает со мной, голос женщины-полицейского становится громче. Темно-синяя тушь для ресниц растеклась по морщинкам вокруг глаз. Синие черточки сливаются, когда женщина-полицейский улыбается мне, наклоняясь вперед.

— Не скажешь ли ты мне, где он?

Я мрачно качаю головой. «Я бы сказала, если бы могла», — думаю я, но вслух ничего не говорю. Женщина-полицейский обменивается быстрым взглядом с коллегой. В течение секунды его холодный взгляд отражается в ее глазах, но она поворачивается ко мне с новой улыбкой.

— Тогда не покажешь ли нам комнату своего брата?

Я смотрю на маму, ожидая указаний.

— Иди, — говорит она, отводя глаза, — побыстрей.

Я встаю и медленно выхожу из комнаты, сворачиваю к лестнице, женщина-полицейский идет за мной. Я никогда ее раньше не видела, но уже знаю, что она гордится, будто умеет обращаться с детьми, что, когда дверь за нами закроется, она наклонится ко мне, встретится со мной взглядом и снова спросит, не знаю ли я, куда ушел мой брат. Я медленно поднимаюсь по лестнице, держась за перила и надеясь, что, когда мы подойдем к комнате Чарли и я открою дверь, он будет там.

Глава 4

Когда я вошла в дом, звонил телефон. Я торопливо ответила, зная, что мама и не подумает это сделать. Трубку я сняла, раздраженно стиснув зубы — меньше всего в этот день мне хотелось говорить с кем-то еще, — но я не могла проигнорировать настойчивый пронзительный звонок, как это делала мама. В любом случае это окажется предложением о покупке чего-либо.

— Алло?

— Сара? — Голос на другом конце оказался теплым, полным участия. — С тобой все хорошо, дорогая?

— Все в порядке, тетя Люси, — ответила я, и напряжение отпустило меня, когда я села на нижнюю ступеньку лестницы.

Тетя Люси — мамина старшая сестра. Разница между ними составляла всего три года, но она всегда относилась к ней по-матерински. На всех детских фотографиях она толкает мамину коляску или тащит маму за собой за руку. Без единой жалобы, не думая о себе, тетя Люси жила здесь, поддерживая маму, когда пропал Чарли. Из всех близких маме людей она осталась единственной, кого мама умудрилась не оттолкнуть от себя. Если бы у меня не имелось иных причин любить тетю Люси, достаточно было бы того, что она всегда оставалась верной своей сестре, какой бы невыносимой та ни становилась. Тетя Люси никогда не сдавалась.

— Я подумала про тебя, едва услышала об этой бедной девочке. Как твоя мать?

Я наклонилась, заглядывая в кухню, чтобы проверить, пусто ли там.

— Я ее еще не видела. Сегодня утром мы не встречались. Я даже не знаю, известно ли ей о случившемся.

— Лучше не расстраивать ее, если она не знает. — Голос у тети Люси звучал встревоженно. — Не знаю, как она отреагирует. Я не могла поверить, когда увидела в новостях. Где ее нашли… это очень близко от вас, да?

— Да, — ответила я, и на глаза у меня невольно навернулись слезы. Я прокашлялась. — Дженни училась в Эджвортской школе. Она была одной из моих учениц, тетя Люси. — «О, и кстати, это я нашла ее тело», — добавила я про себя, но не смогла произнести эти слова вслух.

Тетя ахнула.

— Я и не представляла, что ты ее знаешь. Какой ужас. Твоей маме будет только хуже от этого.

Я с силой сжала трубку, и пластик протестующе затрещал. Я отмела три первых ответа, пришедших мне в голову, на том основании, что они слишком обидели бы мою бедную, исполненную благих побуждений тетю. Ее вины тут не было. Мы все потратили много времени, переживая из-за того, как и что воспримет мама, вовлеченные в ее эмоциональную орбиту громадным притяжением жалости к самой себе. Мне хотелось наказать тетю Люси, ведь она думала только о маме, а не о Шефердах, подругах Дженни или хотя бы обо мне. Но я этого не сделала. В итоге мне удалось убрать из голоса большую часть раздражения, когда я чуточку натянуто ответила ей:

— Конечно, я не скажу ничего, что ее расстроит. У меня и в мыслях не было упоминать об этой связи.

Последовала крохотная пауза, прежде чем тетя Люси снова заговорила, и я почувствовала себя мерзавкой. Она достаточно хорошо меня знала и заметила мое раздражение, даже если и не догадывалась о его причинах. Не этого она заслуживала.

— Как мама в последние дни?

— Да почти так же.

В трубке сочувственно и озабоченно свистнули, и я улыбнулась про себя, представляя тетю Люси, которая сидит на краю своей кровати, более низенькая копия мамы, но с безупречной прической и макияжем; я полагала, что она, возможно, и спит с накрашенными глазами. Она всегда звонила из спальни, стараясь не мешать дяде Гарри. Он любил свой покой. Иногда я думала, не по этой ли причине у них нет детей, а может быть, просто не получилось. Спросить я никогда не осмеливалась. Но это означало полную свободу быть для меня чудесной тетей, а иногда даже и матерью.

— Тебе все это нелегко, да? — спросила теперь моя милая тетя, и, как обычно, я мгновенно утешилась.

— Честно говоря, я мало ее вижу. Держусь на расстоянии.

— Ты больше не думала о переезде?

Я закатила глаза. Какое классное предложение, тетя Л. Спасибо, что подумали об этом.

— Не думаю, что сейчас наилучшее время для этого, учитывая все происходящее.

Тетя Люси фыркнула.

— Если ты будешь ждать подходящего момента, то никогда не уедешь. Всегда найдется основательная причина, которая помешает. Но на самом деле единственное, что тебя там держит, ты сама.

Добрая старая тетя Люси осуществляет миссию по спасению последнего из выживших в семейной катастрофе. Это она побудила меня взять мамину девичью фамилию вместо Барнс, чтобы защититься от праздного любопытства и домыслов; в последний год учебы в школе она снабжала меня стопками университетских проспектов и следила за подачей заявлений. Она сделала все, что оказалось в ее власти, стараясь удержать меня от возвращения домой и жизни с мамой после получения степени и учительской квалификации. Но я была в ответе, что бы там ни говорила тетя Люси.

Я вздрогнула и обернулась на шум, раздавшийся у меня за спиной. Наверху лестницы стояла моя мать. И слушала.

— Мам! — воскликнула я, мысленно прокручивая свои реплики в разговоре, насколько могла их вспомнить, проверяя на возможное оскорбление.

— Тебе надо это изменить, Сара. Забудь о ней, — щебетала тетя Люси, не совсем успевая за тем, что происходило на моем конце провода. — Я очень люблю твою мать, но она взрослая женщина и ей жить с теми решениями, которые она принимает. Тебе же нужно устроить свою жизнь, ты не можешь допустить, чтобы она взяла у тебя и это. И для нее плохо жить там в… э… мм… музее. Я говорила, что ей следует переехать сюда, начать новую жизнь. Я бы за ней присматривала, ты знаешь. Она бы в мгновение ока встала на ноги.

— Э… нет, тетя Люси… — начала я, не сводя с мамы взгляда. Она стояла босая, в ночной рубашке, в древнем, проеденном молью кардигане.

— Люси! — Пошатываясь, мама стала спускаться ко мне, протянув руку к телефону. — Я хотела с ней поговорить.

Взгляд у нее был не совсем сфокусированный, блуждал из стороны в сторону, и я догадалась, что она уже выпила несколько порций спиртного, но держалась вполне прилично. Я передала ей трубку и поднялась, пробормотав, что пора приготовить ужин. По пути на кухню я услышала ее слова:

— О, Люс. Ты видела новости? Просто не знаю, как я это переживу.

Я очень тихо закрыла за собой дверь и остановилась в центре кухни. Я непроизвольно сжала кулаки и сейчас же заставила себя распрямить пальцы и подождала, пока хорошая дочь в моей голове не отговорит плохую от намерения разнести кухню вдребезги. Нечего было и ждать, будто мама подумает сначала о Дженни и ее родителях. Разумеется, как и все остальное, это касалось только ее.


Кончилось тем, что на ужин я приготовила бобы на тостах. В холодильнике оказалось практически пусто. Придется пойти в магазин, вынуждена была заключить я, выбрасывая пучок вялого, пожелтевшего сельдерея и пакет помидоров, превратившихся в жижу, но прямо сейчас это мне представлялось не под силу. Я обошлась тушеной фасолью. Возможно, к счастью, поскольку обе мы не особенно проголодались. Я ковырялась в ней, закаменевшей в мутном густом соусе с черными точками там, где она у меня пригорела в кастрюле. Я немного отвлекалась, пока разогревала ее, что вполне понятно. Мама даже не притворялась, будто ест. Она просто сидела, уставившись в пространство, пока я не решила, что ужин окончен и не взяла ее нетронутую тарелку.

— Иди посмотри телевизор, мама. Я вымою посуду.

Она прошаркала в гостиную. Не успела я повернуть кран, как услышала с ревом оживший телевизор на середине какой-то глупой рекламы. Ей было не важно, что идет. Просто это занимало ее, пока она принимала свою ежедневную дозу калорийного питания в жидком виде.

Мытье посуды являлось легкой формой терапии; ни о чем конкретно не думая, я трудилась над грязной кастрюлей, пока не удалила все до единого следы томатного соуса. Без особой на то причины я чувствовала себя на грани нервного срыва. За кухонным окном сад начал терять очертания, растворяясь в темноте. Вечер был перламутровый, в голубых и пурпурных тонах, тихий и безмятежный. Невозможно вообразить, что сутки назад я находилась в центре бурных событий, полицейские слушали то немногое, что мне стало известно, словно я, и только я, знала тайну раскрытия дела. Невозможно примириться с фактом, что все мы прибыли в лес слишком поздно, и розыск убийцы Дженни представлялся жалким второсортным делом по сравнению с тем, чтобы найти ее живой. Я вытерла руки кухонным полотенцем и вздохнула, почувствовав себя совершенно подавленной. Потому ли, что находилась в стороне, где, если честно, и хотела оставаться, или вследствие эмоционального потрясения в предыдущий день, сказать я не могла. Да и чего вообще я хотела? Новой возможности поспорить с сержантом Блейком? Еще одного момента славы? Знания дела изнутри? Мне требовалось преодолеть себя и наладить свою жизнь, какой бы скучной ни была подобная перспектива.

Перед глазами у меня все плыло от усталости, и я выключила свет и потащилась в гостиную, где начались вечерние новости. Я села рядом с мамой на диван, нарочно откинувшись на подушки, чтобы она не могла увидеть моего лица, не повернув головы. Я хотела иметь возможность спокойно посмотреть новости, не беспокоясь, что она подумает.

Надписи пробежали поверх фотографии Дженни, школьного снимка, сделанного пару месяцев назад. Галстук тщательно повязан, как в жизни никогда не бывало, а волосы забраны в аккуратный хвост. Натянутая улыбка; фотограф, вспомнила я, вызывал раздражение — брюзга, обращавшийся с девочками как с идиотками. Он ни одной из них не понравился. Я рассматривала изображение на экране, пытаясь сопоставить с тем, что услышала от Блейка. Можно сказать, она была на четвертом месяце беременности… но с экрана на меня смотрело лицо ребенка. И ведь я знала, это настоящая Дженни. Я видела ее почти каждый день с тех пор, как пришла работать в эту школу, и разговаривала с ней сотни раз. В данном случае фотография, предоставленная средствам массовой информации, отстает от реальности жертвы, которая или пристрастилась к наркотикам, или взбунтовалась, прежде чем встретить свой злосчастный конец. На фотографии Дженни действительно выглядела приятным, добродушным ребенком. Я считала ее невинной, тихой, честной. Как я могла так ошибаться?

Серьезный, в строгом костюме диктор коротко изложил то, что стало общеизвестным о смерти Дженни. Сообщение открывалось съемками на пресс-конференции: сначала Викерс, затем сами Шеферды. Резкое освещение камер выделило темные круги у них под глазами, складки по бокам рта Майкла Шеферда. Я надеялась, это подтолкнет кого-нибудь к контакту с полицией, что бы ни говорил Блейк. Сцена сменилась, репортера теперь показывали на улице, школа находилась у него за спиной. Я узнала эту женщину по пресс-конференции — она сидела в самом первом ряду. Тогда я подумала, как она привлекательна, с дугами темных бровей, подчеркнутой линией скул и широким ртом. При дополнительной подсветке ее красная блузка и блестящие черные волосы тоже хорошо и живо смотрелись на экране. Ее голос с тщательно отработанными модуляциями и нейтральным выговором не принадлежал никакому социальному классу. Я заставила себя вслушаться в ее слова.

— Итак, теперь мы знаем имя жертвы, Дженнифер Шеферд, и как она умерла; судя по всему, полиции известно что-то еще, но нам об этом не говорят. Остаются вопросы: где она утонула и как оказалась в лесу недалеко от своего дома, — и, конечно, самый важный из них: кто ее убил?

Снова пошла сделанная заранее запись. На этот раз показали Шефердов, идущих к зданию школы, и Вэлери, действующую как мощный маленький ледокол, чтобы проложить для них дорогу сквозь толпу. Голос журналистки продолжал за кадром:

— Для родителей и родных Дженни это страшное испытание. Для ее подруг учениц, — и здесь изображение сменилось на группу стоящих вместе и плачущих девочек, — тревожное напоминание: мир жесток. А для всех, кто знал Дженни, — ужасная утрата.

На последних двух словах изображение снова поменялось. Раскрыв рот, я пялилась в экран, узнав Джеффа Тернбулла, который обнимал молодую женщину с кудрявыми светлыми волосами, спадавшими на спину, маленькую стройную женщину, которая казалась смущенной. Это я. Все мое тело до единой мышцы свело от откровенной неловкости. И надо же им было изо всех сюжетов, которые они могли включить, изо всех эмоциональных образов, которые сочли возможным использовать, выбрать именно этот. Я вспомнила, о чем тогда думала: мне безумно хотелось сбежать от него.

— Невероятно, — одними губами произнесла я, тряхнув головой. Мама тупо смотрела в экран.

— Луиза Шоу в Суррее, спасибо, — сказал диктор, поворачиваясь лицом к другой камере, картинка с еще продолжавшейся записью появилась на экране у него за спиной.

Я ожидала, мама отметит тот факт, что ее дочку показывали в новостях, но она по-прежнему таращилась пустым взглядом в экран, полностью поглощенная сюжетом о налогах на воду. Может, она меня не узнала. Что ж, по крайней мере не пришлось объясняться. Я чувствовала невероятную усталость. Мне было достаточно на сегодня, на неделю, вообще.

— Я иду спать, мама.

— Спокойной ночи, — автоматически отозвалась она, не отдавая себе отчета в том, что за окном еще даже толком не стемнело и я иду в постель на два часа раньше обычного. Я оставила ее, уставившуюся в экран. Если бы мне пришлось держать пари, я бы поставила на то, что в голове у нее был только Чарли.

Лампочка в светильнике над раковиной в ванной комнате перегорела. Верхний свет придавал моему лицу сероватый оттенок, моя кожа казалась мертвенной, губы — голубыми, глаза попали в тень и выглядели тусклыми и темными. Я пристально смотрела на себя в зеркало ванной комнаты, вспоминая о Дженни. На мгновение я увидела ее такой, какой она была при жизни, затем — какой нашла в лесу. Во втором образе что-то отсутствовало — то, что делало ее той, кем она была. Это исчезло. «Задуть огонь, потом задуть огонь»[2].

Шекспир правильно это заметил вместе со своим бедным, сбитым с толку кровожадным мавром. «Срывая розу, как я верну ей животворный рост? Она увянет»[3].

Я выключила свет в ванной комнате, нашла дорогу к кровати в полумраке и со вздохом забралась под одеяло. Дожидаясь сна, я разглядывала потолок. Мне бы испытывать злость, печаль или какую-то решимость, но я чувствовала в основном оцепенение.


Наутро я поехала в школу без особого удовольствия. Я вынуждена была там находиться; Элейн совершенно ясно дала понять: учителя должны явиться, даже если не будет учениц. Я ожидала, что немало моих коллег смотрели новости, и от предчувствия неловкости у меня покалывало кожу. Но первыми, кого я увидела, подъехав к воротам школы, оказались девочки из класса Дженни: Анна Филипс, Коринна Саммерс и Рейчел Бойд. Они были не в школьной форме, а в джинсах и толстовках с капюшонами. Когда я въехала на территорию, они, смущаясь, стояли в обнимку перед бесчисленными камерами и репортерами, по-прежнему осаждавшими школу. Но ощущалось что-то искреннее в их проявлении чувств, что-то настоящее — лица девочек были в пятнах от слез, покрасневшие, а не ухоженные, на потребу камеры. Я припарковалась в первом же подходящем месте и выскочила из машины, возвращаясь к своему долгу телохранителя, советчика или друга — что им понадобится больше.

Они возлагали цветы, поняла я, подойдя ближе. Вдоль школьной ограды протянулся импровизированный мемориал с открытками, плюшевыми медвежатами, даже с воздушными шариками и плакатиками с вырезанными из газет фотографиями. Лицо Дженни раз за разом возникало на расплывчатых, плохой печати снимках. И разумеется, лежали букеты цветов, безвкусные в своей веселой оберточной бумаге. В ярком солнечном свете бледно мерцали свечи. Дожидаясь, пока девочки закончат свое маленькое бдение, я прошлась вдоль ограды, читая некоторые открытки и плакатики: «Маленький ангел, тебя забрали слишком рано. Мы не забудем тебя, Дженнифер. Хотя я тебя не знала, я буду всегда тебя помнить…» Все это говорило об отчаянной потребности людей поучаствовать в трагедии, показать, как она их тронула. Впечатляющая бесполезность.

Мне не пришлось волноваться по поводу того, как склонить эту троицу к разговору, они сами подошли ко мне, как только заметили мое появление. Вот она, разница между детьми и подростками, подумала я. Еще год, и они направились бы в другую сторону, лишь бы уклониться от общения с учительницей. Эти девочки были неискушенными, доверчивыми. Легкая добыча. Такой оказалась и Дженни.

— Как вы? — сочувственно спросила я, ведя их к скамейке, находившейся вне пределов досягаемости средств массовой информации, в глубине школьной территории.

Коринна, высокая, темнокожая и стройная, криво улыбнулась мне.

— Да мы ничего. Просто в это очень трудно поверить.

— Полиция уже разговаривала с вами? — спросила я. Три головы синхронно покачались.

— Когда они будут с вами беседовать, — начала я, тщательно подбирая слова, — если им потребуется поговорить с вами, может статься, что вас спросят о жизни Дженни.

Три головы кивнули.

— О людях, которых знала Дженни… о друзьях.

Снова кивок.

— Может быть, о людях, о которых не было известно родителям, — предположила я.

В ответ на это Коринна и Анна — которая своим маленьким круглым личиком и крепеньким телом ужасно напоминала мне хомяка — широко раскрыли глаза. Рейчел же устремила взор своих голубых глаз в землю. Интересно.

— Понимаете, если у Дженни имелись какие-то тайные друзья, это поможет полиции выяснить, кто ее убил, — сказала я, наблюдая за реакцией Рейчел. Уголки ее рта от природы были изогнуты вниз, и в спокойном состоянии это придавало ей угрюмый вид; обычно это вводило в заблуждение, но только не сегодня. Ничто в ней не дрогнуло, а глаза по-прежнему остались прикованы к траве у нас под ногами.

Анна откашлялась. Вид у нее сделался еще более расстроенным, чем раньше.

— Дженни была нашей подругой, мисс, но мы ничего не знаем о том, кто ее убил, честное слово…

Я поспешила успокоить ее:

— Никто не думает, что ты имеешь к этому какое-то отношение, Анна. Просто если она упоминала о каком-нибудь незнакомом человеке, кто мог просить ее что-то сделать или встретиться с ним, вы бы об этом вспомнили, не так ли? Кто-то не из школы? Может, мальчик?

Коринна покачала головой.

— У нее точно не было парня. Исключено.

— Вы уверены? — настаивала я. — Совсем никакого? Рейчел?

Тут она нехотя подняла глаза и посмотрела мне прямо в лицо так открыто и бесхитростно, что еще до ее слов я поняла: она собирается солгать.

— Нет. Никакого.

— А вы бы знали, если бы у нее были неприятности дома? Что-то ее беспокоило?

Три «нет». Я легонько вздохнула. Бесполезно.

— Хорошо, — бодро произнесла я. — Что ж, если вы что-нибудь вспомните, не бойтесь рассказать об этом. Никакой беды с вами не случится.

Хором дружное «да», «спасибо» и «до свидания», и три девочки вскочили со скамейки. Я наблюдала, как они уходят прочь и исчезают за углом школьного здания. Я сделала все от меня зависящее, но трудно было не пасть духом. Мне следовало сказать кому-нибудь о Рейчел, сообщить Викерсу, что, по-моему, у нее есть какая-то важная информация. Но кто станет меня слушать? И как я могу быть уверена, что не ошибаюсь?

В раздумьях я посидела на скамейке еще несколько минут. И в конце концов решила, что ничего сделать не могу. Мне просто придется ждать, пока она сама подойдет ко мне. Придя к такому выводу, я подняла глаза и увидела маленькую фигурку, идущую по парковке. Рейчел, но уже без подружек. Она сбросила маску безразличия, и ее по-детски пухлое личико выражало тревогу, когда она приблизилась ко мне.

— Мисс Финч, я не знаю, но… в общем… — Она оглянулась. — Я не хотела рассказывать в присутствии других, так как Дженни попросила меня никому не говорить.

Я подалась вперед, стараясь сохранять спокойный вид.

— А что такое, Рейчел?

Девочка все больше волновалась.

— Понимаете, вы спросили, не было ли у нее каких-то знакомых. Не из школы. Так вот, однажды она мне показала, у нее была фотокарточка, она с… с другом.

— С другом? Ты уверена? — чересчур взволнованно спросила я. Рейчел с сомнением посмотрела на меня, и я поняла, насколько близка она к тому, чтобы убежать, ничего не сказав. Я сделала глубокий вдох и очень мягко спросила: — Кто это был?

— Я не знаю. С ним она встречалась после школы.

— Каждый день?

Рейчел покачала головой.

— Нет. У нее был приятель… знакомый мальчик. Пару раз в неделю она встречалась с ним.

— И это он был на снимке?

— Нет! — Я начала вызывать у Рейчел досаду. — Он был просто приятель. А вот нравился ей его старший брат.

— Хорошо, — спокойно произнесла я. — И как звали этого брата?

Рейчел пожала плечами.

— Она не сказала.

— Ну а как звали приятеля Дженни?

— Она и этого мне не сказала. Я больше ничего о них не знаю, кроме… кроме…

Я ждала.

— Ее друг — человек на фото — был старый, мисс Финч. Взрослый. Я увидела только часть его лица, потому что он ее целовал, но это точно был взрослый человек.

— Взрослый, как родители, или взрослый, как я?

Бессмысленно было просить у нее уточнения: в глазах двенадцатилетней девочки мы все глубокие старики, — но я чувствовала, что вряд ли она перепутает человека двадцати с небольшим лет с мужчиной, которому тридцать пять или даже больше.

— Взрослый, как вы, — ответила она. — Мисс, вы действительно думаете, что он… выдумаете, он может знать, кто убил Дженни?

Взрослый друг двенадцатилетнего ребенка, девочки, которая оказалась убитой и брошенной в укромном лесном уголке? «Полагаю, да», — подумала я, но вслух произнесла:

— Может быть. Но не волнуйся. Ты правильно сделала, что рассказала мне об этом. И я уверена: полиция уже нашла ее друга.

Говорила я на самом деле машинально, сосредоточившись на своих мыслях. Значит, все было так просто — неправильно воспринятая влюбленность, ведущая к неподобающим отношениям, которые имели следствием беременность и закончились грубым, насильственным решением. Все части головоломки вставали на место. Полиция, вероятно, уже арестовала его. Я направлю их к Рейчел, она подтвердит то, что они уже знают, и все закончится примерно так. Правосудие свершится, Дженни окажется отомщена, Шеферды и все остальные будут скорбеть, но, по сути, ничего не изменится. Я принесу какую-то пользу. Повлияю на ход дела, но все слишком поздно: Дженни уже не спасти.

Я заметила, Рейчел стоит, балансируя на внешних сторонах стоп, возбужденная до крайности: я что-то пропустила, и очень важное.

— Не волнуйся, — повторила я, — они узнают, кто это и где его найти. Родители Дженни скажут полиции.

Она заговорила тоненьким, сдавленным от слез голосом:

— В том-то все и дело. Она не говорила родителям, куда уходит. Она всегда говорила им, что бывает у меня, и они всегда ей верили. Я не знаю, кто был ее друг, и я лгала ради нее, а теперь она умерла.


Примерно час спустя я пришла в кабинет Элейн, ведя за собой Рейчел и ее мать, и нашла там старшего инспектора Викерса, который угрюмо смотрел в окно. Мне показалось, буковых деревьев снаружи он на самом деле не видит. Он производил впечатление человека, погруженного в бездну отчаяния. Было совершенно непохоже, что процесс расследования идет удовлетворительно, как сказала в утренних новостях пресс-атташе. С другой стороны, я видела его всего в третий или четвертый раз, и всегда он выглядел подавленным до степени падения духом, поэтому, вероятно, не стоило слишком уж придавать этому значение.

— Здравствуйте, — негромко произнесла я, тихонько постучав в открытую дверь, и Викерс обернулся, виноватое выражение его лица слегка изменилось к лучшему. Через долю секунды он заметил Рейчел, которая стояла немного позади меня, по-прежнему с красным носом и горестным видом, и не переставая натягивала на ладони рукава толстовки. Викерс перевел на меня выжидающий взгляд, усталость в мгновение ока сменилась пристальнейшим вниманием, которое я замечала и прежде.

— Это Рейчел, одна из подруг Дженни, — сказала я. — Она тут рассказывала мне кое-что о жизни Дженни за пределами школы, и мне показалось, что это может вас заинтересовать.

Мне не хотелось придавать этому чрезмерное значение. Я нарочно сдержанно разговаривала с миссис Бойд по телефону, когда просила ее приехать в школу, не желая, чтобы та посчитала свою дочь главным свидетелем и принялась чересчур ее оберегать. Я надеялась, Викерс улавливает скрытый смысл моих слов.

Он улыбнулся девочке, и все морщины на его лице разгладились.

— Рейчел, правильно? Спасибо, что пришла поговорить со мной, Рейчел. Это твоя мама? Очень хорошо. Мы только перейдем в маленькую комнатку для бесед, тогда и поговорим, хорошо?

Без видимой спешки он проводил эту пару в комнату для бесед, куда поставили кресла и журнальный столик. Из ниоткуда возникла женщина-полицейский и села с одной стороны, держа наготове блокнот. Я медлила в коридоре, гадая, надо ли объяснять Викерсу, что я встретилась с Рейчел случайно и не имела намерения вмешиваться.

Инспектор пересек комнату, собираясь закрыть дверь, но остановился, увидев меня там. Он выглянул и тихо, чтобы не услышали в комнате, пробормотал:

— Спасибо, Сара. Вы очень помогли. Не смею вас задерживать.

И с этими словами он закрыл дверь. Пару секунд я в смущении постояла, глядя на гладкую, безликую деревянную панель двери. У меня сложилось отчетливое впечатление, что меня прогнали.


1992 год

Через три дня после исчезновения


— Мы хотим, чтобы вы записали еще одно телеобращение.

Крупный полицейский сидит за кухонным столом. У него темные пятна под мышками и два влажных полукружия на груди. В кухне жарко, жарко и на улице, но больше никто не потеет. Полицейский периодически вытирает лицо, промокая капли, стекающие от линии волос к подбородку. Совершая это действие, он шепчет себе под нос: «О Боже, о Господи», — поэтому я внимательно на него смотрю, наблюдая, как бисеринки воды выступают на его коже, набухают и сливаются в одну каплю, пока она не тяжелеет настолько, чтобы скатиться вниз, как дождевая по оконному стеклу.

— Еще одно? — с серым лицом переспрашивает отец. — А в чем дело? Предыдущего не достаточно?

Полицейский беспомощно разводит руками.

— Оно оказало предполагаемое воздействие, но…

— Это для всех было пустой тратой времени. Я же говорил вам, что от всех этих дурацких фраз типа «пожалуйста, вернись домой, мы не сердимся» не будет никакого толку. Можно подумать, Чарли не вернулся бы, если б мог. Можно подумать, он не вернулся бы, будь у него выбор.

— Согласен, это ничего нам не дало.

— Так какой смысл делать это снова?

— Мы меняем акцент в обращении к общественности. Теперь мы хотим обратиться к тому, у кого, возможно, находится Чарли. Мы опасаемся, что его могут удерживать насильственно.

Отец складывает руки.

— О, значит, наконец-то вы решили, что его кто-то похитил, да?

— Да, мы считаем это совершенно определенной возможностью. — В ход идет платок. — О Господи… — шепчет полицейский, затем обводит сидящих за столом сочувствующим взглядом. — Мы вынуждены прислушиваться к мнению психолога. Она знает, как они действуют. Я имею в виду педофилов. Она говорит, нужно дать им понять, что Чарли — реальная личность, являющаяся частью семьи. По ее словам, большинство педофилов видят в таком ребенке, как Чарли, некий объект потребления, поэтому наша задача донести до них мысль, что он представляет собой не только это.

Мама издает невнятный, слабый звук. Глаза ее закрыты, она покачивается на стуле. Я огибаю стол и становлюсь рядом, прислоняюсь к ней. Она кажется мне легкой, хрупкой, словно я могу ее разбить. Я наваливаюсь на нее как козленок, но она не реагирует.

— Что вы от нас хотите? — спрашивает папа.

— Мы хотим, чтобы вы рассказали о Чарли перед камерой. Мы хотим показать его в обрамлении семьи — возможно, семейные фотографии, где есть и он. Нам нужно дать средствам массовой информации другие его фотографии, а также пригласить сюда съемочную группу, чтобы заснять вашу семью. Всех троих.

Я подпрыгиваю, дрожа от возбуждения при мысли, что появлюсь на телеэкране. И расплываюсь в широкой улыбке, которую не могу сдержать. Я надеюсь, меня увидят мои одноклассницы.

— Я не хочу, чтобы она в этом участвовала.

Я не совсем понимаю, что подразумевает мама. Затем все сидящие за столом смотрят на меня.

— Я знаю, вы хотите защитить свою дочь от огласки, но это очень, очень важно, миссис Барнс, — с серьезным лицом говорит полицейский.

Мама поджимает губы в тонкую линию.

— Мне кажется, ей не стоит появляться на телеэкране.

Она не хочет, чтобы я появилась на телеэкране, поскольку знает, как сильно я этого желаю. Она не хочет для меня ничего хорошего, так как я этого не заслуживаю. У меня так дрожат колени, что я с трудом удерживаюсь на ногах.

— Но, мама… — начинаю я.

Вмешивается папа:

— Лора, нам придется это сделать.

Она ему не отвечает, только качает головой, глядя на стиснутые, безостановочно двигающиеся на коленях руки. Ее лицо замкнуто, ничего не выражает.

Отец делает новую попытку:

— Нам придется это сделать. Ради Чарли.

Он постоянно это говорит. Поешь ради Чарли. Поговори с полицией ради Чарли. Отдохни ради Чарли. Это единственное, на что она не может ответить отказом.

Съемочная группа размещает свое оборудование в саду. Они говорят нам, где сесть и что делать. Я сижу с родителями, оборки моего любимого платья пенятся между ними. Мы делаем вид, будто рассматриваем альбом с фотографиями — Чарли-младенец, потом он уже ходит, вот он с красным трехколесным велосипедом, который я узнаю. Я тоже на нем ездила. Он все еще стоит в садовом сарае, хотя краска теперь облупилась.

Я жду первого снимка со мной, где Чарли наклоняется над краем кроватки, чтобы посмотреть на меня. Я точно знаю, на какой он странице. Я много раз его разглядывала, пытаясь узнать свои черты в этом круглом краснолицем свертке в одеяле, с высунувшейся пухлой ручкой. Мама медленно переворачивает страницы, чересчур медленно, то и дело останавливаясь, чтобы вздохнуть. Поднимая на нее глаза, я вижу ее лицо, искаженное страданием.

Из-за камеры доносится:

— А теперь, Сара, положи руку на руку мамы.

Я повинуюсь, мягко похлопывая ее по руке. Кожа у мамы холодная на ощупь, хотя мы сидим под палящим дневным солнцем. Она убирает руку, словно я ее обожгла. Впервые я понимаю, что никогда не смогу ее утешить. Никогда не смогу сделать счастливой. Меня никогда не будет достаточно.

И тогда без предупреждения приходят слезы. Я сижу и плачу навзрыд, так, точно никогда не перестану. В вечерних новостях это выглядит, будто я плачу из-за Чарли. Только я знаю, что оплакиваю себя.

Глава 5

Во втором часу дня Энди Блейк пришел в школьную канцелярию, куда засадила меня за работу Элейн, — учить-то все равно оказалось некого. Мои коллеги скрывались в учительской, наверстывая бумажную работу. То же самое планировала и я. Но мне не повезло, я натолкнулась на Элейн, а кроме того, я не сумела найти предлог для отказа в помощи, но вообще-то я была не против. Вскрывая почту и отвечая на телефонные звонки, нельзя сказать, чтобы я переутомилась. На самом деле единственным минусом стало присутствие Дженет, школьного секретаря. Истощенная женщина пятидесяти с небольшим лет, Дженет балансировала на грани нервного срыва все время, что я работала в Эджвортской школе. От нее и в обычных-то обстоятельствах не было никакой пользы, в нынешней же ситуации она вообще ничего не делала, а только рассказывала о своих медицинских проблемах, прошлых и настоящих, и плакала. Едва я вошла в кабинет и увидела ее воспаленные веки и покрасневший нос, как поняла, слушать ее не стоит. Мне вполне успешно удалось отключиться, удалившись в собственный мир, механически разбираясь тем временем с грудой «макулатурной» почты и телефонными сообщениями. Сортировка того и другого оказала терапевтический эффект. Монолог Дженет струился где-то на заднем плане, непрерывный как река, и если не вслушиваться в слова, то он, можно сказать, почти успокаивал.

Когда дверь открылась и появилась голова Блейка, мне потребовалась секунда, чтобы вернуться к реальности. Дженет говорила:

— Поэтому я, конечно, сразу же поняла, что это было выпадение, поскольку такое случалось и раньше… Могу я вам помочь?

Он улыбнулся ей, на полную мощность включив обаяние.

— Не сейчас, уважаемая. Я пришел к мисс Финч.

Я встала, разглаживая ладонями складки на платье, чтобы потянуть время. Зачем он хотел со мной поговорить? Вероятно, это связано с Рейчел. Я пошла к двери, в голове у меня крутились полузабытые мысли, которые я намеревалась донести до Викерса.

— Вы надолго? — раздалось у меня за спиной. Голос Дженет звучал резко и раздраженно. — Одна из нас обязательно должна находиться здесь во время обеденного перерыва, вы понимаете. Учитывая, сколько здесь работы.

Я в растерянности остановилась и посмотрела на нее, потом на Блейка и обратно.

— Надеюсь, вы не возражаете, — мягко произнес Блейк, но без малейшего намека на то, что его можно уговорить. — Мы не задержимся.

Дженет презрительно фыркнула.

— Прекрасно. Я пообедаю попозже. Все равно эти дни у меня нет аппетита.

Находясь спиной к Дженет, я скорчила гримасу, в то время как Блейк кашлем пытался подавить смех, уже выходя в коридор, где Дженет не могла его увидеть. Как только дверь за мной надежно закрылась, он спросил:

— Что это было?

— Что, Дженет? Она неподражаема, правда?

— Не то слово. Она почти такая же неунывающая, как те женщины, которые не переставали вязать у подножия гильотины. Как вы в это вляпались?

— Учить некого, и я оказалась в неудачном месте в неудачный момент. Это лучше, чем ничего не делать, но все равно спасибо за спасение. — Я мгновение колебалась. — О чем вы хотели со мной поговорить?

Блейк выглядел необыкновенно серьезным, и я ждала, немного сжавшись, не зная, чего же он хочет.

— Мне было интересно, не проголодались ли вы. Потому что если вы достаточно бессердечны, чтобы не терять аппетит в такое время, я был бы счастлив угостить вас одним из этих сандвичей, — он приоткрыл бумажный пакет, — в предложенном вами месте. Сегодня хороший день. Тут можно посидеть где-нибудь на улице?

Я в изумлении захлопала глазами, а потом почувствовала, как у меня улучшается настроение. День и в самом деле хороший. Не существовало причин мучить себя, проводя обеденное время в душной канцелярии или, того хуже, в учительской, где мне пришлось бы слушать клацанье искусственных челюстей Стивена Смита. Смысла в этом не было, особенно при наличии более привлекательного варианта. Пожалею ли я, отвергнув Блейка? Если коротко — да.

— Не знаю, — произнесла я, копируя серьезное выражение лица Блейка. — А какие у вас сандвичи?

— Один с ветчиной и салатом, другой — с сыром и помидорами.

Я подумала.

— Можно мне с сыром?

— Конечно.

— В таком случае следуйте за мной. — Я повела его к двери на автостоянку. — Укромный уголок где-нибудь на улице — таково пожелание?

Блейк ускорил шаг, чтобы первым оказаться у двери и открыть ее для меня.

— Где-нибудь подальше от этой публики было бы идеально. — Он кивнул в сторону репортеров, топтавшихся у школьных ворот.

— Без вопросов.

Я двинулась вдоль стены школьного здания, мимо хоккейной площадки, к маленькому школьному саду, окруженному высокой стеной. Именно здесь девочки пробовали себя в искусстве садоводства, с различной степенью успеха. Огородная делянка являла собой плачевное зрелище — заглохший латук, проигравший битву с процветающими сорняками, но стены оказались увиты жимолостью, наполнявшей воздух ароматом, и две большие яблони бросали на траву пятна тени. Сад имел то достоинство, что за ним не слишком присматривали, а это значит, в обычных обстоятельствах он являлся выбором номер один для тех девочек, которые баловались запретным курением в обеденное время. Однако сейчас здесь было пусто.

— Великолепно, — сказал у меня за спиной Блейк, глядя в сад сквозь ворота. Он стоял близко от меня, и я остро ощущала его присутствие. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, зачем я здесь. Я отодвинула щеколду на воротах и шагнула на траву, Блейк последовал моему примеру.

— Частная школа ни с чем не сравнится, правда?

— Думаю, да. — Я нерешительно посмотрела на Блейка — на нем был очень элегантный костюм. — Вы хотите сидеть на скамейке или лежать на траве?

Присев на корточки, он и потрогал ладонью траву.

— Абсолютно сухая.

Он снял пиджак и галстук, завернул рукава рубашки, а затем лег на спину. Я с изумлением наблюдала, как он нажал основаниями ладоней на глаза.

— Устали?

— Немного, — ответил Блейк сонным голосом.

Он выбрал себе место на солнце, но рядом оказался островок тени. Я уселась там и принялась исследовать содержимое принесенного Блейком пакета. Молчание затягивалось, и я начала испытывать неловкость.

— Ну и как дела? — спросила я в итоге.

Вздрогнув, он вынырнул из сна и заморгал, глядя на меня как на совершенно незнакомого человека.

— Простите… я задремал?

Вместо ответа я впилась в свой сандвич. Блейк приподнялся, опираясь на локоть, и углубился в пакет.

— Не знаю, чего я хочу больше: есть или спать. У нас с понедельника — ни минуты отдыха.

— Есть какие-то сдвиги?

Он ответил, пережевывая:

— Кое-что есть. Вы раскопали подружку Дженни, и это помогло нам. Как это получилось?

Я пожала плечами.

— Случайно встретилась с Рейчел. Ей страшно хотелось кому-нибудь об этом рассказать, а меня она знает, поэтому…

Он кивнул.

— Вероятно, они доверяют вам, поскольку вы молоды. Вы ближе к ним по возрасту, чем большинство здешних учителей.

— Вы удивитесь. Это вам я могу казаться молодой, но не думаю, будто девочки принимают меня за свою. Я совершенно определенно взрослый человек — так они представляют. — Я вздохнула. — Вся эта история с Дженни… я ничего не видела. Совсем ничего.

— Не вините себя. Никто не знал. Даже ее родители пребывали в неведении. Как могли догадаться вы?

Я положила сандвич и обхватила колени руками.

— Однако, наверное, следовало. Я все думаю об этом. Она иногда задерживалась после урока, чтобы поговорить со мной, ни о чем конкретно. Просто… поболтать. Я никогда не придавала этому большого значения, но она могла ждать возможности рассказать о том, что происходит. А я постоянно поторапливала ее, чтобы она не опоздала на следующий урок.

Я прижалась лбом к коленям, пряча от Блейка лицо и боясь увидеть в его глазах осуждение. Но уверенность, прозвучавшая в его голосе, когда он заговорил, заставила меня поднять взгляд.

— Чепуха. Если бы она захотела с вами пооткровенничать, то нашла бы способ. Послушайте, я не пытаюсь изменить ваши чувства по отношению к этой девочке, но она, очевидно, была нечестна. Мы перерыли ее комнату, отвезли экспертам кучу вещей для исследования, но не нашли ничего полезного. Единственный человек, с кем она, похоже, поделилась, эта самая Рейчел, и даже ей сказала не много. Не представляете, кому еще она могла довериться?

— Нет, — с сожалением ответила я. — Скорее всего, думаю, Дженни рассказала об этом Рейчел только потому, что ей требовалось прикрытие, а вовсе не из желания поговорить с кем-то о своем друге.

— А как Рейчел ее прикрывала? — заинтересовался Блейк.

— Она — единственная из класса — живет сравнительно близко от Дженни, минут десять на велосипеде. По словам Рейчел, Дженни разрешали ездить на велосипеде к ней домой, чтобы они могли вместе готовить уроки. Но разумеется, к Рейчел она не приезжала — она бывала где-то в другом месте, там встречалась с этим своим другом и его братом.

— И родители ничего не заподозрили?

— Вот она — прелесть мобильных телефонов. Дайана Шеферд звонила Дженни или отправляла сообщение, когда хотела, чтобы та вернулась домой. Она никогда не звонила Бойдам, поэтому не было опасности обнаружить, что Дженни там не показывалась. Но Дженни предупредила Рейчел, чтобы та ее прикрыла, если бы миссис Шеферд когда-нибудь заговорила с ней в школе.

— Умно. Она всех заставила плясать под свою дудку, а?

— Видимо, так. — Этот образ совершенно не сочетался с моим впечатлением от Дженни, и мне стало не по себе. — Хотя, возможно, план был придуман ее другом.

Блейк промычал что-то нейтральное.

— Может быть.

Больше он ничего не сказал, я тоже промолчала. Заполняя тишину, на дереве заворковал вяхирь. Блейк в раздумье смотрел на траву, а я, воспользовавшись этим, разглядывала его. Яркий солнечный свет поблескивал в волосках на его руках и на опущенных ресницах. Я никогда не видела таких длинных ресниц у мужчин, и это было единственной данью чего-то отдаленно женственного в его облике. Рубашка оказалась небрежно заправлена в брюки, и над их поясом у него треугольник кожи — упругой и загорелой, с дорожкой темных волос, которые повели мое воображение туда, куда не следовало. Блейк оставался неподвижен, как фотография. Двигалась только секундная стрелка на его часах. Я обняла колени и почувствовала, как во мне поднимается что-то незнакомое, в чем через секунду с удивлением опознала счастье.

Блейк поднял на меня глаза, и у меня засосало под ложечкой.

— Вы собираетесь доедать свой сандвич или как?

Вторая половина сандвича так и лежала, как ее завернули в пергаментную бумагу в деликатесном магазине.

— Боюсь, я не так уж голодна.

— Тогда я съем его, если вы не хотите.

Я передала ему сандвич. Он заглотил его в три приема, затем снова улегся, прикрыв лицо рукой от солнца.

— Как ваша мама?

— Мама? — До сего момента я совершенно не помнила, что говорила о ней с Блейком. Я попыталась восстановить в памяти, что же могла сказать, и остановилась на туманном: — О… да все так же.

— Вы признались ей, где были вечером в понедельник? Провели время со злыми полицейскими?

Я засмеялась.

— Нет, мне ничего не пришлось объяснять. Она спала, когда я вернулась.

— Почему она ненавидит полицию? — На секунду убрав руку, он прищурился на меня. — Это не дает мне покоя с тех пор, как вы сказали.

— Такое случается. — Я отвернулась. — Мы несколько раз обращались в полицию, и нам не слишком-то захотели помочь, скажем так.

— А что такое происходило?

Мгновение я колебалась, меня так и подмывало рассказать ему о Чарли, но это была слишком длинная история, и она вряд ли сможет его заинтересовать. Я убедила себя, что он просто задает вопросы, как подобает хорошему полицейскому.

— Давняя история. Знаете, как это бывает. Приоритеты суррейской полиции не совпали с ее собственными. Она посчитала, будто ею пренебрегли. Если бы она не относилась к людям злопамятным, то, уверена, уже пережила бы все.

— Вы живете только вдвоем? Отца нет?

— Папа умер, — сказала я, не предполагая, что мой голос сильно изменится, но Блейк сел.

— Когда это случилось?

— Когда мне было четырнадцать лет. Десять лет назад. Боже, а кажется, так недавно.

— Как он умер?

Я привыкла объяснять, как это случилось, не поддаваясь эмоциям.

— Автокатастрофа. Это произошло уже после их развода. Он жил в Бристоле и ехал повидаться со мной и… в общем, это был просто глупый несчастный случай.

«Никакое не самоубийство. Что бы ни думали люди».

— Вам тяжело, наверное, пришлось.

Я отделалась невнятным междометием, не глядя на Блейка.

— Дома стало совсем плохо. После развода мама оказалась не в самом лучшем состоянии, поэтому я и живу с ней. Когда папа погиб… — я сглотнула, — ее положили на время в больницу. Она не могла сама справиться.

И даже хуже. От горя у нее развился психоз… причем в опасной форме, она была не в себе. Ее поместили в психиатрическую клинику на принудительное лечение ради ее и моей безопасности, и тетя Люси явилась, как ангел, и на несколько месяцев увезла меня в Манчестер. Я писала маме каждый день, но не получила в ответ ни одного слова.

— Когда она вышла из больницы, нервы у нее все равно были никудышные, честно говоря. Она так никогда по-настоящему и не оправилась. Нас только двое, поэтому я за ней присматриваю. Самое малое, что я могу сделать.

— Знаете, в случившемся с вашим отцом, — он коснулся моей лодыжки, — не было вашей вины.

— А разве я говорила это? — Мой голос прозвучал резко, много лет я вынуждена была терпеть мамины обвинения. — Я знаю, ему просто не повезло. Этого могло и не случиться, но произошло. И невозможно было представить, что мама примет это так близко к сердцу, учитывая их развод за два года до этого. Но она была в отчаянии.

— Может, она все еще его любила. Как они расстались?

— Папа ушел. Но она заставила его уйти. — Я покачала головой. — Я слышала, как она с ним разговаривала. Слышала, что она о нем говорила. Она его ненавидела.

— Она сняла обручальное кольцо?

— Что?

— Она перестала носить его после развода?

— Нет. Вообще-то она до сих пор его носит.

Блейк пожал плечами.

— Значит, она до сих пор его любит.

Я несколько секунд размышляла над этим, не желая в чем-либо отдать маме должное. Но может, в его словах и был какой-то смысл. И впервые за многие годы я искренне пожалела свою мать: она вовсе не хотела, чтобы ее жизнь сложилась так, как сложилась, — которая не смогла справиться с обрушившимися на нее страшными ударами; она просто хотела, чтобы мир оставил ее в покое.

Блейк снова лег на спину и закрыл глаза. Лодыжку покалывало в том месте, где он коснулся ее рукой. Не отдавая себе отчета, даже не думая произнести это вслух, я выпалила:

— А почему у вас нет девушки?

Повернув ко мне голову, он посмотрел на меня и улыбнулся.

— У меня же ненормированный рабочий день. Им это не нравится.

— Да, конечно. — Более вероятно, что это он производит отбор, у него не могло быть недостатка в жаждущих кандидатках. А вот у меня самоуважения больше. Я не встану в очередь. — Кстати о работе: мне лучше вернуться. Дженет будет бушевать.

Я ожидала, что он рассмеется, но ошиблась. Блейк нахмурился, потом сел.

— Сара… насчет этого дела. Пообещайте мне быть осторожнее. Дайте слово держаться в стороне от расследования.

Я почувствовала, как у меня вытягивается лицо.

— Что вы имеете в виду?

— Знаете, вы хороший человек. Вы ко всему относитесь ответственно, даже когда и не надо. Но в это… в это вам лучше не вмешиваться.

— Не знаю, о чем вы говорите.

Я принялась складывать обертки от сандвичей, чтобы чем-то себя занять.

— Послушайте, вы нам очень помогли. Вы держались просто молодцом. Но с самого начала вы слишком тесно оказались связаны с этим делом. Вы мне нравитесь, Сара, и я не хочу, чтобы вы пострадали.

Отчасти я была раздражена, отчасти заинтригована, пытаясь понять, что он подразумевал под словами, что я ему нравлюсь. Нравлюсь или просто нравлюсь? Я выбросила этот вопрос из головы и заставила себя сосредоточиться.

— Как я могу пострадать?

— Самым невероятным образом. — Блейк теперь встал, возвышаясь надо мной. Солнце светило ему в спину, и он казался черным силуэтом на фоне яркого неба. Выражения его лица я не видела. — В таком деле, как это, рано или поздно виновный находится. Пока еще тихо, но если в ближайшее время мы не получим никаких результатов, люди начнут задавать вопросы, вычисляя, кто знал о происходящем. Поверьте мне, вам не захочется известности, когда они станут доискиваться.

— Думаю, вряд ли это возможно.

— Я был свидетелем подобных случаев, — сказал Блейк. — Просто возвращайтесь к своим занятиям, Сара. Не пытайтесь выполнить за нас нашу работу и не подвергайте себя опасности.

Я смотрела на него в оцепенении. Внезапно смешавшись, он посмотрел на часы.

— Мне, пожалуй, пора. Спасибо за совместный ленч.

Я смотрела, как он с опущенной головой идет прочь по лужайке. Горло саднило, будто я собралась заплакать, а в душе закипала злость. В конце концов, это он нашел меня. Я всего лишь пыталась помочь Шефердам, когда разговаривала с Рейчел. Неужели я причинила какой-то вред, желая сделать то, что было в моих силах?

Поскольку слушать мои остающиеся без ответа аргументы оказалось некому, я постепенно успокоилась и поднялась. Когда я закончила собирать мусор, не осталось и следа нашего пребывания здесь, кроме примятой травы.


Я ошиблась, посчитав, будто мое недавнее сочувствие к матери переживет реальное столкновение с ней лицом к лицу. Я не пробыла дома и двух минут, как жалость поблекла и умерла.

Домой я вернулась вспотевшая, разгоряченная и усталая, и на меня тут же пахнуло спертым воздухом и проплесневевшей тканью — фирменным ароматом нашего дома. Давно уже тут не пахло свежим хлебом или поджаренным кофе. Сидя на диване, мама листала большой альбом для вырезок в дерматиновом переплете, который я немедленно узнала.

Альбомы для вырезок появились по предложению бабушки. После исчезновения Чарли она не одну неделю, не один месяц провела, перебирая стопки газет и вырезая любое упоминание о нем, какое могла найти. В этом была какая-то извращенная гордость, словно это являлось выдающимся достижением Чарли, которое оказалось необходимым увековечить, как спортивное мастерство или отличие в учебе. Я так и не поняла, с чего она решила, будто это поможет. Мама унаследовала их после смерти бабушки: три тяжеленных альбома, которые потрескивали, когда переворачивали их задубевшие от клея страницы. Я много раз их видела, но никогда в них не заглядывала. Во-первых, не хотела, а во-вторых, мама берегла их как зеницу ока. Прятала в потайное место — у себя под кроватью, как подозревала я, но так никогда и не удосужилась в этом убедиться. Недавние события, видимо, побудили ее достать их, чтобы с мучительным наслаждением снова поворошить прошлое.

— Я вернулась, — зачем-то известила я, проходя через гостиную в кухню, где взяла из кухонного шкафа стакан и налила в него воды из-под крана. Вода была тепловатой, с легким металлическим привкусом, но я умирала от жажды и выпила целый стакан одним махом. Наполнила его снова и зашла в гостиную, остановившись около дивана. Мама на секунду подняла на меня глаза, затем вернулась к раскрытой перед ней странице. Я свернула шею, пытаясь прочесть перевернутый заголовок. Достаточно громко бухнув страницами, чтобы я вздрогнула, мать захлопнула альбом и сердито глянула на меня.

— Чего тебе?

Я пожала плечами.

— Ничего, просто смотрела. — Я неуверенно присела на диванный подлокотник. — Ты читала о Чарли?

Меня словно током ударило, когда я произнесла это слово. Я никогда не называла его имени, никогда. Особенно в разговоре с мамой. «Есть две вещи, — как-то раз сказала классу моя старая учительница, — которые нельзя вернуть: пущенную стрелу и сказанное слово». Слегка сжавшись, я ждала реакции.

Через секунду довольно спокойно мама сказала:

— Просто смотрела. — Она похлопала по альбому, лежавшему у нее на коленях.

— Можно мне посмотреть?

Не дожидаясь ответа, я потянулась за другим альбомом, лежавшим на журнальном столике. Мы могли бы посмотреть их вместе. Это помогло бы нам восстановить взаимопонимание. Я начала думать, что совсем ее не знаю. Может, дело именно в этом.

Альбом лежал далековато, взять его было непросто. Я подцепила пальцем за корешок и потянула к себе. Этот альбом прилип к лежавшему под ним, и я дернула, чтобы разъединить их. Пластиковый переплет с треском разошелся, в нижней части корешка появилась ужасная неровная прореха длиной около двух дюймов. В разрыве стала видна бумажная прокладка, ослепительно белая на фоне шоколадной обложки. Я застыла.

Мама наклонилась, схватила альбом и молча ощупала повреждение.

— Прости… прости, пожалуйста, — начала я, но она повернулась ко мне, сверкая глазами.

— Это типично для тебя. Типично. Ты просто хочешь уничтожить все, что мне дорого, так ведь?

— Это случайность. Альбомы старые. В любом случае они не такие уж дорогие. Пластик мог испортиться.

— О, они очень мало для тебя значат, это мне ясно. Но для меня они важны, Сара. — Ее голос звучал все громче и пронзительнее. — Посмотри на него. Он погублен.

«Погублен» было слишком сильным словом.

— Мы можем его заклеить, — сказала я, досадуя, что оказалась в неловком положении.

— Нет, мы не можем. Ты к этому больше не прикоснешься. — Она собрала альбомы. — Ты разрушитель, легкомысленная девчонка. И всегда такой была. Особенно в том, что касается твоего брата.

— Что это, по-твоему, значит?

— Мне не стоило бы тебе объяснять, — сказала мама, не без труда вставая и по-прежнему прижимая к себе альбомы. — Ты никогда его не любила. Никогда.

— В этом нет ни капли правды. Я…

— Мне наплевать, Сара! — Ее слова щелкнули, как удар хлыста, я по-настоящему дернулась. — Ты меня страшно разочаровала. Утешает только то, что твой отец уже не сможет увидеть, какой ты оказалась. Он был бы в отчаянии, если бы узнал.

— Если бы узнал что? — Я тоже встала, меня трясло, [.ели бы он узнал, что я жила здесь и нянчилась с тобой, вместо того чтобы устраивать свою жизнь? Если бы узнал, от каких возможностей я отказалась, вместо того чтобы предоставить тебя самой себе?

— Я никогда не просила тебя сюда возвращаться, — отрезала мама. — Ко мне это не имеет никакого отношения, а вот к тому, что ты не хочешь взять ответственность за свою жизнь на себя, — самое прямое. Гораздо легче оставаться здесь и возмущаться мной из-за жизни, которую ты ведешь, чем идти в мире своим путем. Но ты не можешь винить меня. Ты была мне здесь не нужна. Лучше бы я жила одна.

— О, потому что у тебя так хорошо все получалось, пока я училась в университете. Да ты и недели не протянула бы, — холодно произнесла я, — разве что действительно хотела бы умереть. Я понимаю, как оказалась бы здесь некстати, если бы ты пожелала упиться до смерти.

— Как ты смеешь?

— Как ты смеешь? Тебе вообще-то не следует гнать меня. Я ведь могу и послушаться, знаешь ли.

— На такую удачу я и не надеюсь, — равнодушно сказала она.

Я долго смотрела на нее.

— Ты правда меня ненавидишь, да?

— Да нет. Ты мне просто не нужна.

Две лжи по цене одной. Но она знала, так же как и я, что это не имело значения. Она могла говорить что пожелает. Уйти я не могла, и она тоже.

Без дальнейших разговоров я прошла мимо нее и поднялась наверх к себе, грохнув дверью. Прислонившись к ней спиной, я окинула взглядом комнату, чтобы хоть раз как следует ее рассмотреть. Здесь до уныния мало что изменилось со времени моего детства. Комната была маленькая, доминировала в ней двуспальная кровать, которую я купила со своей первой зарплаты, наконец-то почувствовав себя взрослой. Бесчисленные тетрадки я проверяла, часами сидя за маленьким письменным столом, кое-как втиснутым в эркер, положив ноги на батарею. Рядом с кроватью помещался книжный шкафчик, набитый книгами, которые я читала в университете и до него, — по большей части классика, корешки обтрепались до белизны от чтения и перечитывания. Помимо комода и крохотного ночного столика больше ничего в комнате не помещалось. Ничего, отражавшего мой личный вкус. От всего здесь, за исключением отцовской фотографии, я без всякого сожаления отказалась бы и никогда больше не вспомнила.

Где-то жужжала муха. Я открыла окно, потом постояла у письменного стола, бесцельно выдвигая и задвигая ящики, ничего в них не трогая. Ящики были набиты выписками из банковского счета, квитанциями и так и не выброшенными старыми открытками от университетских подруг. «Уснула на пляже и сожгла спину! Греция очаровательна — не могу дождаться новой поездки!» Или: «Ален такой милый и такой хороший лыжник… Жаль, что тебя с нами не было!» Я больше не значилась в списках получателей открыток и поздравлений с Рождеством. Трудно поддерживать связь с человеком, когда на вопрос: «Что у тебя нового?» — он отвечает: «Ничего».

Муха пронеслась мимо меня и вылетела в открытое окно. Неужели сказанное мамой правда? Неужели в своих ошибках я виню ее? Во мне нарастало чувство, которого я давно уже не испытывала, — нечто вроде бесшабашности, порожденной неудовлетворенностью, усталостью и ощущением, что мне все осточертело. В целом я не часто позволяла себе поддаваться эмоциям, и сила нынешнего ощущения меня удивила.

На лестничной площадке скрипнула половица, и я, замерев, ждала, когда закроется дверь в мамину комнату. Она тоже затаилась. Наша негласно признанная практика заключалась в том, чтобы в течение нескольких дней после стычки держаться друг от друга подальше. Ничего никогда не менялось и не прощалось, но время проходило. Время шло, и не было этому ни конца ни края.

Я села на кровать и погрузилась в размышления обо всем и ни о чем: о Чарли, Дженни, папе и об остальном, — но так ни до чего и не додумалась; мне лишь показалось, будто должно случиться нечто, и скоро. Я спрашивала себя, чего же на самом деле хочу. Я наблюдала за облаками, а в голове тоже проплывали разные мысли, пока не остановилась, чего страстно желала, о чем, подумав раз, уже не могла забыть, что было в пределах досягаемости, если я правильно все поняла. Я взяла мобильный телефон, сверилась с нужным номером и, не делая пауз, чтобы не отказаться от задуманного, отправила короткое сообщение. Пришедший ответ состоял из простого «да».

Свет угасал в небе, когда я вышла из комнаты и проскользнула в ванную, разделась и включила душ на полную мощность. Шагнула под еще холодную воду и откинула голову назад на минуту или две, чтобы вода намочила волосы. Медленно, тщательно, методично я вымыла волосы до скрипа, вода струилась по телу, кожу покалывало. Закончив, я замотала волосы в полотенце и втерла увлажняющее средство в каждый дюйм своей кожи, пока она не заблестела как атласная.

Вернувшись в свою комнату, я надела почти невидимое белье из черного шифона, которое купила в Париже по настоянию одной своей подруги, кажется, сто лет назад, и так никогда и не надевала. Не было повода. После Бена не оказалось достойных лицезреть подобные вещи. Но я не позволяла себе думать о Бене. А сейчас и вовсе не то время.

В дальнем углу ящика комода я отыскала обтягивающий черный топ с низким вырезом, надела его и любимые свои джинсы, старые, мягкие, как замша. Босоножки на плоской подошве и широкий браслет на руку стали завершающими штрихами. Критически глянув на себя в зеркало, я решила, что удержалась на той грани, когда выглядишь хорошо, однако не заметно приложенных усилий, и затем занялась волосами. Высушив их, собрала в узел на затылке и закрепила. Несколько мягких прядей, завиваясь, обрамляли лицо. Я не стала их убирать. От фена щеки у меня горели, но и внутри тоже все пылало — неугасимым, медленным огнем решимости и желания.

Я не спеша накрасилась, подчеркнув глаза темной подводкой и тушью, чтобы они стали огромными, и наложила на губы немного блеска. Отражение в зеркале смотрело на меня прямо, но настороженно. Даже самой себе я показалась другой. Такой я не видела себя уже очень давно. Я выглядела, как должна была бы выглядеть все это время, а не как та бледная тень, в которую превратилась.

Шел уже одиннадцатый час, когда я закончила. Схватив сумку, я поспешила вниз, не приглушая шагов, и хлопнула входной дверью; ребенок во мне надеялся, что мама услышит и станет недоумевать, куда это я отправилась в такой час и зачем.

Во рту у меня пересохло от волнения, когда я парковалась, отказываясь слушать негромкий внутренний голос, который говорил, что я выставляю себя на посмешище и он даст задний ход. Ему придется, подумалось мне. Мой план не сулил ничего хорошего по многим параметрам. Я вышла из машины и решительно устремилась к зданию, на лифте я поднялась на верхний этаж, словно имела на это полное право. Подошла к его двери. С того места, где я стояла, слышна была негромкая музыка. Я тихо постучала и на секунду закрыла глаза. Сердце трепетало у меня в груди как пойманная птица.

Когда Блейк открыл дверь, наши глаза встретились, и я испытала такое физическое потрясение, словно парировала удар. Блейк стоял босой, в джинсах и футболке, волосы у него были слегка взлохмачены, как будто он только встал. Мгновение, показавшееся мне несколькими часами, он бесстрастно на меня смотрел, затем улыбнулся и посторонился:

— Заходи.

— Спасибо.

Я прошла мимо него в прихожую и опустила сумку на пол, прежде чем идти дальше. Справа от меня находилось основное помещение — гостиная, соединенная с кухней, — освещенное мягким светом двух ламп. Окна от пола до потолка выходили на балкон, который тянулся во всю длину комнаты, шторы были раздвинуты. Днем отсюда открывался, вероятно, замечательный вид на реку. Комната оказалась ярко выраженной мужской, функциональной. Никаких картин на кремовых стенах, меблировка минимальная: громадная коричневая софа, обеденный стол со стульями, устрашающая музыкальная система и полки с записями и компакт-дисками. Книги тоже имелись, и, не спеша подойдя к ним, я пробежала взглядом по корешкам, отыскивая знакомые названия. Художественной литературы не было — история, биографии, политика. Я улыбнулась про себя: Блейк являл собой человека, ценившего факты. Неудивительно, что ему нравилась его работа. Кухня сияла безукоризненной чистотой; мне стало интересно, готовил ли он когда-нибудь здесь.

— Спальни и ванная комната с другой стороны, — сказал Блейк из прихожей, откуда наблюдал за мной. Что бы он ни думал, это скрывалось за его обычным самообладанием. С таким же успехом он мог отгородиться от меня стальным ставнем.

— Очень мило. — Я вернулась к нему. — Твои родители не поскупились.

— В этом отцу не откажешь, — усмехнулся Блейк. — Он никогда не жадничает, когда речь заходит о деньгах. Моральной поддержки не дождешься, но в наличности недостатка нет.

— Повезло тебе.

— Ну, может быть. — Он огляделся, словно впервые видел эту квартиру. — В любом случае что есть, то есть. Мое наследство. Скорее капиталовложение, чем дом.

Действительно, выглядела квартира безлико, как театральная декорация или гостиничный номер-люкс. В глубине души Блейк был готов съехать отсюда в одну минуту, решила я.

— Здесь все так прибрано.

Он пожал плечами.

— Мне нравится порядок. Да меня никогда здесь и не бывает, чтобы устроить разгром.

— Значит, мне повезло, что ты оказался здесь сегодня вечером, — легко заметила я. — Я ожидала, ты скажешься занятым, когда посылала сообщение.

— Викерс дал мне свободный вечер. Сказал, какой смысл находиться там, если слишком устал, чтобы думать.

— Ты и в самом деле выглядел усталым.

— Большое спасибо. — Он сделал пару шагов вперед, в гостиную. — Ты приехала просто посмотреть квартиру, или я могу предложить тебе выпить?

Я покачала головой.

— Я не пить сюда приехала.

— Ясно. В таком случае тебя привело сюда желание поговорить.

— Я бы так не сказала.

Мы стояли в нескольких шагах друг от друга. Я подошла ближе и уже могла коснуться его. Между нами, казалось, проскакивали электрические разряды. Я сделала еще шаг и ощутила жар его кожи через тонкий хлопок футболки, не сводя с Блейка глаз и ожидая его действий. Медленно, подчеркнуто, он провел кончиками пальцев от моей ключичной впадинки вниз, вдоль выреза топа; от легкого как пух прикосновения по мне пробежала дрожь желания. Я прильнула к Блейку, скользнув ладонями вверх по его груди, и подставила лицо для поцелуя, который начался как робкий, а затем сделался крепким, страстным. Блейк освободил мои волосы от заколки, и они упали мне на спину. Он запустил в них пальцы, захватил в горсть на затылке, чтобы я не могла отодвинуться, даже если бы и захотела. Я прижалась к нему, вздохнув, когда он поцеловал меня в шею, другой рукой он гладил меня; я чувствовала его вкус у себя во рту, его сердце колотилось рядом с моим.

Не знаю, что заставило его остановиться. Внезапно он схватил меня за предплечья и отстранил от себя. У меня кружилась голова, словно меня выдернули из глубокого сна. Он тяжело дышал и поначалу отводил глаза.

— Что случилось?

— Сара… мне не следовало бы этого делать.

— Почему?

Он явно сердито посмотрел мне прямо в глаза.

— Не задавай глупых вопросов. Ты знаешь почему. Это непрофессионально.

— Это не имеет никакого отношения к профессиональности. Это личное.

— Просто… — Он умолк, подыскивая слова. — Просто я не могу.

Секунду я ждала продолжения, затем отступила на шаг.

— Хорошо. Я поняла. Мог бы сказать, чтобы я не приезжала.

Я говорила непринужденно, без обиды, но он, сложив на груди руки, сердито смотрел на меня, будто я на него нападала.

— Я не всегда принимаю наилучшие решения. Особенно, похоже, когда это связано с тобой. Ты свидетель в самом крупном деле в моей карьере. Я не могу этого сделать, как бы ни хотел. Иначе я потеряю работу.

Я выдавила кривую улыбку.

— Во всяком случае, приятно слышать, что хотел.

— Не надо. Не унижайся так. — Его голос звучал резко. — Я захотел тебя сразу, как увидел. Ты и понятия не имеешь, как смотрят на тебя мужчины, да?

Он провел пальцем по моему лицу, очерчивая линию щеки, и я на мгновение закрыла глаза. Почувствовав встающие в горле слезы, я сильно сглотнула; я не стану плакать перед Энди Блейком, у меня хватит гордости.

Я отвернулась от него и подошла к окну, убирая назад волосы. Щеки у меня горели. Несколько секунд я таращилась на свое лицо, отражавшееся в потемневшем окне, расплывчатое и неразличимое. Затем прислонилась лбом к стеклу и, отгородив глаза ладонями, стала всматриваться в здание напротив и в огни, отражавшиеся в реке.

— Вид действительно красивый, — сказала я нелепо будничным тоном, как будто ничто не прерывало нашего обсуждения квартиры.

— К черту вид! — вспылил Блейк, в два шага пересек комнату и развернул меня лицом к себе. Он посмотрел на меня с каким-то отчаянием. Затем его губы слились с моими, и я с готовностью подчинилась ему, обвившись вокруг него, когда он поднял меня на руки и понес в спальню, где я помогала ему раздевать меня и помогала раздеваться ему. В мире существовало только ощущение его кожи, соприкасавшейся с моей, его рук, губ, и когда я, выгнувшись, вскрикнула, в голове у меня не осталось ни одной мысли, ни единой, и это было блаженством. А потом он крепко меня обнимал, и я даже не поняла, что плачу, пока он не принялся вытирать мне слезы.


1992 год

Через две недели после исчезновения


Едва мне говорят о поездке в полицейский участок, я понимаю: дела мои плохи. Каждый раз, когда мама и папа ездили туда после исчезновения Чарли, они оставляли меня с тетей Люси. Я сижу на заднем сиденье автомобиля, позади мамы, и думаю, не сказать ли, что у меня болит живот. Это не ложь. Но я сомневаюсь, будет ли этого достаточно, чтобы мама и папа передумали. Выражение их лиц наводит меня на мысль, что отвертеться мне не удастся, и от этого живот болит сильнее.

Кто-то дожидается нас в участке. Когда мы входим, отец держит меня за руку, а навстречу нам спешит маленькая женщина с короткими волосами.

— Спасибо, что приехали, Лора, Алан. А это, должно быть, Сара. Мы немножко поболтаем, Сара, хочешь?

Будь я посмелее, я бы сказала «нет», но отец крепче сжимает мою ладонь, и я издаю какой-то скрипучий звук, похожий на «да».

— Вот умница. Пойдем со мной.

Отец вытягивает вперед мою руку, чтобы женщина могла ее перехватить, и она тут же идет прочь, таща меня за собой и направляясь к простой белой двери. Я оглядываюсь на маму и папу, которые стоят, не касаясь друг друга, и смотрят на меня. У отца лицо встревоженное. У мамы взгляд пустой, будто я ничего для нее не значу. Внезапно я пугаюсь: вдруг они уедут — и пытаюсь вывернуть руку из ладони женщины, отклоняясь в сторону от нее, назад к своим родителям, и кричу:

— Мама, я не хочу идти.

Папа делает шаг вперед, а затем останавливается. Мама даже не шевелится.

— Ну, давай без глупостей, — живо говорит женщина, — я просто хочу поговорить с тобой в особой комнате. Твои родители будут наблюдать за тобой по телевизору. Идем.

Покоряясь, я иду за ней в дверь и по коридору, в маленькую комнату с креслом и очень старым, продавленным диваном. В углу грудой навалены игрушки — куклы, плюшевые мишки, силач с войлочными волосами и закинутыми за голову руками.

Женщина говорит:

— Не хочешь выбрать себе куклу, чтобы поиграть во время нашей беседы?

Я подхожу и останавливаюсь перед грудой, глядя на переплетение ног и рук. Вообще-то мне ни к одной из них не хочется прикасаться. В итоге я беру куклу, лежащую сверху, мягкую куклу с улыбающимся лицом и ярко-рыжими волосами из шерсти, в платье с цветочным узором. Лицо у нее нарисовано, вокруг рта и щек краска посерела.

Я возвращаюсь и сажусь на диван, судорожно сжимая куклу. Женщина устраивается в кресле и наблюдает за мной. Она не накрашена, рот у нее бесцветный, губы почти невидимы, пока она не улыбается. Но улыбается она часто.

— Я еще не представилась, да? Я сотрудница полиции, детектив-констебль. Меня зовут Хелен Купер, но ты можешь называть меня просто Хелен. Я попросила, чтобы тебя привезли сегодня сюда, и мы немного поговорим о твоем брате, поскольку мы до сих пор его не нашли. Я просто еще разок хотела обсудить это с тобой, вдруг ты вспомнила что-нибудь после первой беседы с полицейскими.

Я хочу сказать ей, что ничего не вспомнила, что я пыталась, но она не дает мне возможности ответить.

— Это особая комната, оснащенная камерами для записи того, о чем мы с тобой будем говорить. Одна — вон там, в углу… — и она показывает своей шариковой ручкой на белую, в виде ящичка камеру, установленную под потолком, — а другая здесь, на подставке. Наш разговор записывается, чтобы другие люди могли послушать, что ты скажешь. Но ты о них не думай, общайся со мной как обычно, так как мы просто беседуем, верно? Поэтому бояться тут нечего.

Я начинаю пальцами расчесывать нитяные волосы куклы. Местами они склеились — может, от застывших соплей.

— Тебе нравится в школе, Сара?

Я киваю, не глядя на нее.

— Какой твой любимый предмет?

— Английский, — шепчу я.

Она широко улыбается.

— Мне тоже нравился английский. Я люблю разные истории, а ты? Но тебе известна разница между придуманной кем-то историей и событием, произошедшим на самом деле?

— Да.

— Как называется, когда кто-то делает вид, будто что-то произошло, но в действительности этого не было?

— Ложь.

— Верно. Умница. Давай представим, что я вышла из комнаты и оставила здесь бумаги, а другой полицейский вошел и порвал их… Если я вернусь и спрошу: «Кто порвал мои бумаги?», а этот полицейский скажет: «Сара», — что это будет?

— Ложь, — снова произношу я.

— Но если этот полицейский скажет: «Я их порвал», что это будет?

— Правда.

— Правильно. И мы в нашей беседе заинтересованы только в правде. Мы хотим услышать только о том, что действительно произошло.

Но это не так. Они не хотят слышать, что я ничего не знаю. Не хотят верить, что я уснула и не спросила Чарли, куда он идет. Все желают, чтобы я сказала правду, но хотят улучшенную ее версию по сравнению с той, которую я способна им предложить, и ничего не могу с этим поделать.

Вопросы все те же: что я видела, что я слышала, что сказал Чарли, когда ушел, был ли там кто-то еще. Я отвечаю автоматически, не слишком задумываясь над своими словами.

Затем Хелен вдруг наклоняется вперед и спрашивает:

— Ты пытаешься что-то скрыть, Сара? Пытаешься кого-то защитить?

Похолодев, я поднимаю на нее глаза. Что она имеет в виду?

— Если кто-то попросил тебя сказать нам какую-то неправду, можешь сделать это. — Голос у нее спокойный, мягкий. — Здесь тебе ничто не грозит. У тебя не будет неприятностей.

Я молча смотрю на нее. Я не могу ответить.

— Иногда нас просят хранить тайны, не так ли, Сара? Может, тот, кого ты любишь, попросил тебя сохранить какой-то секрет. Просила твоя мама не говорить нам что-нибудь?

Я качаю головой.

— А твой папа? Не просил ли он тебя сделать вид, будто произошло то, чего не было, или ничего не произошло, а на самом деле это было?

Я снова качаю головой, по-прежнему пристально глядя на нее. Я замечаю, что она не моргает. Она внимательно за мной наблюдает.

Через минуту или две она откидывается в кресле.

— Ладно. Начнем сначала.

Я со всей старательностью отвечаю на вопросы Хелен, заплетая рыжую шерсть в две аккуратные косички. Закончив, я расплетаю косички, чтобы начать снова, заплести их правильно, заплести идеально. К тому времени, когда Хелен сдается, я почти уже люблю тряпичную куклу и ее поблекшее милое личико. Мне жаль оставлять ее в душной комнатенке, и я кладу ее поверх груды игрушек, пока Хелен стоит у двери, нетерпеливо пощелкивая авторучкой, и давно уже не улыбается.

Глава 6

Позднее, спустя довольно долгое время, Блейк заснул. Во сне он был таким же сдержанным, как и в повседневной жизни, лицо серьезное, замкнутое. Я приподнялась, опираясь на локоть, и немного его поразглядывала. Спать мне пока не хотелось. Не хотелось проснуться утром и почувствовать себя в холодном свете дня нежеланной гостьей. Лучше уйти до того, как Блейк посчитает, что мне следует уйти.

Откинув покрывало, я выбралась из постели, стараясь не потревожить Блейка, затем поискала свою одежду в полумраке спальни. На ногах я держалась не очень уверенно, у меня кружилась голова, я чувствовала легкое опьянение. Джинсы и трусы я нашла вместе, там, где сняла их — или это сделал он? Вспомнить точно я не могла, — но лифчик никак не находился. Я проверила ковер, описывая руками все расширяющиеся полукруги, и ничего не нашла на его мягком, гладком ворсе, кроме серьги в виде бабочки, мне не принадлежавшей. Я криво усмехнулась про себя: какой смысл воображать, будто Блейк впервые развлекает особу женского пола в своей спальне. Я оставила бабочку там, где нашла, и выползла в прихожую, где мятой кучкой лежал мой топ. По-прежнему ни следа лифчика. Придется уходить без него. Тонкий шелк топа оказался прохладным на ощупь, и по моей чересчур разгоряченной коже пробежала дрожь, когда я его натянула. Я чуть поморщилась, нагибаясь за лежавшей на полу сумкой; в некоторых местах начала сказываться легкая боль. Поначалу Блейк был нежен, а затем забылся настолько, что перестал стесняться, и я восприняла это как комплимент. Я невольно возвращалась к этому в мыслях, особенно потому, что считала: я для него связь на одну ночь, и ничто другое. Да и как может быть другое? Он был прав: мне не следовало приходить. Следующего раза не будет.

Я поймала свое отражение в зеркале в прихожей по пути к двери и не узнала себя: подводка под глазами размазалась, волосы растрепались. Я расчесала их пальцами, встряхивая кудри. Тут я ничего не могла сделать, а только порадоваться, что вряд ли кто-то увидит меня возвращающейся домой столь поздно — после часа ночи, заметила я, с легким удивлением, недоумевая, где я потеряла ощущение времени, прекрасно зная, что произошло это в объятиях Энди Блейка, в первый, а может, и во второй раз.

Я прикрыла за собой дверь, не осмелившись захлопнуть ее как следует, чтобы не разбудить хозяина, прикинув малую вероятность ограбления. Вниз я спустилась по лестнице, слишком взвинченная, чтобы ждать лифта. Отпирая автомобиль, я все еще чувствовала Энди Блейка на себе, в себе. Прежде чем включить двигатель, я несколько секунд посидела, глядя на свои руки, лежавшие на руле, как будто никогда их до этого не видела. Надо было поговорить с ним перед уходом; покинув его тайком, я гарантировала неловкость при следующей с ним встрече. Но сейчас я оказалась не способна справиться с реальностью. Не смогла бы спокойно встретить выражение сожаления на его лице, когда он проснется. Наш поступок никого не касался. До тех пор пока он будет о нем молчать, стану молчать и я. И никому никогда не нужно об этом знать.


Свернув с главной дороги в Уилмингтон-истейт и подчиняясь внезапному порыву, я решила не сразу поехать домой. Я чувствовала, что должна сделать то, чего избегала, и более удобного случая остаться никем не замеченной у меня не будет. Я проехала мимо поворота на свою дорогу и продолжила путь по центральной магистрали, которая, изгибаясь, шла через поселок. Дома по обе стороны дороги выглядели заброшенными в резком оранжевом свете уличных фонарей. Все было неподвижно, и на мгновение мне показалось, будто я единственный живой человек в целом поселке, во всем Элмвью. Я свернула направо, потом еще раз направо, следуя полузабытым маршрутом до небольшого открытого пространства в окружении домов, где дальновидные проектировщики 30-х годов оставили место для детской площадки. Однажды родители приводили нас сюда посмотреть фейерверк, на нас летели искры, и я расплакалась от треска ракет. Я помнила, что неподалеку отсюда находилась Морли-драйв. Мне пришлось немного поплутать, свернув пару раз не туда, но основное направление я представляла верно и в конце концов нашла ее. Я проехала по узкой дороге, глядя по сторонам, пока не увидела припаркованную на тротуаре полицейскую машину. Она должна стоять напротив дома Дженни, рассудила я, высматривая для себя место. И отыскала его на расстоянии нескольких машин от полицейского автомобиля, на противоположной стороне, где и остановилась.

Дом из красного кирпича я знала по выпускам новостей, и странно оказалось видеть его в действительности. Все окна были задернуты шторами, и никаких впечатлений не оставалось, только возник вопрос: здесь ли Шеферды или сбежали на нейтральную территорию, подальше от журналистов? В оранжевом свете уличных фонарей дом выглядел безупречно: аккуратно покрашенный, с подстриженной живой изгородью и вишней в садике перед домом, которая еще цвела. Но приглядевшись, я увидела большой, ручной вязки букет, стоявший на крыльце, а рядом лежал другой. Трава пробилась сквозь бордюрный камень, окаймлявший подъездную дорожку, словно стрижку газона раза два пропустили. Когда еще это снова станет для Шефердов первостепенной заботой, если вообще когда-нибудь станет? Кто будет беспокоиться о поддержании внешнего вида своего дома, когда потерял самое дорогое, что в нем было?

Я сидела в машине и просто смотрела на этот дом. Я не знала, что надеялась увидеть. Просто хотела побыть здесь, лично увидеть, как близко от меня прожила Дженни свою короткую жизнь, почтить ее память, разделить горе Шефердов и почувствовать его, как я знаю свое. Небольшие признаки запущенности, заметные мне с моего места, были подобны пятнышкам на переспелой груше — знаком гниения, добравшегося от сердцевины. Внешних признаков порока у дочери Шефердов не наблюдалось, но они все равно там присутствовали, и когда пресса о них пронюхает, если уже не пронюхала, Шеферды еще раз потеряют Дженни. Я поежилась от этой мысли, от мечты редактора таблоида и кошмара матери из средних слоев общества, представителем которых являлся этот красивый ребенок, имевший двойную жизнь. Бедная Дженни, с ее невинным личиком и взрослыми проблемами. Она была единственным ребенком. Неужели это помешает Шефердам когда-нибудь оправиться от случившегося? Смогут ли они сохранить свои отношения и поддержать друг друга? И поможет ли им знание о том, что с ней случилось и кто несет за это ответственность? Неизвестность — вот что разрушило мою семью. Мои родители разошлись, вместо того что сблизиться, и я упала в пропасть между ними.

Где-то в глубине сознания начала оформляться мысль — идея. Я долго жила, не думая о Чарли, не позволяя ему стать частью моей жизни. Я постаралась о нем забыть, поскольку жить с этой потерей было только труднее. Но я ощущала потребность узнать, что с ним случилось. Никто другой этого не сделает. Вряд ли полиция поможет в деле, исчерпавшем все зацепки шестнадцать лет назад. От всех остальных я не могла ожидать ничего, кроме равнодушия. Но мне оказалось не все равно, призналась я себе. Смерть Дженни всколыхнула мою жизнь. Мне нужно было найти кое-какие ответы или по крайней мере попытаться. Я хотела помочь Шефердам, а на самом деле мне самой требовалась помощь. И никто не запретит мне этого сделать, подумала я, но щеки у меня вспыхнули, когда я вспомнила о предостережении Блейка, сделанном всего несколько часов назад. Очень даже стоит произвести небольшое расследование. Да, конечно, дело я, вероятно, не раскрою, но мне действительно нужно узнать, что случилось с моим братом. Голые факты мне вполне знакомы, но, без сомнения, имелось множество нюансов, которые в силу своего нежного возраста я в то время понять не могла. Не говоря уж о том, сколько воды утекло под разными мостами с 1992 года. Не повредит, если я попытаюсь установить связи между исчезновением Чарли и другими преступлениями, случившимися в округе с тех пор. Я смогу увидеть то, что все остальные проглядели.

Приняв это решение, я почувствовала себя хорошо; второй раз за эту ночь у меня возникло ощущение, будто я контролирую ситуацию. На Морли-драйв я увидела достаточно. Пора было ехать домой. Я бросила последний взгляд на дом Шефердов, затем повернула ключ в замке зажигания. Влажно кашлянув, двигатель отказался заводиться. Я тихо ругнулась и сделала новую попытку, потом еще одну, с ужасом сознавая, сколько произвожу шума. Пару раз автомобиль беспомощно содрогнулся, а затем умолк. Заглох. Я с досадой хлопнула по рулю, на машину это не произвело никакого впечатления, а мне причинило немалую боль, но я почувствовала себя чуточку лучше. Не в первый раз мой автомобиль меня подводил, однако сейчас он выбрал жутко неподходящее время. В такой час нечего было и думать о звонке в Автомобильную ассоциацию. Это вызовет суету на тихой улочке и привлечет ко мне внимание, которого я избегала. И все же я оказалась недалеко от дома и могла дойти пешком. По крайней мере это случилось не у дома Блейка. Я представила мое возвращение к нему через пять минут после того, как тихо слиняла, и просьбу довезти до дома. Неловко получилось бы, не то слово.

Ночной воздух словно холодными пальцами схватил меня за голые руки. Пиджак взять я не подумала. Я заперла автомобиль, хотя ничего ценного в нем не было и вряд ли кому-нибудь захотелось бы его угнать, ну разве что утащить на буксире. Милости просим, кисло подумала я, опуская ключи в сумку, но на самом деле этого не хотела. Я любила свою машину, какой бы ненадежной и убогой она ни казалась. Я несколько утешилась мыслью о стоявшем поблизости полицейском автомобиле: может быть, за ней приглядят до утра, когда я смогу вернуть ее на дорогу. Вероятность того, что услышанное от нее стало предсмертным вздохом, я не позволила себе даже рассматривать. Она нужна была мне в рабочем состоянии, иначе я буду связана по рукам и ногам.

Я быстро шла вдоль дороги по тротуару, мои шаги звучали неестественно громко. И я гадала, существует ли какой-то другой звук, который с такой же силой передает ощущение одиночества, как шаги человека в ночи. Тонкий налет конденсата размывал мое отражение в окнах автомобилей, мимо которых я шла, обхватив себя руками, чтобы согреться. При выдохе мое дыхание на долю секунды превращалось в пар. Ледяной белизны луна сияла прохладным совершенством, высоко и далеко. Ясная ночь поглотила тепло дня. Сумка ритмично постукивала меня по бедру в такт шагам, и я позванивала, точно караван груженых верблюдов в пустыне. Мне казалось, что в любую минуту кто-нибудь отдернет занавеску и сердито посмотрит на меня.

Мне, похоже, потребовалось много времени, чтобы добраться до главной дороги. Я перешла ее, автоматически глянув в обе стороны, хотя приближение чего угодно услышала бы за милю. Дорога уходила вдаль. С того места, где я находилась, до Керзон-клоуз оставалось добрых десять минут пешком. Я пошла по полоске травы, окаймлявшей дорогу, а не по тротуару, нарочно приглушая шаги. Джинсы снизу намокли от росы, и ноги влажно скользили в босоножках. Спортивная площадка справа от меня была темной и пустынной, и я сглотнула, уверяя себя, будто не боюсь. Гусиная кожа, сухость во рту и влажные ладони являлись реакцией на что-то совершенно другое.

Почти дошла. Почти дома.

Когда я свернула на Керзон-клоуз, что-то захрустело у меня под ногами. На земле валялись осколки, скопление оранжевых искр поблескивало там, где уличный фонарь высвечивал мозаику останков винной бутылки. В воздухе стоял сильный, грубый запах дешевого сладкого вина. Я пошла медленнее, стараясь не наступить на самые большие осколки, помня, что в босоножках большие пальцы ног беззащитны. Ночь была тихой, ветерок не развеял запаха — бутылка могла разбиться несколько часов назад. За мной никто не шел, никто не таился в тени, и причин, по которым волосы зашевелились бы у меня на затылке, не было. С другой стороны, не повредит и проверить. Я остановилась и оглянулась, постаравшись сделать это непринужденно, но готовая броситься бежать, если придется, однако не увидела ничего достойного такого отчаянного сердцебиения. В раздражении тряхнув головой, я стала нащупывать в сумке ключи. Двигаясь по дорожке к двери, облегчения я не испытывала и никакого звука не услышала, а лишь краем глаза увидела тень, отделившуюся от разросшегося куста, когда проходила мимо него. Не совсем сознавая, что происходит, действуя исключительно инстинктивно, я пригнулась, рванувшись в сторону, и удар, метивший мне по затылку, попал по плечу. Удар оказался сокрушительным, и я тяжело упала на одно колено. Боль огнем прострелила мне бедро.

Не думаю, будто я потеряла сознание, но на несколько минут после удара я утратила всю свою бдительность. В голове у меня мутилось, я тонула в море боли, из-за шока не появлялось ни одной связной мысли, а когда меня подхватили под мышки и рывком поставили на ноги, я и не пыталась сопротивляться. Я привалилась к теплому телу позади меня, обмякнув как тряпичная кукла. Левая рука висела как плеть, я ее не чувствовала. Со странной отчужденностью я гадала, что с ней случилось, хотя и понимала — есть более серьезные причины для беспокойства. Медленно, болезненно зазвучали вдалеке колокола тревоги, приближаясь, становясь громче, пока не зазвенели в голове, вытесняя все остальное. «Я в опасности, — подумала я. — Нужно что-то делать».

Пока часть моего мозга по-прежнему функционировала нормально и пыталась вызвать отклик в остальной, я смутно анализировала действия напавшего на меня. Он — а я поняла, что это мужчина, по его силе и смеси запахов: сигарет, машинного масла и жаркого, едкого возбуждения — тащил меня под прикрытие кустов, подальше от глаз возможного прохожего. Тогда во мне вспыхнула паника, и я открыла рот, чтобы закричать, но стремительным, кошачьим движением он схватил меня за шею, надавив на гортань. Крикнуть я уже не могла. И дышать тоже. Перед глазами закружились и взорвались белые огни, я почувствовала, как у меня подгибаются колени. Если бы он меня не поддерживал, я бы точно упала.

Прошли, казалось, века, прежде чем давление на горло ослабло и он убрал руку. Я стала судорожно хватать ртом воздух. А когда снова обрела способность говорить, то проскрипела:

— Что… вы… хотите?

Ответа, честно говоря, я не ожидала и не получила. Я скорее почувствовала, чем услышала, его смех, горячее дыхание обожгло мне висок, взлохматило волосы. Он провел пальцем по моей щеке, и швы его перчатки царапнули кожу. Он взял меня за подбородок и закинул мне голову назад, так что напряглись связки на шее, а другая его рука скользнула по моему торсу, к груди, он взял в ладонь мою левую грудь, сжал ее, сначала мягко, затем достаточно сильно, чтобы исторгнуть из меня слабый звук, продиктованный наполовину болью, наполовину страхом. Я ощутила, как он вздрогнул от удивления, обнаружив, должно быть, что под легким топом на мне ничего нет. Он поднес руку к лицу и стащил перчатку зубами; я едва обратила на это внимание, а он уже запустил руку под топ и снова принялся меня щупать, я чувствовала прикосновение его влажных пальцев к своей коже. Слезы брызнули у меня из глаз. Я не могла поверить, что это происходит со мной, на моей подъездной дорожке, в шести шагах от входной двери. Я, наверное, могла бы оказать сопротивление, но в тот момент не понимала, каким образом. Если бы я стояла с ним лицом к лицу… если бы не отказала моя левая рука… если бы он не был гораздо тяжелее и сильнее меня… может, у меня и остался бы шанс.

— Пожалуйста, — проговорила я, не представляя, что сказать дальше. Пожалуйста, не убивайте меня. Пожалуйста, не насилуйте меня. Пожалуйста, не причиняйте мне вреда. Он причинил бы, если б захотел. Это было так просто.

С едва слышным вздохом он ослабил хватку. На мгновение, когда он положил руки мне на плечи, мне показалось, будто он собирается развернуть меня лицом к себе. Затем он стал давить на плечи, заставляя опуститься на колени. Правое колено сгибалось с мучительной болью, поэтому я почти обрадовалась, когда он сильно толкнул меня между лопаток и я упала, опираясь на руки и задержав лицо перед самой землей. Он шагнул вперед и нажал мне на затылок, вдавливая меня в землю. Я вдохнула крохотные частички земли и поперхнулась, силясь подняться, и снова запаниковала, но он удерживал мою голову в таком положении.

— Стоять, — раздалось позади меня, словно я собака.

Говорил он шепотом, неузнаваемым, пугающим голосом. У меня и в мыслях не было не подчиниться. Я скорее почувствовала, чем услышала, как он уходит, слегка шаркнув, когда остановился поднять что-то. Под щекой у меня тикали часы: десять секунд, двадцать, целая минута, — и я больше его не слышала. Дрожа, я оставалась на месте, пока не убедилась, что он ушел, но, приподнявшись и оглянувшись, я тем не менее совершила самый храбрый поступок в своей жизни. Меня затопила волна облегчения, за которой немедленно последовал резкий толчок смятения: мой обидчик исчез, а с ним — и моя сумка.

Казалось бы, глупо переживать из-за сумки, когда всего несколько минут назад я боялась за свою жизнь, но пропажа сумки меня разозлила, даже больше, чем разозлила, взбесила. В этой сумке заключалась вся моя жизнь, а не просто вещи, которые можно заменить, такие как банковские и кредитные карты. Там лежали фотографии моих родителей и брата, мой маленький ежедневник и блокнот, в котором я писала заметки. Она была набита визитными карточками, клочками бумаги с телефонными номерами, адресами и другой полезной информацией, которая теперь пропала безвозвратно. Ключи от дома и машины исчезли. Ничего особо ценного у меня в сумке не было, телефон — старый, помятый и, в сущности, бесполезный. Я могла бы сказать ему, если б он спросил. Да я с радостью отдала бы ему наличные деньги и кредитки. В насилии не было нужды, совершенно никакой. И тем не менее я не могла отделаться от ощущения, что ему оказалось приятно меня трогать, причинять мне боль, и мысль о сумке пришла ему потом. Лицо у меня запылало от стыда, когда я вспомнила, как он лапал меня, я почувствовала себя замаранной.

Медленно, преодолевая боль, я поднялась на ноги. Все вокруг заплясало у меня перед глазами, и я закрыла их, держась за ветки, чтобы снова не упасть вперед. Я знала: если подожду, головокружение пройдет, — но я не могла ждать. А если он вернется? Я заставила себя оторваться от куста и добраться до стены дома, передвигаясь раскачивающейся походкой пьяного. Не элегантно, но эффективно. В полном изнеможении я остановилась, цепляясь за кирпичную кладку и прикидывая, есть ли какой-то шанс, что мама не легла. Окно гостиной находилось рядом со мной, и в промежуток между шторами струился голубоватый свет — видимо, работал телевизор. Я протащилась вдоль стены и заглянула внутрь. Мама раскинулась на диване, ее лицо выглядело серовато-голубым в мерцающем свете телевизора. Из этого мира она выключилась. На журнальном столике перед диваном стоял пустой стакан. Я тихо постучала по стеклу, зная, что она не ответит, но надеясь ошибиться. Она даже не шевельнулась.

Я постояла там минуту, пытаясь сообразить, что же делать, затем очень медленно обернулась назад и огляделась. Я ведь искала ключ от входной двери, правильно? И нашла его, когда вошла в калитку, как раз перед тем, как ожили опасные тени. Присев на корточки, я стала перемещаться вдоль дорожки, вглядываясь в землю, и была вознаграждена металлическим блеском под кустами, куда улетел ключ от входной двери. Кто-то из нас — я или он — вдавил его в грязь, и виден был только блестящий брелок на кольце с ключом. Я отряхнула его от земли, ощутив пусть и слабое, но ликование. Это он не унес. Что же он хотел у меня украсть?

Я дотащилась до входной двери и сунула ключ в замок. Колено теперь уже болело по-настоящему. Войдя в прихожую и прежде всего захлопнув дверь и заперев ее на ключ и задвижку, я едва не упала. Из гостиной доносилась пронзительная музыка какой-то ночной программы, и терпеть ее было выше моих сил, какую бы боль я ни испытывала. Доковыляв до телевизора, я выключила его. В наступившей тишине послышалось похрапывание мамы. Я увидела ее ничего не выражающее лицо, приоткрытый рот и блеск белка под неплотно закрытым веком левого глаза и не почувствовала ни ненависти, ни любви, ни жалости. Не ощущая ничего, а просто потому, что здесь лежало одеяло, я стащила его со спинки дивана и укрыла мать. Она не шелохнулась.

К левой руке начала возвращаться чувствительность. Я осторожно пошевелила пальцами и пару раз коснулась плеча. Кости целы, подумала я, хотя выше плеча рука не поднималась и болела так, что я не решилась на новую попытку после первой. Я прохромала на кухню и залпом выпила стакан воды. Горло саднило. Колено пульсировало. В ящике стола я отыскала две таблетки ибупрофена и проглотила их. Пользы от них было все равно что от скорлупки воды, вылитой в костер.

Теперь — антикризисные действия: я позвонила в службу блокировки карт и оператору своей мобильной связи. Как это облегчает жизнь. Все можно будет заменить в течение двух дней. Телефон мне обновят и вышлют новый по почте. Все было улажено в течение десяти минут, среди ночи, через колл-центры в Индии. Никаких вопросов не задали. Помимо утраченных личных вещей единственной настоящей проблемой оказалась моя машина. Запасные ключи находились в Манчестере, у тети Люси, хранились они там из-за мамы, так как дважды она брала мой автомобиль ночью, когда была не в состоянии им управлять. Я не могла рисковать, держа в доме второй комплект ключей. Придется утром звонить тете Люси и просить переслать их мне. А пока мой автомобиль постоит там, где я его оставила. По крайней мере припаркован он правильно. Пачка квитанций за неправильную парковку стала бы последней каплей.

Я снова наполнила стакан и осторожно присела за кухонный стол. Прихлебывая тепловатую воду, я решила следующее: если я позвоню в полицию, меня станут расспрашивать, где я была и что делала, гуляя по окрестностям в такой час ночи. Блейк не поблагодарит меня, если всплывет, что я ездила к нему. Мне будет до смерти неловко объяснять, что я делала на улице, где живут Шеферды. Следовательно, никакой полиции. И потом, вряд ли они найдут того, кто напал на меня. Насколько я знала, за подобные преступления никогда никого не удавалось арестовать, если только не ловили на месте.

К тому же не стоило делать из мухи слона. Ну кто-то украл мою сумку. Подумаешь, важность. Он, вероятно, хотел продать содержимое и купить наркотики. Даже в пригороде это не являлось редкостью. Рядовое преступление. Не о чем и беспокоиться. Разовое нападение. При желании, конечно, можно напридумывать и больше, но это никуда меня не привело бы. Хорошо, что это случилось рядом с моим домом. Мне просто не повезло, не так ли? Не мог же он ждать именно меня. Я попалась ему на пути, и он этим воспользовался. Волноваться из-за этого непозволительно, решила я. Возьму себя в руки и переживу данное происшествие.

С этой мыслью пора было двигаться дальше. Я испытывала отчаянную потребность в горячем душе и нормальном ночном сне. Прежде чем одолеть подъем наверх, я в нерешительности остановилась в прихожей, чтобы оценить понесенный ущерб. Я включила верхний свет и подошла к зеркалу, висевшему у двери. Заставив себя успокоиться, я долго со священным ужасом смотрела на свое отражение: грязь в волосах и на лице, макияж размазан по щекам, пятно на скуле, появившееся после того, как он безжалостно вдавил мое лицо в землю.

Затем я выключила свет и отправилась в ванную комнату.


1992 год

Через месяц после исчезновения


Я стою рядом с мамой, глядя на жестянки с консервированными томатами. Они тянутся вдаль, разные бренды, разные сорта томатов. Я не представляю, какие выбрать, и мама тоже, похоже, не знает. Она просто стоит и смотрит на этикетки. Мы впервые в супермаркете после исчезновения Чарли. У нас в свое время установился ритуал, связанный с посещением супермаркета. Чарли толкал тележку, мама решала, что купить, а я складывала покупки в тележку. После мы что-нибудь пили с булочками в маленьком кафе напротив магазина. Мама предпочитала кофе. Мне его вкус не нравился, но запах я любила и обожала сидеть в кафе, наблюдая за людьми, которые входили в супермаркет, а потом выходили.

Сегодня этот ритуал не соблюдается. Я кладу покупки в тележку, затем обегаю ее и толкаю, но мама, кажется, не замечает. Она прошла мимо продуктов, которые мы обычно покупаем, и набрала того, что мы обычно не едим — замороженную пиццу, готовую курицу в бумажном пакете с подкладкой из фольги, который усеян темными пятнышками жира, сетку лаймов, сосиски в целлофане, похожие на потные пальцы. Я боюсь что-либо сказать. Сегодня мама спокойна — словно в грезах, ушла в свой мир. Мне это нравится больше, чем ее раздражительность, пугающая до немоты.

Я стою рядом с ней, держусь за ее юбку, едва заметно, чтобы она не почувствовала, и притворяюсь, будто все нормально. Чарли где-то поблизости. Скоро он придет с коробкой хлопьев, и мама отругает его за то, что он взял хлопья в шоколаде. Потом мы пойдем в кафе и возьмем чего-нибудь попить, будем смеяться глупым шуткам и смотреть, как приходят и уходят люди.

Крупная дама толкает тележку по проходу с другого конца. Тележка выглядит тяжелой, а лицо у дамы красное. Она резко останавливается, увидев нас, и в упор разглядывает. Я смотрю в ответ, не понимая, чего она хочет. Мама по-прежнему исследует консервы, не замечая ни взгляда женщины, устремленного на нее, ни выражения ее лица. Дама немного откатывает тележку назад и, обернувшись за угол, что-то говорит тому, кого я не вижу. Возникает пауза, а затем появляется другая женщина, маленькая и тоненькая, тоже с тележкой. Она останавливается рядом с толстухой, и они смотрятся очень смешно, маленькая и большая с одинаковым выражением лиц. Удивление, любопытство и неодобрение. Вдвоем они перегораживают весь проход своими тележками, и я недоумеваю, как мы пройдем мимо них. Они перешептываются, поглядывая на нас. Я понимаю, они нас узнали, поскольку слышу слова «бедный мальчик» и «сами виноваты», и мама, должно быть, тоже заметив их, резко вскидывает голову, как будто проснувшись. Она мгновение смотрит на женщин, и я поднимаю на нее глаза. Губы у нее поджаты. Лицо злое.

— Идем, — говорит она мне и, схватив тележку, ловко разворачивает ее в обратную сторону, туда, откуда мы пришли. Ее каблуки стучат по полу — цок, цок, цок, — и я тороплюсь за ней в другой проход, где мы не останавливаемся, затем еще в один, где мама без колебаний хватает банку растворимого кофе и бросает в тележку. Я рада, что мы ушли от этих женщин, но вижу мамину ярость. Я тороплюсь за ней, теперь уже бегом, чтобы не отстать. От ярких упаковок рябит в глазах, когда мы стремительно проносимся мимо последних рядов — чистящие средства и косметика — и, слегка запыхавшись, добираемся до кассы.

Кассирша с улыбкой здоровается, на самом деле не глядя на нас, и, сканируя наши покупки, подталкивает их в конец стойки, где висят пластиковые пакеты. Я получаю от мамы тычок в спину.

— Иди складывай.

Я бы предпочла разгружать тележку. Мне нравится выкладывать предметы на ленту конвейера группами, размещая их так, чтобы не было пустого места. Мама небрежно швыряет на ленту выбранные нами продукты. Бананы нависают над краем, а жестяные банки с шумом перекатываются каждый раз, когда лента продвигается. Я отрываю пакет от висящей на стойке пачки и начинаю его заполнять. Я ненавижу маму, честно. От упаковки никакой радости. Я нарочно кладу тяжелые жестянки поверх свежих фруктов и втискиваю слишком много предметов в непрочный пластиковый пакет, поэтому он натягивается и слегка прорывается. Когда я поднимаю глаза, мамы нет, ушла, оставив пустую тележку, косо стоящую у ленты транспортера. На мгновение меня охватывает полнейший ужас.

Кассирша подносит очередную жестянку к сканеру, который пищит.

— Не волнуйся. Мама просто пошла взять что-то еще. — Она видит пакет, который я держу, и тянется к стойке. — Нужен еще один?

Я киваю, а потом с отвращением смотрю, как она, лизнув пальцы, трет верхний край пакета, чтобы разлепить его. Мне не хочется к нему притрагиваться, так как весь край в ее слюне, но я не могу ничего придумать, чтобы от него отказаться. Я наполняю его и еще один, а мамы все нет. Теперь кассирша смотрит на меня, немного нахмурившись. Щеки у меня горят. Если мама не вернется, я не смогу расплатиться за покупки. Не смогу отнести их домой.

И вдруг она появляется, в руках у нее полно бутылок. Она ставит их перед самой кассой: три бутылки с прозрачной жидкостью, на каждой — серебряная крышка и синяя этикетка, повернутая в сторону от меня. Женщина быстро их сканирует, и мама сама кладет их в пакет, оттолкнув меня. Расплачивается она своей картой. Прочитав имя, кассирша поднимает глаза, округляя от удивления рот. Я отвечаю ей прямым взглядом, пусть только посмеет что-нибудь сказать, а мама ждет, чтобы подписать чек.

Мы покидаем супермаркет, и я помогаю загрузить пакеты в машину. Домой мама едет молча. Уже на месте она идет к багажнику и вынимает единственный пакет. В нем мелодично звякает. Бутылки.

— Я помогу занести пакеты.

— Иди в дом, пожалуйста.

Она отпирает дверь и вталкивает меня в дом перед собой. Проходит прямиком на кухню и достает из буфета стакан. Я стою в дверях и смотрю, как она садится за стол и сворачивает пробку на первой бутылке, какую достала из пакета. Похоже на воду, когда мама льет ее в стакан. Она выпивает это одним большим глотком, затем сидит с закрытыми глазами, на секунду сморщившись. Затем наливает еще и проделывает то же самое. И еще раз.

Остальные покупки лежат в багажнике, а я стою в дверях. Я смотрю и жду, так как впервые моя мать пьет в моем присутствии, и пьет, и пьет, как будто никто за ней не наблюдает, как будто меня здесь нет.

Глава 7

Я изо всех сил старалась разогнать туман в голове, когда выключила свет и приготовилась уснуть, но вместе с темнотой пришли воспоминания, отдельные фрагменты, образы последних нескольких дней. Мертвая ветка на земле в лесу, бледная рука в траве рядом с ней. Свернувшийся плакат экологического телеканала-Блейк, с закрытыми глазами лежащий на траве. Осколки стекла на асфальте. Мужчина, возникший из тени и задумавший насилие. Я застряла на последнем, не в состоянии отделаться от него. Я не видела его лица, совершенно не представляла, кто на меня напал. Мне следовало просто забыть об этом. Но я не могла.

Я невольно думала о том, что заметила, пытаясь понять, знаком ли он мне и узнаю ли я его снова. Он был выше меня, как большинство мужчин. Я могла лишь приблизительно определить его рост — от пяти футов шести дюймов до шести футов. Худощавый, но сильный. Темная обувь вероятно, кроссовки, так как двигался он почти беззвучно. Куртка из какого-то водонепроницаемого материала. Кожаные перчатки. Ничего особенного, он ничем не выделялся. Я могла бы пройти мимо него на улице и не узнать.

Единственной запоминающейся деталью оказалось сочетание запахов: сигарет и машинного масла. Но и это не являлось какой-то необычной характеристикой. Он мог наступить в машинное масло где угодно; масляное пятно можно обнаружить на дороге, где стояла машина. Если он угодил в такое пятно, мог сохраниться довольно сильный запах. У меня такое случалось.

Но больше всего меня терзал не страх, а раздражение за то, что я не обратила внимания, ослабила бдительность. Если бы он захотел изнасиловать меня или убить, что ему могло помешать? Я не в силах была сопротивляться. Может, если бы я его увидела вовремя, то убежала бы или закричала достаточно громко, чтобы разбудить соседей. Бессмысленно терзаться из-за всех этих «если» и «может быть», но я все равно переживала, при этом рука тупо ныла. Фосфоресцирующие стрелки методично, монотонно описывали круг за кругом на моих часах у кровати, а я снова и снова гадала, «кто» и «почему», но так и не приблизилась к ответу.

Перед рассветом я провалилась в тяжелый сон без сновидений и проснулась гораздо позже, чем обычно; в глаза словно песка насыпали, горло болело, а с лицом ощущение было такое, будто кожу с него сняли фестонными ножницами, а затем скобами прикрепили не совсем на место. Когда я пошла в ванную комнату, то обнаружила, что хромаю. Колено онемело и не хотело сгибаться. Оно стало мягким из-за отека и синяка, но не такого причудливо зловещего вида, как плечо. Я по-прежнему не могла поднять руку выше плеча, и оба они — колено и плечо — переливались всеми цветами радуги, от багрового до иссиня-черного в особо чувствительных местах. От плеча синяк распространился вниз, остановившись на полпути к локтю, и напоминал татуировку портовых грузчиков; больно было до ужаса. Выражение моего лица в зеркале оказалось мрачным. Я чувствовала себя слишком разбитой и измученной, чтобы даже думать о школе.

Прихрамывая, я спустилась вниз к телефону и позвонила в канцелярию, ожидая услышать Дженет, а попала на Элейн. Я знала, ее трудно в чем-либо убедить и в любом случае она мне не поверит, но промямлила свои оправдания в надежде, что они не слишком будут смахивать на ложь. Слова «ужасная головная боль, даже в глазах темнеет» и «боюсь, я не смогу сегодня быть» я произнесла так, будто от них зависела моя жизнь. Элейн фыркнула. Интуиция подсказала мне, что я была не единственным человеком, сказавшимся больным. Я подпустила в голос жалобной дрожи, описывая тошноту, которую тоже испытывала, и получила от Элейн ворчливое согласие.

— Но сегодня вечером вы понадобитесь мне в церкви Святого Михаила. Состоится молитвенное собрание в память о Дженни Шеферд, и я хочу, чтобы все учителя присутствовали.

— Когда оно начнется?

— В шесть часов. Я очень надеюсь, что к этому времени ваша головная боль пройдет.

Постаравшись не обращать внимания на сарказм в голосе Элейн, я пообещала быть там и повесила трубку, гадая, как смогу привести себя в надлежащий вид за какие-то жалкие десять часов. Дополнительный сон показался наилучшим вариантом. Я написала маме записку с объяснением, что на работу мне не надо, и вежливой просьбой не беспокоить и на цыпочках прокралась в гостиную. Мама все еще находилась там, свернувшись калачиком на диване, и не шевелилась. За ночь в комнате стало нечем дышать, пахло перегаром, было темно и жарко. Я оставила записку на видном месте и выскользнула из комнаты.

Лестница показалась мне длиннее и круче обычного, и я тащилась наверх, держась за перила. Руки и ноги у меня болели, ныл каждый сустав. Впечатление было такое, будто вдобавок к своим синякам я получила еще и сильный грипп, и единственное, что дало мне силы вернуться к себе в спальню — перспектива покоя, прохладных простыней и одиночества в течение нескольких ближайших часов. Я снова забралась в постель. Уснуть оказалось так же легко и неожиданно, как провалиться в пропасть.

* * *

Разбудил меня в итоге дождь. В середине дня погода переменилась, первое ненадежное тепло лета покорилось влажному низкому давлению, пришедшему с Атлантики и гнавшему перед собой череду сильных ливней. Я не до конца опустила у себя оконную раму и, открыв глаза, увидела темные пятна на розовом ковре и неровные водяные разводы на столе, оставленные тяжеленными каплями, которые падали на подоконник и взрывались, как маленькие гранаты. Я встала с тяжелой после сна головой и потянулась левой рукой закрыть окно. Руку пронзило болью, как от удара током, и я ахнула, удивляясь, как могла позабыть. Я опустила раму другой рукой, оставив щелочку в дюйм, чтобы чистый, промытый дождем воздух поступал в комнату. Дождь барабанил по крыше как ударник и висел почти непроницаемой стеной, дома напротив превратились в свои поблекшие, размытые приблизительные изображения, в акварели, написанные грязной водой. Несколько минут я праздно наблюдала, как дождевая вода скатывается с дороги и реками течет по тротуару. В ливне было что-то завораживающее, гипнотическое. Особенно если тебе не нужно никуда идти.

С чувством, близким к потрясению, я вспомнила, что должна выйти на улицу, более того, идти пешком. Я слишком боялась Элейн, чтобы не появиться на молитвенном собрании. Посмотрев на часы, я поморщилась, поскольку было уже половина пятого. Моей единственной надеждой оставался звонок Джулз. Номер ее телефона имелся у меня в прошлогоднем ежедневнике. Она сама его записала крупным округлым почерком, захватывая сразу две строчки. Я снова заковыляла вниз к телефону, с мрачной надеждой, что парень, похитивший мою сумку, получает удовольствие от пользования моей «Нокией». Было бы гораздо удобнее, если бы он оставил мне мой телефон. И ключи. И бумажник. Но тогда это уже не считалось бы нападением.

— Алло?

— Джулз, это я, Сара.

— Сара! Я не узнала номер. Боже, я даже отвечать не хотела. Как ты?

— Нормально, — быстро ответила я. — Послушай, у меня проблемы с машиной. Не могла бы ты захватить меня по пути в церковь на молитвенное собрание?

— На что? — рассеянно переспросила она. — Ах это. Прости, милая, я не иду.

— Я думала, мы должны.

— Я не любитель подобных мероприятий. Сказала Элейн, что у меня обязательства перед семьей, которые я не могу отложить.

— Понятно, — промямлила я, сожалея, что не додумалась до чего-то похожего. — Везет тебе.

— Элейн пришла в бешенство. Да мне-то что. Не может же она уволить меня, если я не приду. Хотя мне искренне жаль. Ты сможешь добраться?

Идти было недалеко, всего пару миль. При здоровом колене я пошла бы не раздумывая. Я засмеялась.

— Конечно. Я ленилась из-за дождя.

— Я только что сделала прическу, — тихо сказала Джулз. — Пока я доберусь до паба, от нее ничего не останется.

— А, так вот какие у тебя семейные обязательства, — заметила я и ухмыльнулась в ответ на вызывающе грубый ответ Джулз, прежде чем дать отбой.

Я положила трубку, улыбка моя погасла. Все это очень весело, но больше мне обратиться оказалось не к кому. Если мне нужно туда попасть, придется идти пешком, и я была отнюдь не уверена, что при моем нынешнем состоянии мне это удастся.


Чудом я успела вовремя, к тому же плохая погода сыграла мне на руку. Съемочные группы сосредоточились через дорогу от церкви, снимая подъезжающих людей, а я под своим зонтиком благополучно сохранила анонимность. Зонтик заслонял мое лицо от всех, кто мог заметить синяк на верхней части скулы, хотя я и покрыла его несколькими слоями крем-пудры.

Оставив зонтик стекать в стойке на церковном крыльце среди частокола других зонтов, я потихоньку вошла в церковь и огляделась. Внутри я не бывала уже давно. Церковь Святого Михаила построили сотни лет назад, но история наложила на нее не слишком сильный отпечаток. На стенах соперничали за место старинные мемориальные доски и памятники давно забытым прихожанам и плакаты, посвященные христианскому милосердию, а также нищете в развивающихся странах. Где-то в семидесятых годах появилось пылающее витражное окно, неуместное на фоне старого серого камня, его окружавшего. В какой-то момент часть левого нефа застеклили, чтобы изолировать на время служб шумных детей от их многострадальных родителей. Но я с удовлетворением отметила, что старые кабинки-исповедальни остались неизменными. На истертом каменном полу, отполированном за века ногами верующих, мои шаги звучали приглушенно, пока я, прихрамывая, шла в правый придел, чтобы найти укромное местечко. Это оказалось нелегко. До начала службы оставалась еще четверть часа, однако ряды были уже почти заполнены.

Среди собравшихся находились родители наших учениц и одноклассниц Дженни, но я прошмыгнула мимо них, прежде чем они меня узнали, быстро, несмотря на свою новую подпрыгивающую походку. Я заготовила ответ на случай, если кто-то спросит, почему я хромаю, но не хотела выставлять себя на слишком пристальное обозрение. Из-за дождя на улице было до того сумрачно, что ситуация больше походила на зимний вечер, а не на раннее лето, и церковь оказалась освещена слабо. Это стало подарком. Я проскользнула в один из первых рядов, сев рядом с двумя пожилыми дамами, увлеченными беседой. Они подвинулись, освобождая для меня место, но больше никак не отреагировали на мое присутствие. Замечательно.

Оглядевшись, я увидела группку своих коллег, они сидели вместе в центральной части церкви и разговаривали. Выглядели они усталыми и несчастными, больше из-за того, что находились здесь по обязанности, а не вследствие глубокой скорби, так мне показалось. С моего места было видно, как они то и дело посматривали на часы, возмущенно морща лбы.

Сама Элейн сидела в первом ряду со своим заместителем, который ради такого случая надел галстук. Элейн сделала прическу и накрасила губы; она явно рассматривала молитвенное собрание как возможность произвести впечатление. Маленькая старая дама рядом со мной держала расписание службы, страничку формата А4; я не взяла его, поскольку оно не попалось мне на глаза, когда я вошла в церковь. Неужели бедной Дженет пришлось одной все это размножать и раскладывать, подумалось мне. Слегка прищурившись, я разобрала: Элейн скажет слово, и выступит школьный хор.

У входа в церковь я прочла вежливое объявление с просьбой к представителям средств массовой информации уважать частную жизнь общины и воздерживаться от посещения службы. Но по крайней мере одна из представительниц этой категории объявление проигнорировала, хотя, должна признать, предлог в виде принадлежности к общине у нее имелся. В третьем ряду по центру церкви сидела Кэрол Шэпли, места перед ней были оставлены для Шефердов. Она обнимала двух подростков, предположительно своих детей, и выглядела абсолютно безобидной, но я видела, как она крутила головой точно сова, чтобы во всех подробностях запомнить обстановку в церкви и прихожан. Она ничего не упустит, эта женщина, и местная газета получит эксклюзивный материал.

У дверей кто-то негромко заговорил. Я вывернула шею с намерением разглядеть происходящее и поняла, что прибыли полиция и Шеферды. Старший инспектор Викерс вел процессию по проходу, как упирающуюся невесту. Садясь, он заметил позади себя журналистку. Та опустила голову и покраснела. Не думаю, будто он что-то сказал ей, возможно, это ему и не требовалось.

Шеферды отстали ненамного, находясь в компании викария. Дайана Шеферд, похоже, не осознавала, где находится, оглядываясь вокруг с застывшей полуулыбкой. Ее муж ступал тяжело, опустив голову. За время, прошедшее со дня исчезновения Дженни, он сильно похудел, и одежда болталась на нем. Воротничок рубашки стал слишком свободным, но оделся Шеферд элегантно; для этого человека внешность была важна, и даже в горе он подумал о том, чтобы одеться подобающе. Следом за ними шла Вэлери, она лишь немного, уступая обстоятельствам, смягчила свою важную походку, говорящую о ее самомнении. А у дверей стоял Блейк. Разумеется, он находился здесь. Занял место у выхода, рядом с коллегами. Прислонившись к стене и сложив руки в классической позе футболистов, они стояли с отстраненным видом, будто происходящее их совсем не касалось, но их взгляды скользили по лицам собравшихся. Мне стало интересно, что они ищут, и в этот момент Блейк поймал мой взгляд. Он на миллиметр поднял бровь, и я резко отвернулась и уставилась перед собой, смутившись, что меня застукали за пристальным разглядыванием. В этот момент молодой викарий начал вступительную проповедь. Она несколько не соответствовала теме церемонии, что, по-видимому, явилось неожиданностью не только для всех нас, но и для него самого. Между бессвязными фразами кадык у него подпрыгивал. Говоря категорически не по существу, он барахтался, запутываясь все больше и больше.

— Ибо какое утешение без Бога? И что может быть с Богом, как не утешение, утешение Богом и от Бога. То утешение, которое… Кто единый истинный Бог. И Дженнифер пребывает с Богом, в святости небес, одна из Его детей, как и все мы… и для ее семьи это должно быть утешением. Должно быть утешением, потому что…

Он зашуршал страницами, отыскивая в них ответ, и, не найдя ни завершения хода своим рассуждениям, ни новой мысли, которую можно было бы развить, сдался и несколько неуклюже представил школьный хор. Девочки запели громкую и вдохновенную интерпретацию гимна «Будь моим зрением». Я невидящим взглядом смотрела в сборник церковных гимнов, не читая слова, а гадая, молилась ли перед смертью Дженни и оказались ли услышаны ее молитвы.

Сказать, что во время службы я была рассеянна, — значит ничего не сказать. Зазвучал голос Элейн — подходящие к случаю слова из «Екклесиаста», произносимые с размеренными модуляциями, — и я отвлеклась, разглядывая изящные сводчатые потолки над головой и готическую арку, ведущую в трансепт. В голову лезли разные мысли, и я позволила им крутиться там, толком на них не сосредоточиваясь.

Но кто-то сосредоточился на мне. Когда вместе со всеми присутствующими я встала, чтобы пропеть «Господь пастырь мой», то, лениво обернувшись, столкнулась взглядом с Джеффом, который таращился на меня. Как только наши глаза встретились, он поднял руку, сжимая невидимый стакан, и наклонил ее — универсальный знак «не хочешь ли выпить?». Я обескураживающе нахмурилась и склонилась над сборником гимнов, словно никогда раньше не читала этого псалма.

Когда замерли последние звуки органа, викарий наклонился и отцепил микрофон от стойки. Тот выдал несколько залпов статического треска и вой обратной связи, пока присутствующие с каменными лицами наблюдали за возней викария. Он снова завел бесконечную путаную проповедь-экспромт, как видно, совсем непродуманную, и я снова отвлеклась.

— А теперь я приглашаю всех одноклассниц Дженнифер выйти к алтарю и спеть заключительный гимн, — задыхаясь, произнес он нараспев и стал ждать, пока подойдут со всех концов церкви девочки. Они казались смущенными, и каждая медлила, чтобы не подойти к алтарю первой. Часть девочек уже достигли своего взрослого роста и выглядели старше своих сверстниц из-за одежды и внешности — распрямленные волосы, эмо-макияж. Но были и такие, которые держались за детскую миловидность и хрупкость, как это делала Дженни, худенькие девочки с ребяческими личиками. Все они стояли с одинаковым застывшим выражением неловкости.

— Хорошо, если бы все вы взялись за руки… — предложил викарий, и одноклассницы Дженни послушно соединили руки. Руководительница школьного хора деликатно встала перед алтарем и кивнула органисту. За длинной нотой последовали вступительные аккорды к гимну «О, благодать». Девочки знали его назубок. Месяца два назад они выучили его для школьного концерта. Какие эмоции испытывали их родители, глядя на них? Тошнотворный страх при мысли, что в рядах поющих могла отсутствовать их дочь? Возносили втайне благодарность, что этого не произошло? Кто мог упрекнуть их за это?

Под продолжающееся пение Викерс и Вэлери увели Шефердов, прежде чем все остальные успели хотя бы шевельнуться. Я поймала себя на мысли о том, кому именно должна была помочь эта служба. Шеферды удалились такими же потрясенными и павшими духом, как и пришли.

Меня потянули за рукав, и оказалось, что маленькие старые дамы хотят сбежать, поэтому я поднялась, чтобы мы все втроем смогли ускользнуть. Великолепный план, но его осуществлению воспрепятствовали два обстоятельства. Первое: мое колено отказало почти сразу же, как только я попыталась наступить на эту ногу, и кончилось тем, что я прислонилась к колонне, дожидаясь, пока мир перестанет вращаться. Второе: Джефф ждал своего шанса и кинулся ко мне.

— Привет, — пробормотал он, подходя слишком близко. Я почувствовала себя слабейшим животным в стаде, беззащитным и уязвимым; он словно понял это. Слишком пылко обнял меня. При нажиме на руку боль стрельнула в плечо и шею, и я тихонько ахнула. Джефф оценивающе посмотрел на меня сверху вниз. — Переволновалась, да? Все эти переживания?

— Ничего, — проскрежетала я, отрываясь от колонны и направляясь к двери. Однако к этому моменту каждым вторым из присутствующих завладела та же мысль, поэтому мне пришлось стоять и ждать, пока толпа с мучительной медлительностью просочится в двойные двери, как скот на рынке. Джефф, конечно, пошел за мной и встал у меня за спиной так близко, что я чувствовала его дыхание на своей шее. Я втиснулась в несуществующую брешь, расталкивая людей, чтобы увеличить расстояние между нами.

— Думаю, тебе нужно выпить, — сказал он мне на ухо, тоже протиснувшись вперед. Я ничего не выиграла. — Решайся. Найдем хорошее местечко.

— Нет, спасибо. Я возвращаюсь домой.

Колено болело, и меня тошнило. Даже если бы я захотела поехать куда-нибудь выпить, даже при том в высшей степени маловероятном условии, что я могла решиться на выпивку с Джеффом, я не чувствовала в себе сил для этого. В следующую минуту я едва не подпрыгнула, когда две тяжелые ладони опустились мне на плечи и принялись разминать их. Он словно нарочно жал на те места, которые причиняли мне особенно сильную боль, и я, присев, вырвалась и повернулась к Джеффу, защищая рукой плечо, если он вдруг вздумает повторить свои действия.

— Джефф, Бога ради!

— Ты напряжена, — прошептал он, — успокойся.

— Перестань меня травмировать!

Он поднял руки.

— Хорошо, сдаюсь. А в чем дело? Ты ушибла спину?

— Да ничего, — сказала я, заметив, что окружающие начали странно на нас посматривать, — проехали.

Мы уже были у дверей. Тяжелые капли, падавшие на дорожку перед крыльцом, напомнили мне о зонтике. Я пробралась к стойке, где оставила его, и обнаружила стойку для зонтов пустой. Кто-то уже забрал мой зонт. Я стояла, тупо глядя на то место, где он должен был находиться, пока мимо меня с раздраженным возгласом не протолкнулся мужчина.

— Нет зонтика? — В голосе Джеффа звучало сочувствие. — Далеко до твоей машины?

— Она дома, — необдуманно брякнула я. Долго же мне придется идти, учитывая все более немевшую ногу и проливной дождь, не собиравшийся заканчиваться. Лужи, образовавшиеся до этого на тротуарах, теперь уже превратились в озера.

— Ты не можешь идти в этом пешком, — твердо сказал Джефф, беря меня за руку и отводя в сторону. — Давай я тебя подвезу.

Я только собралась ответить отказом, как увидела Блейка, который приближался к нам с озабоченным видом. Обстоятельства для нашей новой встречи оказались самыми неподходящими.

— Вы хромаете, — заявил он без предисловий. — Что случилось?

— Я зацепилась каблуком и упала с лестницы.

На лице Блейка отразилось недоверие. Не успел он сказать что-нибудь еще, как Джефф встрял:

— Сара, я действительно считаю, что нам нужно идти.

Интонации у него были начальственные и собственнические, и Блейк сердито на него посмотрел:

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Я не говорил. Джефф Тернбулл.

Он протянул руку, и Блейк коротко пожал ее, представившись по всей форме и без энтузиазма.

— Я не видел вас в школе.

— Со мной беседовала одна из ваших коллег. Милая девушка.

Говорил Джефф спокойно, но пристукивал одной ногой, и я поняла, что, несмотря на ее внешнее спокойствие, он напряжен.

Покончив с формальностями, оба они уставились друг на друга с неприкрытой враждебностью. Тупик.

Я повернулась к Джеффу:

— Знаешь, если тебя не очень затруднит, может, подвезешь меня, я буду благодарна. Где, ты сказал, твоя машина?

— За углом, но ты подожди здесь. Я не хочу, чтобы ты промокла. Я подгоню машину.

Он бросился бегом по дорожке.

Блейк посмотрел ему вслед.

— Ты собираешься домой с ним? Может, подождешь? Я могу тебя отвезти.

— Это не очень хорошая идея.

Я хотела как лучше для него, на случай если кто-то заподозрит, будто между нами что-то происходит, но на лице Блейка на секунду отразилась обида. Затем с его лица исчезло всякое выражение, оно сделалось непроницаемым, маска вернулась на место.

— О, я не сообразил. Ты и с ним спишь?

— Бога ради, — прошептала я, хватая его за руку и уводя в сторону от последних уходивших прихожан. — Говори потише. Здесь не время и не место.

— Когда тебе будет удобно? Я обратил внимание, что вчера ты не осталась.

— Я не могу сейчас об этом говорить, — уныло произнесла я. — И кому, как не тебе, нужно держаться от меня подальше на людях. Едва ли твой начальник будет доволен, узнав, что мы сделали.

Блейк нахмурился.

— Это моя проблема.

— Да, верно, поэтому я и предлагаю тебе об этом побеспокоиться и отпустить меня с коллегой, не поднимая шума. — Я уже собралась уходить, но затем круто развернулась к Блейку. — Мм… он, кстати, только это… мой коллега.

— Очень уж дружелюбен для коллеги. Это не с ним ты обнималась в школе два дня назад? Мне показалось, я его где-то видел.

— Он обнимал меня, — раздраженно объяснила я. — Но я не… в смысле, я не… то есть ты — это другое.

Я почувствовала, как от меня дохнуло жаром, когда покраснела, недоумевая, что же такое я, черт побери, сказала.

Уголок рта Блейка дрогнул. Не успел он ответить, как просигналила машина, и я, всмотревшись сквозь дымку дождя, увидела остановившийся перед церковными воротами «фольксваген-гольф».

— Вот он. Мне нужно идти.

Я заковыляла прочь от Блейка, надеясь, что он не станет снова спрашивать меня о причине хромоты.

Неизменно джентльмен, Джефф, дотянувшись через сиденье, открыл для меня дверцу, и я забралась в машину. Во второй раз за три дня я осознала, насколько в среднем автомобиле мало пространства, отделяющего пассажира от водителя. С Блейком — даже принимая во внимание его пристальный интерес к моей ноге, а также озабоченность в отношении того, чтобы кто-нибудь не узнал о нашем поступке минувшей ночью, — было бы лучше. Джефф пустил в ход взгляд своих ярко-синих глаз.

— Все нормально?

— Отлично. Поверни налево на светофоре, а дальше я тебе скажу, — кратко проинструктировала я, полная решимости свести беседу до минимума. У Джеффа, естественно, были другие планы.

— Почему ты всегда меня избегаешь, Сара? — Он сопроводил свои слова скорбным взглядом.

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Здесь снова налево.

Джефф плавно повернул.

— Я начал думать, что не нравлюсь тебе.

— Вовсе нет, — из вежливости ответила я. — Ты… э… очень милый. Очень приятный коллега.

— Я надеялся, что смогу быть немного больше, чем коллега.

Я вонзила ногти в ладони. Боже милостивый, пожалуйста, не надо. Если он начнет ко мне приставать, я умру.

Просто умру. Ирония состояла в том, что отсутствие внимания с моей стороны побуждало его целенаправленно меня добиваться. Были женщины, мучившиеся из-за того, что он с ними не разговаривал, и те, которые несколько дней сияли, удостоившись одной из его улыбок. Почему он не мог удовлетвориться кем-нибудь из них?

Он метнул на меня еще один взгляд.

— Здесь я сворачиваю направо, да?

Я с удивлением кивнула. «И откуда ты знаешь, куда ехать, Джефф?»

Словно прочитав мои мысли, он легко сказал:

— Я помню, как ты однажды сказала, что живешь в Уилмингтон-истейте. Ты не переехала, нет?

— Нет.

Я ломала голову, пытаясь вспомнить, когда могла обмолвиться об этом в его присутствии. Словно желая сменить тему разговора, он болтал без умолку, ведя светскую беседу о других учителях. В ответ я издавала неопределенные звуки, глубоко погрузившись в свои мысли. А затем что-то попалось мне на глаза, стремительно вернув к действительности. Я наклонилась и выудила из-под своего сиденья этот предмет. Мне требовалось увидеть лишь уголок знакомой красно-белой обертки, чтобы узнать пачку сигарет «Мальборо».

— Джефф, зачем у тебя это?

Он посмотрел.

— Ты ведь меня не заложишь? Иногда я выкуриваю одну, когда мне нужно отвлечься.

— Но ты же учитель физкультуры, — сказала я.

— Да, но я не монах. Поэтому позволяю себе выпить, покурить время от времени… что с того? Для преподавания физкультуры в школе для девочек не нужно быть спортсменом, даю тебе слово. — Он снова посмотрел на меня. — Элейн не знает… мне бы хотелось, чтобы так и оставалось.

— Конечно.

Голова у меня шла кругом. Я не подозревала Джеффа в нападении на меня потому, возможно, что была уверена — нападавший курил. Но теперь…

На ум пришла старая шутка: если я параноик, это не значит, что меня поймают именно поэтому.

— Отсюда тебе придется мной руководить, — сказал Джефф, сворачивая в наш поселок и максимально снижая скорость.

Меня охватило непреодолимое желание выскочить из машины.

— Отсюда я могу дойти пешком. Высади меня здесь, пожалуйста.

— Даже не думай. Мне не трудно. Так куда мне ехать?

Он немножко нажал на акселератор, увеличивая скорость, чтобы мысль открыть дверь показалась слишком опасной. Джефф контролировал ситуацию, и ему это нравилось.

Признав свое поражение, я назвала улицу и объяснила, как туда доехать. Остановившись перед домом, Джефф оценивающе на него посмотрел.

— Неплохое местечко, но нуждается в капельке внимания и заботы, как мне кажется.

Он был прав. Канавки заросли сорняками. На оконных рамах и входной двери облупившаяся краска висела клочьями, как мертвая кожа.

— Мне бывает интересно сделать что-то самому, — заявил Джефф, двигая руками, чтобы заиграли мускулы на его суперзагорелых предплечьях. — Снимаешь рубашку, лезешь на лестницу, красишь окна на солнышке — это ни с чем не может сравниться. Был бы рад сделать это для тебя, если хочешь.

— Это очень любезно с твоей стороны, — сказала я, отстегивая ремень безопасности. — Но, пожалуйста, не думай об этом. Мне бы не хотелось тебя затруднять.

— Никаких трудностей… мне будет только приятно, — быстро возразил Джефф.

Я слишком вежливо себя вела. Настало время прояснить ситуацию.

— Послушай, Джефф, мне вообще-то все равно, как выглядит дом, ясно? Просто забудь об этом.

Он пожал плечами.

— Ладно.

Затем, пока я возилась с ручкой дверцы, Джефф стремительно нагнулся и схватился за нее. Его рука нажала на мою, толкая меня обратно на сиденье.

— Сара, — севшим голосом проговорил он, — подожди.

— Убери руки! — Он надавил мне на горло и на грудную клетку, и стало трудно дышать. — Джефф, отпусти!

— Я просто хочу поговорить, — прошептал он, отстегивая ремень безопасности. — Сара…

Он убрал руку с дверного замка, чтобы обеими руками взять мое лицо и притянуть к своему. Он был гораздо, гораздо сильнее меня. Я отчетливо осознала, что он собирается меня поцеловать, и я ничего не могла с этим поделать. Я сжала рот; его сосущие губы и толкающийся влажный язык, пытавшийся их раздвинуть, вызывали у меня отвращение. Я на ощупь нашла клаксон и нажала на него со всей силы, на какую оказалась способна. Он прозвучал оглушительно громко, звуковые волны завибрировали в салоне автомобиля.

— Господи! — вскрикнул Джефф, отпрянув. — Какого черта ты это сделала?

— Оставь меня в покое, Джефф, — монотонно произнесла я. — Я не шучу. Ты меня не интересуешь.

«Не порти с ним отношений, — скомандовал внутренний голос. — Тебе же не нужна драма в учительской, не так ли?»

— Послушай, я не в том настроении, чтобы идти дальше в настоящий момент. Я не ищу никаких отношений.

— Ну, тебе надо было только сказать.

Я подавила в себе желание закатить глаза. Он посмотрел в лобовое стекло и вздохнул.

— Слушай, я хотел бы попытаться убедить тебя, что могу быть хорошим другом, если никем другим.

Я заерзала.

— Джефф, тебе не нужно…

— Я хочу, — упрямо произнес он.

«И в этом ты весь, не правда ли?» Настал мой черед вздохнуть.

— Как знаешь. — Я взяла свою сумку. — Послушай, Джефф, я смертельно устала. Спасибо, что подвез. Ты не обиделся?

— Не обиделся.

Выходя из машины, я глянула на дом через дорогу, дом Дэнни Кина. Что-то привлекло мое внимание. Движение. Классика пригорода — дрогнувшая оконная занавеска. Я повернулась и как можно быстрее захромала по подъездной дорожке.

Как будто недостаточно обеспечив интерес к себе со стороны соседей, Джефф опустил стекло и крикнул мне вслед:

— Знаешь, Сара, ты особенная. Скоро увидимся.

Я не посмела обернуться. Я уже находилась в доме, запираясь на все замки и задвижки, когда он наконец поехал, просигналив на прощание. Прислонившись к двери, я застонала от невыразимой досады. Теперь он точно знает, где я живу, делая вид, что ему это было еще неизвестно. Кто-то из нас допустил ошибку. Я оплошала, когда упомянула в его присутствии Уилмингтон-истейт, но если он выяснил это каким-то другим способом, сейчас он проболтался. Не могу сказать, будто поверила его словам: «Отсюда тебе придется мной руководить». Он относился к той категории людей, которые не отвяжутся, пока не выяснят все, что им нужно. Он знал этот дом, подумала я. Он видел его раньше. Может, он за мной следил. Я передернулась, мне вдруг стало холодно, влажная одежда липла к телу. Я всегда считала Джеффа немножко странным, но в целом безобидным… А если я ошибалась? Если он точно знал, где ко мне прикасаться, чтобы добиться реакции? Вдруг это он виноват в моих синяках? Возможно, он знал, что у меня нет ключей от машины и меня нужно подвезти до дома?

Я проглотила комок, вставший в горле, пытаясь успокоиться. «Коллега — это не угроза, — заверила я себя. — Интерес не одержимость. Дружеское расположение не преследование». Даже если это он напал на меня, он же не знал, что у меня нет запасных ключей от машины. А кроме того, меня мог подвезти кто-нибудь другой.

Мне нужно было хотя бы остановить назойливое ухаживание Джеффа, поскольку отделаться совсем от него не удавалось. Напротив, каким-то образом оказалось, что я пообещала познакомиться с ним поближе. Как-то так получилось, но я привела его прямиком к своей двери. Может, это опять признаки паранойи, однако у меня возникло подозрение, будто это с самого начала было его планом.


1992 год

Через полтора месяца после исчезновения


Я толкаю дверь в комнату Чарли, и она распахивается. Прислушиваясь, я стою на лестничной площадке и держу за ноги трех кукол Барби. Мама внизу, смотрит телевизор. День ненастный, сырой, слишком холодный, чтобы играть на улице. В школу идти еще только через неделю, но я уже с нетерпением жду этого. Со времени исчезновения Чарли дни пусты и томительны. Я скучаю по школьным занятиям, веселью, друзьям. Оконные стекла в брызгах дождя, мимо дома проносятся машины — вот они здесь, а в следующую секунду исчезают. Я делаю шаг в комнату Чарли, потом другой. Странное ощущение от ковра, он отличается от того, который на лестнице или в моей комнате. Он толще, пружинит у меня под ногами. А я и забыла, что не бывала здесь уже несколько недель. Я знаю, что вообще-то мне и не полагается здесь находиться, но мне безразлично. Если я буду вести себя тихо, мама не узнает.

Я на цыпочках обхожу комнату, разглядывая вещи Чарли. В помещении все еще присутствует его запах, этот мальчишеский запах грязи и носков. Приятно его почувствовать, ведь я скучаю по брату. Я усаживаюсь на пол, прислонившись к кровати, и раскладываю перед собой кукол.

Какое-то время я сижу и играю. Я изображаю показ мод, прогуливая любимую Барби взад-вперед по своей ноге, а другие смотрят. Я забыла, где нахожусь, и когда слышу какой-то звук в дверях, то не сразу поднимаю голову.

— Что, интересно, ты здесь делаешь?

Там стоит мама, глядя на меня, и лицо у нее страшное. Она белая, а глаза смотрят пристально. Я откладываю кукол, не глядя на нее.

— Я просто играю, мама.

— Играешь? — Она подходит и, схватив меня за волосы, ставит на ноги.

Я кричу:

— Мама, больно!

Она встряхивает меня, не отпуская волос.

— Не смей сюда входить, ты понимаешь? Не смей сюда входить.

— Я знаю, прости. Я больше этого не сделаю.

Я уже плачу, но она, похоже, не замечает. Она смотрит на лежащих на полу кукол.

— Подними их.

Я повинуюсь, слезы застилают мне глаза.

— Дай их мне.

Она протягивает руку, ждет. Я не понимаю, зачем они ей нужны. Мне ничего не остается, как отдать их. Другой рукой мама хватает меня за руку, тащит из комнаты Чарли и вталкивает в мою.

— Сиди здесь, пока я не разрешу тебе выйти, — говорит она, и я внезапно ощущаю сладковато-кислый запах, который означает, что мама опять пила. Она закрывает дверь, а я сажусь на край кровати и вою, реву вовсю. Когда меня уже начинает тошнить от плача, я слышу какой-то звук на улице. Кашляя, я встаю и выглядываю в окно.

Мама стоит у мусорных баков на обочине. Она снимает крышку с одного из них и втискивает моих кукол вниз головой между пакетами с мусором. С силой нахлобучивает крышку назад и возвращается в дом, хлопнув дверью. Из носа у меня течет, мне нужно в туалет, но я не могу открыть дверь своей комнаты: страшусь того, что сделает мама, увидев меня на лестнице, снова проявившую непослушание. Мне не верится, что она выбросила моих кукол в мусорный бак. Я не могу поверить, что она не пойдет и не достанет их до приезда мусорщиков. Но в глубине души я знаю, куклы пропали навсегда.

Когда я просыпаюсь — уже довольно поздно, и сначала не понимаю, почему у меня болит горло. Край кровати просел под какой-то тяжестью. Там сидит мой отец и одной рукой гладит меня по спине, другой подпирает подбородок.

— Как ты, обезьянка, нормально?

Я киваю, затем стремительно вспоминаю о случившемся.

— Мои куклы…

— Прости, Сара. Их увезли. — Папа наклоняется и целует меня в щеку. — Я знаю, ты не хотела ничего плохого. В субботу мы пойдем с тобой в магазин и купим тебе новых кукол, хорошо? Лучше прежних.

Я не хочу новых кукол. Я любила старых. Я представляю их в мусоровозе, поломанных и измятых, или лежащих в грязи на свалке с набившейся в их волосы разной гадостью, среди отбросов.

Папа смотрит на меня с тревогой, а я сажусь и обнимаю его за шею. Пусть думает, будто я в восторге от новых кукол. Пусть думает, что он все уладил и я больше не огорчаюсь. Пусть радуется, что утешил меня.

Ведь он хочет этого.

Глава 8

На следующий день по дороге в библиотеку я позволила себе оглянуться не больше двух раз. Я снова позвонила и сказалась больной, и теперь не могу не волноваться, если кто-нибудь из школы увидит меня болтающейся по городскому центру Элмвью и, очевидно, способной посидеть в пустой школе. Для занятий она откроется в понедельник, сообщила Дженет, и поэтому сегодняшний день я должна использовать по максимуму. Нарушенное равновесие в конце концов восстановится, но в настоящий момент нормальное повседневное существование кажется недосягаемым.

Рекламные щиты у газетных киосков Элмвью со всей очевидностью доказывали аномальность ситуации. «Охота на убийцу Дженни» — гласил один. «Похищенный ангел» — значилось на другом, с ее стандартной фотографией. Вид у Дженни действительно ангельский, и Викерсу пока удалось скрыть от журналистов факт ее беременности. Признаков спада интереса к ее убийству не наблюдалось. Это по-прежнему являлось грандиозной новостью, и представители СМИ бродили по улицам означенного поселка. Имелось и кое-что другое, от чего меня бросило в дрожь: полицейские объявления с просьбой об информации в витринах почти каждого магазина и цветы у церкви, где прошла поминальная служба. Проходившие мимо меня люди выглядели нервными, испуганными, и мне казалось, будто все встречные говорили об этом.

В городе стало тихо, но в этом не было ничего необычного. Когда речь шла о серьезных покупках, жители Элмвью отдавали предпочтение Гилфорду либо Кингстону, в центре же крохотного городка покупали лишь самое необходимое. Элмвью медленно умирал, мелкая торговля чахла, и ничего не приходило ей на смену. Удивление вызывало лишь то, что этот процесс затягивался во времени.

Однако местный совет не собирался сдаваться без боя. Библиотеку недавно отремонтировали, в воздухе все еще витал слабый запах краски, и в носу у меня защипало. Передо мной выстроилась очередь, но когда я очутилась у стола библиотекарши, то так и не придумала, что сказать. Библиотекарша оказалась молодой и явно приложила немало усилий, чтобы отличаться от типичной представительницы своей профессии, облаченной в безвкусный кардиган: полный макияж, прямые как проволока обесцвеченные волосы, откровенный топ и узкие черные брюки, заправленные в сапожки на танкетке. Бейджик с именем был слишком тяжел для ткани топа, и она отвисла, открывая впалую костлявую грудь. Прищурившись на бейджик, я в итоге разобрала имя библиотекарши — Селина. Не успела я объяснить, что хочу посмотреть старые газетные подшивки, как она выскочила из-за стола.

— Все прежние выпуски местной газеты, начиная с тысяча девятьсот тридцать второго года, заархивированы у нас на си-ди-роме. Что именно вы ищете?

— О… э-э… в основном интересуюсь местной историей, — промямлила я, пожалев, что не заготовила правдоподобную историю-прикрытие, прежде чем заводить этот разговор. — Я бы хотела начать… скажем, с девяносто второго года.

— Вы в тот год переехали сюда, да? — спросила библиотекарша, ведя меня к компьютерному терминалу.

Я последовала за ней, не отвечая.

— Это просто фантастическая система. Ее разработали для миллениума. Если бы вы пришли сюда несколько лет назад, вам пришлось бы искать файлы на микрофишах. Это был просто кошмар: у читателей никогда не получалось, и от него было столько шуму, — щебетала Селина, сама немало его производя. Она ввела пароль. — А до этого существовали подшивки газет — тяжеленные, переплетенные в кожу книги. Они занимали столько места! Итак, вы ищете девяносто второй год…

В том, что библиотекарша находила книги неудобными, мне виделась некая ирония, но я не сказала об этом Селине, которая вела поиски в шкафу рядом с терминалом. Выдвинув ящик, она с молниеносной скоростью просматривала его содержимое.

— Местные новости за девяносто второй год вот на этом диске; могу вам также дать и общенациональные, если хотите.

— Местные и общенациональные — просто великолепно, спасибо. Если я захочу посмотреть какие-то другие годы, то могу сама их найти?

— Без вопросов, только не забывайте их регистрировать. — Она показала мне планшетку, лежавшую на картотечном ящике. — Впишите дату, время, свою фамилию и серийный номер компакт-диска. И не пытайтесь сами вернуть их на место, когда закончите, а положите на мой стол. И я сама поставлю их. Система не очень сложная, но вы удивитесь, узнав, что многие люди, похоже, не в состоянии с ней справиться. Я не сомневаюсь в ваших способностях, но, понимаете, просто у нас такое правило. О, и еще под столом есть принтер: вы можете распечатать все, что захотите. Одна страница — пять пенсов, расплатитесь, когда закончите. Стоимость на самом деле невелика. Дохода мы с этого не имеем. В интернет-кафе это стоило бы вам в два раза дороже, хотя, полагаю, они не имеют возможности сильно снижать стоимость.

Болтала она во весь голос, и я оглянулась, желая убедиться, что мы никого не побеспокоили. Другие посетители библиотеки, видимо, умели отключиться от ее трескотни. Я порадовалась уклончивости своих ответов на вопрос о цели поисков — нечего и говорить, что все подробности стали бы общим достоянием зала.

— Крикните меня, если вам понадобится какая-то помощь, — сказала она и умчалась к своему столу. Мне подумалось, что, учитывая ее собственную громогласность, она именно это имела в виду.

Я села и прощелкала вступительные сообщения и списки файлов. Дата исчезновения Чарли — второе июля — навсегда отпечаталась в моем сердце. Я щелкнула файлы за этот день в июле девяносто второго года и даже вздрогнула, когда передо мной во весь экран появилась первая страница «Элмвью икзэминер». Передовица оказалась посвящена планам местного совета по замене канализационных труб на главной улице и транспортной неразберихе, которая за этим последует. Не было даже намека, что в этот день случилось нечто необычайное. Тогда газета выходила всего раз в неделю; замирая от дурного предчувствия, я щелкнула номер за следующую неделю. Чарли фигурировал в заголовке на первой полосе.


РАСТУТ ОПАСЕНИЯ ЗА ПРОПАВШЕГО МАЛЬЧИКА

Нарастает тревога за безопасность пропавшего школьника из Элмвью Чарли Барнса. Прошла неделя с тех пор, как двенадцатилетнего мальчика видели в последний раз, и полиция ведет его поиски. Чарли (фотография внизу) ушел и не вернулся в свой дом в Уилмингтон-истейте в четверг, 2 июля. Любой, кто видел с тех пор Чарли или знает о его нынешнем местонахождении, должен немедленно связаться с местным полицейским участком. Отец Чарли, Алан Барнс, сказал вчера: «Мы очень беспокоимся о нашем сыне и очень хотим, чтобы он вернулся домой. Нам ничего не нужно, только увидеть его и сказать, как мы его любим».


Я пролистала газеты, местные и общенациональные, следя за развитием событий, по мере того как проходили дни и недели. Заголовки кричали с факсимильных страниц. «Санди таймс» за 5 июля 1992 года: «ПОИСКИ ПРОПАВШЕГО МАЛЬЧИКА ПРОДОЛЖАЮТСЯ». «Дейли мейл» за 7 июля 1992 года: «КТО ПОХИТИЛ ЧАРЛИ?» «Сан» за 9 июля 1992 года: «ВЕРНИТЕ НАМ НАШЕГО МАЛЬЧИКА».

Я сделала паузу, чтобы посмотреть фотографии. На одной из них крупным планом была запечатлена мама, смотревшая мимо камеры, лицо худое и в морщинах от напряжения и тревоги. Одной рукой она схватилась за горло, другой — обняла себя. Она выглядела очень даже красивой — встревоженной, конечно, но все равно милой. Фотографии поменьше — Чарли и я — у рождественской елки за пару лет до этого, сжимаем в руках подарки; Чарли на велосипеде, Чарли в школьной форме, с широкой улыбкой, воротник рубашки расстегнут, чтобы показать дурацкое ожерелье — кожаный ремешок с тремя бусинами. Он настоял на том, чтобы носить его постоянно, он мог быть упрямым, когда хотел.

Мое внимание привлекли вырезки из статей с описанием ужасного, бесплодного процесса, в ходе которого не удалось найти ни моего брата, ни человека, который его похитил.


Полиция Суррея скептически отнеслась к заявлениям очевидцев о мужчине средних лет, который вел себя подозрительно в Уилмингтон-истейте примерно в то время, когда исчез Чарли. Исчерпывающее расследование не дало полиции никаких зацепок для поисков пропавшего школьника. Старший инспектор Чарлз Грегг, возглавлявший расследование, сказал: «Мы знаем, общественность горит желанием оказать любую помощь в поисках Чарли. Мы благодарны за информацию, которую уже получили, но, к сожалению, она ничего не дала. Каждого, кто вспомнит хоть что-нибудь предоставляющее возможность найти Чарли, просим немедленно связываться с нами».


Вчера на пресс-конференции помощник главного констебля Суррея Гарольд Спарк с возмущением отреагировал на замечание о том, будто полиция больше не знает, как искать Чарли Барнса. Пятимильная зона поиска вокруг дома этого школьника была тщательнейшим образом исследована за последние несколько недель, но результаты всех разочаровали. Не поступило и достоверных сообщений о том, что Чарли видели после его исчезновения десять дней назад…


Полиция отрицает, будто ведет расследование в отношении отца Чарли Барнса, Алана, в связи с исчезновением его сына. Однако местные жители предполагают, что расследование теперь сфокусировалось на семье, ссылаясь на недавнюю беседу с Аланом Барнсом и просьбу дать отчет о его передвижениях в означенный день.


Я опять поежилась. По мере того как проходили дни, а Чарли не находился, сочувствие начало сменяться подозрениями. По статистике, как сказал Блейк, чаще всего вред ребенку причиняют не чужие люди, а члены семьи. Не имея надежного подозреваемого, внимание снова переключили на нас. Тон статей стал меняться, когда журналисты принялись строить догадки о состоянии брака моих родителей. Они начали говорить то, что раньше не могло быть напечатано.


Лора и Алан Барнс являются, как они говорят, жертвами клеветнической кампании, создающей неблагоприятные для них слухи. Спустя почти месяц с того дня, когда Чарли видели в последний раз, стали нарастать подозрения, что у родителей имеется какая-то информация о случившемся с мальчиком. Соседка, не пожелавшая назвать своего имени, сказала: «Это вызывает недоумение. Никто не знает, куда делся этот ребенок, а их показывают по телевизору, пишут о них в газетах, они дают интервью словно знаменитости. Можно подумать, они наслаждаются этим вниманием». Другой местный житель сообщил: «В их истории концы с концами не сходятся. Тут у нас очень бойкое место. Если кто-то пришел сюда, чтобы похитить ребенка, не представляю, как его могли не заметить». Барнсы гневно отрицают, будто им доставляет удовольствие внимание средств массовой информации, заявляя, что, наоборот, используют их, пытаясь не дать общественности забыть о Чарли, люди должны узнать его, если увидят. Однако маловероятно, чтобы эти слухи затихли.


Моя семья оказалась законной добычей, развлечением для масс.

Почти против воли я снова стала искать имена своих родителей, поменяв диск, и намереваясь посмотреть сообщения за 1996 год. Вот оно, через четыре года после исчезновения Чарли, статья-колонка, заголовок которой бросился мне в глаза: «РОДИТЕЛИ ЧАРЛИ РАЗВЕЛИСЬ». Это оказался еще один материал, состоящий из скрытых намеков и все тех же цитат. Статья включала невнятный комментарий специалиста по взаимоотношениям в семье, о влиянии стресса на брак и несколько сухих цифр статистики о браках, распавшихся в результате травмирующих событий. Они и близко не передавали весь ужас происшедшего.

Я начала уставать, и глаза горели от чтения с экрана. Потянувшись, я огляделась и поняла, что читала дольше, чем собиралась. Селина оживленно болтала по телефону, а библиотека опустела. Подходило время обеда, но я нисколько не проголодалась. Я сменила тактику, вернувшись к дискам начала девяностых. Поставив первый из них, я напечатала в поисковой строке «Уилмингтон-истейт» и стала просматривать результаты: местные события, мелкие преступления, рост числа ограблений и краж автомобилей в этом районе. Я искала сообщения о попытках похищения или о случаях осуждения за педофилию. Помедлив над заметкой о небрежном обращении с ребенком на другом конце поселка, я не увидела никакой связи между младенцем, не получавшим достаточно питания, и тем, что случилось с моим братом.

Вскоре я опять вернулась к 1992 году. Чарли вышел в первой подборке результатов. На второй странице значилось: «…сбор средств для Лоры и Алана Барнс, предпринятый жителями Уилмингтон-истейт…» Это произошло в самом начале, до того как сообщество изменило свое мнение о нас. Я поменяла диски, просмотрев 1993 год, затем — 1994-й. Все то же самое, то же самое — мелкие преступления, эпидемия граффити, вандализм и попытка поджога. Одни и те же истории повторялись снова и снова. Я упорно продолжала пролистывать результаты выборки, испытывая первые уколы разочарования. Результаты за 1996 год на короткое время взволновали меня в связи с рядом сообщений о местном жителе, которого осудили за растление малолетних, но он переехал в поселок лишь в 1993 году. Кроме того, он, по всей видимости, интересовался очень юными девочками.

Я сидела, подперев подбородок рукой, и рассеянно прокручивала файлы — проходили месяцы, годы, а потом вдруг я увидела знакомую фамилию. «…Дерек Кин (41 год), проживающий в доме номер 7 по Керзон-клоуз, предстал перед судом по обвинению в непредумышленном убийстве…» Я знала это имя. Дерек Кин был отцом Дэнни. Я быстренько щелкнула ссылку.


ОБВИНЯЕМЫЙ НЕ ПРИЗНАЕТ СЕБЯ ВИНОВНЫМ В УБИЙСТВЕ

Дерек Кин (41 год), проживающий в доме номер 7 по Керзон-клоуз, предстал перед судом по обвинению в непредумышленном убийстве своей жены Ады (40 лет).

Кин назвал лишь свое имя и адрес и заявил о своей невиновности. Ада Кин погибла в минувшую субботу, упав с лестницы в своем доме в Уилмингтон-истейте.

Она оставила двух сыновей — Дэниела (19 лет) и Пола (2 года). Соседи сообщили, что слышали звуки ссоры перед происшествием, и в понедельник полиция арестовала Кина. Суд назначен на октябрь.


В 1998 году мне исполнилось четырнадцать лет, и я была полностью поглощена собственным несчастьем. Да и большую часть года я находилась в Манчестере у тети Люси и дяди Гарри, пока мама лежала в клинике. Неудивительно, что я не помнила о смерти Ады. Хотя, наверное, мне говорили об этом, поскольку я знала, что она умерла, но не знала как. Я нажала на распечатку, а затем вернулась в поисковую строку и набрала «Дерек Кин».


КИН ОСУЖДЕН ЗА УБИЙСТВО СВОЕЙ ЖЕНЫ

Суд над Дереком Кином, продлившийся неделю в Кингстон-краун, закончился единогласным вынесением вердикта о виновности. Суд заслушал показания судебных экспертов, высказавших предположение, что Ада Кин оказала сопротивление непосредственно перед трагическим падением. Кин (41 год) признался в ссоре с женой, но отрицал, что ударил ее.

Обвинение утверждало: Кин ударил свою сорокалетнюю жену, оставив у нее на лице синяк, вполне соответствующий, по мнению экспертов, размеру и форме ладони Дерека Кина. Королевский адвокат Эдвард Лонг, выступая в качестве обвинителя, сказал присяжным: «Вы должны осудить мистера Кина, если считаете, будто его действия непосредственно привели к трагической смерти его жены, хотя вы можете прийти к заключению, что такого намерения у него не было».

Кин заявил: падение его жены — несчастный случай, но присяжные поверили версии обвинения о случившемся вечером 20 июня сего года. Кина приговорили к пяти годам тюрьмы.


На сопровождавшей статью фотографии был коренастый мужчина с седеющими волосами, руками в наручниках он закрывал лицо от камер на улице перед зданием суда. Прищурившись, я попыталась поймать какое-то сходство с Дэнни, но на этой фотографии мало что можно было разобрать. И все равно я распечатала статью. Мистера Кина я практически не помнила. Чарли и Дэнни всегда играли в нашем доме или на улице и никогда в доме у Дэнни. А мама Дэнни… худая женщина с короткой стрижкой, она почти постоянно курила, роняя пепел с дрожавшей на нижней губе сигареты. Она выглядела много старше своих сорока лет.

Значит, в восемнадцать лет Дэнни остался без матери, с отцом в тюрьме и двухлетним братом, за которым надо было ухаживать. Наша трагедия оказалась не единственной на Керзон-клоуз. Похоже, 1998 год стал плохим для всех вокруг. Я вернулась в поиск и набрала «Алан Барнс», зная, что появится, и всей душой не желая видеть это. На экране черным по белому значилось: «ТРАГИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ ОТЦА ИСЧЕЗНУВШЕГО ЧАРЛИ». В горле у меня пересохло, и я сглотнула комок, курсор замер на ссылке.

Я и понятия не имела, что за мной подглядывают, пока чья-то рука не легла поверх моей и не щелкнула вместо меня мышкой. Когда экран очистился и диск завертелся, я вывала из программы, надеясь перебить задание по открытию файла, касающегося смерти моего отца. Я узнала пухлую бледную руку на своей. Репортер-ас Кэрол Шэпли в поисках сенсации.

— Я закончила, — сказала я, собирая диски и распечатки.

— О, не волнуйтесь. Я никуда не спешу. И можете оставить эти диски. — Она холодно улыбнулась. — Похоже, мы интересуемся одной и той же темой, не так ли?

— Понятия не имею, — натянуто ответила я, прижимая к груди компакт-диски. — Библиотекарь попросила вернуть диски ей. Таков порядок.

Кэрол бросила взгляд на стойку библиотекарши.

— Селина? Она не будет возражать, если вы отдадите их мне. Она знает, что я уберу их на место.

Я покачала головой.

— Простите. Я не могу так поступить. — Я не собиралась позволить Кэрол Шэпли запугать меня. Я посмотрела ей прямо в глаза, придав своему лицу безразличное выражение, она же одарила меня в ответ тяжелым колючим взглядом.

Видя, что я не собираюсь сдаваться, она слегка зевнула.

— Ну и ладно. Отдавайте. Но Селина не скоро вернет их на место. А вы тем временем не поможете мне?

— Совершенно не представляю, каким образом.

Взяв сумку и повесив ее на здоровое плечо, я похромала к стойке библиотекаря. Я отметила, как у меня тряслись руки, когда перебирала пачку распечаток, чтобы подсчитать, сколько должна заплатить.

— Пять страниц? — бодро переспросила Селина. — Тогда это двадцать пять пенсов. Боже, вы не так-то много и распечатали. А сидели так долго. Я думала, у вас будут тонны этого добра.

— Она действует очень избирательно, — сказала Кэрол, высовываясь из-за моей спины, прежде чем я успела что-то ответить. — Она знала, чего хотела.

— Вот и славно, — весело подхватила Селина, все так же автоматически. Я поморщилась.

Селине потребовалась целая вечность, чтобы найти сдачу с моих пятидесяти пенсов, а затем пришлось убеждать ее в отсутствии необходимости плотного конверта для защиты листков бумаги.

— Вам удалось найти все, что вы искали? — Она с искренним интересом хлопала глазами.

Я заверила ее в этом и поблагодарила за помощь, а затем, сунув сложенные вдвое листки в сумку, направилась к выходу со всей доступной мне скоростью. Кэрол следовала за мной по пятам.

— Вообще-то я уже пару дней хочу с вами поговорить, Сара, и, думаю, вы знаете почему, — сказала она, первой добравшись до двери. — Во время нашего первого разговора вы немножко слукавили, не так ли?

— Не знаю, о чем вы, — произнесла я, внутренне проклиная отсутствие у меня машины. Я посмотрела в обе стороны, пытаясь найти путь бегства, но ничего подходящего не увидела.

— Одна птичка нашептала мне, что это вы нашли тело Дженни, Сара, — проворковала мне на ухо Кэрол. — А вы совсем не так мне ответили, верно?

— Послушайте, я не хочу об этом говорить. — Мысли неслись с бешеной скоростью. Кто, черт побери, сказал ей, что я нашла Дженни? Не Шеферды, не Викерс, уж конечно, не Блейк, а вот Вэлери Уэйд вполне могла. Она оказалась не способна устоять перед лестью Кэрол. Но это к делу не относилось: важно другое — Кэрол знала.

А если она знала это, то могла выяснить и много больше — например, как продвигается расследование. Я остановилась, прикидывая, как от нее отделаться и при этом разузнать, что ей известно. Мне требовался новый источник информации, если я хотела знать о происходящем: Блейк совершенно ясно дал понять, чтобы я держалась подальше от этого, и, естественно, не скажет, как идет дело. И потом, нам с ним и без того было о чем подумать. Откуда ни возьмись перед моим мысленным взором развернулся ряд весьма желанных картин: Блейк двигается надо мной с сосредоточенным лицом. Его руки, медленные и уверенные, более загорелые по сравнению с моей кожей. Дрожь, пробежавшая по моему телу. Момент сейчас оказался неподходящим. Я на полсекунды закрыла глаза, а затем вовремя вытащила себя из постели Блейка, чтобы услышать слова Кэрол:

— Да ладно, Сара. Мы поговорим неофициально. Я напишу только то, что вы захотите.

— И вы не назовете моего имени? — спросила я, притворяясь, будто по-прежнему сомневаюсь, общаться с ней или нет, и надеясь, что она не заметила, как я отвлеклась.

— Конечно, нет. О вас не будет никакого упоминания.

Я видела, как заблестели в предвкушении победы глаза Кэрол.

— Ну тогда ладно, — сказала я, все же изображая нерешительность, и пошла за ней к маленькому кафе по соседству. Она заказала нам сандвичи и устроила целое представление, оплачивая их. Она держала ситуацию под контролем и хотела, чтобы я это видела.

Кафе было маленьким и темным. Кэрол прошла к столику у окна и достала магнитофон.

— Вы не против? — Она проверила, работает ли он. — Мне бы хотелось быть абсолютно точной.

Кто бы сомневался, подумала я.

— Итак, — сказала она, когда официантка поставила на наш столик две фарфоровые кружки, до краев наполненные темно-коричневым чаем. — Давайте начнем с самого начала. Расскажите мне о Дженни.

До минимума сведя драматизм и эмоции, я описала свое общение с Дженни как с ученицей и мое о ней впечатление. Я говорила так, чтобы мои слова прозвучали как можно доброжелательнее и в них не за что оказалось ухватиться.

— Она была очень милой. Очень прилежной. И всегда старалась изо всех сил.

Кэрол наклонилась ко мне.

— А затем — что случилось? Ее не было в школе, да?

Я кивнула.

— Вы знали, что она исчезла?

— Я узнала об этом только в понедельник утром, когда в школу пришел ее отец, — признала я. — Он был явно обеспокоен отсутствием Дженни с субботы и хотел поговорить с ее одноклассницами. Однако никто ничего не знал.

— Понятно. — Кэрол кивнула, подбадривая меня. Я сомневалась, что она услышала что-то новое. — А потом вы отправились на пробежку?

— Да.

— И затем вы ее нашли, — подсказала она.

— Мм… — Я посмотрела в окно.

— Расскажите мне об этом, — попросила через пару секунд Кэрол, когда поняла, что я не собираюсь об этом распространяться.

— Ну, трудно в точности вспомнить, как это произошло. Я увидела нечто странное, осознала, что это тело, и позвонила в полицию. Они приехали, а остальное вы знаете.

— Так когда вы поняли, что знаете ее? Когда вы узнали Дженни?

— Не могу точно сказать.

— Вы внимательно рассмотрели тело, когда его обнаружили?

Я увидела угасающий дневной свет на ее бледной холодной коже. Ряд сухих полумесяцев, оставленных зубами Дженни на ее нижней губе.

— Настолько близко я не подходила, — вывернулась я.

Пришло время перевести игру на половину Кэрол; от меня она получила достаточно.

— Вы должны много знать о происходящем, если вам известно, что это я обнаружила тело.

— У меня имеются свои источники. — Кэрол самодовольно отхлебнула чаю.

— А что там сейчас делается? Есть у них подозреваемый?

— Они проверяют несколько человек, но, честно говоря, думаю, они не знают, с какого конца подобраться к этому делу. Тело мало что им дало. Ничего полезного для судебных экспертов. Девочка полностью чиста.

Интересно.

— Они узнали, как она умерла?

Кэрол бросила на меня проницательный взгляд.

— Они же сообщили, что она утонула, не так ли?

— Ах да, — сказала я, сообразив, что допустила ошибку.

— А вы сомневаетесь, что она утонула? Вы же видели тело. Почему утопление кажется странным? Она лежала у пруда?

Я пожала плечами.

— Должно быть, я забыла.

Кэрол раздраженно покачала головой.

— Все ясно, с телом было что-то не так. Вы пытаетесь морочить мне голову?

— С чего вы взяли! — возмутилась я, подпустив в свое отрицание нотку оскорбленной невинности, которая ни на секунду не обманула Кэрол.

— Вам хорошо известно, Сара: поблизости от тела воды не было, верно? И значит, умерла она не там. Они смогли выяснить: утонула она в химически обработанной воде.

— Что вы имеете в виду? — искренне озадачилась я.

— В водопроводной воде. Она утонула в доме. В ванне, в раковине, что-то в этом роде.

Голос Кэрол звучал прозаически. Она положила в свой чай ложку сахарного песка и энергично его размешала, звеня металлом по толстой фарфоровой кружке.

Я стиснула руки под столом, чтобы Кэрол не заметила их дрожи. Кто-то хладнокровно оборвал жизнь Дженни в ванной комнате или на кухне. Нечто домашнее и безопасное превратили в бойню.

— Как там Шеферды? — спросила я, внезапно ощутив повисшее между нами молчание.

— Мамаша явно не в себе, — ответила Кэрол с полным ртом сандвича с беконом. — Мне не удалось добиться от нее и двух связных слов для материала. Она или накачана таблетками, или плачет. Думаю, и полиции ничего не удалось у нее узнать. Отец… ну, отец — это другая история. Он в ярости. Никогда не встречала настолько взбешенного человека.

Когда я увидела его в первый раз, в его глазах стоял страх. Злость пришла позже. Я занялась своей едой.

— На людей это действует по-разному.

— Ну, вам-то это уж точно известно, — заметила Кэрол.

Я подняла глаза, внезапно насторожившись. Журналистка смотрела прямо на меня своим обычным, жестким взглядом.

— Понимаете, я немного покопалась в архивах… наверное, почти как вы сегодня в библиотеке. И что я выяснила? Достаточно давно пропал еще один ребенок. Пятнадцать лет назад, да?

— Шестнадцать, — поправила я, понимая, что увиливать смысла нет.

Она невесело улыбнулась.

— Правильно. Тогда вы были совсем маленькой девочкой, да? На самом деле я удивилась, узнав вас. Но сразу все поняла. Вообразите мое изумление, Сара, когда я увидела вас вместе с вашими бедными родителями на фотографии в газете. Смена фамилии меня не смутила — проверить это проще простого. Девичья фамилия матери, да?

Я ничего не сказала. Мне и не требовалось.

— Поэтому я решила, — сказала Кэрол, откусив еще один огромный кусок от своего сандвича, и продолжила не очень внятно из-за белого хлеба, бекона и кетчупа, — написать небольшую статью о том, как в таких случаях чувствует себя семья. Вы знаете, что происходит с теми, кто остается.

Я непроизвольно издала звук, означающий несогласие. Кэрол отреагировала на него.

— О, я не прошу вас о сотрудничестве. Это я вам рассказываю. Вы думали, я не заметила, как вы интересовались ходом расследования? Думали, будто так и уйдете, не расплатившись со мной за это? Мне кажется, может получиться фантастический материал, интересный для широкой публики, а? Две трагедии в одном месте, а вы — связующее звено. От этого, можно сказать… ну, в дрожь бросает, правда. И я единственная, кто объединил эти истории, поэтому на мое предложение будет очень хороший спрос.

— Послушайте, я совсем не хочу ничего говорить, — слабо запротестовала я.

— Нет, это вы послушайте. Есть два способа сделать это. Я могу составить с вашей помощью отличный материальчик, от которого читатели будут рыдать над своими утренними газетами, или написать что-нибудь сама, перебрав все до единой сплетни о вас, о вашей семье и вашем несчастном отце, поскольку все решили, будто он мог знать больше, чем говорил. А теперь еще и это. Лично мне кажется, ваша причастность к этому выглядит весьма необычно. Да вы просто наркоманка на почве трагедии, нет? Вероятно, скучаете по вниманию, которым были когда-то окружены. О Чарли все позабыли, ведь так? Вы считаете, что это несправедливо? Вы хотите, чтобы люди о нем вспомнили?

Я молчала, а она наклонилась вперед и легла грудью на грязную пластиковую столешницу.

— Решать вам, Сара. Вы можете говорить со мной, можете не говорить. Я могу написать и без вас. Или… — и она улыбнулась, — могу пойти прямиком к вашей матери.

— Нет, не надо, — встревожилась я. — Не впутывайте в это ее.

— А почему бы нет? У нее могут быть ценные для меня догадки. — Кэрол откинулась на спинку стула. — Вы же знаете, как ваш отец покончил с собой, Сара…

— Это был несчастный случай.

Она ухватилась за это.

— Несчастный случай, который обеспечил вас с матерью на всю оставшуюся жизнь. Кругленькая сумма страховых денег. С тех пор вашей маме не было нужды работать.

Это верно, нужды такой не было, но ей от этого легче не стало. Я поднялась и схватила сумку, слишком разозлившись, чтобы говорить.

— Прежде чем вы отсюда уйдете, подумайте вот о чем, — сказала Кэрол. — Если вы станете со мной сотрудничать, мы мирно побеседуем, и я представлю вас ангелом. Я даже не назову вашего имени. У вас есть шанс избежать недоразумений. Я получаю славный материал, интересный широкой публике, который хорошо пойдет в воскресных газетах. Думаю, для него очень подойдет «Санди таймс». Может, «Обсервер». В любом случае что-нибудь высококлассное.

Я колебалась, раздираемая противоречиями. Кэрол я не доверяла. С другой стороны, я понимала: она вполне может представить меня в дурном свете.

— Я старательно оберегала свою частную жизнь. Не хочу, чтобы меня фотографировали. Не хочу, чтобы кто-то мог узнать меня по статье.

— Разумеется… с этим сложностей не будет. Ну подумайте, — улещала она, — вам решать.

Вообще-то не мне. Я знала, что следовало бы послать ее куда подальше. И ничего хорошего из беседы с ней не выйдет — это я тоже знала. Но я не могла рисковать.

Я обреченно снова села на край стула.

— Что вы хотите знать?


1992 год

Через семь недель после исчезновения


Запах школы в первый день нового учебного года: меловая пыль, свежая краска, дезинфекция, новые книги. Перед классом стоит моя новая учительница — новая для класса и новая в школе, — высокая и стройная, с очень короткими темными волосами и зелеными глазами, и зовут ее мисс Брайт.

Наконец весь класс в сборе, и я начинаю ерзать, возбужденная и немного взволнованная. Папа купил мне школьный портфель, а в пару к нему пенал с Красавицей из «Красавицы и Чудовища» на нем, и я замечаю, как Дениза Блекуэлл смотрит на них, садясь рядом со мной. Я поворачиваюсь к ней и улыбаюсь. Я всегда хотела дружить с ней. У Денизы почти белые волосы, крохотные сережки-гвоздики, которые поблескивают у нее в ушах, и грациозная, носки в стороны, манера стоять.

Вместо ответной улыбки Дениза минуту смотрит на меня в упор, затем отворачивается и начинает шептаться с Карен Комбс — с Карен, у которой постоянно течет из носа и которая описалась в первый школьный день. Я понимаю, шепчутся они обо мне: Карен наклоняется и разглядывает меня, пока Дениза что-то ей говорит. Я хмурюсь и опираюсь лбом на руку, заслоняя лицо.

Кто-то подходит и останавливается у моей парты: мисс Брайт.

— О Боже. Тебе уже скучно? Не очень-то хорошее начало. Такое впечатление, будто ты сейчас уснешь. Ну же, сядь прямо. Сделай усилие.

Весь класс смеется, чуть громче, чем нужно, надеясь понравиться мисс Брайт. Я смотрю на свои колени, свесив волосы.

— Как тебя зовут, соня?

— Сара Барнс, — очень тихо отвечаю я.

Мисс Брайт стоит секунду, ничего не говоря. Затем похлопывает меня по руке.

— Не тревожься. Просто постарайся не отвлекаться, хорошо?

Я поднимаю голову и вижу, как она возвращается на свое место. Лицо у нее красное, словно от смущения. Минуту я не могу понять, в чем дело, а потом до меня доходит. Ее просили быть со мной поласковей из-за Чарли.

Я больше не такая, как остальные. Другая.

На перемене я спрашиваю, нельзя ли мне остаться в классе. Я говорю мисс Брайт, что неважно себя чувствую, и она разрешает. Я сижу, положив голову на руки, пока все остальные уходят поиграть на улицу. Я затуманиваю блестящую поверхность парты дыханием. В классе тихо, только тикают часы на стене. Я остаюсь в классе и на большой перемене. Все идут в столовую поесть, а потом на улицу — играть. Я слышу, как они там смеются и кричат.

Когда звонок возвещает окончание уроков, я поднимаюсь и вместе с другими встаю в очередь к двери. Я чувствую, как все смотрят на меня. Я смотрю на свои руки, сжимающие ручку новенького портфеля, пока мисс Брайт не открывает дверь.

Мама опаздывает. Другие родители тоже задерживаются, и все дети вокруг меня играют в догонялки, прыгают, смеются и кричат во все горло. Я не отрываясь смотрю на школьные ворота, где должна появиться мама. Как только я вижу там темноволосую голову, сердце у меня подпрыгивает, но каждый раз это не она. В итоге я подхожу к воротам, чтобы в поле зрения оказался больший участок улицы, затем проскальзываю наружу. На игровой площадке слишком шумно: у меня болит голова.

Но, выйдя за ворота, я понимаю, что совершила ошибку. Дети, включая и моих одноклассников, безнадзорно толкутся вокруг. Ко мне подходит Дениза, следом за ней Карен. Я не могу ни вернуться на игровую площадку, ни убежать. Слишком поздно. Дениза наклоняется чересчур близко ко мне и тихо произносит:

— Думаешь, ты особенная, да?

Я качаю головой.

— Из школы прислали о тебе письмо. Нам велели не обижать тебя. — Лицо у Денизы злое, глаза прищурены. — Ты плакала, когда твой брат убежал?

Я не знаю, как правильно ответить.

— Да, — наконец отвечаю я.

— Плачь, малышка, — шипит Дениза, и Карен начинает смеяться.

— Нет, не плакала, — в отчаянии говорю я. — Я не плакала. Не особенно.

— Неужели тебе наплевать на брата? — Это уже Карен. — Ты не скучаешь по нему?

Где-то в глубине носа щиплются слезы, но я не заплачу перед ними, не заплачу.

Дениза подходит еще ближе.

— Моя мама говорит, что твой отец знает, где он. Моя мама говорит, что твои мама и папа скрывают то, что с ним произошло. Они просто притворяются, что он убежал. Мой папа говорит, что он, наверное, мертв.

Теперь вокруг нас толпятся и другие дети. Кто-то толкает меня в спину, сильно, и все смеются. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это сделал. Ближе всех стоит Майкл Брукер. Он пунцовый от возбуждения, но его лицо ничего не выражает. Я знаю, это сделал он — все смотрят на него, потом на меня и обратно.

— Ты меня толкнул, — наконец говорю я, и он округляет глаза.

— Я? Я? Я не толкал, клянусь. В каком смысле, толкнул тебя? Это был не я.

Приглушенный смех. Кто-то толкает меня с другой стороны, и я поворачиваюсь, начиная паниковать, так как их больше. Озираясь вокруг, я не вижу в их глазах ничего, кроме злобы. Не успеваю я придумать, что делать, как сквозь толпу детей протягивается длинная рука и хватает меня за плечо.

— Пошли прочь отсюда, — произносит грубый голос, и я узнаю Дэнни, лучшего друга Чарли. Дэнни, который ходит в среднюю школу на холме… Дэнни, который в этот момент кажется мне ангелом-хранителем. — Идем, Сара. Я провожу тебя до дома.

Я проталкиваюсь сквозь толпу своих одноклассников, и никто не пытается меня остановить.

— Я должна дождаться маму.

— Насчет этого не переживай. Мы, наверное, встретим ее по дороге домой.

Я испытываю огромную благодарность к Дэнни, который всегда был очень мил со мной, даже когда Чарли велел ему не обращать на меня внимания.

— Спасибо, что заставил их отстать от меня.

— Маленькие негодяи — вот кто они такие. Я просто шел домой из школы, когда увидел тебя. — Дэнни наклоняется, его лицо рядом с моим. — Послушай, Сара. Если кто-нибудь когда-нибудь станет приставать к тебе из-за Чарли, пошли их куда подальше. Если они от тебя не отстанут, скажи мне, и я избавлю тебя от них. — Он сжимает кулаки. — Я их проучу. Я буду за тобой присматривать.

— Пока не вернется Чарли, — говорю я и сожалею об этом, поскольку у Дэнни вытягивается лицо.

— Да, пока не вернется Чарли. — Дэнни смотрит вперед и толкает меня в бок. — Вон твоя мама. Давай беги.

Я не успеваю ничего больше сказать, даже попрощаться, а Дэнни уже уходит, пересекает улицу не оглядываясь. Мама стоит на углу и хмурится. Когда я подхожу к ней, она говорит:

— Ты же должна ждать меня.

Я по запаху чувствую: она снова пила — и пожимаю плечами.

— Я не знала, придешь ты или нет.

Мне кажется, она собирается сказать что-то еще, возразить мне, но лишь вздыхает. Остаток пути до дома мы идем молча, я думаю о Дэнни, о его словах, что он будет за мной присматривать, и впервые за долгое время внутри у меня теплее.

Глава 9

После всего мне пришлось идти домой пешком. Закончив, Кэрол собрала свои вещи и поспешно покинула кафе, даже не оглянувшись и, конечно, не предложив подвезти меня. На обратном пути мое настроение ухудшалось по мере того, как усиливалась боль в колене. Мне оставалось надеяться, что я не слишком много наговорила.

Когда я свернула в Керзон-клоуз, мой взгляд уперся в дом Дэнни Кина. Я прикусила губу. Приходилось признать, я больше не могу его избегать. Он занимал немаловажное место в воспоминаниях о Чарли. Настало время — а может быть, уже и поздно — поговорить с ним, не думая о том, что случилось между нами, хотя при воспоминании об этом у меня порозовели щеки. Я покачала головой, как будто физически могла изгнать это из памяти. Я не могла позволить подростковому унижению встать между мной и правдой. Прочитанное о случившемся с Кинами облегчало задачу. Мы оба выжили. Он, как никто другой, мог понять, что мною движет.

Дом Кинов давным-давно нуждался в ремонте. На плитки, которыми был выложен участок перед домом, вытекло из машины масло, оставив жирное пятно в форме Австралии. Между плитками проросли сорняки. Дверной звонок сняли, и не вполне безопасные с виду электрические провода торчали из его недействующего остова. Отдавая дань пригородной респектабельности, на всех окнах висел тюль, но он был серый от грязи и местами рваный. Дом выглядел ужасно запущенным, как и тот, в котором жила я. Оба дома смотрелись как безжизненные руины.

Мотоцикла Дэнни на улице не оказалось, но, надеясь на ничтожную вероятность, что он все же может быть дома, я решила постучать в дверь. Дверь была дешевая, из акрила, и отозвалась на мой стук унылым, приглушенным звуком. Объявить о своем присутствии другим способом я не могла: отверстия, оставленные для дверной фурнитуры, остались незаполненными. Кто-то забил их туалетной бумагой, преграждая путь сквознякам. Я стояла на крыльце в легком смущении, надеясь, что мама меня не заметит, и размышляя над тем, сколько мне следует подождать, чтобы постучать еще раз или отказаться от этой попытки. Через минуту за дверью послышались шаркающие звуки, но она не открылась. Я постучала еще раз с тем же результатом, затем присела перед щелью почтового ящика.

— Здравствуйте… это Сара. Сара из дома через дорогу. Простите, что беспокою вас. Я… я просто хотела поговорить с Дэнни, если можно…

При упоминании о Дэнни дверь приоткрылась, и за ней я увидела прихожую, заставленную картонными коробками и непонятными механическими деталями. Умеренный беспорядок и никакой чистоты. Из-за двери высунулась грязная копна волос, и на меня с подозрением уставился маленький глаз.

— Здравствуйте, — опять начала я. — Меня зовут Сара.

Копна не ответила.

— Э-э… а ты Пол?

— Да, — энергично закивала копна.

— Я живу через дорогу, — сказала я, указав на дом у себя за спиной. — Когда-то мы с твоим братом… общались.

— Я знаю, кто вы, — сказал Пол.

Готовая продолжать свои объяснения, я остановилась с раскрытым ртом. Тон Пола чем-то меня удивил. Он был ровный, монотонный, но почему-то полный многозначительности. Мне стало не по себе.

— Отлично, — неловко отозвалась я. — Что ж. Мы никогда не встречались, не так ли?

Из-за двери появилось плечо, вероятно, для того, чтобы коротко им пожать.

— Приятно познакомиться, Пол. Дэнни здесь?

— Он на работе, — медленно проговорил Пол с оттенком дерзости в голосе.

Глупый вопрос. Конечно, середина дня, все нормальные люди на работе. Я-то гуляю, поскольку школа закрыта. Это позволило плавно перейти к следующему вопросу:

— Почему ты дома в это время в будний день? Разве тебе не нужно быть в школе?

Я сбилась на свой учительский тон и получила в ответ нахальную усмешку.

— Я больше не хожу в школу.

Наверное, вид у меня был растерянный, так как мальчик распахнул дверь и, шаркая, появился передо мной. Он страдал ожирением. Он был не толстым, он был огромным. Выше среднего роста, но пропорциональности его фигуре это не придавало. Руки пухлые, со складками вокруг суставов. Торс мягко бугрился под футболкой размером с палатку. Из спортивных штанов в пятнах торчали отекшие, бесформенные босые ступни. Ногти на пальцах ног были длинные и в зазубринах, желтые на фоне серовато-голубоватой кожи, что говорило о плохом кровообращении: организм работал со слишком большой перегрузкой, чтобы функционировать эффективно. Я с трудом оторвала взгляд от его ног и снова встретилась с мальчиком взглядом. Смотрел он с вызовом, но и с долей страдания.

— Меня травили, — объяснил он. — Теперь учусь дома.

— Тогда понятно, — сказала я. В то же время я не могла представить, как в подобном доме можно учиться. — И как тебе?

— Да нормально. — Мальчик пожал плечами. — Получил, между прочим, высокий ай-кью. Да и вообще в школе скукота.

— Ясно. Ну что ж, это здорово. — Я улыбнулась. — Но я все-таки пришла к Дэнни. Ты не знаешь, когда он вернется?

— He-а. Он в разное время приходит.

— Понятно. — Я начала пятиться от двери. — Приятно было познакомиться с тобой, Пол. Поймаю Дэнни как-нибудь в другой раз. Может, ты передашь ему, что я заходила?

Пол казался разочарованным.

— А вы не хотите зайти?

Входить в этот дом я не хотела. Полу ничего не известно о Чарли, а именно за этим я сюда и пришла; я не знала, когда вернется Дэнни и хватит ли у меня духу заговорить с ним, когда он приедет. Кроме того, дом был ужасающе неопрятным. А еще я видела, что Полу одиноко. Если он не ходит в школу, а Дэнни целый день на работе, собеседников у него, вероятно, не слишком много. Я никогда не замечала, чтобы он приходил или уходил, — правда, это ничего не значило. Находясь дома, в окна я не смотрела, да и вообще ни с кем тут не общалась. Но мне показалось, Пол вообще не бывает на улице. И сколько ему лет — двенадцать? Слишком юн, чтобы сидеть в четырех стенах. Я буду чувствовать себя виноватой, если сейчас уйду, поняла я. И его разочарую. Мы, выжившие, должны держаться вместе.

— Спасибо, — бодро ответила я, шагая через порог и стараясь не задерживать дыхание. В доме пахло как в раздевалке — старыми носками, влажной одеждой и потом. Пол закрыл за мной дверь и повел меня через прихожую в кухню. Дом являлся точной копией нашего, но прихожая выглядела по-другому, более темной. Осмотревшись, я увидела, что дверь в гостиную закрыта. У нас эта дверь была стеклянной, здесь — глухой. От этого прихожая казалась меньше. Я очутилась в кухне, где дневное солнце высвечивало каждую висевшую в воздухе пылинку. Здесь было тепло и вполне уютно: у одной стены стоял диван, в центре — стол, заваленный книгами и отдельными листами бумаги, посреди этого хаоса лежал ноутбук. Кухня, похоже, играла роль гостиной; несмотря на ужасный беспорядок, в ней было приятно находиться. В сушке высилась гора тарелок и кастрюль, все они оказались чистыми. Продукты хранились всего в двух шкафчиках, оставшихся от встроенной кухни, на стенах виднелись следы от других шкафов. Одна дверца косо висела на петлях, и за ней виднелись ряды консервированной фасоли и коробки хлопьев, закупленных оптом. Помятая микроволновая печь в углу, судя по ее виду, много лет несла тяжелую службу. В другом углу гудел себе под нос громадный морозильник по соседству с большим облупленным холодильником. Но на этом холодильнике стояла дорогая на вид аудиосистема для айпода, а на стене против дивана был укреплен массивный телевизор. Похоже, Дэнни тратил деньги на домашние развлечения, а не на комфорт.

— Садитесь, — сказал Пол, делая жест в сторону стола, я подошла и вытащила из-под него стул с виниловым покрытием. Как только я его отпустила, он сильно наклонился, и я увидела, что у него три ножки.

Позади меня хмыкнули.

— Не этот. Вон где его нога, посмотрите. — Пол указывал на кухонный рабочий стол, на котором лежала расщепленная ножка стула. — Дэнни сломал ее недавно, и…

Без видимых причин Пол умолк и, как мне показалось, встревожился. Притворившись, что ничего не заметила, я выбрала другой стул и села.

— Чашку чаю? — Пол прошлепал к чайнику.

— С удовольствием.

Я скрестила пальцы, чтобы в моей кружке не оказалось ботулизма, и стала наблюдать за Полом, который перемещался по кухне, доставая кружки и чайные пакетики. Движения его были быстрыми и ловкими, несмотря на массу тела, хотя небольшое усилие по завариванию чая вызвало у Пола одышку. В его поведении, во всем, что он делал, сквозила определенная уверенность, неожиданная для мальчика его возраста. Мне начинал нравиться мой сосед. Перехватив мой взгляд, Пол нахально улыбнулся; у меня сложилось впечатление, будто он доволен моим согласием зайти, хотя почему, понять я не могла.

— Молока? — спросил он, широким жестом открывая холодильник, в котором красовалось несколько двухлитровых пакетов жирного молока, коробка легкого пива, шоколадные десерты в баночках и упаковки чеддера и нарезанной ветчины. Ни овощей. Ни фруктов.

Пол ждал ответа, держа пакет над одной из кружек.

— Плесни чуточку, — быстро сказала я.

— Сахару?

— Нет, спасибо.

В свою кружку Пол положил и размешал четыре чайные ложки сахару с верхом. Я сморщилась, внезапно испугавшись за свою зубную эмаль. Сдвинув в сторону несколько листков бумаги, Пол поставил передо мной мою кружку, затем метнулся в сторону и достал из шкафа пакет шоколадного сухого печенья. Я покачала головой, когда он предложил его мне. Усевшись на стул напротив меня и выудив из пакета три печенья, Пол на пару секунд опустил их в кружку, а затем отправил в рот единым липким комком. Я смотрела как завороженная на его вздувшиеся щеки, как на живот питона, полный живой добычи.

Прожевав, Пол сказал:

— Привык уничтожать их одним махом.

Я кивнула.

— У тебя хорошо получается.

— Я тренировался.

Я улыбнулась в свою кружку. Он был умным ребенком, как и сказал. На столе перед ним лежала стопка из нескольких пухлых книг, и я повернула их, чтобы прочесть на корешках названия: «Программирование», «Компьютерный язык», «Теории вычислительных процессов», «Высшая математика», «Философия технологии». Я растерялась, едва понимая эти названия.

— Вам нравятся компьютеры? — спросил Пол, открывая лежавшую сверху книгу и листая ее. Лицо его осветилось от самого звучания этого слова, и на секунду я увидела подростка, скрывающегося за этой непомерно растянутой кожей.

— Я мало что о них знаю, — извиняющимся тоном сказала я. — А ты?

— Обожаю их. — Он начал читать не отрываясь. — Они великолепны.

— А ты… хорошо разбираешься в компьютерах? — Я даже не знала, о чем спросить.

— Да, — скорее буднично, чем хвастливо ответил Пол. — Я сам себе собрал компьютер. Поставил собственную операционную систему… ну, она базируется на «Линуксе», но я привнес туда кое-что свое. Я хочу заниматься компьютерами. — Он на мгновение оторвался от книги, глаза его возбужденно блестели. — Я и сейчас это делаю.

— Что ты хочешь сказать?

Он пожал плечами.

— Это же Интернет, правильно? Никто не знает, что мне всего двенадцать лет. Я кое-что тестирую для людей, экспериментирую. Оформляю веб-сайты для пользователей. Занимаюсь разными вещами. У меня друг в Индии, он там учится в университете. Мы пытаемся решить одно уравнение, за которое никто никогда не брался.

Я ошибалась, думая, будто он здесь как в западне. Пока есть выход в Интернет, он может бывать где угодно, встречаться с кем угодно, оставаясь самим собой, не опасаясь предвзятости.

— Откуда ты берешь эти книги?

— В основном через Интернет. Можно найти и подержанные — они не такие дорогие. Иногда я заказываю книги в библиотеке, и Дэнни берет их для меня. Но это мне меньше нравится. Нельзя держать их сколько хочешь. Это действует на нервы.

— Дэнни тоже увлекается компьютерами?

Пол покачал головой.

— Он в них не врубается. Дэнни хорошо разбирается в механике — в машинах и всяком таком. Пользоваться компьютерами ему нравится, но он их не любит.

Было ясно как день: Пол жалеет брата. Я тоже слабо представляла себе, как действуют компьютеры — мои познания ограничивались электронной почтой и покупками, — но мне не хотелось, чтобы Пол причислил меня к пользователям средней квалификации, каким оказался его брат. Мне важно было завоевать его доверие. Я начала надеяться, что смогу помочь Полу. Спасти его, направить по верному пути. Требовалось лишь немного его подбодрить.

— И значит, Дэнни уходит на работу, а ты остаешься здесь, правильно? — мягко спросила я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало никакой критики.

— Да. Мне больше не нужно выходить на улицу. В основном покупки я делаю по Интернету, с доставкой. Дэнни покупает недостающее из того, что нам нужно. Он за мной присматривает.

Присмотр тоже бывает разным. Дэнни обеспечивал своего брата крышей над головой и поддерживал его, когда тот ушел из школы. Очевидно, он поощрял мальчика в его изучении компьютеров и был ему в большей степени отцом, чем родной отец. Но на другой чаше весов лежал катастрофический набор веса, которому он никак не препятствовал. Полу позволили убежать от проблем в школе, а не научиться справляться с ними. Не идеальный подход.

Под моим взглядом Пол съел еще два печенья и ушел с головой в изучение оглавления книги. Наверное, несправедливо было критиковать Дэнни. За мягкой, расплывшейся внешностью Пола таилась определенная жесткость. Если он хотел есть, мог ли кто-то запретить ему это? Нет, как не сумела и я удержать свою мать от выпивки. Способен ли Дэнни лучше справиться со своим братом?

Опершись подбородком на руку, я наблюдала за читающим Полом. Должно быть, я немного сдвинулась, потому что локоть у меня скользнул по листку бумаги и толкнул стопку книг, которая с грохотом рухнула на пол. Вскочив со стула, я начала их собирать, разглаживая помятые страницы, и складывать в аккуратную стопку. С некоторым трудом Пол нагнулся и достал улетевшие под его стул несколько густо исписанных листов бумаги формата большего, чем А4. При этом он кряхтел как старик, и я от всей души пожалела о причине, вынудившей Пола искать утешения в еде. Нельзя было допускать, чтобы двенадцатилетний мальчик оказался почти не в состоянии нагнуться за листком бумаги.

Когда я наконец выпрямилась с пачкой книг и положила их на стол, то заметила местную газету, спрятанную под книгами. Под заголовком с именем Кэрол Шэпли был помещен отчет о смерти Дженни рядом с большой цветной фотографией девочки. Я передвинула газету в сторону, не желая класть книги на фотографию Дженни. Почему-то я посчитала это проявлением неуважения. Пол тоже разглядывал газету со странным выражением лица.

— Вы ее учили.

Я удивилась.

— Дженни? Да, верно. Откуда ты знаешь?

— Я помню ее по начальной школе. — При ближайшем рассмотрении глаза у него оказались не поросячьими, как мне почудилось, а темно-карими и довольно красивыми. Они почти терялись в двух складках кожи, тянувшихся к вискам, и я увидела, как вдоль этих складок скользнула влага. Он вытер их грязной ручищей. — Вы знаете, что случилось?

Я покачала головой.

— Полиция ведет расследование. Я уверена, они найдут того, кто это сделал.

Он метнул на меня взгляд, затем снова уставился на газету.

— Не могу поверить, что ее больше нет.

— Ты много с ней виделся? — спросила я.

Он пожал плечами.

— Время от времени. Случалось, помогал ей с математикой, когда ей требовалось. Она была милая. Никогда не говорила мне гадостей. Она не обращала внимания на… на это. — Он указал на свое тело внезапно неловким жестом. Я прикусила губу, когда его лицо исказилось, он уронил голову на руки и плечи его затряслись. Я похлопала Пола по руке, желая успокоить. Через пару минут он поднял на меня глаза. Лицо у него раскраснелось и блестело от слез.

— Просто я… просто я скучаю по ней.

— Я тоже, — прошептала я, едва сдерживая слезы. — Я тоже.


Уходя, я посоветовала Полу делать что-нибудь еще, кроме как сидеть целый день за компьютером.

— Тебе следует подумать о возвращении в школу.

— В школе скукота.

— Школа — наилучшее для тебя место, — возразила я. — Жизнь не ограничивается компьютером. Когда в последний раз ты читал книгу не о математике или технике?

Он выразительно закатил глаза.

— Хорошо, учительница. Я прочту что-нибудь другое.

— Да уж постарайся.

Я помахала ему и пошла через дорогу, размышляя о том, какие романы ему могли бы понравиться, — я бы взяла их в школьной библиотеке. Мальчик он умный, это ясно, но ему нужно расширять кругозор. Я решила поговорить об этом с Дэнни. А затем я бы спросила о Чарли. Из всех разбитых жизней — Чарли, моей, Дэнни, даже маминой — жизнь Пола еще можно было склеить.

Запах дома Кинов и через несколько часов еще не выветрился из моей одежды и волос. Не особенно анализируя причину, я как одержимая занялась уборкой дома — вытирала пыль, пылесосила, подметала — по полной программе. Я вымыла ванную комнату и свою, но не тронула гостиную, где проводила дни мама, сидя перед телевизором, причем всякий раз, когда на дне стакана оставался глоток выпивки, стакан наполнялся словно по волшебству. Едва я просунула голову в дверь, мама ответила мне взглядом, который составил бы честь самой Медузе. И я убралась.

И только стоя на коленях и отдраивая плиту, я поняла — это реакция на грязный дом через дорогу, где все, к чему я прикасалась, было покрыто жирной пленкой, а все поверхности усыпаны крошками. Мне нестерпима стала мысль, что наш дом мог показаться постороннему человеку таким же — неопрятным, неухоженным, унылым. Я полила растения на кухонном подоконнике, хотя они были полумертвыми и совершенно некрасивыми. Окна у меня засверкали, пол засиял, а затхлость неподвижного воздуха сменилась химическим лимонным ароматом и не по сезону свежим ветерком с улицы. Я даже вытащила все из недр кухонных шкафов и протерла. Разная бытовая техника, которую я с трудом узнавала, не говоря уже о том, чтобы уметь ею пользоваться, выстроилась на рабочем столе, ощетинившись штепсельными вилками на свернутых шнурах. Я сомневалась, что любой из этих агрегатов прошел бы современный тест на безопасность; судя по их виду, они вспыхнули бы при одном включении в сеть. Я нашла блендеры, миксеры, даже прибор, в котором с изумлением опознала йогуртницу. Я не раздумывая сложила устаревшую технику в коробку. В почтовый ящик нам бросили листовку с просьбой о пожертвовании. Обходили наши дома рано утром в субботу и интересовались ненужной кухонной утварью. Эти вещи явно оказались ненужными. При всем желании я не могла представить себе человека, которому они подойдут, но так все же было лучше, чем просто выбросить их. В дальнем углу другого шкафа, за стопкой тарелок в розовых цветочках, которые я не помнила, так как на моей памяти мы никогда ими не пользовались, я обнаружила маленькую пластмассовую тарелочку и чашку с узором из клубники. Я села на пятки у открытой дверцы, вертя эти предметы в руках. Я не видела их много лет. До того как пойти в школу, я пользовалась только ими. В альбоме даже осталась фотография, где нас с мамой засняли в саду, мне тогда исполнилось три года. Я ела сандвич с моей особой тарелочки, а мама держала надо мной игрушечный зонтик, защищая от солнца. Это, должно быть, происходило в середине лета — на ней был полосатый сарафан на бретельках. Острое и яркое воспоминание о том, как я сидела на траве вместе с мамой. Любовь, снисходительность, забота, нежность — когда-то я ощущала это. Просто мое везение кончилось, когда с Чарли случилось несчастье.

Я сморгнула слезы. Меня почему-то до глубины души тронуло то, что мама сохранила тарелочку и чашку. Разумеется, она с одержимостью хранила в нашем доме множество вещей, но все было связано с Чарли — она пыталась сделать вид, будто со дня его исчезновения ничего не изменилось. Это же совсем другое. Это касалось меня. Более того, так могла поступить любая мать. Тонкая слабая нить, соединившая меня с женщиной, которую я никогда не знала, нечто, над чем мы вместе с ней посмеялись бы, сложись все иначе. Если бы все не разрушилось. Я со вздохом убрала тарелочку и чашку обратно в шкаф и продолжила свою работу.

Темнело, когда я закончила. Я отнесла коробку с ископаемыми электроприборами в конец дорожки, где сборщики пожертвований ее не пропустят. Я выпрямилась, и в этот момент хлопнула дверца автомобиля. С колотящимся сердцем я круто развернулась, абсолютно уверенная, что за спиной у меня кто-то стоит. Волна адреналина постепенно улеглась при виде пустой дороги, домов с глухими окнами, как на ложных фасадах в городках Дикого Запада. Никакого движения. Никто не заговорил. Прищурившись, я посмотрела налево и направо — не притаился ли кто-нибудь в тени, — затем направилась к дому. С крыльца я окинула взором окрестности, прежде чем запереться и закрыть дверь на задвижку, и почувствовала себя немного глупо, но, в конце концов, у меня еще не прошли синяки, свидетельствовавшие о моей последней демонстрации бездумной смелости. Отныне, решила я, ощущая угрозу, я буду реагировать соответственно. Игнорируя интуицию, можно и погибнуть.


Конечно, не имеет значения, сколько у вас на двери замков и засовов, если вам все равно придется открыть ее, когда кто-то позвонит у входа. Я это знала. И еще не успел затихнуть звонок, я поспешила к входной двери, хотя шел уже одиннадцатый час и я никого не ждала. Звук этот подействовал мне на нервы, и сердце заколотилось, когда я открыла дверь, но, сохраняя остатки осторожности, не сняла цепочку. В узкую щель я увидела огромный букет из лилий и роз, завернутый в блестящий целлофан и перевязанный завивающейся кольцами ленточкой флориста. Цветы заманчиво колыхались, скрывая от меня державшего их человека.

— Да? — произнесла я и почему-то не удивилась, а лишь по-прежнему разочаровалась, когда букет опустился и появилось лицо Джеффа.

— Не на такой прием я рассчитывал, но ничего. — Глаза у него возбужденно блестели, и он улыбался, словно известной только нам двоим шутке. — Я хотел преподнести тебе вот это.

Я холодно смотрела на него, нисколько не тронутая.

— Зачем?

— А должна быть причина?

— Чтобы ты купил мне цветы? Мне кажется, да.

Джефф вздохнул.

— Ну тогда — я увидел их и подумал, что они такие же красивые, как ты. — Он толкнул дверь, и цепочка звякнула. Он нахмурился. — Ты не собираешься открыть дверь нормально?

— Я, пожалуй, оставлю ее как есть, — ответила я, борясь с желанием захлопнуть дверь, прищемив ему руку.

Джефф натянуто рассмеялся.

— Что ж, цветы в эту щель не пролезут, Сара. Если только ты не скажешь, чтобы я просовывал их по одному.

— Пожалуйста, не надо. Послушай, Джефф. Я не хочу выглядеть неблагодарной, но мне действительно не нужны никакие цветы.

— Цветы никому не нужны, Сара. Однако людям нравится их иметь.

Я взялась за задвижку, стараясь говорить твердо.

— Но не мне.

— Это слишком плохо. Тогда цветов у тебя не будет.

И не успела я ничего сказать, как он швырнул весь букет через плечо. Я услышала, как они упали на землю позади Джеффа. Открыв рот с намерением что-нибудь произнести, я от удивления закрыла его.

Освободившись от ноши, Джефф прислонился к дверному косяку. Не успела я отреагировать, как он просунул в дверь руку и провел ладонью по моему бедру, притягивая меня к себе.

— Оригинально, но если ты хочешь играть таким образом, ладно…

Я проворно отступила, оказавшись вне досягаемости.

— Я не хочу «играть» никаким образом. Какого черта ты делаешь?

Он снова толкнул дверь, сильно. Покраснел.

— Бога ради, я всего лишь проявляю дружеские чувства, вот и все. Почему ты ведешь себя так, будто я тебя пугаю?

— Может, потому, что чувствую себя напуганной?

— Я хотел подарить тебе цветы, — продолжал он, словно я ничего и не говорила. — Всего лишь букет цветов. Нечего так ломаться. Ты сказала, что хочешь, чтобы мы были друзьями. Ты сама это сказала. Это не очень по-дружески, Сара.

— Возможно, я ошиблась насчет дружеских отношений. — У меня все внутри оборвалось, когда я осознала, что вежливым поведением не отделаюсь от Джеффа и его приставаний. Я пыталась его игнорировать. Пробовала быть дружелюбной, но твердой. Настало время резкости. — Прости, если я ввела тебя в заблуждение насчет своих чувств, Джефф. Ты просто меня не интересуешь. Ты мне даже не нравишься, если честно. Мне кажется, тебе следует оставить меня в покое. — Вряд ли мои слова можно было истолковать превратно.

Он закусил губу, а затем ударил в дверную коробку с такой силой, что, наверное, ушиб руку, но, похоже, этого не заметил. Я отступила к подножию лестницы и ухватилась за стойку перил; сердце трепетало у меня в груди.

— Ты всегда думаешь только о себе, не так ли? Никогда о том, чего хочу я.

— Всегда о том, чего хочешь ты! Ты не слушаешь. Я никогда не поощряла твоих чувств ко мне. Я никогда не стану встречаться с коллегой. И даже если бы ты не работал в этой школе, ты никогда меня не заинтересовал бы. У нас нет ничего общего. — Я покачала головой. — Бога ради, Джефф, ты ведь даже не знаешь меня.

— Потому что каждый раз, когда я пытаюсь к тебе приблизиться, ты убегаешь. — Он вздохнул. — Просто перестань противиться, Сара. Почему бы тебе не подпустить меня поближе? Это оттого, что ты боишься моего общества? Боишься на самом деле что-нибудь для разнообразия почувствовать? — Голос его зазвучал ниже. — Я знаю, что вся эта игра в Снежную королеву — притворство. Я мог бы сделать тебя счастливой. Я знаю, что нравится женщинам. Я мог бы научить тебя любить себя и свое тело так, как это делаю я.

Я ничего не могла с собой поделать и рассмеялась.

— Ты что, правда, считаешь меня фригидной потому, что я не хочу с тобой спать?

— Ну а в чем тогда проблема? — В голосе его звучала обида. Он искренне не понимал, почему я не нахожу его привлекательным.

— Ты мне не нравишься. Ты не в моем вкусе. И честно говоря, я тебе не доверяю.

— Прелестно, что и говорить. Очаровательно. И что я, по-твоему, должен чувствовать? Я так стараюсь тебе понравиться, прилагаю все усилия, чтобы быть с тобой, и ничего не получаю взамен. Ты всегда мне нравилась, Сара, хотя иногда ты можешь быть самодовольной стервой, но, откровенно говоря, с меня довольно.

Я сложила руки на груди. Возможно, он в конце концов дошел до переломной точки. Я с радостью оставила бы за ним последнее слово, если бы оно было тем самым, которое хотела услышать на эту тему.

— Ты, видимо, считаешь, что я веду себя нагло. Что ж, отлично. Я не удивлен. — Несколько секунд он ходил взад-вперед по крыльцу. — Я знал, что тебя расстроила смерть этой девочки, и решил помочь тебе прийти в себя, Сара. Если бы только ты позволила помочь тебе…

— Я не нуждаюсь в твоей помощи, Джефф, — спокойно сказала я.

Он ткнул в мою сторону пальцем в щель между приоткрытой дверью и косяком.

— Нет, ты не знаешь, что нуждаешься в ней, а я знаю. Я не собираюсь бросать тебя на произвол судьбы в этой истории, даже если ты и хочешь этого.

Я села на нижнюю ступеньку лестницы и подперла голову руками.

— Почему ты не хочешь оставить меня в покое?

— Потому что я переживаю за тебя, Сара.

Он не за меня переживал. Он переживал, как бы поставить галочку около моего имени в своем списочке. В нем жил дух соперничества, и он терпеть не мог проигрывать — дело было только в этом. Мне стало противно на него смотреть.

Он похлопал по двери.

— Не могла бы ты открыть ее по-настоящему, а? Мне лучше поговорить с тобой в нормальной обстановке.

— Я так не думаю. Я действительно устала, Джефф. Может, поедешь домой?

— Да ладно тебе, впусти меня. Что мне сказать, чтобы убедить тебя?

— Не в этом дело, — сказала я, желая только одного: чтобы он ушел. — Мне просто нужно время для себя. Ты… э-э… дал мне богатую пищу для размышлений.

Он кивнул:

— Согласен. Да, это справедливо.

— Значит, ты поедешь домой?

— Да. Через какое-то время.

— Через какое-то время?

Он махнул рукой назад.

— Хочу немного тут поболтаться. Убедиться в твоей безопасности. У меня такое чувство, что за тобой нужно присмотреть. Мне нравится твоя цепочка на двери, она такая хорошая и надежная. Вокруг столько странных личностей. Ты очень уязвима, Сара, ты осознаешь это? Живя тут только с мамой?

Я нахмурилась, пытаясь понять смену его настроения, гадая, не пытается ли Джефф меня напугать. И хотя я не подала виду, но все же насторожилась. Наши препирательства его взвинтили, я от него не отделалась, и это не вызывало оптимизма, я не доверяла ему, и снова у меня возникло подозрение, что два дня назад на подъездной дорожке мог быть именно он. Я выдавила смешок.

— Я не чувствую себя уязвимой. А вот усталость ощущаю. Я собираюсь ложиться спать, Джефф. Пожалуйста, не задерживайся здесь надолго.

— Да я только чуть-чуть тут побуду. Может, увидимся завтра.

— Хорошо, — ответила я, мысленно ругнувшись.

Он сошел с крыльца, бодро мне помахал, снова превращаясь в мистера Приятного Парня, и пошел по дорожке. Я захлопнула дверь и заперла ее на все замки и задвижки. Он сидел на стене в конце сада и курил сигарету, когда я украдкой выглянула в окно. Он казался хозяином этого места.

Позади меня раздался шум, и я вздрогнула. Обернувшись, я увидела стоявшую в дверях гостиной маму.

— Кто это был?

— Никто.

— Ты довольно долго с ним разговаривала. — Она сделала глоток из стакана. Глаза у нее опасно блестели. — Почему ты не пригласила его войти? Стыдишься меня? Боишься, что твой друг осудит тебя из-за меня?

— Он не друг, мама, — сказала я, чувствуя бесконечную усталость. — Я не хотела видеть его в нашем доме. К тебе это не имеет никакого отношения. — У меня родилась мысль, вызвавшая острый страх. — Не разговаривай с ним, если увидишь его. Не открывай дверь, ладно?

— Если захочу, я открою дверь своего дома, — натянуто произнесла мама. — Не указывай, что мне делать.

— Прекрасно. — Я подняла руки. — Впусти его, если хочешь. Кому какое дело?

Видя, что возможность поскандалить ускользает, мама утратила интерес и стала подниматься по лестнице. Я смотрела, как она медленно, пошатываясь, поднимается, и мне хотелось плакать. Я не знала, как справиться с Джеффом, и не с кем было посоветоваться. Я не могла судить, перегнула я палку или нет. Располагала я только подозрениями. Все свидетельствовало лишь о том, что я ему нравлюсь, и ни о чем больше. Ну а мурашки, которые бежали у меня по телу от него, не аргумент для полиции.

И все же есть один полицейский, который может отнестись к этому с вниманием. Если бы я посмела, то попросила бы Блейка избавить меня от Джеффа. Джефф не понравился ему, когда они встретились у церкви. Эта парочка ходила кругами друг перед другом как две ощетинившиеся собаки, которые оценивают свои перспективы в схватке, и я сделала бы ставку на Блейка, так как он одержал бы победу.

Я побрела в гостиную и села на диван, подавляя зевок. Что делать, я решу, хорошенько выспавшись. Джефф благополучно находится на улице, а мы — в безопасности внутри. И утром все, вероятно, окажется много яснее.


1992 год

Через три месяца после исчезновения


— Ты идешь по красивому пляжу, высоко в небе — солнце, — слышу я за спиной голос, растягивающий гласные, нараспев.

Краси-и-и-ивому. Пля-а-а-ажу. Мне скучно. Приходится сидеть очень тихо и неподвижно, не открывать глаза и слушать эту даму, которая все говорит про пляж.

— Песок — чистейшей белизны, мелкий песок, приятный и теплый у тебя под ногами.

Я думаю о своем последнем пребывании на пляже. Я хочу рассказать об этом даме, Оливии. Было это в Корнуолле. Чарли поставил меня рядом с кромкой прибоя и выкопал вокруг меня ров. Он был глубокий и широкий, и когда канал, прорытый братом, соединился с прибоем, вода хлынула и заполнила ров, поднимаясь выше любой волны. Испугалась я только тогда, когда песчаный островок начал размываться подо мной. Отцу пришлось меня спасать. Он закатал штанины и вошел в воду, чтобы забрать меня и отнести туда, где ждала мама. Он назвал Чарли опасным идиотом.

— Идиот, — произношу я сейчас, тихонечко, тише шепота.

Теперь голос Оливии еще более замедляется. Она слушает себя, сосредоточивается. Меня она не слышит.

— Итак, сейчас я собираюсь перенести тебя в прошлое, Сара. — Внезапно мне хочется поерзать, засмеяться или топнуть ногой. — Здесь ты в полной безопасности, Сара.

Я знаю, что в безопасности. Я чуть-чуть приоткрываю глаза и оглядываю комнату. Шторы задернуты, хотя середина дня. Стены розовые. На полке позади заваленного бумагами стола — книги. Это не очень интересно. Я снова закрываю глаза.

— Итак, давай вернемся в тот день, когда исчез твой брат, — воркует Оливия. — Это летний день. Что ты видишь?

Я знаю, что должна вспоминать Чарли.

— Своего брата, — предполагаю я.

— Хорошо, Сара. И что он делает?

— Он играет.

— Во что он играет?

Я всем сказала, что Чарли играл в теннис. Она ожидает, что я скажу «в теннис».

— В теннис, — говорю я.

— Он один?

— Нет, — отвечаю я.

— Кто еще там находится, Сара?

— Я.

— И что ты делаешь?

— Лежу на траве, — уверенно произношу я.

— И что происходит потом?

— Я засыпаю.

Небольшая пауза.

— Хорошо, Сара, у тебя очень хорошо получается. Я хочу, чтобы ты вспомнила о том, что было до того, как ты заснула. Что происходит?

— Чарли играет в теннис.

Я начинаю раздражаться. В комнате жарко. У стула, на котором я сижу, блестящее пластиковое сиденье, и мои ноги к нему прилипают.

— А что еще?

Я не знаю, какого ответа она от меня ждет.

— Кто-то подходит, Сара? Кто-нибудь говорит с Чарли?

— Не… не знаю, — в конце концов отвечаю я.

— Подумай, Сара! — Я слышу возбуждение в голосе Оливии. Она забыла, что должна сохранять спокойствие.

Я подумала. Я помню только то, что помню. Ничего другого нет.

— Я хочу есть, — заявляю я. — Могу я идти?

За спиной у меня слышится вздох и звук захлопнувшегося блокнота.

— Ты не спала, да? — говорит она поднимаясь, выходит вперед и встает передо мной. Лицо у нее розовое, а губы кажутся сухими.

Я пожимаю плечами.

Она ерошит свои волосы и снова вздыхает.

Когда мы выходим в коридор, навстречу нам вскакивают мама и папа.

— Ну как дела? — спрашивает папа, но обращается к Оливии. Ее ладонь лежит у меня на затылке.

— Прекрасно. По моему мнению, мы делаем успехи, — произносит Оливия, и я с изумлением поднимаю к ней голову. Оливия улыбается моим родителям. — Приводите ее на следующей неделе, и проведем еще один сеанс.

Я вижу, что они разочарованы. Мама отворачивается, а папа начинает хлопать себя по карманам.

— Сколько я вам… — начинает он.

— Не волнуйтесь, — быстро говорит Оливия, — вы сможете расплатиться по окончании последнего сеанса.

Он кивает и пытается улыбнуться ей.

— Идем, Сара, — говорит он и протягивает мне руку.

Оливия легонько встряхивает меня, прежде чем снять руку с моей шеи. Это выглядит как предостережение. Когда она меня отпускает, я бегу к отцу. Мама уже дошла до середины коридора.

По дороге домой дождь струится по окнам машины и барабанит по крыше; я признаюсь родителям, что не хочу нового сеанса.

— Даже слушать не желаю, — говорит мама. — Ты поедешь туда, хочешь ты того или нет.

— Но…

— Если она не хочет туда ездить, Лора…

— Почему ты всегда занимаешь ее сторону? — Голос у нее пронзительный, злой. — Ты ее балуешь. Тебе наплевать, как много это значит для меня. Да тебе и на твоего сына наплевать.

— Не говори глупости, — произносит отец.

— Это не глупость, а желание испробовать все возможности, чтобы его найти. — Большим пальцем она указывает назад, на меня. — Она — единственная ниточка, которая ведет нас к пониманию того, что случилось с Чарли. А она не может, или не хочет, говорить об этом. Это должно помочь и ей тоже.

Не помогает. Я очень хорошо это знаю.

— Прошел не один месяц, — говорит папа. — Если бы она видела или слышала что-то полезное, мы уже знали бы это. Ты должна оставить все, Лора. Ты должна позволить нам продолжать жить.

— Как, скажи на милость, мы будем жить? — Мамин голос прерывается, ее трясет. Она оборачивается ко мне. — Сара, я больше не хочу слышать твоих жалоб. Ты снова туда поедешь, будешь разговаривать с Оливией и расскажешь ей, что произошло… расскажешь, что ты видела… потому что если ты этого не сделаешь… если не сделаешь…

Окно рядом со мной запотело. Я протираю его рукавом и смотрю в образовавшуюся прогалинку на бегущий снаружи мир. Я вижу автомобили, людей и стараюсь не слушать мамин плач. Это самый грустный звук на свете.

Глава 10

Утро наступило значительно раньше, чем я ожидала. Сквозь шторы проник пульсирующий свет, и мне понадобилась секунда, чтобы понять: он ярче холодной голубизны утра, и что рассветный луч совершает размеренное движение со скоростью два оборота в секунду.

Я приподнялась, опираясь на локоть, и словно в калейдоскопе, который встряхнули, расплывчатые звуки, доносившиеся снаружи, внезапно распались на различимые составляющие. На деревьях у меня под окном, издавая резкие, отрывистые сигналы тревоги и раздражения, щебетали потревоженные птицы. Как будто в ответ трещали и пищали рации и негромко бормотали взволнованные голоса. Работали двигатели — автомобилей было несколько. Пока я прислушивалась, в переулок въехал еще один, въехал быстро, потом заскрипели тормоза, и мотор выключился. «Кто-то торопится», — подумала я, садясь в постели и откидывая с лица волосы. Затем шаги, размеренные и целеустремленные, слишком близко от дома, чтобы я могла сохранять спокойствие. На дорожке защелкал вылетающий из-под ног гравий, и я вздрогнула, внезапно потеряв охоту выяснять, что случилось. Желание отвернуться к стене и натянуть на голову одеяло было почти неодолимым.

Я не смогла так поступить. В следующую секунду я выскочила из постели, в два шага оказалась у окна и отдернула штору, чтобы выглянуть наружу. Все еще была ночь, ну или близилась к концу. На другой стороне дороги я увидела два полицейских автомобиля, они и потревожили мой сон, их мигалки вспыхивали несинхронно. Прямо напротив дома стояла машина «скорой помощи». Задние двери оказались открыты, а сквозь полупрозрачные боковые окна я видела какое-то движение внутри. Группка полицейских сосредоточилась у задних дверей «скорой», и, вздрогнув, я узнала в одном из них Блейка. Это его машину я услышала, когда та въехала в тупик, он бросил ее под углом к тротуару в нескольких ярдах дальше по улице и оставил дверцу открытой, спеша выбраться наружу. Викерс сидел на пассажирском сиденье, прикрывая глаза от верхнего света. Глубокие морщины на лице выглядели темнее и глубже, но была ли эта перемена в его внешности вызвана игрой света, ранним временем или гнетущей тревогой, сказать трудно. Наверное, всеми тремя факторами.

Я отпустила штору и прислонилась к стене. Только вот понять увиденное я не могла. Я не до конца этому поверила, и если бы, опять отдернув штору, обнаружила абсолютно пустую улицу, почти не удивилась бы. Было что-то нереальное в том, что все эти люди оказались в буквальном смысле у меня на пороге; снова выглянув, я увидела голову мужчины, который направлялся от нашего крыльца к дороге. Что он делал? Что происходит? Почему здесь столько полиции?

В конце дороги была припаркована электротележка для развозки молока. И сам молочник в куртке с отражающими полосами находился там: смутно различимый в ночи, он что-то настойчиво говорил одному из полицейских. Полицейский в форме терпеливо его слушал, кивая, но записей не делал, рацию он держал у самых губ, словно дожидаясь возможности заговорить. Я очень надеялась, что с молочником не случилось никакой беды. Он был приятный человек, работавший в предрассветные часы — между возвращением последних сов и подъемом первых жаворонков, — в молчании передвигаясь в своем сумрачном мире. Я не могла представить себе, что он наделал, чтобы возбудить интерес у такого количества полицейских. И «скорая» здесь.

Стекло передо мной запотело, я нетерпеливо переместилась на другую сторону окна, и этого движения оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание Викерса. Он вышел из машины и, облокотившись на открытую дверцу, заговорил с Блейком. Когда я шевельнулась, наши глаза встретились. Вроде бы не отреагировав, он продолжал беседовать, но взгляда не отвел. Блейк метнул взгляд поверх его плеча, такой быстрый и будничный, что это показалось оскорбительным, затем отвернулся и кивнул. Я поняла: мне не дадут спокойно наблюдать за развитием событий. С усилием оторвавшись от пристальных голубых глаз Викерса, я пошла к гардеробу за одеждой. Мне хотелось сойти вниз, прежде чем в дверь позвонят и разбудят маму — у них достаточно проблем и без истерик по поводу полиции перед домом.

Я вытащила из гардероба «угги» и надела, заправив в них штанины пижамы, затем нашла флисовую куртку и натянула через голову, не расстегивая «молнию». Собравшимся внизу мужчинам было, судя по их движениям, холодно: разговаривая, они потирали руки, и в свете автомобильных фар я видела, как изо рта у них шел пар. Требовалось утеплиться.

На отпирание двери я потратила целую вечность: возилась с ключами и упирающимися задвижками. Сражаясь с ними, я ругалась себе под нос. Снаружи маячил знакомый силуэт, и я вопреки всему надеялась, что Блейк поймет — я пытаюсь открыть дверь, и нет нужды звонить или пользоваться дверным молотком, в противном случае мама точно проснется… Последний засов глухо стукнул, и дверь открылась. Профессиональное выражение лица Блейка на долю секунды сменилось веселым, когда он увидел мои пижамные штаны, разрисованные коровами.

— Милый наряд.

— Я не ожидала гостей. Что происходит? Что случилось?

— Нам позвонили… — начал он и раздраженно умолк, когда я шикнула на него. — В чем дело?

— Я не хочу, чтобы мама знала о вашем присутствии.

Мрачно на меня посмотрев, Блейк вынул из замка ключи от входной двери, затем схватил меня за руку и вытащил из дома. Дверь захлопнулась. Я поплелась за ним по дорожке, внезапно смутившись от сознания того, сколько народу стоит вокруг и наблюдает за нами. Когда мы дошли до садовой калитки, я сказала:

— Это достаточно далеко. И, если не трудно, верни мне ключи.

— Хорошо. — Он опустил их мне на ладонь, и я, зажав ключи в кулаке, засунула руку в карман, подальше от посторонних глаз. — Я объясню тебе, почему мы здесь, если ты расскажешь, что делал твой дружок Джефф в этих краях. Живет он не близко, однако именно здесь мы нашли его среди ночи. С тобой это, случайно, не связано?

Я была унижена.

— Он причинил какие-то неприятности, да? Я думала, он успокоится и поедет домой.

Что-то промелькнуло в глазах Блейка, и его лицо сделалось совсем неподвижным: на нем застыло то холодно-любопытствующее выражение, которое я определила как бесстрастное.

— Значит, он был здесь, чтобы повидаться с тобой.

Я поежилась.

— Он приехал. Я этого не хотела… в смысле, я не знала, что он собирается, и не впустила его.

Блейк ждал, ничего не говоря. Я закусила губу.

— Он привез цветы. Довольно большой букет. Я… я не захотела его взять.

— Это не те цветы, часом?

Они покоились посреди садика перед домом, куда закинул их Джефф, превратившись в непривлекательную связку поломанных стеблей и смятых лепестков. Целлофановую обертку усеяли капельки конденсата.

— Послушай, я не хочу, чтобы у Джеффа были неприятности, — сказала я и с удивлением поняла, что не кривлю душой. — Вчера вечером он немного переусердствовал. Уверена, ничего плохого он в виду не имел. Он был немного раздосадован, что я не… что я не…

— Ответила взаимностью, — подсказал Блейк.

— Спасибо. Да. И поэтому я оставила его здесь, чтобы он успокоился.

— Ясно. В какое время?

— Может, в половине одиннадцатого? — Наморщив лоб, я вспоминала. — Он позвонил в дверь уже после десяти, а затем мы немного поговорили. Я не могла от него отвязаться.

— И ты не впускала его в свой дом.

— Я даже дверную цепочку не сняла, — просто ответила я. — У него было странное настроение.

— Он тебя напугал?

Я посмотрела на Блейка и вдруг поняла: он злится… в ярости, но не на меня.

— Ну… да. Не знаю, были у меня основания пугаться или нет, но вся ситуация с Джеффом… немного вышла из-под контроля. Отказа он не принимает. — Я почувствовала, что смаргиваю слезы, и замолчала, собирая остатки самообладания. — Ты скажи мне: что он натворил?

В этот момент сзади из «скорой» выпрыгнул парамедик, захлопнул дверь и поспешно сел за руль. Совершив компетентно-экономный разворот, он выехал из Керзон-клоуз, по-прежнему переливаясь огнями, за ним последовала одна из полицейских машин, тоже с мигалкой. Когда звук двигателей удалился в направлении главной дороги, я услышала, как завыли сирены. Может, мне показалось, но на лице Блейка отразилось сочувствие. Не успев заговорить, он поднял глаза и вытянулся с нейтральным выражением лица.

— Приветствую вас, шеф. Сара как раз рассказывала о мистере Тернбулле.

Я повернулась. Вблизи Викерс оказался очень похож на черепаху, морщинистую и древнюю.

— Плохи дела, — сказал он. — Вы что-нибудь слышали, Сара? Что-нибудь необычное?

Я покачала головой и обхватила себя руками — мне вдруг стало холодно.

— А что такое? Что я должна была слышать?

Полицейские обменялись взглядами, и заговорил в итоге Блейк по молчаливому приказу Викерса:

— От Гарри Джонса, местного молочника, поступил звонок около, — он сверился с часами, — сорока пяти минут назад. Он кое-что нашел.

Вместо дальнейших объяснений Блейк взял меня за руку и повел вперед, и на сей раз я не сопротивлялась, а вышла за калитку на улицу. Слева от меня стояла машина Джеффа, двумя колесами на тротуаре, багажником ко мне. Правая шина была изрезана и клочьями истрепанной резины лежала на дороге. Заднее стекло покрылось паутиной трещин, осколки блестели и на дороге. В ужасе я схватилась за горло. На подгибающихся ногах я сделала еще несколько шагов. Отсюда я увидела темноту и пустоту на месте бокового стекла: оно было разнесено вдребезги, из рамы торчали острые зубцы.

— Но зачем Джеффу крушить свою машину? — спросила я, все еще не понимая.

— Он этого не делал. Ваш молочник нашел его на переднем сиденье. Тот, кто разбил машину, боюсь, сделал то же самое и с ним.

— Что? — Сердце забухало у меня в груди, в горле пересохло так, будто его сдавили. Я повернулась к полицейским. — Он не…

— Не умер, нет. — Викерс выдавил эти слова хриплым, усталым голосом. — Но состояние у него неважное, моя дорогая.

— Ранения головы, — объяснил Блейк. — Впечатление такое, будто напавший ударил его с близкого расстояния каким-то тупым предметом, очень жестоко. Вы видите, какие повреждения он нанес его автомобилю.

Я видела и не могла представить, как можно было выжить после такого нападения.

Словно читая мои мысли, Викерс кивнул в сторону машины.

— То, что он находился внутри, возможно, спасло ему жизнь. Рама защитила его от самых страшных ударов. Понимаете, замкнутое пространство. Нет места, чтобы как следует размахнуться.

Он изобразил удар, и желудок у меня сжался. Я покачнулась, спина покрылась потом, под грудью защекотало. Руки и ноги стали ледяными, голова закружилась. Я закрыла глаза, отгораживаясь от увиденного, как будто можно было избавиться от него, если не смотреть. Тьма подступила так близко, оказалось так легко скользнуть в нее, подальше от всего. Чьи-то руки, я знала — это Блейк, взяли меня за плечи и крепко сжали.

— Расслабьтесь. Вдохните поглубже.

С закрытыми глазами я несколько раз набрала полные легкие чистого ночного воздуха, смутно ощущая, как Блейк разворачивает меня прочь от автомобиля, прочь от участка земли, блестевшего от черноватой жидкости, жидкости, которая, теперь я это поняла, была кровью. Подведя меня к садовой стене, он нажал мне на плечи и усадил на нее, поддерживая до тех пор, пока я не отмахнулась от него и не заверила, что не упаду.

Как в тумане я слышала его объяснения Викерсу: Джефф приехал на Керзон-клоуз повидаться со мной, но после половины одиннадцатого я его не видела. Между двумя детективами повисло молчание. Я почти слышала, как работает мозг Викерса.

— Хорошо, — произнес в итоге Викерс. — Значит, наш приятель приехал сюда, но получил от ворот поворот с пожеланием отправляться домой. Однако далеко он не ушел. Почему?

Я оправилась настолько, что смогла заговорить.

— Он сказал, что хочет немного здесь побыть. Он сказал… он сказал, что тут ошиваются какие-то странные личности.

— Он именно так и сказал? — быстро спросил Викерс.

Я кивнула.

— Что он имел в виду? — в недоумении обратился с вопросом Викерс, в основном к самому себе. — Может, он что-то видел?

— Может, он просто искал пред лог поболтаться рядом, — заметил Блейк.

Я почувствовала, что краснею.

— И мне так кажется. Я подумала, ему просто нужно успокоиться перед возвращением домой. Он курил, когда я выглянула в окно.

Викерс провел по лицу ладонями, которые сухо зашуршали по начавшей проступать у него на подбородке щетине.

— Стало быть, парень взвинчен и раздосадован, не знает, что делать дальше, и решает слегка остыть тут поблизости.

— Думаю, отчасти он хотел показать мне, будто не собирается уезжать только потому, что я попросила его об этом.

Викерс кивнул.

— Более чем вероятно. Итак, он сидит здесь, никого не трогает, насколько мы знаем, — ты проверишь в округе, как только удобно будет ходить по домам, хорошо, Блейк? Просто спрашивай, не слышал ли кто-нибудь нечто странное среди ночи. Хотя этот дом — ближайший к месту происшествия. — Он посмотрел на меня. — Это ваша комната там, по фасаду? Что ж, если вы ничего не слышали, то, интересно, кто бы тогда мог услышать. На этой улице нет только что родивших матерей, а?

Я покачала головой, невольно изумившись, и на лице Викерса отразилось разочарование.

— Они самые лучшие свидетели в мире. Бодрствуют в самое неподходящее время — им нечего делать, кроме как кормить своих малышей и смотреть в окно. Кормящие матери и пенсионеры — две мои любимые категории свидетелей.

Какая-то мысль не давала мне покоя. Я посмотрела на коробки и пакеты у дороги и нахмурилась.

— Что такое? — спросил Блейк, внимательно за мной наблюдавший.

— Ничего… просто этим утром должны собирать благотворительную помощь. Мне показалось, будто я слышала их, они переговаривались. Я была в каком-то полусне… не знаю точно, в котором часу. Но для их прихода, наверное, слишком рано, не так ли? — Я рассеянно посмотрела на свое запястье только для того, чтобы увидеть — часы я не надела. Я подняла глаза и увидела, как Блейк и Викерс обмениваются многозначительными взглядами. — Вы думаете, что… я слышала это, да?

Никто мне не ответил, вынудив прийти к самостоятельному заключению.

— О Боже.

Блейк кашлянул.

— Если вы не против, сэр, я переговорю с нашими в форме, Нужно организовать эвакуацию машины.

— Нельзя оставлять ее здесь, — кивнул Викерс. — Однако сделайте там снимки по максимуму, прежде чем ее уберут… проследи, чтобы эксперты серьезно отнеслись к данному делу. В любом случае это покушение на убийство.

Я перевела взгляд с него на Энди Блейка, прочитав на их лицах то, чего никто из них не произнес вслух. Они планировали вести это как расследование убийства. Что означало высокую вероятность смерти Джеффа.

Блейк перешел дорогу, направляясь к одному из все еще остававшихся там полицейских автомобилей, и двое сидевших в машине высунулись наружу, чтобы поговорить с ним. Я наблюдала, как они переговариваются и перебрасываются шутками, пока Викерс продолжал, роняя сухие как пыль слова, скорее для себя, чем для меня.

— Значит, он сидел там среди ночи. Возможно, немного прогулялся вокруг, чтобы поостыть после вашей небольшой размолвки. Был он смущен? Думаю, да. Свалял дурака перед девушкой, которая ему нравится, и теперь приходил в себя. Он водил «гольф». Приятный маленький автомобиль, но, желая отобрать машину, на владельцев «гольфа» не нападают. «Мерс», «ягуар», может, «БМВ», но не маленький «фольксваген». Кроме того, если хочешь забрать машину, не станешь нападать на человека, когда он в ней сидит. Кровь и все такое в салоне. Кто захочет ехать в такой грязи? Ты вытаскиваешь водителя на дорогу, наносишь ему несколько ударов, чтобы он лежал и не мешал тебе, а затем уезжаешь — в лучшем виде.

Викерс вздохнул, сосредоточив взгляд на багажнике машины. Было понятно, что видит он не покалеченный автомобиль, а тот, который несколько часов назад стоял здесь, припаркованный у тротуара, — идеальный, тщательно ухоженный, чистый и сияющий.

— Я подхожу, готовый к экзекуции, — тихо сказал он. — Я принимаюсь с водителя, верно? Мешаю ему отъехать. Открываю дверь и начинаю наносить удары. Он отвечает, а может, у него не было возможности, но он соскальзывает к пассажирскому сиденью и я больше не могу размахнуться под нужным углом. Я считаю, водитель получил достаточно, но по-прежнему зол. Я не удовлетворен. Однако остается еще автомобиль. Я могу выместить свои чувства на нем. Поэтому разбиваю окна со своей стороны и перехожу к заднему стеклу. Отличная большая цель. Затем достаю нож и пропарываю шины. Но по какой-то причине я не могу зайти с левой стороны. Почему же?

— Недостаточно места? — высказала я предположение. Живая изгородь соседей нуждалась в стрижке, листья нависали над дорожкой. Между стоявшей машиной и разросшимися кустами и пройти-то трудно.

Викерс нахмурился.

— Может быть. Но может быть, мне не нужен автомобиль с той стороны. Я смотрел на него справа — может, даже разглядывал его. Я сосредоточился на нем. В моем сознании он неразрывно связан с человеком, на которого я нападаю. — Он обернулся, чтобы посмотреть на дома через дорогу, обращенные фасадами в нашу сторону. — Можно подумать, там кто-то наблюдал. Интересно: может, кто-то из ваших соседей видел слоняющегося здесь странного типа.

Я посмотрела в том же направлении — садики перед домами внезапно предстали как потенциальные укрытия, и я вновь почувствовала покалывание в затылке, которое ощущала все эти дни, и вдруг поняла: за мной наблюдают. Я подумала, не сказать ли об этом Викерсу. Однако тут же засомневалась, не схожу ли с ума.

Не успела я заговорить, как Викерс продолжил:

— Но о чем это место преступления точно мне говорит, так это о том, что напавший знал свою жертву и имел представление, как много значит для него машина. Поэтому мы спросим мистера Тернбулла о его друзьях, когда он будет в состоянии с нами поговорить. — Тон детектива выдал, о чем он думал на самом деле: «Если он будет в состоянии с нами поговорить».

Джефф всегда заботился о своем автомобиле. Приводил его в порядок, прежде чем сесть за руль, смахивал сухие листья и прутики из-под дворников, проверял передний и задний бамперы на предмет вмятин.

— Машина находилась в отличном состоянии. Можно было догадаться, что он ее любил, — медленно произнесла я. — Для этого нет необходимости знать его.

— Но нужно было знать о нем нечто такое, что заставило так на него наброситься. Как вы не понимаете? — возразил Викерс. — Я насмотрелся на разные виды проявления насилия, и все в этой сцене говорит об открытых чувствах. — Он снова посмотрел на машину, упершись руками в бока, и покачал головой. — Хотелось бы мне знать, как это связано.

— Связано? С чем связано?

Викерс посмотрел на меня.

— Вам не кажется, будто это связано с тем, что случилось с бедной маленькой Дженни Шеферд? А зачем, по-вашему, мы здесь с Блейком?

— Но я не понимаю… — начала я. Он положил ладонь мне на руку.

— Сара, взгляните на факты. У нас мертвая девочка. Этот мужчина ее знал, был одним из ее учителей, он оказывается далеко от своего дома, на улице, которая, если смотреть по прямой, совсем рядом с местом, где жила Дженни. Его едва не убил неизвестный человек или люди. Дженни погибла насильственной смертью. Слишком много совпадений, чтобы я их проигнорировал. Всё происходящее в этом пригороде, всё может иметь какое-то отношение к убийству Дженни. У меня на руках два очень жестоких преступления, которые выходят далеко за рамки обычного уровня преступности в этом районе. Если я разделю их, то, вероятно, достигну какого-то прогресса тут и там; возможно даже, мне посчастливится наткнуться на свидетеля либо мой убийца будет ждать случая сознаться. Маловероятно, но такое бывает. Если я буду вести эти дела по отдельности, то придется ждать прорыва, который может так никогда и не наступить ни в одном из них. Но объединив их, я получу возможность выстраивать варианты, понимаете? Точки совпадений. Это как в алгебре: вам нужны два уравнения, чтобы решить задачу. — Лицо старшего инспектора светилось воодушевлением: он действительно любил то, чем занимался. На мгновение он увел меня в сторону сравнением с алгеброй, мой разум отвлекся на воспоминание о том, как мне когда-то сказали, что у меня нет математических способностей, совсем никаких…

Викерс продолжал:

— Однако пусть вам не кажется, будто я решил, что убивший Дженни виновен и в этом преступлении. Это возможно, но нуждается в проверке, однако, понимаете, я на этом не зацикливаюсь. Есть то, что объединяет эти два преступления, они чем-то связаны, Сара. Возможно, мотивом.

Я поймала брошенный искоса взгляд этих острых глаз и, как примерная ученица, выдвинула предположение:

— Месть?

— Правильно. — Он широко улыбнулся мне, как добрый дядюшка. — Наш парень Джефф мог по самые уши завязнуть в том, что случилось с Дженни, и не нужно быть гением, чтобы это понять. Как я слышал, он парень не промах. Мы знаем, Дженни с кем-то спала, а у него, без сомнения, была возможность с ней познакомиться, сказать ей, будто она особенная, заставить ее делать все, что он ни попросит. Не в первый раз учитель воспользовался бы своим положением, не так ли?

— Но это не совпадает с тем, что Дженни сказала Рейчел, — возразила я. — Или с фотографией, которую она ей показывала.

— Из того, что нам сказала Рейчел, — осторожно проговорил он, — я не всему верю. Дженни могла ей солгать, чтобы сбить со следа. И Рейчел скорее всего была не совсем правдива, даже теперь. Кто-то, вероятно, пытался увести нас в сторону. Мы не нашли ни этой фотографии, ни чего-то другого, что доказывало бы искренность Рейчел.

Я не могла поверить, будто Джефф спал с Дженни — это не по его части, — но знала, что старший инспектор прислушается ко мне не больше, чем к Рейчел.

— Дженни оказалась беременна. Вы можете сделать анализ ДНК, чтобы узнать, от кого?

— Не волнуйтесь, сделаем. Но пройдет какое-то время, пока мы получим результаты. И потом, сейчас вопрос состоит не в том, был или не был Джефф Тернбулл виновен в растлении Дженни Шеферд, а в том, могли кто-нибудь посчитать его виновным. Кто-то сложил два и два. Может, у него чуть больше информации, чем у нас. Не исключено, что это просто подозрение. Но как бы то ни было, этот человек желает как-то поквитаться за Дженни и не готов ждать, пока с этим разберется полиция.

Перед моим мысленным взором встал Майкл Шеферд, человек, преображенный горем, человек с тьмой в глазах, и я поняла: Викерс видит то же самое. Воображаю себе взрывную силу, которая могла вырваться на свободу, если бы это сочетание гнева, чувства вины и подозрений обрело цель.

— Энди, — сказал Викерс, кивнув в сторону Блейка, — пообщайся в свое время с заинтересованными сторонами. Мы не можем разбудить их среди ночи без каких-либо улик, но поговорить стоит, как вы думаете?

Я видела: все идеально сходится, — но по-прежнему была настроена скептически. Я никогда, ни за что в жизни не поверила бы, будто Джефф способен к растлению ребенка, и не только из-за его упорного ухаживания за мной. Это просто не соответствовало тому, что я о нем знала, его пылкому интересу к женщинам, а не к девочкам. Мне с трудом верилось в его способность совершить насилие и тем более убить. С другой стороны, несколько часов назад я видела его возбужденным и не могла отделаться от охвативших меня сомнений. Я не знала точно, на что был способен Джефф. Мне пришлось согласиться: в чем-то он провинился, ведь не случайно ему проломили череп?

Я и сама чувствовала себя виноватой. Я предполагала, что Викерсу неплохо было бы узнать о другом инциденте с применением насилия — о нападении на меня. Я не обладала его верой в силу совпадений, но это стало бы еще одной частью картины, которую он создавал. Однако не успела я открыть рот, чтобы рассказать об этом, как слова умерли, оставшись непроизнесенными. Первое и главное: мои причины не сообщать об этом все еще никуда не делись. Второе: он мог не понять этих причин. И третье: я по-прежнему не привязывала этот случай к данному делу. Если бы я оказалась права и именно Джефф был тем, кто на меня напал, что ж, теперь он выбыл из игры. Мне не придется волноваться на его счет, пока он в больнице.

Но самая главная причина, побудившая меня ничего не говорить Викерсу, оказалась более основательной: я ему не доверяла. И была абсолютно уверена, что и он не доверяет мне. Цеплялся ли он за смущение, которое я испытывала в связи с Джеффом, или у него имелись какие-то свои собственные соображения, но впервые в том, что он мне говорил, чувствовалась резкость. И мысль об этом заставила меня соблюдать осторожность. Я с трудом вернулась в настоящее, к реальности озябших ног и до ужаса одолевающей зевоты, и приготовилась потягаться умственными способностями с этим полицейским.

Викерс отдохнул, помолчав, но теперь он снова повернулся ко мне, блестя своими все подмечающими глазами.

— Если бы вам стало известно нечто относящееся к делу в свете сказанного мной — в смысле, если бы вы знали, будто есть связи, о которых мне следует знать, — вы сообщили бы мне, не так ли?

— Но ведь вы опускаете нечто очевидное, — скованно проговорила я, осознавая, что Викерс подталкивает меня в этом направлении, и если я уклонюсь от упоминания об этом, то вызову гораздо больше подозрений, чем ликвидирую. — Ведь я тоже знала Дженни. Учила ее. Я нашла ее тело. И все это, — я махнула рукой в сторону машины, не желая вдумываться, что это может означать, — случилось у моего порога. Поэтому я нахожусь в самом центре ваших совпадений, вам не кажется?

Викерс тонко усмехнулся, и я с грустью убедилась в правоте своих подозрений. Но он мне нравился… Я собрала все имеющиеся у меня способности к логике.

— Мне, однако, кажется, что в ваших рассуждениях есть ошибка.

Он поднял брови.

— Это не имеет ко мне никакого отношения. Мне ничего не известно о случившемся с каждым из них. — В моем голосе появилась легкая, едва уловимая нотка усталости. — Иногда бывают просто совпадения. Почему должна быть связь между двумя этими событиями? — Или даже тремя? Я еще больше утвердилась в правильности своего поступка, не дав в руки Викерсу это скромное оружие.

— Связь не обязательно должна быть, но пока я собираюсь допустить ее существование. Ваше нежелание или неспособность ее увидеть отнюдь не означает, что вы не знаете ничего, возможно, представляющего для меня интерес. Два подобных преступления — два жестоких нападения… разумеется, я собираюсь обнаружить связь.

— Я думаю, вы ищете схему, которой нет, поскольку прежде всего понятия не имеете, что случилось с Дженни. Добавьте это в ваше уравнение.

— У нас несколько линий поиска. В настоящее время мы не имеем права обсуждать их с представителями общественности, но данное расследование ведется очень активно.

— А с виду не скажешь, — ядовито заметила я. — Впечатление такое, будто у вас нет ни идей, ни доказательств и вы пытаетесь построить какие-то гипотезы, над которыми работаете с момента обнаружения тела Дженни. Я знаю, как работает полиция. Когда у вас нет доказательств, вы начинаете заниматься творчеством. — Мне вспомнилось лицо моего несчастного отца, с которым снова и снова беседовали. Облако подозрительности, окутавшее нашу семью… если бы полицейский, который вел расследование, постарался, оно могло быть развеяно. Я опять заговорила, негромко, со страстью: — Даже не думайте, что я намекаю на себя. Я никак с этим не связана и не понимаю, почему обстоятельства складываются так, что заставляют вас думать, будто я имею к этому отношение. Я знаю только одно: я с самого начала старалась оказать как можно больше помощи. Мне неизвестно, почему это случилось с Джеффом или почему убили Дженни, но если бы я располагала хоть какими-нибудь сведениями, то давно сообщила их вам.

— Посмотрим, — произнес Викерс, холодно глядя на меня. — Посмотрим.

— Вы закончили со мной?

— Пока да. Но вы еще можете нам понадобиться. — Викерс зашагал к автомобилю Блейка. — Не уезжайте никуда надолго, хорошо?

Я гордо проследовала к своему дому. Зеркало в прихожей отразило мои побелевшие от ярости глаза и растрепанные волосы. Губы оказались сжаты в тонкую линию, и я расслабила их только усилием воли. Я догадывалась о намерении Викерса вывести меня из равновесия, и это ему удалось. Но еще я понимала, что не знаю ничего полезного для него. Нападение на меня уводило в сторону, но теперь я не могла сказать ему о нем — ведь у меня уже было предостаточно времени это сделать. А значит, я скрыла от полиции, возможно, нечто важное и чувствовала себя из-за этого виноватой и выглядела виновной. Если я не поостерегусь, все может закончиться самым печальным образом.

Единственное, о чем мне вспоминать не хотелось, — это Джефф, но едва я себе в этом призналась, как не могла уже думать ни о чем другом. Я посмотрела на часы в кухне — почти пять — и отказалась от мысли вернуться в постель. Налив себе кружку чаю, я стала медленно, один за другим, перебирать факты. Джефф в больнице. Это плохо. Очень плохо. У него травмы головы. При этой мысли меня замутило. Он может умереть. Может и выжить, но вряд ли. У него перспектива навсегда быть скомпрометированным. Однако не исключено, что он полностью поправится. Мне хотелось верить, будто последнее наиболее вероятно, но я сомневалась. О Джеффе Блейк и Викерс говорили с мрачным видом. Я добавила себе молока и размешала, уже не уверенная, хочу ли выпить этот чай, но обязанная сделать это. Неужели они пытались заставить меня почувствовать себя виноватой, чтобы я рассказала им все, о чем мне стало известно?

Я сидела за кухонным столом и следила за вьющимся над кружкой паром. Ирония состояла в том, что я, несмотря на мою яростную отповедь Викерсу, оказалась расположена с ним согласиться. Я действительно чувствовала себя виноватой. Если бы я была немного благосклонней к Джеффу… если бы я действовала, исходя из ощущения, что кто-то за мной следит… если бы я попросила их расследовать, кто на меня напал… тогда все могло бы быть по-другому. Хотя я и не старалась туда попасть, но каким-то образом очутилась в центре всего. Неплохо бы понять почему.


1993 год

Через десять месяцев после исчезновения


Солнечным апрельским вечером на лужайке копается черный дрозд. Я сижу на крыльце и шевелю пальцами внутри туфель. Правила предельно ясны: мне разрешено сидеть там, но не покидать садик перед домом. Если со мной кто-то заговорит, я должна уйти в дом и позвать маму. Настроенная против людей, я сделалась очень застенчивой.

Дрозд — красивая блестящая птица с круглыми янтарно-красными глазами, не мигая таращится на меня, разгуливая по лужайке и ковыряясь в траве в поисках клочков мха. Он сооружает гнездо в кустах остролиста по соседству, таская полный клюв материалов туда, где его бурая подружка руководит строительством. Она без устали поет, подбадривая его. Заслонив глаза, я пытаюсь разглядеть ее в ветвях, и в этот момент кто-то со мной здоровается. Дрозд взмывает с лужайки вверх, испуганно хлопая крыльями. Я вскакиваю, готовая бежать в дом, но мужчина, стоящий в конце подъездной дорожки, кажется приветливым. На поводке у него собака, рыжий сеттер, и пес возбужденно приподнимается на задние лапы, виляя хвостом.

— Приятный вечер, правда?

— Да, — почти беззвучно отвечаю я.

— Это ваш дом?

Я киваю.

— Мы только что поселились чуть дальше от вас. Семнадцатый дом. — Он кивает в ту сторону. — У меня маленькая дочка примерно твоего возраста — Эмма. Ей девять лет. А сколько тебе?

— Мне тоже девять, — отвечаю я.

— Прекрасно. Что ж, приходи как-нибудь к нам, вы поиграете вместе. Она ищет новых подруг.

Я киваю, широко улыбаясь. Новая подруга. Я уже представляю себе девочку — такую же темненькую, как я — светленькая; девочку, которая не боится высоты и пауков; девочку, которой нравятся рассказы про животных и балет и которая любит наряжаться в старую одежду, чтобы разыгрывать сцены из книг.

Позади меня входная дверь распахивается с такой силой, что ударяется о стену внутри дома.

— Убирайтесь отсюда! — Лицо мамы искажено почти до неузнаваемости. — Оставьте мою дочь в покое!

Мужчина делает шаг назад, утаскивая собаку за спину, оцепенев от шока.

— Простите… я… я не подумал. Просто… мы переехали на эту улицу и…

— У него есть дочка, — говорю я маме, желая, чтобы она поняла и перестала так на него смотреть.

— Разве вы не учите ее не разговаривать с незнакомыми людьми? Не заботитесь о ее безопасности? — Она почти кричит.

Мужчина быстро извиняется и уходит, не прощаясь. Я надеюсь, он вернется вместе со своей дочерью и мы еще сможем подружиться, как только я объясню ему про маму, Чарли и правило.

Мама ждет, пока мужчина скроется из виду, и тогда крепко хватает меня за руку.

— Иди в дом и отправляйся в свою комнату! Я же запретила тебе с кем-либо разговаривать.

— Но… — начинаю я, желая защититься.

— В дом!

Она тащит меня через порог и толкает к лестнице, выпустив мою руку, когда я теряю равновесие, поэтому я падаю, ударившись головой о перила. Я начинаю плакать, через рыдания обращаясь к отцу, маме и пытаясь найти хоть какое-то утешение.

Мама стоит спиной к входной двери, прислонившись к ней и зажав руками рот. Глаза у нее круглые, и я вижу, как дрожит ее юбка — так ее трясет. Слева от меня — какое-то движение. Отец стоит в дверях гостиной, глядя не на меня, а на маму. Я прекращаю визжать, но продолжаю непрерывно всхлипывать, напоминая папе, что я здесь, на полу, мне больно.

— Лора, — говорит он не своим голосом, — так не может продолжаться. Ты обижаешь людей. Обижаешь Сару. Ты должна остановиться.

Мама сползает по двери, сворачивается в комочек, плечи у нее трясутся. Она шепчет, так тихо, что я едва улавливаю:

— Я не могу…

Папа хватается за голову.

— Так не может продолжаться, — повторяет он. — Я не могу так жить.

Затем он разворачивается и захлопывает за собой дверь в гостиную, уходя от нас обеих.

Я поднимаюсь с пола и иду наверх, оставив маму в прихожей. Я иду в родительскую спальню, где в зеркале вижу свое красное и несчастное лицо. Глаза у меня большие, в них стоят слезы. Над правым глазом уже набухает шишка, а на руке видно кольцо из пяти красных отметин, заканчивающихся пятью алыми полумесяцами — там, где мамины ногти вонзились в мою кожу. Острыми углами в горло впивается ощущение, что она меня не любит и я снова ее подвела. Я проглатываю это, чтобы оно комом опустилось в желудок. Я не очень поняла произошедшее между родителями, но знаю: виновата в этом я. Я не послушалась маму и подвела ее. Отныне я буду хорошей. Я буду лучше, чем хорошей. Я буду идеальной. И никогда больше ее не разочарую.

Глава 11

Хотя медицинские стационары никогда не закрываются, я позвонила в больницу Святого Мартина, куда, как сказали мне полицейские, увезли Джеффа, только после восьми. Это самая большая больница в районе, она была построена в Викторианскую эпоху, реконструирована в лучших традициях бруталистического стиля в шестидесятые годы и занимала обширный участок земли рядом с дорогой, движение по которой шло в обе стороны. Здесь имелось большое отделение несчастных случаев и скорой помощи и множество других специализированных отделений, здания которых в беспорядке располагались на ее территории. При всей серьезности ранений в этой больнице Джеффу могли оказать нужную помощь. Я сидела за кухонным столом, следила за стрелками часов, описывавших круги, и хотела позвонить и в то же время боялась — а вдруг услышу плохую новость или узнаю о его смерти. Я не лицемерила, надеясь, что он выживет. Я никогда не желала Джеффу плохого, а только хотела, чтобы он оставил меня в покое.

Не знаю, какой уж там был уровень медицинского технического оснащения, но коммутатор в больнице Святого Мартина на современный не тянул. Когда я добилась наконец соединения с отделением несчастных случаев и скорой помощи, меня трясло. Женщина, говорившая с нисходящей интонацией выходцев из Южной Африки, сообщила, что — да, Джефф Тернбулл является их пациентом, и что — нет, он еще не пришел в себя. Больше ничего о его состоянии она в данный момент сообщить мне не могла.

— О, прошу вас… — взмолилась я, до предела накачанная кофеином и напряжением.

— Я не могу, так как недавно пришла на смену, — раздраженно ответила она. — Я сказала вам все, что знаю сама.

— Ясно, — покорно проговорила я. — Я могу его навестить?

Последовала крохотная пауза.

— Если хотите. — Голос прозвучал с такой интонацией, будто более странной просьбы она никогда не слышала. Ее акцент убрал «о» из слова «хотите», оставив всего два слога, полных изумления. Если хтите.

Я поблагодарила и повесила трубку, испытывая нелепое облегчение. До тех пор пока Джефф не умер, есть надежда. А посидеть у его постели, даже если он и не придет в себя сразу, — хоть какое-то занятие. Возможно, оно даже немного приглушит чувство вины.

Больница находилась слишком далеко, чтобы я смогла одолеть этот путь пешком. Вместо того чтобы вызвать такси или выяснить расписание автобусов, я позвонила Джулз. Так мне казалось быстрее. Кроме того, она была у меня в долгу. Я неоднократно забирала ее с вечерних свиданий, которые пошли не по тому сценарию. Она, самое малое, могла отплатить мне той же любезностью.

Когда Джулз подъехала к дому, я сразу же поняла: она не в настроении, поскольку, когда я выбежала к машине, она даже не улыбнулась. Никакой косметики. Спутанные волосы стянуты в хвост. Толстовка с капюшоном и спортивные штаны. Это была Джулз прямо из постели.

— Я так тебе благодарна, — сказала я, садясь на переднее пассажирское сиденье.

Джулз водила «тойоту», знававшую лучшие дни. Заднее сиденье оказалось завалено коробками бумажных салфеток и компакт-дисками без чехлов. На тканевой обшивке у нее над головой виднелись полоски туши для ресниц — результат привычки подкрашиваться во время остановок перед светофорами; щеточка всегда поднята к потолку, когда она отводит ее вверх, разделяя ресницы ногтем. Было похоже, будто она давила там пауков.

— Еще бы. Я глазам своим не поверила, когда посмотрела на часы.

— Прости, — не вполне искренне извинилась я.

— А кстати, на сколько тебе назначено?

— На… девять тридцать.

Я сказала ей, что мне нужно на прием в больницу, а моя машина в гараже. Это показалось проще, чем пытаться объяснить, почему я хочу повидать Джеффа, когда ей известно о моем отношении к нему. При мысли о разговоре, который за этим последует, уровень моего стресса поднялся до следующей отметки. Ложь являлась единственным продуктивным вариантом. Хотя теперь, когда мы сидели рядом, мне подумалось, что я могла бы и положиться на Джулз. Все же она моя приятельница. Единственная трудность состояла в том, что я не представляла, с чего начать. Я никогда не доверяла ей настолько, чтобы рассказать правду о своей семье, о тех вещах, которые сделали меня тем, кем я стала, а теперь на это не было времени.

— Эта твоя машина — просто груда дерьма, — сказала Джулз, с ругательством переключая скорости. — Тебе нужна новая.

Мне нужны были запасные ключи, но тетя Люси их еще не прислала. Она пообещала, что они будут у меня к понедельнику. А пока моя машина предположительно по-прежнему стоит рядом с домом Шефердов. Желания пойти проверить у меня не возникало.

— Ты нервничаешь? — Джулз смотрела на меня с подлинным, хоть и запоздалым сочувствием. Я сообразила, что кусаю нижнюю губу.

— Да не особенно… просто проверю спину.

— Я и не думала, что у тебя проблемы со спиной. Обычно это беда высоких. Но я заметила: ты прихрамывала, когда вышла сейчас из дома. Давно это тебя беспокоит?

— Некоторое время, — туманно ответила я, глядя в окно. Мы уже находились недалеко от больницы. Движение было плотное — ясным субботним утром люди направлялись в магазины. Джулз пристроилась в конец автомобильной очереди и посмотрела на часы на приборной доске.

— Уйма времени.

— Э… да.

Больше я ничего не сказала, и Джулз, включив радио, стала подпевать какой-то незнакомой мне песенке. «О, потому что ты мне солгала… Не пытайся этого отрицать…»

Постепенно, черепашьим шагом мы продвигались вперед, и Джулз наконец смогла выбраться из потока машин, решительно свернув на полосу к больнице. Мы въехали в ворота и остановились перед доской с указателями примерно двадцати отделений.

— Куда?

Я тупо смотрела на указатели, в смятении читая надписи. «Несчастные случаи и скорая помощь» оказались налево.

— Налево, пожалуйста.

Автомобиль не двинулся с места.

— Ты уверена? — Джулз хмурилась. — Я думала, тебе надо в амбулаторию.

Стрелка на амбулаторию изгибалась на манер вопросительного знака и, судя по всему, уводила нас далеко от нужного мне места.

— Мм… нет. Кабинет специалиста, к которому я иду, находится рядом с отделением неотложной помощи, — неуклюже соврала я. — Во всяком случае, мне нужно туда.

— Правда? Как странно. Обычно эти две службы располагаются совершенно отдельно, не так ли?

Я кивнула, надеясь, что она прекратит задавать вопросы и просто отвезет меня туда.

Джулз со вздохом на меня посмотрела.

— Ладно, ради тебя я пожертвую остатком утра.

— Что?

— Пойду с тобой. Ты жутко выглядишь, Сара. Не знаю, нервы это или что-то другое, но выглядишь ты так, будто совсем не спала, и тихая такая. — Она похлопала меня по колену. — Не переживай, я с удовольствием. Только поставлю машину, и пойдем туда вместе.

— Нет! — Я начала паниковать. — Пожалуйста, Джулз. Я хочу пойти туда одна.

— Прости, что предложила. Я думала, это поможет. — С разгневанным лицом она остановилась у места высадки пассажиров перед стоянкой машин «скорой помощи». — Полагаю, тебе по силам будет добраться домой самостоятельно после твоей консультации.

— Со мной все будет хорошо. — Я предпочла оставить без внимания ударение, сделанное ею на последнем слове, и догадалась, она мне не поверила. Она хорошая подруга, лучше, чем я заслуживала, но сейчас для меня важно было только одно: узнать, как Джефф, и выяснить, что произошло. Я взяла свою сумку и открыла дверцу. — Спасибо, что подвезла.

— Не знаю, что все это значит, Сара, — сказала Джулз, глядя прямо перед собой, — но на меня это впечатления не произвело. Чем бы это ни было, постарайся справиться со всем до возвращения на работу, хорошо?

Я ей не ответила, но не стала торопиться входить в здание, а следила, как она отъезжает, надеясь, что Джулз помашет рукой, захочет простить меня. И Джулз — это Джулз: уезжая, она улыбнулась мне.

Внутри я встала в конец очереди, образованной будущими пациентами, которые осаждали регистратуру с ошеломляющим ассортиментом проблем, и для их решения, похоже, требовалось посидеть на оранжевых пластмассовых стульях, дожидаясь, пока тобой займутся. За двустворчатыми дверями лежала земля обетованная, где оказывали медицинскую помощь, но хотя через них непрерывно сновал больничный персонал, словно рабочие пчелы в солнечный день, никого из комнаты ожидания, судя по всему, туда еще не уводили. Стулья заполнялись. Я совершенно не испытывала никакого желания сидеть там и надеялась, что меня ждать не заставят. Это отделение для пострадавших от несчастных случаев превосходило размерами отделение в скромном медицинском центре, куда я обычно ездила с мамой, но по организации процесса большей рациональностью не отличалось.

Взгляд регистратора за защитным стеклом просветлел, когда я наконец-то добралась до ее стола. В отличие от большинства других людей в очереди крови на мне не было и изъяснялась я связно. Даже просьба у меня оказалась простая — я лишь хотела увидеть Джеффа. Тем не менее регистратор, видимо автоматически, попросила меня сесть на один из пластиковых стульев слева, но в этот момент из двустворчатых дверей стремительно вышел врач в измятом голубом хирургическом костюме и перебил ее:

— Карен, тебе удалось разыскать ближайших родственников Джеффа Тернбулла?

— У меня не было возможности, — холодно ответствовала она, взмахом руки указав на очередь. — Я немножко занята.

Врач со вздохом расчесал пятерней свои очень неопрятные волосы.

— Нам нужно будет поставить их в известность, если потребуется операция.

Это был подарок.

— Я могла бы помочь.

— Кто вы? — Врач уставился на меня. У него был длинный острый нос. Я почувствовала себя жуком, которого разглядывает голодная птица.

— Я коллега Джеффа. В смысле… приятельница. Я могла бы раздобыть номер его родителей в школе, где мы работаем. Если хотите.

Врач этот, с огромными мешками под глазами, махнул в сторону Карен.

— О, на сей счет не волнуйтесь. Это ее работа, если только у нее дойдут до этого руки.

Регистратор одарила врача ядовитым взглядом, который, кажется, ничуть его не смутил.

— Тем не менее дайте ей номер телефона школы, — с легкой усмешкой сказал он. — Облегчите ей труд.

Я нацарапала его на обрывке какого-то бланка, который регистратор подсунула под стеклянную перегородку.

— Это домашний телефон школьного секретаря, если вы предпочтете такой вариант, — объяснила я. Дженет регулярно жаловалась, что по выходным ей приходилось принимать срочные звонки. По моему разумению, это, конечно, относилось к категории срочных звонков.

Спасибо, — мило улыбнулась мне Карен, когда я просунула бумажку назад под перегородку. Затем моментально снова нахмурилась в адрес врача.

Он повернулся ко мне.

— Вы приехали увидеть мистера Тернбулла?

— Э… да… если можно.

Врач кивнул, шагнул к двустворчатым дверям и, не глядя по сторонам, открыл одну створку, ожидая, что я пойду за ним. Я бегом присоединилась к нему.

— Придется идти в интенсивную терапию. Кстати, я доктор Холфорд.

— Сара Финч, — представилась я, слегка запыхавшись.

Он был высоким, худым и двигался быстро — я приложила немало усилий, чтобы поспеть за ним. Коридоры сменялись коридорами, пока мы торопливо проходили через отделение для пострадавших от несчастных случаев, в котором им оказывали неотложную помощь. Стрелки на полу указали путь в рентгенологию, затем в отделение гематологии. Доктор Холфорд шел в реанимацию своим особым, кратчайшим путем. Похоже, я никогда не выберусь назад одна. Вот когда я пожалела, что не взяла с собой Джулз. Или клубок ниток.

— Состояние у него неважное. В ближайшие сутки мы за ним понаблюдаем. Если отек мозга не спадет, придется оперировать. — Доктор Холфорд говорил отрывисто, выплескивая слова короткими очередями, как будто они рождались у него внутри и затем вырывались наружу. — А вы его подруга, не так ли?

Я заколебалась, испугавшись, что мне не позволят повидать его, если мои отношения с Джеффом покажутся не слишком близкими.

— Э… очень близкая, — в итоге выбрала я формулировку.

— Состояние у него неопределенное. Я не собираюсь вам лгать. Следующие несколько часов — решающие. Сидеть в постели и разговаривать с вами он не будет.

Я попыталась вообразить, что почувствовала бы, будь я связана с Джеффом эмоционально, если б он являлся моим парнем, если бы я его любила. Успокоила бы меня резкая манера доктора Холфорда? Вызвала бы раздражение? Расплакалась бы я?

Доктор Холфорд остановился у двери с надписью «Отделение интенсивной терапии». На стене рядом с дверью висело перечеркнутое изображение мобильного телефона, и я стала искать в сумке свой телефон, пока молодой врач набирал код, чтобы открыть дверь. Когда мы переступили через порог, уровень шума немедленно упал. Освещение также оказалось приглушенным в отличие от всех остальных помещений больницы, где резкий свет длинных люминесцентных ламп нагонял тоску. Перед нами находился центральный сестринский пост, где сидели и писали в картах две медсестры, а позади него — шесть палат. При виде доктора Холфорда обе сестры широко улыбнулись.

— Как вы? — спросила одна из них.

— Да так себе. — Потом он пояснил для меня: — Двойная смена. Почти заканчиваю. Двадцать пять минут сна за последние двадцать два часа.

Это объясняло красные глаза и разговор якобы через силу. Я кивнула и печально улыбнулась, теряя интерес к доктору Холфорду, так как в другом конце помещения увидела и узнала человека — он сидел на стуле перед одной из палат и читал газету. В последний раз я видела его в церкви, на поминальной службе по Дженни. Тогда он стоял рядом с Блейком. Крупный мужчина плотного телосложения с боксерским носом, он крайне неловко примостился на маленьком стуле, выставив одну ногу перед собой. Доктор Холфорд тактично переступил через нее, все больше и больше напоминая аиста.

— Ваш парень здесь, — сказал он, подталкивая меня вперед.

Я проскользнула мимо полицейского, не заговорив с ним, сжавшись от страха: вдруг он меня остановит и спросит, что я здесь делаю. Глазами я с ним не встретилась, хотя и почувствовала, как он проводил меня взглядом в палату. Я подошла к изножью кровати, все еще ожидая в любой момент приказа остановиться и дать объяснения. Доктор Холфорд проверял аппараты, которые пищали по обе стороны кровати, и я могла без помех посмотреть на Джеффа. Я порадовалась тем нескольким секундам, которые у меня оказались, чтобы собраться с духом, поскольку увиденное ужасало.

Если бы врач не сказал мне, что там лежал Джефф, я бы его не узнала. Лицо у него распухло и лоснилось от синяков. Веки стали черными, налились кровью. От носа тянулась кислородная трубочка, а другая цеплялась за край рта. Голова скрывалась под огромной повязкой, из которой на макушке торчал лишь клок спутанных волос. Жуткий контраст по сравнению с тем, как выглядело его тело ниже шеи: Джефф был одержим телесной красотой и по-спортивному здоров и гибок. Руки его лежали поверх одеяла, ладонями вниз, неподвижно. Обнаженный торс укрыт до подмышек.

Должно быть, я издала какой-то звук, так как доктор Холфорд повернулся ко мне.

— Я вас предупреждал. Не очень-то хорошо он выглядит.

Я откашлялась.

— Как он? Ему… лучше?

— Без изменений. — Врач посмотрел на меня, и я увидела, как смягчилось его лицо. В нем сочетались доброта и острый ум. — Знаете что, сядьте здесь и побудьте какое-то время. Разговаривайте с ним, если хотите.

— Это поможет?

— Это может помочь вам.

Он решительно покинул палату, на ходу что-то пробормотав сестрам.

В отделении интенсивной терапии было жарко, душно. Я сняла куртку и перекинула через руку. Я почему-то не решалась сесть на стул, поставленный в изголовье кровати. Я самозванка. Этот стул предназначался для тех, кто вместе с врачами и медсестрами сражался, молясь, торгуясь и шепча обещания, чтобы не дать любимым людям уснуть навеки. Впервые я по доброй воле проводила время с Джеффом. Лгать я не могла; помогало то, что он находится в коме.

Я осторожно подошла к стулу и положила сумку и куртку на пол, наблюдая за реакцией на этот звук. Даже веко не дрогнуло.

Я услышала, как снаружи одна из сестер бранит полицейского. У нее оказался сильный акцент уроженки Вест-Индии.

— Нет, дорогой. Никаких мобильных телефонов здесь. Правила вам известны.

Я робко присела на стул. Отсюда я видела, как массивный полицейский навис над краем стойки сестринского поста, чтобы дотянуться до их телефона, прижимая одну руку к уху. Кожаный пиджак собрался складками на согнувшейся спине и натянулся по швам, как брезентовый парус при сильном ветре.

В этот момент в палату вошла сестра, заслонив от меня полицейского.

— Можете взять его за руку, милая, — сказала она. — Не бойтесь.

Пожалуй, меньше всего на свете я хотела держать Джеффа за руку, но признаться в этом медсестре не могла. Она ждала, ободряюще улыбаясь. В смущении я коснулась тыльной стороны ладони Джеффа, накрыв ее своей рукой. Она была горячей и сухой, но липкой на ощупь. Грязной. Я перевернула его руку ладонью вверх, очень осторожно, и увидела, что черная грязь въелась в складки ладони и кончики пальцев, выявив завитки и полоски папиллярных линий. На ладони оказалась не только грязь, но и темная, засохшая кровь. Она запеклась у него под ногтями. Я вздрогнула и выпустила руку Джеффа, мне стало нехорошо.

Это случилось рядом с моим домом. Возможно, из-за меня.

Я откинулась на стуле и сложила руки на груди, стискивая ладонь, которой касалась руки Джеффа, пока ногти не впились в кожу, пытаясь стереть воспоминание об этой горячей, чуть липкой коже, до которой дотронулась. Я все еще ощущала ее, как человек с фантомными болями на месте ампутированной конечности, призрачный раздражитель, проигнорировать который не было никакой возможности. Я уставилась на стену напротив меня, сожалея об отсутствии окна. И кому пришло в голову выбрать для отделки этого помещения такой точный оттенок бежевого, очень напоминающий цвет младенческих какашек. Я спрашивала себя, зачем я здесь. Я гадала, придет ли в себя Джефф, простит ли меня когда-нибудь, прощу ли когда-нибудь себя я?


Не знаю, как долго я просидела там, когда вдруг услышала голос Энди Блейка, — наверное, довольно долго, поскольку в условиях отделения интенсивной терапии теряешь ощущение времени и способность следить за его течением. Он разговаривал с полицейским за дверью, довольно тихо, поэтому я уловила только его тон, серьезный тон. Голос я узнала прежде, чем увидела Блейка, а когда откинулась назад взглянуть на него, обнаружила, что оба полицейских смотрят на меня. На помятом лице более старшего была написана открытая враждебность. Блейк хмурился. Не кивнув мне, он толкнул коллегу в бок, побудив выйти из отделения. Я почувствовала себя уязвленной, по-детски раздраженной и захотела побежать за ними с криком: «Да я все равно не слушала! Мне наплевать, что вы там обо мне говорите. Мне неинтересно».

Рядом со мной спал Джефф. Его родители дали согласие на операцию, и доктор Холфорд вместе с хирургом оценивал его состояние. Я вышла и встала одна в коридоре. Думать я могла только о том, что Джефф не лежал бы там, если бы я вела себя по-другому. Если бы умела отказывать. Если бы впустила его и поговорила с ним. Если бы он нашел кого-нибудь другого для своих приставаний. Если бы я преподавала в другой школе. Если бы я вообще не была учителем. Чувство вины висело на мне физическим грузом. Разговор оказался невозможен. Я прислонилась к стене, пока медсестры без суеты, не беспокоя меня, сновали туда-сюда по своим делам. В соседней палате лежала жертва падения с высоких, оказавшихся ненадежными строительных лесов, он находился между жизнью и смертью. Мужчина с обширным инсультом, случившимся за обеденным столом, теперь благополучно был помещен под наблюдение в палату на другой стороне отделения. Посетители толпились в обеих палатах, мертвенно-бледные от ужаса либо крайне благодарные. К Джеффу же никто, кроме меня, не пришел. Друзей его я не знала. Родители были слишком немощны, чтобы навестить сына, как сказали медсестры. Я не знала, есть ли у него братья или сестры. Я вообще ничего о нем не знала помимо того, что нравилась ему и он хотел понравиться мне, но мы оба очень плохо с этим справились. Я пришла к выводу, что моя реакция оказалась действительно неадекватной. Я вспомнила все его слова, все поступки и увидела их в новом свете. Он не имел в виду ничего дурного. Он не хотел причинить мне зло.

— Прости, если мешаю… — Я вздрогнула от тихих слов. Блейк выглядел очень серьезно. — Можно тебя на пару минут?

Я медленно оторвалась от стены. Выбор слов сразу же меня раздосадовал. Чему, по его мнению, он мешал? И чего вообще хотел от меня? Плохое настроение ощутимо нарастало во мне как грозовая туча, пока я шла за Блейком по отделению к двери с надписью «Комната для родственников». Стеклянная часть двери была тщательно задрапирована тусклой зеленой шторкой, обеспечивая уединение. В маленькой и загроможденной мебелью комнате оказалось по крайней мере окно, хотя вид из него открывался на трубу крематория, выпускавшую в этот момент клубы темно-серого дыма в ясное голубое небо.

Блейк подождал у двери, плотно закрыв ее за мной. Я осторожно прошла среди стульев, наставленных вокруг журнального столика, направляясь к окну, чтобы выглянуть наружу.

— Я немного удивился, увидев тебя здесь.

Я не обернулась.

— Почему?

— Мне показалось, он тебе не нравился, — спокойно сказал Блейк.

— Не нравится.

— Ты не хочешь повернуться ко мне?

Можно было бы отнестись к его словам как к просьбе, но это, несомненно, приказ. Я повернулась, встала, прислонившись к подоконнику. Блейк садился к журнальному столику. Я вдруг поняла, что мебель расставили для импровизированной беседы. Вот почему стулья теснились и мебель располагалась в таком непонятном порядке.

— Проходи, садись, — сказал Блейк, указывая на стул напротив.

Из упрямства я стала сопротивляться.

— Я лучше постою. Насиделась.

— Это правда?

— Да, — напряженно ответила я. — Мне захотелось прийти и посмотреть, каково состояние Джеффа. Он… у него никого больше нет.

Блейк откинулся в низком кресле и подложил руки под голову.

— О, понятно. Теперь он стал объектом твоей заботы, да? Неудивительно, что ты изображаешь здесь из себя Флоренс Найтингейл[4].

— В каком смысле?

Мне повезло, что я стояла спиной к свету, так как кровь бросилась мне в лицо.

— Это в твоем духе, не так ли? Что-то случается со знакомым тебе человеком, и тебе обязательно надо помочь.

Я хмуро смотрела на Блейка.

— Например?

— Например, твое скромное участие в деле твоего брата.

Он достал из-под кресла газету, которую читал его коллега. Это оказался таблоид с жирными черными заголовками. С того места, где я стояла, мне удалось прочесть шапку, раскинувшуюся на разворот: «ТРАГЕДИЯ УЧИТЕЛЬНИЦЫ: «Я НАШЛА ДЖЕННИ, НО НЕ СМОГЛА НАЙТИ СВОЕГО БРАТА»». И рассмотреть фотографию под ним: крупным планом мое лицо, у школы, повернутое от камеры, лоб нахмурен.

— Когда ты собиралась рассказать нам об этом? — спросил Блейк, протягивая мне газету.

Я как во сне оторвалась от окна и прошла по комнате за газетой. Проклятая Кэрол Шэпли. Она и в самом деле сработала очень быстро, если от интервью до напечатанной страницы прошло так мало времени. Вот тебе и сочувственная история.


Слезы мешали говорить опечаленной Саре Финч, когда она рассказывала мне о том, как нашла тело своей любимой ученицы. Знакомая с трагедией не понаслышке, она в свое время испытала боль утраты. «Я знаю, что должна чувствовать семья Дженни, — плакала она. — Но у них хотя бы есть тело, которое они могут похоронить».


— Я этого не говорила, — пробормотала я, в основном для себя, стремительно пробегая глазами статью. Здесь было все: исчезновение Чарли, мамин нервный срыв, папина смерть, смерть Дженни, — но история стала практически неузнаваемой, гладко изложенная, разделенная для алчного читателя на легкоусвояемые абзацы. Я дошла до третьей страницы, где рассказ перетекал в догадки о случившемся с Дженни и в то, что Кэрол выдавала за мои благие пожелания родителям Дженни. («Я надеюсь, они останутся вместе, поддерживая друг друга. Они преодолеют это, но никогда не забудут».) Прочитав последние строчки, я на секунду прикрыла глаза. Мне не требовалось читать это снова — вероятно, я смогла бы процитировать статью наизусть слово в слово, — но я вернулась к началу и смотрела, не различая слов. Мне не хотелось, опустив газету, встретить пристальный взгляд, который, я знала, направлен на меня.

— Прошу прощения, я ничего не сказала о своем брате, поскольку не думала, что это как-то связано, — наконец произнесла я, садясь и для удобства обхватывая колени руками.

Брови Блейка взлетели.

— В самом деле? Я был бы не против узнать об этом раньше средств массовой информации. Кстати, как ей стало известно об этом?

Без всякого выражения я рассказала ему о Кэрол и ее настойчивости. Я объяснила: в тот момент мне показалось, что у меня нет другого выхода, кроме сотрудничества с ней.

— Она мне солгала, — сказала я, щелкая ногтем по раскрытой газете. — Она обещала не использовать мою новую фамилию или любые сведения, по которым меня можно будет узнать. Вот почему это не постановочная фотография. Я не знаю, когда сделан этот снимок. Вероятно, когда все они выстроились за школьной оградой, на следующий день после того, как нашли Дженни.

— На следующий день после того, как ты нашла ее, — подчеркнул Блейк.

Я подняла на него глаза.

— И что?

Он не ответил прямо, просто сердито посмотрел мимо меня.

— Послушай, — сказала я, снова горячась, — не обманывайся, думая, будто во всем этом есть что-то еще, кроме совпадения. Я никому не говорила о Чарли. Я вообще о нем не говорила. О таких вещах не упоминают походя в разговоре, тебе не кажется? И я не могу ожидать, будто другие люди так уж близко к сердцу примут исчезновение моего брата и то, что я так и не смогла это пережить. Это случилось. Я росла, и мне приходилось жить с этим, как, впрочем, и теперь, с той лишь разницей, что сейчас большинство людей либо не помнят, либо им все равно. Поэтому хотя бы переживать свое несчастье я могу без свидетелей? Я привыкла загонять все в себя и даже не представляла, как могу с кем-то поделиться. Скрывать это стало для меня естественным.

Он пожал плечами.

— Зачем же ты здесь осталась? Ужасно, должно быть, жить в том же доме.

— Из-за мамы, — просто ответила я и объяснила: ей необходимо было оставаться в доме, где мы всегда жили, на случай чудесного появления Чарли.

Он покачал головой.

— Об этом я и говорю, Сара. Пускай она не уезжает, ладно. Это ее дело. Почему тебе обязательно с ней жить? Она взрослый человек. Даже если она губит свою жизнь, из этого не следует, что и ты должна губить свою.

— Я не могу ее бросить. — Я снова и снова машинально водила ногтем по шву джинсов. — Все остальные ее бросили. Я не могу так с ней поступить.

— Как не можешь оставить Джеффа, лежащего в коме, — напористо сказал Блейк. — Я не очень-то удивился, найдя тебя здесь. — Он подался вперед. — Ты хоть осознаешь, что при другом раскладе — если бы ты рассказала мне о его поведении — ему могли предъявить обвинение в преследовании?

Я не подняла взгляда.

— Это совсем не тот человек, из-за которого ты должна страдать, — произнес Блейк, наполовину раздраженно, наполовину сочувственно. — Ты можешь даже сказать, что он получил по заслугам.

— Ты же так не думаешь.

Блейк вздохнул.

— Он вел себя как самоуверенный самец, Сара, не принимавший отказа. Тебя обижают со всех сторон. Пора научиться защищаться.

Шмыгнув носом, я попыталась загнать внутрь слезы, от которых уже щипало в носу. Блейк схватил с соседнего столика коробку бумажных салфеток и протянул мне.

— Это твое профессиональное мнение?

Я не потрудилась скрыть сарказма.

— Прошу прощения, — натянуто отозвался он. — С тобой мне трудновато вести себя профессионально.

Последовало краткое, неловкое молчание, так как оба мы вспомнили о последней нашей встрече, когда он вел себя в моем присутствии абсолютно непрофессионально. Я не смела поднять на него глаза.

— Я обещал себе, что не стану этого делать, — сказал Блейк в основном самому себе, — но я просто тебя не понимаю. Не знаю, откуда у тебя эта хромота и этот синяк на лице — сегодня утром я его увидел, поэтому нет смысла скрывать его теперь. Я не понимаю, как это, — он обвел рукой комнату, — сочетается с твоим появлением у меня в квартире в тот вечер.

Прежде чем ответить, я высморкалась, решив начать со второй части вопроса.

— Я прошу за это прощения. Мне не следовало приходить. Просто я… мне нужно было сделать нечто спонтанное. Хоть раз что-то почувствовать. В тот вечер у меня возникло ощущение, будто меня затягивают зыбучие пески. И ты казался опорой, за которую можно было ухватиться. — Я рискнула взглянуть на него. — По-моему, ты не возражал.

Он пожал плечами.

— Да нет, не возражал. Но дело-то не в этом.

— Послушай, то, что случилось в тот вечер… было великолепно. Но это не моя жизнь. Моя жизнь — день за днем ходить в школу, надеясь, что я достаточно хорошо выполняю свою работу. Вечерами возвращаться домой, никогда не зная, что меня там ждет. В хорошие вечера я сижу дома и проверяю тетради, пока мама напивается до отключки. В плохие вечера… ну, я делаю в основном то же самое. Может, мне это и не нравится, но таково положение вещей. Несколько дней назад я на минуту почувствовала необходимость сделать перерыв и оказалась достаточно храброй и глупой, чтобы это осуществить. Вероятно, мне следовало найти кого-то другого, чтобы переспать, а не человека, который связан с этим делом, но я просто…

Я умолкла. Я не могла произнести следующие два слова в этой безликой, безжизненной комнате. «Хотела тебя». Это было выше моих сил.

— Я уже сказал, что не возражаю. — По голосу Блейка стало ясно: мыслями он где-то далеко.

Я откинулась на стуле.

— Наверное, лучше оставить все как есть.

Я имела в виду: «Не пытайся меня понять. Не пытайся меня излечить. Я погибла безвозвратно».

Он же явно подумал, будто я говорю о Джеффе.

— Ты же не собираешься возвращаться туда и изображать из себя падающую в обморок невесту? — с отвращением спросил он. — Я был лучшего мнения о тебе, Сара. Все медсестры думают, будто для тебя это большая трагедия, а на самом деле ты просто любишь внимание.

— Нет, — гневно возразила я. — Я просто хотела…

— Тебе просто нужен еще один повод, чтобы убежать от собственной жизни. А когда он очнется, ты станешь его главной сиделкой? Будешь за ним бегать и позволишь ему решать, как тебе жить, чего он и хотел с самого начала? И он будет помыкать тобой вместо твоей матери?

— Я сама делаю свой выбор! — Я в гневе встала. — Ты можешь не понимать моих решений, но это мои решения. Никто не заставляет меня так себя вести. Я вот такая. И поступать так я считаю правильным.

Он тоже поднялся и, быстро обойдя стол, остановился так, что его лицо оказалось совсем рядом.

— Ты просто продолжаешь лгать мне и себе, и однажды, возможно, убедишь себя в том, что счастлива. Но рано или поздно ты об этом пожалеешь.

— Это моя проблема, а не твоя.

Глаза у него были темными. У меня, как при падении, закружилась голова.

— То, что случилось той ночью, — решительно произнес он, — это настоящее. Так тебе следует жить. Вот этим. — И его пальцы скользнули по моей груди, как раз над сердцем.

Он бесил меня, я злилась на себя, но при его прикосновении забыла обо всем, прижимаясь к нему, нуждаясь в том, чтобы почувствовать его, подставляя лицо его поцелуям. В его поцелуях я не ощущала тепла, только досаду и гнев.

Но мне было все равно. Это было не важно. Все было не важно.

В следующую секунду раздался формальный стук в дверь, и она открылась. Мы одновременно отскочили друг от друга, зная, что нас уже засекли, но было слишком поздно.

— Простите, что помешала, — с глубоким сарказмом произнесла медсестра, уроженка Вест-Индии. — Вас к телефону ваш босс.

Блейк тихо ругнулся, схватил стопку своих бумаг, включая газету, и поспешно вышел, ничего не сказав ни ей, ни мне. Я посмотрела на медсестру, остро ощущая, какое красное у меня лицо, и тоже ничего не сказала.

Она многозначительно и неторопливо хмыкнула и удалилась.

После этого я уже никак не могла сидеть у постели Джеффа. Я украдкой вернулась в его палату за своими вещами и, выскальзывая за дверь, вполголоса извинилась перед ним. Несмотря на все сказанное Блейком, я не могла отделаться от мысли, что придется добавить Джеффа в свой список обязательств — у меня имелось перед ним обязательство, нравилось мне это или нет. Отсутствия здравого смысла в этом не было. Тут Блейк ошибался. И в типичной для него манере полагал, будто знает, что для меня лучше. Я не только стеснялась сестры, заставшей меня в его объятиях, но и досадовала на себя за отсутствие самоуважения, поскольку снова кинулась на него. И даже теперь мое тело-предатель ныло от возбуждения и неудовлетворенности.


Пару раз я сбилась с пути, выбираясь из больничного здания, теряясь без указаний долговязого врача. Найдя наконец дверь, ведущую во внешний мир, я выскочила наружу с ощущением освобождения, радуясь возвращению на свежий воздух. День был прекрасный, ясный и теплый. Заслонив глаза, ослепленная солнцем, отражающимся от лобовых стекол машин на больничной автостоянке, я гадала, в какую сторону идти, и поначалу не заметила автомобиль, остановившийся рядом со мной.

— Сара, — донесся с водительского сиденья бодрый голос, — куда вы направляетесь?

Я наклонилась и увидела смотревшего на меня старшего инспектора Викерса. От него меня отделял Блейк, который сидел рядом с ним и смотрел прямо в лобовое стекло, подчеркнуто не поворачиваясь ко мне.

— Э-э… да просто домой, — нерешительно ответила я.

— Мы едем в ваши края, поэтому позвольте подвезти вас, — сказал Викерс. — Садитесь.

Я просто не могла придумать, как отказаться. Примерно около двух миль пришлось бы идти вдоль шоссе с двухсторонним движением; ничего общего с приятной прогулкой на природе это не имело. Викерс не поверил бы мне, если б я сказала, что предпочитаю вернуться пешком.

В итоге я поблагодарила и села на заднее сиденье, за Викерсом. Уши у Блейка порозовели, но он не обернулся ко мне. В зеркальце заднего вида я встретилась глазами с Викерсом. Я узнала этот оценивающий взгляд, который наблюдала, когда мы разговаривали сегодня ранним утром.

— Стало быть, мне следовало рассказать вам о моем брате, — спокойно произнесла я.

Вокруг его глаз углубились морщинки, и я поняла, что он улыбается.

— Совершенно правильно. Но я уверен: у вас были свои соображения.

— Я не собиралась ничего скрывать. Мне показалось, вам это не нужно.

— Собственно говоря, я уже знал, — сказал Викерс, затем в течение по меньшей мере двадцати секунд безудержно кашлял. — Простите, — наконец выдавил он. — Курение. Никогда не курите, моя дорогая.

Сегодня у меня явно был день бесплатных советов от полиции. Я вежливо улыбнулась, мысли неслись вскачь.

— Значит… вы знали?

— Я навел некоторые справки, — ответил Викерс, снова бросив на меня иронический взгляд в зеркало заднего вида. — После ваших свидетельских показаний я вас проверил. Узнать все об этом оказалось не трудно. Очень печальный случай.

— И… и вам все равно, что я об этом не упомянула?

Мне не хотелось говорить о Блейке, когда он сидел тут же, но ведь он раздул такого слона из мухи. Почему же Викерсу все равно? И почему он не потрудился сообщить об этом своим сотрудникам?

Старший инспектор прохрипел:

— За все эти годы, Сара, я понял одну вещь, а именно: у каждого есть секрет-другой, которым он не хочет делиться с полицией. Часть этих секретов необходимо раскрывать, другие того не стоят. Только опыт может подсказать, какие из них важны. Многое не имеет значения, и я стараюсь отделить зерна от плевел, стараюсь отсортировать ту информацию, которую моей команде нужно знать. Я думаю, дело вашего брата не имеет отношения к нашему расследованию.

— И я так подумала, — сказала я с огромным облегчением.

— Однако вы сказали бы нам, — продолжал Викерс, выруливая на главную дорогу, — если бы имелось что-то еще. Больше никаких секретов, хорошо?

Я снова встретилась с ним глазами в зеркальце, и на сей раз первой отвела взгляд я. Этим утром я не ошиблась. Несмотря на всю сердечность и внешнее дружелюбие, доверия в этих холодных голубых глазах я не увидела. Викерс в чем-то подозревал меня, и я понятия не имела, что это могло быть. Я ему не ответила, и остаток пути в машине царило молчание. Более громкой тишины я в своей жизни не слышала.


1994 год

Год восемь месяцев после исчезновения


— Миссис Барнс! Миссис Барнс!

Я знаю этот голос у нас за спиной — он принадлежит моей учительнице миссис Хант. Я смотрю на маму, гадая, слышит ли она, а если слышит, то остановится ли. Она с неохотой оборачивается.

— Да?

Миссис Хант запыхалась.

— Не могли бы вы… вернуться… у меня к вам… небольшой разговор… всего на секунду? — Она смотрит на меня, прижав руку к груди. — И к тебе тоже, Сара.

Мама разворачивается и идет за ней по спортивной площадке, а я тащусь следом за ними, не отрывая взгляда от маминых ног. Левая, правая, левая, правая. Я знаю, что скажет миссис Хант. Седовласая и пухлая миссис Хант уже несколько месяцев преподает в моем классе — достаточно, чтобы составить мнение обо мне. Я уже получила пару предупреждений и не буду об этом думать, очищу голову от любых мыслей. Вот какому фокусу я научилась. Просто могу отключиться, когда чувствую, что с меня хватит. Я постоянно так делаю.

Вернувшись в класс, в свое царство, миссис Хант выдвигает стул для мамы, а мне знаком велит сесть в первом ряду. Я медленно усаживаюсь, размещаясь на месте Элеоноры Прайс. Я представляю себя Элеонорой, в очках с толстыми стеклами и с ярко-рыжими волосами. Элеонора — любимица учительницы. Ей нравится сидеть на первой парте, достаточно близко, чтобы показывать миссис Хант, на какой странице мы остановились в нашем учебнике истории, и чтобы вызваться отнести записку другому учителю.

— Миссис Барнс, я хотела поговорить с вами о Саре, так как меня очень беспокоит ее нынешнее поведение. Я поговорила с теми из моих коллег, которые ее учили, и у нас всех сложилось впечатление, что она просто не старается, она не выполняет домашние задания, миссис Барнс. Мечтает в классе. Может очень грубо вести себя с товарищами по классу и часто дерзит мне.

Именно это и раздражает ее, думаю я с долей удовлетворения. Миссис Хант — любимая учительница в школе, сердечная и веселая, со всеми дружит. Я ей не доверяю. Не прошу ее помощи. Ускользаю из класса, прежде чем она успевает со мной заговорить.

Мама с усилием поддерживает беседу.

— Это очень неприятно. Однако я уверена: теперь она будет прикладывать больше стараний. Правда, Сара?

Я таращусь в пространство. Я Элеонора Прайс. Это меня не касается.

— Она кажется такой погруженной в себя, — шепчет миссис Хант, жадно всматриваясь в мамино лицо. — Нет и дома каких-то сложностей, о которых мне следует знать?

«Скажи ей, — хочу крикнуть я. — Скажи ей о пьянстве и ссорах по этому поводу».

Мама непринужденно поднимает руку, чтобы убрать волосы со лба. При этом рукав задирается, и на лице миссис Сайт отражаются потрясение и любопытство. Мамино предплечье черно-синего цвета из-за синяков. Мне известно и о других синяках и отметинах. Мама плохо владеет собой,  когда напивается. Она часто падает.

Я хочу объяснить это учительнице, но не успевает мама заговорить, как учительница наклоняется к ней.

— Знаете, есть места, куда вы можете пойти. Убежища. Я могу дать вам адрес…

— В этом нет необходимости, — говорит мама.

— Но если в доме насилие… если ваш муж…

— Прошу вас, — произносит мама, жестом заставляя ее замолчать. — Не в присутствии Сары.

Теперь я вся — внимание. Она не может позволить миссис Хант думать, будто в ее травмах виноват папа. Она не позволит.

— Есть вещи, с которыми мне приходится мириться, но я скрываю их от нее, — негромко говорит мама. — Она представления не имеет…

— Но она должна! — восклицает миссис Хант, впиваясь пальцами в свое лицо, словно ее щеки сделаны из теста. — Как вы могли скрывать это от нее?

Мама качает головой.

— Мы стараемся, миссис Хант. В конце концов мы добьемся результата. Наши отношения действительно улучшаются. И Сара тоже изменит свое поведение. Спасибо, что нашли время поговорить со мной о ней. — Она встает и берет сумку. — Уверяю вас, Сара для нас на первом месте.

Миссис Хант кивает, ее глаза становятся влажными.

— Если я смогу вам чем-нибудь помочь…

— Я к вам обращусь. — С отважной улыбочкой мама поворачивается ко мне: — Поднимайся, Сара. Идем домой.

Я ничего не говорю, пока мы не покидаем здание школы и не выходим на дорогу, подальше от толпы у ворот.

— Почему ты не сказала миссис Хант правду?

— Не твое дело, — коротко отвечает мама.

— Но она подумает, что папа… то есть она сказала, что подумала, будто это он виноват в этом.

— И что? — Мама поворачивается и смотрит на меня. — Ты знаешь, твой отец не идеален, что бы ты ни думала.

— Этого он не делал, — говорю я, показывая на ее руку. — Ты сама себе это сделала.

— Однажды, — тихо произносит мама, — ты поймешь, что твой отец нанес мне огромную травму, даже если не видно синяков.

— Я тебе не верю.

— Думай что хочешь. Это правда.

Глаза у меня наполняются слезами, сердце колотится.

— Я хочу, чтобы ты умерла, — говорю я, и это правда. На секунду мама приостанавливается, затем смеется.

— Если тебе что-нибудь и следует знать, Сара, дорогая, так это то, что желания не исполняются.

И я это точно знаю. В этом она права, даже если ошибается насчет абсолютно всего остального.

Глава 12

Когда мы прибыли в Керзон-клоуз, во второй раз за этот день, заполоненный полицейскими машинами, я вскрикиваю от удивления.

Не поворачивая головы, Блейк спокойно говорит:

— У нас есть ордер действовать.

— Ордер? Я думала, вы обычно занимаетесь такими делами в пять утра.

— Только когда считаем, что можем застать кого-то врасплох, — бросил через плечо Викерс, паркуясь у края дороги. — Мы вполне уверены, что сейчас дом пуст.

Меня охватило противное чувство: я знаю, о каком доме он говорит.

— Нашим сотрудникам не открыли, когда они стали обходить окрестные дома, расспрашивая о том, что случилось прошлой ночью, — продолжал Викерс. — Хотя, честно говоря, ни от кого мы особой помощи не получили. У всех на этой улице хороший сон, но они постарались ответить на наши вопросы. Это часть наших правил — проверить всех местных жителей, нет ли кого-то, представляющего для нас… интерес, скажем так. И таковым оказался ваш сосед через дорогу, некий Дэниел Кин. Знаете его?

Я покачала головой, помолчала.

— Немного, — в конце концов сказала я. — Я давно с ним не общалась. Нет, по-настоящему я его не знаю. Раньше знала. — Я прекратила этот бессвязный лепет и прикусила губу.

Викерс и Блейк смотрели на меня. Одинаковое выражение их лиц позволяло предположить, что им это интересно.

Я вздохнула.

— Послушайте, он был другом Чарли, понятно? После исчезновения Чарли мне больше не разрешили с ним разговаривать. Мы выросли. Я с ним не общалась. Время от времени я его вижу, но не могу с полным основанием сказать, будто знаю его.

— Понятно, — с удовлетворенным видом сказал Викерс. — Что ж, в таком случае вы можете не знать о прошлом мистера Кина. Несколько лет назад у него были самые разнообразные проблемы. Его неоднократно признавали виновным в нападениях, которые заканчивались драками у пабов, очень много раз… мелкие кражи, нарушения Правил дорожного движения, в таком духе. Злобное хулиганство. Его арестовали после случая с нанесением очень тяжелых телесных повреждений, когда одному бедняге проломили череп, но для обвинения против него не набралось достаточно улик. Затем произошло чудо. Больше никаких правонарушений. Он перестал доставлять нам хлопоты, нашел работу, и мы прекратили следить, чем он занимается. До сего момента. Мы позвонили в гараж, где он работает, но его сегодня там не видели — его ждали, как обычно, этим утром — и связаться с ним не удалось. Между прочим, претензий у них к нему нет. Прежде он никогда не опаздывал на работу.

Блейк беспокойно шевельнулся на переднем сиденье.

— Надо бы пойти. Ребята ждут.

Я поняла, что задерживаю их. Смутившись, я взяла сумку и куртку и невнятно поблагодарила Викерса за то, что он подбросил меня до дому. Поспешив к своей двери, я не оглянулась на Блейка, машинально отметив группу мужчин у дома Дэнни. Вставляя ключ в замок, я вдруг вспомнила о Поле. Даже будь он дома, наверняка не открыл бы полиции — испугался бы. Скорее всего он находился там в эту самую минуту. Я повернулась, потом заколебалась, не зная, следует ли мне рассказать кое-что. Если Дэнни сбежал, как, похоже, считает полиция, не забрал ли он с собой и брата?

Пока я медлила у порога, события через дорогу развивались быстро. По кивку Викерса небольшая группа полицейских в форме выстроилась в линию перед входной дверью. Один из них крикнул:

— Полиция! Откройте дверь!

А затем, не дожидаясь ответа, он ударил в дверь красным тараном. Она прогнулась под ударом полисмена, целившего в петли. После нескольких ударов дверь наконец поддалась, и первый полицейский отошел назад, позволив дожидавшимся позади него мужчинам ворваться внутрь с громкими криками:

— Полиция!

Я побрела назад по дорожке к своей калитке, обхватив себя руками, меня слегка знобило, несмотря на яркое солнце. Викерс и Блейк стояли снаружи и ждали. Внутри дома слышался топот, выкрикиваемые приказы и треск распахиваемых дверей. Затем наступила пауза. Кто-то задергал окно на фасаде, открыл его и крикнул:

— У нас тут небольшая проблема — не можем открыть одну дверь, сержант.

— Ну так вышибите ее! — крикнул в ответ Блейк.

Удары возобновились. Я колебалась, но потом приняла решение и пошла через дорогу, направляясь к Викерсу.

— Инспектор, вы должны узнать одну вещь, — сказала я, подходя к нему сзади. — У Дэнни есть младший брат…

Пока я говорила, из дома крикнули:

— Кто-нибудь, вызовите «скорую»!

— Подождите здесь, — сказал Викерс и вслед за Блейком побежал к двери. Я осталась стоять, переминаясь с ноги на ногу, наблюдая за фасадом дома — нет ли там объяснения происходящему. «Если что-то случилось с Полом…» — подумала я и не смогла закончить фразу.

Казалось, прошла вечность, прежде чем прибыла бригада «скорой помощи» и поспешила мимо меня, направляемая полицейским, который при звуке сирены появился в дверях. Когда они входили, Блейк протолкнулся на улицу им навстречу и подошел прямо ко мне.

— Ты знала его брата, да? Можешь его опознать?

— Что случилось? — прошептала я; страх сдавил мне горло. — Он не…

— Умер? Нет. Во всяком случае, пока. Как он выглядит?

Я сглотнула комок в горле, соображая.

— Темные волосы, карие глаза. Ему двенадцать лет, но выглядит он старше.

— Телосложение? — нетерпеливо спросил Блейк.

— Он крупный. В общем, он тучный. — Мне было неприятно это говорить.

Блейк вздохнул.

— Ну, тогда похоже. Двенадцать? Господи. Как можно довести себя до такого состояния в двенадцать лет? Это надо было постараться.

— Ему непросто жилось, — резко отозвалась я, желая защитить мальчика. — Не думаю, что ему самому это нравилось.

— Это совершенно очевидно. Он попытался убить себя.

— Как? — удалось спросить мне.

Один из полицейских в форме, который в этот момент проходил мимо, ответил мне.

— Повесился на двери. Вот придурок. Неудивительно, что мы не могли ее открыть. — Он посмотрел на Блейка. — Знаешь, мы выяснили, почему у него не получилось. Бельевая веревка растянулась, понимаешь? Он взял веревку с пластиковым покрытием, и завязанный узел ослаб. Парень оказался слишком тяжелым для него, поэтому веревка растянулась и его ноги достали до пола. Слишком жирный, чтобы повеситься. Боже мой, а мне казалось, что я уже все видел.

— Он выживет? — спросила я, ненавидя полицейского за пренебрежение, с которым он говорил о Поле.

Мужчина пожал плечами:

— Может быть. Ему оказывают помощь. Он был без сознания, когда мы его нашли.

В доме послышалось несколько ударов, и Блейк сказал: Его выносят.

— Держи свой край выше, приятель, сказал один из парамедиков, когда они показались в дверях. Двое полицейских помогали им нести носилки, на которых лежал Пол. Лицо его прикрывала кислородная маска, но вздымавшийся горой живот и копна волос, видневшаяся на носилках, узнавались безошибочно. Одна пухлая рука безжизненно свисала из-под одеяла.

— Поднатужьтесь, — раздалось позади меня. Там, прислонившись к своему автомобилю, усмехался разговаривавший со мной полицейский.

— Помоги нам, — попросил один из несущих носилки.

— С моей-то спиной? Да ни в жизнь. Еще нанесу себе непоправимый ущерб.

— Он не предмет для шуток, — с жаром обратилась я к Блейку, желая, чтобы он велел им заткнуться. — Он не животное или какая-то неодушевленная вещь. На этих носилках ребенок.

Блейк проигнорировал мое замечание, и я с досады стиснула кулаки.

Бригада «скорой» вынесла носилки к дорожке и разложила под ними колеса. Носилки торопливо провезли мимо меня. Вблизи Пол выглядел ужасно. Кожа у него стала синюшной, и я подумала, сколько он находился там… и сколько еще пробыл бы, если б туда не вломилась полиция. О чем думал Дэнни, оставляя его в таком состоянии?

Блейк прошел за бригадой «скорой» и заглянул в машину, как только Пола туда погрузили. Вернулся он мрачный, но информация, принесенная им, обнадеживала.

— Они сказали, он с ними разговаривает. Он то приходит в себя, то опять отключается. Медики считают, с ним все будет в порядке, но здесь они не останутся.

В это время «скорая» тронулась с места с включенными огнями и сиреной.

Блейк повернулся ко мне.

— Значит, Дэнни ты не знаешь, но знакома с Полом.

Я поморщилась от его тона.

— Не очень хорошо. Я лишь один раз с ним пообщалась. В любом случае о Поле ты меня не спрашивал.

— Я не знал о Поле, — мягко заметил Блейк.

Я пожала плечами.

— Я впервые увидела его вчера, понятно? Я пришла сюда… — Помолчав, я продолжила, пытаясь объяснить, почему захотела поговорить с Дэнни, и надеясь, что он сможет рассказать мне о Чарли. — Пол милый ребенок. Добродушный. И не надо недооценивать его из-за тучности. Он очень умный. Готова поспорить, что о компьютерах и технике он знает больше любого из нас.

Мне было важно, чтобы Блейк осознал: Пол — человеческое существо, а не просто гора жира.

Блейк смотрел на меня без всякого выражения.

— Итак, до вчерашнего дня ты никогда не бывала в этом доме.

— Нет.

— Ты просто вбила себе в голову выяснить, что случилось с твоим братом.

Я кивнула.

— Думаю, эта история с Дженни снова все во мне всколыхнула. Я стала ловить себя на мыслях, что строю догадки, размышляю о произошедшем с ним. Обычно об этом постоянно не думаешь. По большей части просто живешь с тем, что есть.

Блейк посмотрел мимо меня, и я, повернувшись, увидела Викерса, который, спотыкаясь, выходил из дома, даже более посеревший и унылый, чем обычно. В правой руке он что-то держал, серебрившееся от кисточек, и мне как никогда почудилось, будто я грежу наяву, поскольку предмет у него в руках казался мне полной бессмыслицей.

— Это же моя сумка!

Это была сумка, висевшая у меня на плече три дня назад, сумка, которую отнял таинственный нападавший. Я устремилась к Викерсу, протягивая за ней руку. Он отвел сумку в сторону, и я поняла, что за мной подходит Блейк.

— Это моя, — повторила я. — Где вы ее взяли?

Викерс выглядел усталым.

— Она лежала в гостиной, Сара. Там, где вы ее оставили.

Я покачала головой.

— Нет. Вы не знаете, я потеряла эту сумку. То есть не потеряла — ее у меня отняли.

— Новая история, — сказал Блейк. — У вас всегда на все находится ответ, не так ли?

— Это правда, — с достоинством возразила я, обращаясь только к Викерсу. — Ночью во вторник на меня напали. Толкнули меня на землю и забрали сумку. Поэтому я и не на машине, у меня нет ключей. Вы же видели, я хожу пешком, вы только что сами меня подвезли. С какой стати я не поехала в больницу, если бы могла?

Викерс расстегнул «молнию» и заглянул в сумку. Меня захлестывало совершенно неуместное желание захихикать. Было что-то нелепое в том, что седовласый мужчина в сером костюме рылся в сумочке из серебристой кожи как в своей.

— Ключей нет, — наконец объявил он, и внезапно смеяться мне расхотелось.

— Что? Они должны быть там. Вы проверили внутренний карман?

Викерс взглянул на меня с упреком.

— Там я посмотрел в первую очередь. Именно там держит ключи и моя жена.

— Могу я посмотреть сама?

Он подал мне сумку, ничего больше не говоря, и я стала в ней копаться, чувствуя себя неуютно под взглядами наблюдающих за мной двух мужчин. Я пошарила рукой среди бумажек и счетов, скопившихся на дне сумки, разыскивая ключи. Я нашла карандаш для глаз и бальзам для губ, шариковую ручку, которая давным-давно перестала писать, и скрепки, но ключей там не оказалось, как и много чего другого. Мне пришлось признать поражение.

— Да, но ключи там были, когда ее украли. Как, впрочем, и другие вещи — мой ежедневник, фотографии.

Я пыталась припомнить, чего еще лишилась.

— Идемте, — сказал Викерс и посторонился. — Идемте, и посмотрите сами.

Блейк кинулся вперед, желая перехватить меня.

— Шеф, эксперты, мы не можем…

— Она призналась, что уже была в доме, — спокойно возразил Викерс. — Думаю, эксперты так или иначе ничего не докажут. Но на всякий случай мы не позволим ей ни к чему прикасаться.

Блейк прикусил губу, но больше ничего не сказал и отступил назад, пропуская меня.

Я шагнула мимо него в прихожую и огляделась.

Со вчерашнего дня здесь ничего не изменилось, кроме сломанной полицейскими двери. Хлопья краски усеивали вытертый ковер там, где дверь ударилась о стену. В нос мне снова ударила вонь потных носков, которую я отметила раньше, и чего-то еще, более резкого. Страха.

В отличие от прошлого раза дверь в гостиную оказалась приоткрыта.

— Вы нашли сумку там? — спросила я. — Могу я войти и посмотреть сама?

— Пожалуйста, — сказал Викерс, — это не займет у вас много времени.

Я поняла, что он имел в виду, когда, толкнув, распахнула дверь. Запах тел, пропитавший дом, здесь чувствовался еще сильнее, вызывая тошноту, и я начала задыхаться, стараясь делать неглубокие вдохи через рот. В комнате стоял полумрак, окно, выходящее на фасад, закрывали дешевые жалюзи. Пока Викерс не нажал на выключатель у двери, единственным светом был солнечный, просачивающийся по краям этих хлипких жалюзи. Я заморгала от неожиданно резкого света голой лампочки на потолке, прежде чем мне удалось разглядеть освещенное ею убожество.

Комната оказалась практически пустой. Двуспальная кровать, застеленная грязной, в пятнах, простыней, упиралась изголовьем в противоположную от меня стену. Панель изголовья была обита замызганным бледно-зеленым бархатом, оставшимся от семидесятых годов. На полу по одну сторону от кровати стояла коробка бумажных салфеток, использованные салфетки валялись вокруг нее. По другую сторону лежала небольшая стопка затрепанных журналов — порнографических, догадалась я с отвращением. В изножье кровати я увидела тонкое комковатое одеяло, которое сползло на пол, покрытый темно-коричневым акриловым ковролином, блестевшим на свету и слегка поскрипывавшим у меня под ногами. Стены были оклеены кремовыми обоями с выпуклым перламутровым узором, чрезмерно строгими и приличными обоями, совершенно не сочетавшимися с комнатой, которую они украшали. Длинная грязная полоска на одной из стен позволяла предположить, что некогда там стояло нечто большое — может быть, диван.

Я повернулась к Викерсу.

— Но ведь это дом с тремя спальнями. Почему они использовали эту комнату в качестве спальни, живя здесь только вдвоем?

Викерс не ответил прямо, но знаком предложил мне пройти дальше, чтобы я смогла увидеть то, что прежде было скрыто от меня дверью. Другим предметом мебели в комнате оказался маленький, обшарпанный книжный шкаф, если не считать мебелью видеокамеру на треноге. Я озадаченно посмотрела на камеру и обернулась к Викерсу за разъяснениями. Но вместо этого он указал на книжный шкаф.

— Ваша сумка лежала там, на нижней полке. Вы больше ничего не узнаете?

Я осторожно шагнула на ковер, не желая думать о том, кто мог в нем обитать и когда его в последний раз пылесосили. При виде того, что стояло на верхней полке, по спине у меня пробежал холодок.

— Это мои фотографии. Они лежали в моей сумке.

Кто-то расставил их, прислонив к стене. Маленькие карточки размером на паспорт. Здесь им было совсем не место. Детективы подошли и посмотрели поверх моего плеча, пока я, в свою очередь, объясняла:

— Чарли. Чарли и я. Папа и я. Мама и папа.

Мой ежедневник лежал раскрытый, обложкой вверх, и я потянулась за ним, возмутившись измятыми страницами. Блейк поднял руку, останавливая меня.

— Пока ничего не трогай, — тихо сказал он.

— Ладно, хорошо, но это же мой ежедневник. — Я пригляделась. — А это моя ручка… ой!

— Что? — быстро спросил Викерс.

— Ну просто это странно, только и всего. Я думала, что потеряла ее. Должно быть, она все это время лежала в моей сумке.

— Когда вы ее потеряли?

— Несколько месяцев назад. Я повсюду ее искала. Эта ручка принадлежала папе. — Ручка была серебряной, с его инициалами, выгравированными на корпусе, и с ясно различимым крестообразным узором, оттиснутым на металле. — Я думала, обронила ее в школе. Я там все вверх дном перевернула, разыскивая ее. Не могу поверить, что все это время она лежала у меня в сумке.

Полицейские никак не комментировали мои слова, и я бегло осмотрела остальные полки, разглядывая собрание случайных вещей — камешек с дыркой, потрепанный кожаный шнурок с тремя нанизанными на него бусинами, череп крохотного животного — возможно, землеройки. Лежали тут старые монеты и другой хлам. Ни к чему не прикасаясь, я методично все осмотрела, стараясь увидеть, что еще тут спрятано. Край брелока моего кольца для ключей торчал из-за прислоненной к стене открытки из Шотландии, и я указала на него Викерсу, который сдвинул кончиком своей ручки открытку и кивнул, когда сам увидел ключи. На одной из полок пониже я заметила заколку для волос, которую точно не видела по меньше мере полтора месяца, и дешевый браслет, надетый мной в школу и в середине дня снятый, поскольку он раздражал меня, стуча и цепляясь, когда я писала на доске.

— В последний раз этот браслет я совершенно точно надевала в школу, — повернулась я к Викерсу. — Он никак не мог находиться в сумке. Я оставила его на столе в классе. Как, черт возьми, он здесь оказался?

— Это мы и хотели бы знать, — спокойно произнес Викерс. — Здесь, похоже, много принадлежащих вам вещей, если учесть, что до вчерашнего дня вы не общались с обитателями этого дома, по вашему заявлению.

— Я не могу это объяснить, — сказала я, совершенно сбитая с толку. — Я не понимаю. Что это за комната?

Блейк поманил меня к видеокамере и указал на видоискатель.

— Ничего не трогайте, но посмотрите в него и скажите, что вы видите.

— Он направлен на кровать. — Не успели эти слова слететь у меня с языка, как что-то щелкнуло у меня в голове. — О… вы хотите сказать, здесь снимали видео? Самодельное порно? Какая мерзость. — Я вдруг порадовалась, что мне не позволили ни к чему здесь прикасаться. — И Пол, должно быть, находился здесь, пока они делали эти записи. Бедный ребенок. Надеюсь, Дэнни ничего ему не показывал. — Я посмотрела на Викерса. — Но почему здесь все мои вещи? Что происходит?

Он вздохнул.

— Сара, мы вынуждены предположить, что вы до какой-то степени причастны к этому.

— Что? — Я не поверила своим ушам. — Я же сказала вам, что сумку у меня украли! Это мои вещи, но я не оставляла их здесь… я не знаю, как они здесь очутились.

Блейк отошел к двери, где вполголоса беседовал с одним из полицейских, которые обыскивали дом. Он обернулся.

— Сэр, можно вас на минутку?

— Ничего не трогайте, — еще раз подчеркнул Викерс и дождался моего кивка, прежде чем выйти вслед за Блейком из комнаты. На пороге появился полицейский в форме, следя за мной. Он молчал, молчала и я. Я просто стояла там и с неловким чувством разглядывала пустую, невыразительную комнату.

Когда они наконец вернулись, я спросила:

— Что происходит?

Мужчины выглядели еще мрачнее, чем раньше. Викерс прислонился к стене, как будто у него ослабли ноги, и предоставил отвечать Блейку.

— Мы только что были наверху, где наши сотрудники обнаружили огромное количество самодельной детской порнографии. В одной из спален наверху находится современная система — компьютеры, высокоскоростная широкополосная сеть, сделанные на заказ программы для видео, стопки видеодисков. — Он указал на камеру. — Эта штука записывает прямо на диск. Здесь они снимают, потом идут наверх и загружают на хост-сайт. Такие вещи крайне трудно отследить. Занимающиеся этим люди весьма умело подделывают адреса персональных компьютеров, влезают в компьютеры других участников Сети, чтобы воспользоваться их параметрами, поэтому нам сложно пройти по цепочке в обратную сторону и выяснить, кто выкладывает в Интернет эту гадость.

— Но зачем? — Меня начало трясти.

— Деньги, — коротко ответил Блейк. — В этом бизнесе крутится масса наличных денег. Если ты предлагаешь хорошую продукцию, то можешь запрашивать сколько захочешь. Фильмы и фотографии постоянно меняются. Педофилам надоедает смотреть на одних и тех же детей, на все те же изнасилования и пытки. Множество клиентов готовы платить за просмотр свежего насилия над ребенком. Хорошие поставщики создадут его под заказ. Можно нанять их, и они воплотят любую фантазию. Если ты заплатишь достаточно, то можешь даже потребовать, чтобы ребенок кричал твое имя. Это создает впечатление присутствия там, а не только просмотра на компьютере.

Меня передернуло от его грубого тона.

— Это профессиональная съемочная площадка. — Блейк обвел рукой комнату. — Здесь нет ничего, что подсказало бы, где происходят съемки. Комнату очистили, в кадре не появляется ничего личного. Только кровать и часть пустой стены. Полиции не за что уцепиться, если мы все-таки найдем в Сети эти видео или фотографии. Такая комната может быть где угодно. Все, что мы можем, — выявить клиентов, идиотов, которые платят за это со своих кредитных карт.

— Я не могу в это поверить. — Я покачала головой. — Здесь? В этом доме? В глубине тихого маленького пригородного тупичка?

Тогда вступил Викерс — его голос звучал спокойно, ровно, невыразительно:

— Подобные вещи могут происходить, и никто не узнает об этом. Поразительно, но люди не способны обнаружить то, о чем они не догадываются. Взять, к примеру, Фреда и Роуз Уэст[5].

Никто на Кромвель-стрит ни малейшего понятия не имел, чем занимаются Уэсты, поскольку даже вообразить не могли, что можно быть такими жестокими. Хорошие люди о таких вещах не размышляют. Злые же не могут думать ни о чем другом.

Он говорил о добре и зле со всей силой и суровостью ветхозаветного пророка, и я видела: он верит в зло, в старомодное зло, а не в психологические оправдания воспитанием и обстоятельствами.

— Для них это творчество, — сказал он, больше для себя. — Можно сказать, искусство. Подумайте, сколько это требует усилий, какой организации.

Я с отвращением повернулась к Блейку.

— Мы быстренько посмотрели часть продукции наверху фотографии и пара фрагментов на дисках. На все остальное нам понадобится много времени, но на этом этапе, похоже, они разрабатывали некую тему.

— Что вы имеете в виду? — прошептала я.

— Одна жертва, несколько разных насильников.

— Не Пол? — спросила я. Сердце у меня разрывалось из-за него, поскольку я начала понимать, почему он был таким. Неудивительно, что он не захотел жить, когда его секрет раскрылся.

Викерс покачал головой:

— Нет. Не Пол. Дженни Шеферд.

Я в полном непонимании посмотрела на полицейских.

— Дженни? Но как? Что она делала в этом доме?

— Это и мы хотели бы узнать, — сказал Блейк, и я почувствовала себя Алисой, все глубже и глубже проваливающейся в кроличью нору, земля подо мной разверзалась. Все потеряло смысл, кроме того, что я наконец поняла, каким образом юная, незрелая девочка, сидевшая на моих уроках английского, оказалась на четвертом месяце беременности.

— А Пол? — наконец спросила я. — Вы же не думаете, что он в этом участвовал?

Викерс казался обеспокоенным.

— Я знаю, он ребенок, Сара, и в плохом состоянии, но беда в том, что, похоже, он играл в этом активную роль.

— Вы сами сказали, он разбирается в компьютерах, — заметил Блейк. — На первый взгляд именно он заведовал технической стороной. Все компьютеры находились в его спальне.

Викерс вздохнул.

— Если вы располагаете какой-то информацией, которая подтвердит его непричастность либо, напротив, вину, я был бы рад ее услышать, сейчас или в участке.

Я молча смотрела в пространство. И не могла придумать, что сказать. Мне бы хотелось верить, что Пол не стал добровольно участвовать в чем-то отвратительном и порочном, но улики говорили против него.

— Не знаю, — произнесла я в итоге. — Могу лишь сказать, что он показался мне приятным.

Блейк шевельнулся.

— Множество людей кажутся приятными и на первый взгляд невиновными. Поначалу трудно бывает выявить тех, кто совершил преступление, но в конце концов мы это выясняем. — Он указал на кучку вещей, которые я опознала как свои. — Вам не кажется, что вы обязаны как-то это объяснить?

— Я? Вы с ума сошли? Я не имею к этому никакого отношения. — Даже для меня самой мои слова звучали ложью. Я перевела взгляд с одного полицейского на другого. — Вам придется мне поверить.

— Вы знали эту девочку, — сказал Викерс. — Вы живете на этой же улице. Здесь находятся ваши вещи. Вы — связующее звено. Как всегда, Сара, вы — связующее звено.

— Вы же не можете всерьез думать, будто я в этом замешана. — Однако выражение их лиц говорило, что они мне не верят: глаза Викерса светились холодной, арктической синевой, а взгляд Блейка стал мрачен. Меня внезапно охватил приступ чистейшей паники, но я его подавила. Они играли в какую-то игру, просто я не знала правил.

— Будет лучше, если вы расскажете нам, что произошло, Сара, пока это не зашло дальше.

— А тут нечего рассказывать. Я не могу вам помочь. День и без того уже оказался слишком длинным, я устала. — В моем голосе сквозила дерзость, но мне было наплевать. — Я иду домой. Почему бы вам не заняться выяснением, что же тут на самом деле произошло, а когда узнаете, сообщите мне. Потому что я в этом не замешана, а значит, в таких же потемках, как и вы.

Достойная реплика перед уходом, и я повернулась к двери, не дожидаясь ответа. Но сделать мне удалось не больше двух шагов, меня схватили за руку и вернули на прежнее место.

— Отпустите меня! — Я гневно взглянула на Блейка.

— Не получится.

Викерс устало на меня посмотрел.

— Если вы не хотите с нами разговаривать, Сара, у нас остается только один вариант.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Я имею в виду, нам придется заставить вас поехать и побеседовать с нами.

Викерс выскользнул из комнаты, пройдя мимо меня и оставив размышлять над его словами. Я слышала, как он негромко разговаривает в прихожей с кем-то, кого я не видела.

— Ты же не думаешь на самом деле, будто я с этим связана.

Я пыталась разгадать выражение лица Блейка, ожидая, что он назовет все это грандиозной шуткой и они на самом деле так не считают.

— Я не знаю, что думать, — ответил он, и его голос прозвучал странно, хрипло. Я подняла на него глаза и не узнала его.

Не успела я ответить, как Викерс вернулся вместе с другим мужчиной, лысеющим, с избыточным весом, лет сорока пяти. Даже если бы он не стоял рядом с Викерсом, думаю, я немедленно распознала бы в нем полицейского. Было нечто в его глазах — глубоко укоренившееся разочарование и недоверие, свидетельствовавшие о том, что он слышал слишком много лжи. Он заговорил ровным, занудным голосом, без всякой интонации, нанизывая слово за словом по мере повторения наизусть текста, который он произносил уже бесчисленное количество раз.

— Сара Финч, я арестовываю вас по подозрению в убийстве Дженни Шеферд. Вы можете хранить молчание, но вашей защите может повредить, если то, о чем вы умолчите сейчас, позже придется рассказать в суде. Любые ваши слова могут быть использованы против вас. Вам понятно?

У меня непроизвольно открылся рот: классическая реакция на шок. Я посмотрела на Викерса, чтобы видеть реакцию, но его взгляд был устремлен за тысячу ярдов. Блейк уставился себе под ноги, отказываясь встретиться со мной глазами.

— Вы не можете так поступить, — возразила я, не до конца веря в происходящее. — Вы не можете быть уверены, что поступаете правильно.

Викерс произнес, словно я не сказала ни слова:

— Детектив-констебль Смит, могу я поручить вам и детективу-констеблю Фримену доставить мисс Финч в участок? В наручниках необходимости нет, как я предупредил. Встретимся там.

Смит кивнул и сделал мне знак рукой:

— Давайте-ка двигаться.

— Вы не повезете меня сами? — спросила я Блейка и Викерса, не пытаясь скрыть горечи.

Викерс покачал головой.

— Отныне мы не будем общаться с вами напрямую. Понимаете, мы вас знаем. Нас могут обвинить в разглашении обстоятельств дела, если дойдет до суда. — Блейк резко отвернулся, и я невольно задалась вопросом, догадался ли про нас Викерс или просто следовал обычному порядку. Старший инспектор не обратил внимания на своего сержанта и закончил: — Отныне пусть лучше этим занимаются другие члены группы.

— Лучше для кого? — спросила я, но ответа не получила.

Констебль Смит положил свою мясистую руку на мою и вывел в прихожую, где нам пришлось подождать, пока мимо чередой пройдут полицейские, неся к машинам коробки и сумки с вещественными доказательствами. В рассчитанных на большой вес прозрачных пластиковых мешках виднелись компьютерные накопители на жестких дисках, коробки для компакт- и видеодисков и веб-камера. Один из полицейских нес что-то длинное и тяжелое, завернутое в коричневую бумагу, — клюшка для гольфа? Кочерга? Трудно было сказать. Он на ходу многозначительно посмотрел на Викерса, и старший инспектор молча серьезно кивнул ему. Потом понесли новые пакеты с личными вещами — одежда, игрушки, которые, должно быть, принадлежали Полу, фотографии в рамках, различные документы. Весь дом переворачивали вверх дном; когда они закончат, здесь ничего не останется.

То же самое они, вероятно, планировали проделать и со мной. Я украдкой бросила взгляд на Викерса, отметив глубокие складки лица и решительно сжатые губы. Никакой мягкости. Я не могла его за это осуждать. О происходившем в этом доме было невыносимо думать. Я буквально не могла.

Я стояла там как зомби, едва прислушиваясь к торопливым разговорам полицейских, работавших вокруг меня. Надо отдать им должное: никого, похоже, не обрадовали совершаемые открытия. Скорее всего огорчили, если вообще вызвали какие-то чувства. Тяжело было осознавать, что в этом самом доме серьезно пострадал ребенок, и никто этой девочке не помог.

Что касается меня, я впала в оцепенение. Опустила руки. Похоже, дальнейшие возражения были напрасны. Я не видела смысла в происходящем. Даже отбросив в сторону тот факт, что у меня, по всей видимости, серьезные неприятности с полицией, оставался вопрос, почему мои вещи оказались в этом доме. Хорошо: стало быть, это Дэнни совершил на меня нападение и унес мою сумку. Это объясняло, кто на меня напал, но зачем? А другие вещи, те, которых, как я знала, в моей сумке не могло быть, которые я потеряла в предыдущие недели и месяцы, как они-то здесь очутились?

Блейк вышел на улицу, а когда вернулся, кивнул Викерсу.

— Прессы пока нет. Но я бы не стал задерживаться — они быстро пронюхают, что пропускают.

«Что пропускают». Я ощутила во рту привкус горечи. А пропускают они арест. Настоящего живого подозреваемого, которого увозят для допроса. И я только-только начала осознавать, что почти наверняка находилась сейчас в доме, где умерла Дженни.

Смит повернулся ко мне:

— Идемте. Пора двигаться.

Я вышла из полутемной, сырой прихожей на яркое дневное солнце не оглядываясь, чтобы посмотреть, идут ли следом Блейк и Викерс, и свет на секунду ослепил меня. Через мгновение возник странный шелест, словно ветер зашумел в ветвях деревьев. Громкость этого звука усиливалась, его явно производили люди. В конце дороги стояли многие из наших соседей — матери с маленькими детьми, которых, оберегая, держали за плечи; пожилые пенсионеры, трижды в день совершавшие походы по местным магазинам, чтобы пообщаться с другими людьми; женщины среднего возраста с угрюмым любопытством на лицах. Я постаралась ни с кем не встретиться глазами, хотя и чувствовала, что они разглядывают меня как зверя в зоопарке. Меня кольнуло раздражение. Они пропустили первый сенсационный случай этого дня, поскольку бедного Джеффа обнаружили в неурочный час. Теперь они не желали ничего пропускать. В отсутствие средств массовой информации ответственность по запечатлению происшествия пала на моих соседей, которые серьезно отнеслись к своим обязанностям. Сначала я не поняла, почему кое-кто из них стоит с поднятыми руками, но скоро догадалась: снимают на свои мобильные телефоны, как я выхожу из дома — впереди Смит, другой полицейский позади — и направляюсь к машине. Я бессознательно расправила плечи. Наручников на мне не было. Я не собиралась плестись к машине, закрывая лицо, как виновная. Я пойду с высоко поднятой головой, и никто не узнает, что меня арестовали. У меня не имелось причин скрываться. Но кровь бросилась мне в лицо, когда я пошла по дорожке.

Смит открыл для меня заднюю дверь автомобиля без полицейских опознавательных знаков, который остановился на дороге. Жалкое подобие личного шофера — он встал за дверцей, дожидаясь, пока я сяду в машину. Я забралась в салон, не глядя на него. Водитель — молодой, рыжий, с узким лисьим лицом. Констебль Фримен, предположила я и не стала с ним разговаривать, хотя он открыто и оценивающе разглядывал меня. Пока Смит усаживался на переднее сиденье, я пристально посмотрела мимо молодого полицейского на свой дом. Он не подавал признаков жизни, и по внешнему виду ничего нельзя было сказать о том, как жили мы с матерью. Я хотела попросить у них разрешения сказать ей, куда меня увозят, но, посмотрев на дом, дремавший на солнце, пала духом. Скорее всего она понятия не имеет, что происходит. С другой стороны, я не могла так уж строго осуждать ее за это. Похоже, обе мы мало что замечали. Как я могла не обнаружить насилия, которое совершалось над слабым ребенком в нескольких ярдах от моей входной двери?

Мне захотелось выскочить из машины, подбежать к дому и барабанить в дверь, пока мама не откроет, потом вцепиться в нее и не отпускать. Она смогла бы защитить меня от полиции и заступиться за меня, как подобает хорошей матери. Одному Богу известно, что произошло бы, если б я действительно попыталась это сделать, допустив возможность, что она вообще откроет дверь. Я сердито сморгнула слезы. Я тосковала по несуществующему дому, по матери, которой совсем не знала. Я была сама по себе.

Когда Смит захлопнул дверцу с такой силой, что автомобиль качнулся, Фримен повернулся к нему:

— А она не такая, как я ожидал.

— Она на такую не похожа, — согласился Смит. — Но это не означает, что она этого не делала.

Лицо у меня вспыхнуло.

— Вообще-то не делала. Это ошибка.

— Все так говорят. — Смит хлопнул коллегу по плечу. — Поехали.

Включился двигатель, и я откинулась на сиденье. На самом деле меня не удивило, что полицейские мне не поверили. Я этого ожидала, раз уж мне не удалось убедить Викерса и Блейка, которые знали намного больше, чем они.

— Это ошибка, — сказала я, когда мы выехали на главную дорогу, только для того, чтобы последнее слово осталось за мной. Но, несмотря на свою браваду, я не могла отрицать, что я напугана. Теперь мне нужно было самостоятельно отстаивать свою невиновность, и у меня закрадывалось неприятное предчувствие, что это будет нелегко.


1996 год

Через четыре года после исчезновения


— Итак, решаем. Какое мороженое ты хочешь?

Я делаю вид, что думаю.

— Ммм… Пожалуй, наверное… шоколадное?

— Шоколадное? Как необычно, — говорит папа. — Неортодоксально, но, думаю… да, я возьму такое же. Какая хорошая мысль.

Мы оба всегда берем шоколадное мороженое. Это своего рода правило. Даже если бы я захотела что-то другое, то не сказала бы, потому что папу это очень разочарует.

Он покупает мороженое, и мы идем к берегу моря. Ясный, жаркий день в разгаре лета, и на набережной полно таких же, как мы, путешественников на один день. Я замечаю в отдалении скамейку, бегу и сажусь на нее, пока никто другой не успел ее занять. Папа идет за мной помедленнее и методично лижет свое мороженое, придавая ему форму конуса.

— Скорей, — зову я его, переживая, как бы кто-нибудь не попытался посягнуть на скамейку, если я буду сидеть на ней одна. Надо сказать, это заставляет его замедлить шаги. Теперь он нарочно тащится еле-еле, и я раздраженно отворачиваюсь. Иногда меня шокирует, как папа в его возрасте может вести себя так по-детски. Незрело — вот как это называется. Можно подумать, взрослая — я, а ребенок — он.

— Отлично, — произносит папа, садясь наконец-то рядом. — Идеально.

Так и есть. Море серебристо-голубое, галечник на пляже белый в свете солнца. Над головами кружат и кричат чайки. Вокруг нас люди, но на нашей скамейке в обнимку с папой я чувствую себя словно под прозрачным колпаком. Никто не сможет прикоснуться к нам. Я лижу свое мороженое и снова чувствую себя счастливой, угнездившись под боком у папы. Я люблю эти поездки, которые мы предпринимаем только вдвоем. Я бы никогда не сказала папе, но рада отсутствию мамы. Она бы все испортила. Она уж точно не стала бы сидеть на скамейке, есть мороженое и смеяться над двумя толстыми мокрыми собаками, играющими в прибое.

Мы сидим там несколько минут, и я поглощаю уже вафельный рожок, когда папа перекладывает руку с моих плеч на спинку скамейки и говорит:

— Обезьянка… мне нужно кое-что тебе сказать.

— Что? — Я ожидаю какой-нибудь глупой шутки или чего-то в таком духе.

Папа со вздохом проводит по лицу ладонью и продолжает:

— Мы с твоей мамой… в общем, мы с ней уже какое-то время не ладим. И мы решили, что нам лучше всего расстаться.

Я смотрю на него во все глаза.

— Расстаться?

— Мы разводимся, Сара.

— Разводитесь?

Надо прекратить повторять последнее слово каждой его фразы, невпопад думаю я, но не представляю, что еще сказать.

— Все будет хорошо… правда будет. Мы будем очень много с тобой видеться. У нас по-прежнему будут такие дни, как этот… я буду приезжать каждые выходные, если смогу. И ты сможешь навещать меня. Я устроился на новую работу, в Бристоле. Это прекрасный город. Мы здорово там повеселимся.

— Когда ты уезжаешь?

— Через две недели.

Две недели — это слишком скоро.

— Ты уже давно об этом знал, — обвиняю я.

— Мы хотели убедиться, что все предусмотрели, прежде чем сказать тебе.

Лоб у папы собирается в сотню морщинок. Выглядит папа расстроенным.

Я со всей доступной мне скоростью перевариваю полученную информацию, пытаясь понять.

— Тогда почему я не могу поехать с тобой?

Папа тупо смотрит на меня.

— Ну во-первых, школа.

— Школы есть и в Бристоле.

— Разве ты не будешь скучать по своим подругам?

Я пожимаю плечами. Конечно, нет, но я не хочу огорчать папу. Он всегда спрашивает меня о моих подругах. Я стараюсь создать у него впечатление, будто достаточно популярна, и никогда не признаюсь, что, как правило, тихо провожу большую перемену в библиотеке за чтением. Не то чтобы меня не любят, я просто стараюсь не привлекать к себе внимания. И предпочитаю именно это.

— С сентября я могла бы пойти в какую-то новую школу. Подходящее время для перемены.

— Я это понимаю, Сара, но… просто думаю, тебе было бы лучше остаться с мамой.

— Ты же знаешь, какая она. Как может быть лучше остаться с ней?

— Сара…

— Ты оставляешь меня с ней, да? Ты уезжаешь, а я должна остаться.

— Ты необходима ей, Сара. Может, ты этого не понимаешь, но она очень тебя любит. Если ты уедешь со мной… я просто думаю, она не выживет. Я не хочу так ее бросать. Это было бы несправедливо.

— Тогда почему ты уходишь? — спрашиваю я и начинаю плакать, из носа у меня течет, и сквозь слезы я едва слышу отца.

— Сара, я тут не решаю. Идея уехать принадлежит не мне.

— Возрази ей! Скажи, если не хочешь нас оставлять. Не уходи просто так! — кричу я, и люди оборачиваются, подталкивают друг друга локтями, но мне безразлично. — Почему ты делаешь все, что она говорит, папа? Почему позволяешь командовать собой?

Ответа у него нет, а я слишком горько рыдаю, чтобы задать последний вопрос, тот, который я действительно хочу задать.

«Почему ты совершенно не переживаешь за меня, почему не скажешь «нет»?»

Глава 13

Фримен повез нас окольными путями — по боковой улице и узким переулкам, — и мы подъехали к задним воротам. Ни один из полицейских не сказал мне ни слова. Только когда автомобиль остановился перед заграждением и мы, не выключая мотор, ждали, пока поднимется шлагбаум, Смит кашлянул.

— Не удивляйтесь, что во дворе так людно: по связи передали о вашем прибытии. Все хотят посмотреть. Вы становитесь знаменитостью.

Я сначала не обратила внимания на толпу людей, но, бросив взгляд в проем между двумя передними сиденьями, увидела полицейских в одинаковой форме, которые, образуя небольшие группы, глазели на машину. Выражение лиц у всех тоже было одинаковое: в основном отвращение, смешанное с открытым любопытством и долей удовлетворения. Их работа была сделана. И эта работа получила отличную оценку. Среди полицейских попадались и гражданские служащие, выглядевшие столь же самодовольными. Более жестокой толпе не противостояла даже Мария Антуанетта при своем последнем публичном появлении.

Фримен тихо выругался, и я поняла, что столь обширная аудитория при въезде во двор его нервирует. Он переключил скорости, выехал на территорию участка и чуть сильнее, чем следовало, ударил по тормозам.

— Спокойнее, — проворчал Смит и повернулся ко мне. — У вас там все в порядке? Готовы для фото крупным планом?

Инспектору не удавалось мне понравиться. Он арестовал меня за то, чего я не совершала — даже в мыслях, — и это мешало мне говорить. Я не ответила ему, а просто сжала руки на коленях. Мне было холодно, и я чувствовала какую-то отстраненность, как будто все это происходило с кем-то другим.

— За той дверью, — показал Фримен, — находится сержант, оформляющий задержанных. Вам нужно пройти следом за констеблем Смитом и встать там, где он вам скажет.

Я лишь кивнула, выбралась из машины, когда Смит открыл дверь, как мне велели, последовала за ним по пандусу и вошла в дверь с табличкой «Оформление задержанных». Я не осмеливалась поглядеть ни влево, ни вправо, не отрывая глаз от его широкой спины, и старалась приспособиться к его шагу. Откуда-то сзади раздался свист, пронзительный и неожиданный, и я вздрогнула. Он прозвучал сигналом для молчавшей толпы во дворе, и дверь закрылась за мной под нарастающий вал глумливых выкриков и замечаний. Я уловила свое отражение в стекле внутренней двери, когда мы проходили через нее, и слегка пожалела молодую женщину в веселой полосатой футболке и потертых джинсах, молодую женщину со светлыми кудрями, густой волной спадавшими ей на спину и казавшимися слишком тяжелыми для ее маленькой головы, молодую женщину с застывшим бледным лицом, с расширившимися и потемневшими от страха глазами.

Первое, что я отметила, — это запах. Сладковатая вонь рвоты накладывалась на хвойный аромат дезинфекции. Пол был чуточку липким, и мои босоножки отставали от ног при ходьбе. Я так нервничала, что почти не чувствовала под собой ног. Желудок сводило.

Большую часть помещения, куда мы пришли, занимала внушительная стойка. Констебль Смит с важным видом приблизился к ней. За стойкой находилась женщина-сержант с внешностью матери семейства, с чистым свежим лицом. Она посмотрела на меня, затем на Смита и покорно спросила:

— Что тут у нас?

— Давай записывай, — кивнул Смит и встал чуть прямее, как ребенок, собравшийся ответить катехизис. — Я детектив-констебль Томас Смит, имеющий право производить аресты, а это Сара Финч. Она арестована в двенадцать двадцать пять сегодня днем в доме номер семь по Керзон-клоуз по подозрению в убийстве Дженнифер Шеферд и по указанию старшего инспектора Викерса.

За спиной у меня раздалось шарканье, и рядом со мной внезапно появился Викерс. Я посмотрела мимо него и увидела стоявшего у стены Блейка — руки в карманах, взгляд устремлен в пространство. Я переключила внимание на Викерса, который подтвердил обстоятельства ареста. Моего ареста.

Сержант по оформлению задержанных наклонилась через стойку.

— Несколько вопросов к вам, мадам.

Голос ее звучал сухо, по-деловому.

Все вопросы касались моего физического состояния, а мои ответы были едва слышны. Нет, я не считаю себя слабым человеком. Нет, у меня нет никаких особых потребностей. Нет, я не принимаю никаких лекарств и не чувствую необходимости во враче.

— И — хотите ли вы встретиться с адвокатом? — спросила сержант с видом человека, который завершает давно навязшую в зубах речь.

Я помедлила, а потом покачала головой. Адвокаты нужны виновным, тем, кому есть что скрывать. Я ничего плохого не совершила. Без участия адвоката я смогу оправдаться легче и, вероятно, быстрее.

— Значит, нет, — сказала она, делая пометку на бланке. — Поставьте фамилию на записи об аресте и свою подпись в этой графе.

Я взяла ручку, которую она мне подала, и подписалась там, где она указала. Все сделано в соответствии с правилами и нормами.

У меня немедленно вывернули карманы, найдя старую поблекшую квитанцию, немного мелочи и пуговицу, которую я собиралась пришить на блузку. Мои сумка и пояс исчезли. Ни шнурков, ни каких-то других предметов, с помощью которых я могла бы причинить себе вред, у меня не имелось. Хуже всего почему-то оказалось остаться без вещей. Это было унизительно и оскорбительно. Я стояла перед ними с пылающим лицом, и мне хотелось плакать.

Сержант, оформляющая задержанных, достала связку ключей и вышла из-за своей стойки, рассеянно напевая себе под нос.

— Сюда, пожалуйста.

Следуя за ней, я миновала обшарпанную дверь, за которой находился ряд камер, часть их, видимо, были заняты, тяжелые двери других оказались открыты. Вонь стояла невыносимая — моча, блевотина, и поверх всего держался тяжелый дух человеческих экскрементов. В самом конце коридора сержант остановилась.

— Вам сюда, — указала она.

В открытую дверь я посмотрела на совершенно пустую камеру, где имелся лишь бетонный блок, размером и формой напоминавший лежанку, и туалет в углу, на который я не хотела и смотреть, не то что им пользоваться. Я вошла, остановилась в центре камеры и огляделась. Голый пол. Кремовые стены. Окно под потолком. Абсолютная пустота. Позади меня со стуком захлопнулась дверь. Металлический звук поворачивающегося в замочной скважине ключа резанул по моим чрезмерно натянутым нервам. Я обернулась и увидела глаз женщины-сержанта, смотревшей в отверстие. Судя по всему, она осталась довольна увиденным, поскольку без дальнейших замечаний закрыла глазок, оставив меня в покое.


Когда через несколько часов за мной пришли, я успела с комфортом, насколько это возможно, устроиться на голом бетоне и сидела, прислонившись к стене и подтянув колени к груди. Мне потребовалось некоторое время, чтобы преодолеть нежелание прикасаться к чему-либо в этой камере. Хотя она была чистой, судя по виду, и в ней стоял сильный запах дезинфекции, я невольно думала обо всех ее предыдущих обитателях. Я подозревала, что в этой камере случались все мыслимые физиологические отправления за исключением, возможно, родов.

Ждала я долго. Всякий раз, когда сержант по оформлению задержанных звякала в коридоре ключами, сердце у меня болезненно подпрыгивало, а затем страх и предчувствие медленно отступали. После заключения в камеру меня побеспокоили только однажды, предложив чай (отказалась) и воду (согласилась). Вода оказалась тепловатой и немного тягучей, и дали ее в маленькой бумажной чашке. Этого было недостаточно, но я не осмелилась попросить еще.

Сидя там и стараясь не паниковать, я начала планировать, что буду говорить во время беседы. Викерс меня знал. Я могла бы апеллировать к нему или даже к Блейку. Я — приятный человек, хороший человек, и они совершили ужасную ошибку. Я наверняка сумела бы их убедить.

Я еще не дошла до того, чтобы считать кирпичи в стене или ходить взад-вперед, но уже серьезно устала сидеть взаперти к тому времени, когда в замок сунули ключ и дверь моей камеры распахнулась. За ней стояли сержант, оформляющая задержанных, и мужчина, которого я до этого не видела: невысокий и щуплый, с очень прямой спиной и темным мрачным лицом. Одет он был в безупречный темно-синий костюм с серебристым галстуком.

— Это детектив-сержант Грейндж, — представила его сержант. — Он возьмет вас на беседу. Живей, вставайте. Не задерживайте нас.

Я медленно слезла с лежанки, ощущая прилив адреналина; кровь стучала в ушах. При ближайшем рассмотрении у сержанта Грейнджа виднелись ниточки серебра в темных волосах, и я решила, что ему за сорок. Великолепная осанка помогала ему выглядеть выше, чем он был на самом деле; я привыкла быть ниже абсолютно всех, с кем сталкивалась, но в отличие от большинства мужчин ему не хватало превосходства роста. Сержант оказалась на добрых два дюйма выше.

— Сюда, — коротко сказал Грейндж, и я последовала за ним в дверь в конце сырого коридора, вдоль которого тянулись камеры. Затем еще один сумрачный коридор, и Грейндж быстро прошел его, проверяя, иду ли я за ним, и придерживая для меня дверь пожарного выхода. Вел он себя вежливо, но без теплоты, и я довольно сильно забеспокоилась, когда мы добрались до двери с табличкой «Комната для бесед 1». Он открыл ее, и я шмыгнула внутрь.

Обстановку я узнала сразу же по всем виденным мной полицейским сериалам и фильмам на документальной основе. В центре комнаты находился стол и два стула по обе стороны от него. Один конец стола упирался в стену, там стоял очень большой магнитофон, прикрепленный металлическими скобами и к столу, и к стене для того предположительно, чтобы помешать взбешенным допрашиваемым запустить им в следователей. Под потолком, в противоположных углах комнаты, были укреплены две видеокамеры, направленные на стол. Разные ракурсы давали полную картину происходящего в помещении. Над магнитофоном склонился другой мужчина. Когда я вошла, он поднял голову, оценивая меня наметанным взглядом. Он оказался моложе Грейнджа, чуть за тридцать, примерно на голову выше и стоуна на три тяжелее его. На мой взгляд, он походил на игрока в регби. Рубашка натянулась на его мускулистых плечах, а воротничок впился в шею, оставив побелевшую отметину на загорелой коже, когда он повернул голову.

— Это детектив-констебль Купер, — сказал Грейндж и указал на один из стульев. — Садитесь, Сара.

Я заколебалась.

— Подождите минуту… кто вы такие? Где старший инспектор Викерс? Или сержант Блейк? Или мужчины, которые меня арестовали? — Я уже забыла их имена.

Грейндж сел на другой стул. И прежде чем ответить мне, разложил блокнот и ручки.

— Нас вызвали для беседы с вами. Мы специалисты в этой области, члены группы, ведущей данное расследование. Задание нам дал старший инспектор Викерс. — На мгновение он поднял глаза, затем вернулся к выстраиванию ручек в ряд с математической точностью. — Не волнуйтесь. Мы все о вас знаем.

Ничуть не успокоенная, я опустилась на стул, который он мне указал. Купер закончил возню с магнитофоном и сел рядом с другим детективом, ударившись при этом о ножку стола. Все сооружение содрогнулось, и Купер пробормотал извинения, так как строй ручек Грейнджа нарушился. Последний неодобрительно поджал губы, но кивнул Куперу, который включил магнитофон и заговорил. Голос у него был резкий и низкий, а еще он совершенно не к месту шепелявил. Обрадовавшись возможности отвлечься, я предположила, что у него сломаны два передних зуба. Это мешало ему правильно произносить свистящие и шипящие звуки, пока он наговаривал вступление к записи — время, дату, номер комнаты, в которой мы сидели, полицейский участок, где проходила беседа, их имена и звания. Дойдя до конца вступления, он посмотрел на меня.

— Этот допрос записывается на магнитофон и на видео, вам ясно?

Я откашлялась.

— Да.

— Не могли бы вы назвать свое имя и дату рождения?

— Сара Анна Финч. Семнадцатое февраля тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года.

Купер зашелестел лежавшими перед ним бумагами, что-то разыскивая.

— Хорошо, — сказал он. — Я собираюсь снова зачитать вам предупреждение о праве хранить молчание.

Он стал читать предупреждение по лежавшему перед ним листку, останавливаясь для объяснения каждого пункта. Я не могла сосредоточиться. Мне хотелось уже перейти к самой беседе и объяснить, что я абсолютно невиновна, и как можно скорее убраться отсюда. Это никак не могло дойти до суда. Я просто не могла предстать перед судом за то, чего не совершала. Это было немыслимо. Почти не слушая, я пропустила момент, когда Купер задал мне вопрос.

— Простите, что вы сказали?

— Вы отказались от права на консультацию юриста. Вы можете объяснить почему?

Я пожала плечами, а затем покраснела, когда он указал мне на магнитофон.

— Э… мне показалось, я не нуждаюсь в адвокате.

— Вы достаточно хорошо чувствуете себя для беседы?

Я нервничала, устала, меня подташнивало и хотелось пить, но откладывать разбирательство еще на какое-то время я была не намерена.

— Да.

— Сейчас я только хочу подтвердить обстоятельства вашего ареста. Вы были арестованы сегодня, то есть десятого мая, в доме номер семь по Керзон-клоуз за убийство Дженнифер Шеферд.

— Да.

— Вам зачитали предупреждение о праве хранить молчание, и вы ничего тогда не сказали.

— Правильно.

Стараясь сохранять спокойствие, я подняла подбородок и ответила, глядя детективу прямо в глаза.

Пока Купер писал что-то на бланке, Грейндж наклонился вперед.

— Вы знаете, почему вас арестовали, Сара?

Говорил он тихо, неторопливо, но я, непонятно почему, испугалась его.

— Я считаю, что произошла ошибка. Я не имею никакого отношения к смерти Дженни. Я не имею отношения к происходившему в том доме. Внутри дома я была лишь однажды, а именно — два дня назад.

Грейндж кивнул, но у меня не сложилось впечатления, будто он со мной соглашается, — скорее я сказала то, что он ожидал услышать.

— Поэтому вы не понимаете, почему мы заинтересованы в разговоре с вами.

— Не совсем так. Я знала Дженни — я ее учила. И это я нашла ее тело и сообщила об этом полиции. Я разговаривала со старшим инспектором Викерсом. И объяснила все это. Мне известно, что в том доме оказались мои вещи, но я не знаю, как они туда попали. Я не оставляла их там.

Я говорила все более высоким голосом, все быстрее, потом резко умолкла, расстроившись из-за того, что так разволновалась.

Грейндж поднял руку.

— Об этом мы поговорим через минуту, Сара, если можно. Сначала мне бы хотелось объяснить вам, как мы видим вашу роль в этом деле, а затем вы сможете сказать мне то, что думаете.

— Мне кажется, ваша первая ошибка — предполагать, будто я вообще причастна к этому делу, — спокойно произнесла я.

Никак не отреагировав на мои слова, Грейндж перевернул страницу блокнота. Он читал, и я догадалась, он освежает в памяти дело против меня. Я в упор смотрела на него, пылая гневом, горя желанием услышать, как им удастся притянуть меня к смерти Дженни. По лицу Грейнджа я ничего не поняла и взглянула на другого полицейского. Круглые, немного выпуклые глаза Купера были устремлены на меня, а его ручка замерла над блокнотом, готовая зафиксировать любую мою реакцию в ответ на то, что они скажут. Я откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. Я испытывала к этим полицейским враждебность и не пыталась это скрыть.

— Вы с самого начала были на подозрении у следственной группы, — начал наконец Грейндж, и я испытала физический шок от его слов. Следственная группа включала старшего инспектора, Вэлери Уэйд и Энди Блейка. Они не могли думать, будто я причастна. Он не мог.

— В отношении человека, который находит тело при расследовании убийства, часто ставится знак вопроса, особенно если он каким-то образом связан с жертвой. Это предполагает, что обнаруживший тело знает его местонахождение, в особенности если тело искали, и обеспечивает готовое объяснение наличию в том месте улик, связанных с означенным человеком: трасологические доказательства, отпечатки пальцев, следы обуви — вещи такого рода. Это сбивает нас со следа. Ваше присутствие на том месте в лесу помешало нам, мы не можем доказать, что вы были там в другое время — например, когда оставляли там тело.

Я перебила:

— У меня рост пять футов два дюйма, и я, предполагаю, всего фунтов на пятнадцать тяжелее Дженни. Я просто не способна донести ее до того места, где нашли тело. Это укромный уголок… пересеченная местность. Я физически не смогла бы этого сделать.

— Ну зачем одна. Мы считаем, в этом деле вам помогал кто-то еще и вы взяли на себя труд по удалению следов этого человека, зная, что любые ваши следы вы объяснить сможете.

— Какого другого человека?

— Я дойду и до этого, если можно, — с упреком посмотрел на меня Грейндж. У него был сценарий, и он планировал придерживаться его, а я забегала вперед. Я умолкла.

Мне искренне хотелось услышать, что, по их мнению, я сделала.

— С момента обнаружения тела вы постоянно привлекали внимание полиции. Вы приложили все усилия, чтобы оказаться причастной к расследованию, поспешив поговорить с подругами Дженнифер раньше следственной группы. Ваше любопытство отметили, и подозрения группы усилились. Мы считаем, вы передавали информацию о ходе расследования вашему сообщнику, поэтому, когда стало ясно, что над ним нависла опасность ареста, он смог сбежать.

— Дэнни, — прошептала я.

— Дэниел Кин, да, — с некоторым удовлетворением произнес он. — Однако вам нет нужды переживать за него. У нас о нем много информации. Мы его поймаем.

— Надеюсь на это. Он сможет сказать вам, что все это чистая выдумка. Я много лет с ним не разговаривала, не то что вступала в какой-то сговор или что вы там предполагаете.

— Все равно вы были потрясены, — сказал Грейндж, наклоняясь через стол, — когда сообразили, что полиция не просто подвозит вас до дома. Это означало отсутствие возможности послать короткое сообщение Дэнни или Полу с предупреждением о полицейском обыске. Не оказалось времени и для уничтожения файлов и очистки жестких дисков, то есть сокрытия улик. Вы не смогли забрать свои личные вещи из дома.

— Я не знаю, как эти вещи туда попали, — с запинкой произнесла я. — Я же вам говорила. И старшему инспектору Викерсу тоже.

— Он проинформировал нас, что это был спектакль, достойный «Оскара», — заметил Купер. — Но это никого не убедило.

Снова вступил Грейндж:

— Затем вы защищали Пола, уверяя полицейских, что им не следует его допрашивать, поскольку он слаб. Всем стало ясно: вы боитесь, не забудет ли Пол версию, которую вы согласовали с ним, когда были в этом доме два дня назад. Пол всего лишь ребенок. Вы не могли рассчитывать на прикрытие с его стороны.

— Это смешно…

— В самом деле? — Грейндж походил на хищную акулу, приближающуюся к своей цели. — Однако нам это смешным не кажется. Вы слишком хороши, чтобы быть настоящей, Сара. Вы живете со своей матерью, день за днем преподаете в этой модной школе, смотрите на вещи, которых не имеете. Для этих девочек все легко, и они этого даже не замечают. Мы обыскали ваш дом… разговаривали с вашей матерью. Суровая жизнь для молодой женщины, вы не находите? Ужасающе скучная. В ней мало радости.

Я с трудом осмыслила слова о том, что они обыскали дом — обыскали мою комнату, мои вещи. Лицо у меня запылало при мысли о чужих руках, копающихся в моей одежде, перебирающих мои письма и книги. Осуждающих меня. А еще хуже — вдруг эти руки были не чужие? Я как наяву увидела Блейка, сидящего на краю моей кровати, с лицом, на котором написано презрение с оттенком жалости. Меньше всего я хотела от него жалости.

Я вернулась назад в маленькую душную комнату.

— Если вы поговорите с мамой, она скажет вам, что я не могла быть к этому причастна. Я находилась с ней, когда исчезла Дженни.

Грейндж и глазом не моргнул.

— Сожалею, но такой помощи она оказать не сумела. Если в отношении алиби вы рассчитываете на нее, вам придется поискать в другом месте.

Я откинулась на стуле с ощущением, будто мне отрезали все пути. Конечно, не сумела. От нее как от свидетеля не было бы пользы — враждебная по отношению к полиции и не помнящая толком ни дат, ни времени. Почему это я решила, что из данного кошмара можно найти выход?

Грейндж продолжил загонять добычу.

— Вы и Дэнни Кин — оставшиеся. Всю жизнь вам обоим приходилось выживать. Такого рода вещи сближают людей. Вы знаете подобные случаи: Бонни и Клайд… разве что грабить банки в наше время немодно, гораздо легче раздобыть девочку, вскружить ей голову лестью и фальшивой дружбой, а затем насиловать ее перед камерой.

Я сжалась на стуле, невольно испугавшись. Грейндж заглянул в свой блокнот, затем снова наклонился вперед.

— Мы считаем, что вы с Дэниелом Кином вступили в сговор, прежде всего для растления Дженнифер Шеферд, затем — чтобы избавиться от нее, когда узнали о ее беременности.

Я покачала головой:

— Нет. Ничего подобного.

— Да, — настаивал Грейндж. — Вы увидели ее в школе и поняли, что она уязвима. Она была единственным ребенком. Доверяла взрослым, не так ли? Она привыкла постоянно рядом с ними находиться, поэтому с ней легко оказалось сблизиться и сдружиться. Жила она недалеко от вас, и значит, могла под выдуманными предлогами приходить туда по вечерам и в выходные дни. Она лгала своим родителям, вы помогали ей придумывать отговорки, ведь так? А Дэниелу Кину удалось очаровать ее, и она уже не отличала черного от белого, и не успела опомниться, как ее уже использовали незнакомые люди, снова и снова, ради вашей финансовой выгоды, и она же благодарила вас за эту привилегию.

Он повернулся, и Купер, не дожидаясь просьбы, подал ему папку, содержимое которой Грейндж перелистал, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Мы получили эти снимки из компьютеров в том доме. Их может быть больше, когда мы завершим наше исследование, но данные фотографии — достаточные улики, чтобы предъявить обвинение в причастности к насилию над этой девочкой.

Он открыл папку и опять перебрал ее содержимое, прежде чем что-то вытащить.

— Вам известно, что у нас есть система градации снимков, содержащих материалы по педофилии? Она имеет пять уровней — от первого до пятого; первый уровень наименее агрессивный. Вот снимок первого уровня.

Он через стол толкнул ко мне фотографию, и я, опустив глаза, увидела Дженни: она улыбалась в камеру, глядя через плечо. На ней было нижнее белье, майка и трусики в розовый цветочек, стояла она на коленях, упираясь одной рукой в бедро. Ткань майки облегала ее грудную клетку, показывая совершенно плоскую и неразвитую грудь. В волосах виднелась заколка с цветком, и выглядела девочка очень юной и очень невинной.

— Первый уровень — это сексуальное позирование, — сказал Грейндж, придавая вес каждому слогу. — Не обязательно обнаженной. Ничего больше не происходит. Можно назвать его возбуждающим.

Я сглотнула, испытывая крайнее отвращение. Мысль о том, что кому-то этот снимок может показаться эротичным, была выше моего понимания.

— Второй уровень. — Грейндж подтолкнул ко мне через стол еще одну фотографию, глянцевый снимок отчетливо выделялся на ламинированной поверхности. — Мастурбация в одиночку. Или сексуальные действия между детьми без проникновения. Но в данном случае мастурбация в одиночку.

Я на долю секунды опустила взгляд, затем отвела глаза, чувствуя подступающие слезы.

— Прекратите, — выдавила я.

Я не хотела этого видеть. Не хотела знать, что подобные вещи существуют.

— Третий уровень. — Новая фотография скользнула по столу. — Сексуальные действия между детьми и взрослыми без проникновения.

Я закрыла глаза и отвернулась, уже плача навзрыд.

— Лицо мужчины размыто, — задумчиво проговорил Грейндж, — но мне кажется, мы можем утверждать, что это Дэниел Кин. Ведь у него есть татуировка на правой руке, верно? Вот такая? Кельтский узор?

— Понятия не имею, — сказала я, не глядя на снимок. Есть вещи, которые мне не нужно видеть, вещи, которые я никогда не забуду, если увижу. У меня текло из носа, и я беспомощно шмыгала. — Можно салфетку?

— Затем четвертый уровень, — сказал Грейндж, игнорируя мои слова. — Сексуальные действия всех видов с проникновением — детей с детьми, детей со взрослыми. Это включает оральный секс, как вы видите.

Еще две фотографии проехались по столу, и одна слетела на пол, упав в поле моего зрения. Я увидела изображение, прежде чем успела заставить себя отвести взгляд, и моя реакция оказалась мгновенной, идущей из подсознания. Я наклонилась, отвернулась в сторону, и меня вывернуло наизнанку; рвота разлетелась по всему полу. Со сдержанным восклицанием Грейндж отодвинул свой стул и отскочил в сторону, но недостаточно быстро. Брызги блевотины запятнали его безупречные брюки и туфли, хотя я была слишком несчастна, чтобы переживать.

— Останови запись, Крис, — бросил Грейндж.

— Допрос приостанавливается в шесть двадцать пять вечера, — пробормотал быстро Купер, прежде чем выполнить распоряжение.

Я словно во сне видела, как Грейндж выходит из комнаты, а женщина-полицейский в форме входит. Купер вместе с еще одним полицейским перевели меня в другую комнату для бесед и дали чашку воды. Я прополоскала рот, чувствуя себя мерзко. Голова болела, а горло горело от рвоты. Я не ела много часов, поэтому стошнило меня почти чистым желудочным соком.

Подождав минут двадцать, они возобновили беседу. Я невольно посмотрела на манжеты брюк Грейнджа, когда он вошел в комнату, заметив темные пятна там, где пытались замыть ткань. Он стиснул зубы от напряжения, но заговорил со мной достаточно вежливо.

— Вы чувствуете себя способной продолжить разговор? — Да.

Вышло хрипло, и я прокашлялась, сморщившись от этого.

— Хотите еще воды? — спросил Купер.

— Не нужно, — прошептала я.

Грейндж откинулся на стуле.

— Что ж, хорошо, продолжим с того места, где мы остановились.

— Не надо больше фотографий, — быстро сказала я. — Ваша мысль мне ясна.

— Есть еще пятый уровень. Вы не хотите узнать о пятом уровне?

Я стиснула кулаки, стараясь не выходить из себя. Этот детектив явно страдал комплексом Наполеона. Кричать на него, бросать вызов его власти — бессмысленно. Приходилось взывать к его любезности.

— Пожалуйста, не показывайте мне больше фотографий.

— Хорошо. Не хотелось бы еще раз менять комнату, — сказал он с потугой на юмор.

Купер громко засмеялся. Я изобразила подобие улыбки.

— Давайте вернемся к вам и Дэниелу Кину, — сказал Грейндж, его хорошее настроение испарилось. — Я готов поверить, что вы не были связаны с насилием напрямую. Я готов поверить, что раньше вы не видели фотографий подобного рода. Но я по-прежнему убежден: вы входили в сговор по растлению Дженнифер Шеферд ради личной выгоды.

— Ничего подобного, — сказала я со всей силой, на какую была способна.

Глаза Грейнджа сузились.

— Должно быть, беременность Дженнифер стала для вас катастрофой. Может, вы не знали, что у нее начали приходить месячные. Она все еще выглядела как ребенок, но на самом деле менструации у нее начались уже несколько месяцев назад. Вы поняли: все выйдет наружу, когда родители узнают о ее беременности, и вам грозит судебное преследование. Вы получили бы очень серьезный приговор за то, что подобрали девочку с целью растления, зарабатывали на этом, и со временем, по выходе из тюрьмы, пребывание в которой, уверен, оказалось бы не самым приятным опытом, как вы можете себе представить, вам запретили бы снова работать с детьми. Строго говоря, вы просто стали бы безработной. Ставки были очень высоки для вас. Достаточно высоки, чтобы понять: девочка, которая все равно уже исчерпала свою полезность, девочка, с которой вы обращались как с товаром, эксплуатировали ее ради своей финансовой выгоды, являлась, в сущности, предметом разового использования.

— Нет, — сказала я, качая головой. — Здесь нет ни слова правды.

— Нет? И это неправда, что вы с Дэниелом Кином договорились: если вам сойдет с рук убийство Дженнифер Шеферд, вы поищете новую жертву, когда пыль уляжется? Для вас двоих это весьма прибыльное дело, слишком выгодное, чтобы совершенно его забросить, учитывая хорошо налаженный процесс и требования клиентов к новым материалам.

— Это в высшей степени смешно.

— Значит, Дэниел Кин напал на Джеффа Тернбулла не по этой причине? — Грейндж смотрел очень пристально, наблюдая за моей реакцией при упоминании имени Джеффа. — Джефф болтался поблизости, не так ли? А к вам должны были прийти люди, завсегдатаи, если так можно выразиться, организованного вами маленького клуба. Пока что мы нашли фотографии четырех разных мужчин, участвовавших в насильственных действиях, они несколько старше вас и Дэниела Кина, и мы точно не знаем, где он их нашел… может, вы сумеете нам в этом помочь? Нет? Им могло очень не понравиться, что в любое время дня и ночи здесь появляется какой-то учитель, который может догадаться, что происходит, узнать жертву, когда она приезжает или покидает это владение.

— Почему вы думаете, что на Джеффа напал Дэнни? — спросила я, задержавшись на первой части сказанного Грейнджем.

— При обыске владения мы нашли металлический прут — его засунули под кровать в черном мешке для мусора. На нем есть пятна крови и другие вещества — например волосы, — которые визуально совпадают с волосами Джеффа Тернбулла, хотя для подтверждения будет проведен анализ ДНК. Мы вполне уверены: именно это оружие было использовано для нападения на мистера Тернбулла.

Я в недоумении откинулась на спинку стула. Джефф, конечно, мешал бы, если бы Дэнни организовал это недоброе дело в своем доме. Но способ от него отделаться представлялся слишком уж экстремальным. И, как сказал Викерс, нападение казалось проявлением личной ненависти. Я убрала это в папку «подумать потом» и сосредоточилась на словах Грейнджа. Тон его смягчился.

— Послушайте, Сара, мы знаем, в жизни вам пришлось несладко, принимая во внимание исчезновение вашего брата и смерть отца. Понимаем и причины, которые могли привлечь вас к Дэниелу Кину, — он один-единственный во всем мире мог представить, как вы росли. Мы не исключаем, что вся эта идея принадлежала ему. Может, он и вас обманул. Вы, вероятно, думали, что все пойдет по-другому. Не осознавали, во что ввязываетесь, пока не стало слишком поздно.

Грейндж казался искренним. Однако я ни на секунду не поверила его сочувствию.

— В данный момент у вас большие неприятности, но мы посодействуем вам, если вы поможете нам. Скажете, что в действительности случилось с Дженнифер… заполните наши пробелы… мы сможем заключить с вами сделку. Вам будет предъявлено менее серьезное обвинение. Мы проследим, чтобы вы меньше времени провели в тюрьме… вполне возможно заключение в тюрьме открытого типа.

Я была не настолько глупа, чтобы поверить Грейнджу, но догадалась, что это означает. У них оказалось полно идей, но не имелось реальных доказательств. Они хотели, чтобы я признала себя виновной и в то же время помогла составить дело против Дэнни. После фотографий со сценами насилия над Дженни я ничуть не возражала, чтобы Дэнни надолго отправился в тюрьму — предпочтительнее навсегда, — но я должна заставить их понять: какой бы сообразительной я ни казалась, я не замечала происходящего через дорогу от моего дома.

— Все это сводится, — начала я, тщательно подбирая слова, — к сочетанию совпадений и стечения обстоятельств. Я могу представить, почему вы меня заподозрили. Было странно, что я без конца попадаю в поле вашего зрения, теперь я это понимаю. Но мое невольное участие в расследовании вызвано единственной причиной — я думала, что сумею помочь. Никто не помог, когда исчез мой брат. Я хотела, чтобы виновного, кем бы он ни оказался, поймали, и надеюсь, вы поймаете Дэнни Кина, действительно надеюсь. Но к этому насилию я никакого отношения не имею. Я даже не знала, что Дженни была знакома с Дэнни.

Секунду я помолчала, прокручивая в голове то, о чем мне требовалось заявить.

— Вы сказали, что мои вещи были в том доме. Это правильно. Но, как я говорила старшему инспектору Викерсу, на этой неделе я стала жертвой нападения. Теперь я уверена: на меня напал Дэнни Кин.

Я встала и повернулась к полицейским спиной, затем стянула с плеча футболку. За прошедшие дни синяк на плече сменил цвет с черного на желто-зеленый, но никуда не делся. Я повернулась к полицейским лицом и задрала штанину джинсов, чтобы показать им свое колено, опухшее и того же цвета, что и плечо. Я услышала сочувственный возглас Купера.

— У меня украли сумку. Вот почему я была не за рулем… ключи остались в сумке. — Я села. — Если бы у меня был доступ в тот дом, я бы, конечно, вернула ключи от машины. Сержант Блейк видел меня в день поминальной службы по Дженни. Он может подтвердить: я туда пришла пешком, несмотря на дождливый вечер, а потом меня отвезли домой. Я не знаю, как Дженни привлекла внимание Дэнни в качестве потенциальной жертвы, но мне известно, что она и Пол Кин вместе учились в начальной школе. Не понимаю, зачем напали на Джеффа. Почему ограбили меня. Думаю, на эти вопросы может ответить только Дэнни. Я даю вам слово, что не общалась с ним с тех пор, как была подростком.

Грейндж шевельнулся.

— Боюсь, это просто неправдоподобно. Вы жили в нескольких ярдах от него.

— Это правда. Мы поссорились. — Я очень ясно помнила, при каких обстоятельствах, и молила Бога, чтобы полицейские не потребовали объяснить, что тогда случилось. — На этой неделе я пошла в тот дом, чтобы поговорить с ним о моем брате, — вот так я и познакомилась с Полом. Если быть честной, я просто забыла о существовании этого мальчика. Я много лет его не видела.

— Зачем вам понадобилось сейчас расспрашивать Кина о брате?

Я беспокойно шевельнулась на стуле, пытаясь сообразить, как это объяснить.

— Случившееся с Дженни… оно просто вернуло меня назад. Я пыталась представить, что испытывают Шеферды, а затем подумала о своих родителях… в частности отце. До Чарли больше никому нет дела… никому, кроме мамы, и это ее сломало. Я потратила много лет, пытаясь сделать вид, будто Чарли никогда не существовал. Я старалась забыть случившееся с моей семьей, но не могла игнорировать это до бесконечности. Мне показалось, будто я могу что-то найти. Я подумала: может, никто не задал нужных вопросов или не поговорил с нужными людьми. Я подумала… я подумала, что смогу исправить положение вещей.

Озвученное, это выглядело глупо, и я сидела, глядя на свои руки и не желая видеть лица полицейских.

Раздался приглушенный стук, и Купер остановил запись, когда Грейндж пошел к двери. Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Я сидела молча, не предпринимая никаких попыток завязать разговор с Купером в ожидании возвращения Грейнджа. Я сделала все, что могла. Я сказала все, что должна была сказать. Оставалось только ждать, и я ждала.


1997 год

Через пять лет после исчезновения


Телефон звонит. Я лежу на диване, подрезая секущиеся кончики волос маникюрными ножницами, и не делаю ни малейшей попытки ответить, хотя телефон всего в нескольких шагах от меня.

Мама выходит из кухни, и я слышу, с каким раздражением она снимает трубку, голос ее звучит резко.

Ее реплики отрывисты, на грани грубости. Через минуту она заглядывает из коридора.

— Сара, это звонит твой отец. Подойди и поговори с ним, пожалуйста.

Я поднимаюсь не сразу. Я сосредоточена на последнем локоне, аккуратно направляя ножницы под нужным углом, чтобы срезать единственный волосок с тремя раздельными кончиками, которые спиралями отходят от основного, как шпоры.

— Это отвратительно, — говорит мама. — Немедленно прекрати. Твой отец тебя ждет.

Я встаю с дивана и, подойдя к ней, забираю телефон, не говоря ни слова, даже не взглянув на нее.

— Здравствуй.

— Привет, обезьянка. Как дела?

— Хорошо.

Голос у папы бодрый… слишком бодрый.

— Как школа?

— Нормально.

— Много занимаешься?

Вместо ответа я вздыхаю в трубку. Жаль, он не видит выражения моего лица. Без слов по телефону трудно сообщить, что мне до лампочки, но сказать это я пока не осмеливаюсь.

— Послушай, Сара, я знаю, это трудно, но ты уж постарайся, милая. Школа — это важно.

— Согласна, — говорю я медленно, нарочито пиная плинтус.

На ногах у меня тяжелые ботинки, купить которые я убедила папу, — черные катерпиллеровские ботинки на толстой подошве и с металлическими набойками на носах. Я даже не чувствую удара, когда мой носок соприкасается со стеной.

— Прекрати, — говорит позади меня мама.

Она стоит в дверях кухни, подслушивая. Я еще больше отворачиваюсь от нее, ухом прижимая трубку к плечу, сутулюсь.

— Папа, когда я смогу поехать к тебе в гости?

— Скоро. Квартира почти готова. Между прочим, я только что покрасил вторую спальню. Как только я ее обставлю, ты сможешь приехать и пожить.

— Как долго, — бормочу я в трубку.

— Я знаю. Но я стараюсь, Сара. Наберись терпения.

— Я терпела, — говорю я. — Я устала быть терпеливой. — Я наношу новый сильный удар по плинтусу, и от него отлетают хлопья краски. — Папа, мне надо идти.

— О. Хорошо. — Он удивлен и немного разочарован. — У тебя какие-то планы?

— Нет. Мне просто больше нечего тебе сказать.

Приятно нагрубить ему. Кажется, он этого заслуживает.

Следует короткая пауза.

— Что ж, ладно.

— Пока, — говорю я и быстро кладу трубку, чтобы не услышать его ответ.

Когда я оборачиваюсь, мама все еще стоит там, сложив руки, с полуулыбкой на губах. Я вижу: она мной довольна — и секунду радуюсь, а потом меня настигает чувство вины и негодования. Мне даже неинтересно, что она думает.

Вернувшись в гостиную и снова плюхнувшись на диван, я сожалею, что не говорила с папой по телефону повежливей, но теперь слишком поздно: он положил трубку.

Глава 14

«довольно долго сидела в комнате для бесед. Грейндж вернулся и забрал Купера, но со мной не заговорил. Женщина-полицейский в форме неслышно вошла в комнату и молча встала у двери, явно не обращая на меня внимания. Я взяла с нее пример и уставилась в пространство, сложив руки на коленях. Я ожидала, что в конце концов меня уведут назад в камеру. У меня возникло отчетливое ощущение: разговор окончен.

Когда дверь снова открылась, я с удивлением увидела на пороге Викерса. Избавившись от женщины-полицейского кивком, он вошел в комнату и, взяв стул Купера, поставил его против меня, но так, чтобы стол уже не разделял нас. Он медленно опустился на стул, словно у него болела спина, и вздохнул, прежде чем заговорить.

— Как у вас дела?

Я пожала плечом. «А вы как думаете?»

— Вам будет приятно услышать, что мы поговорили с юным Полом Кином в больнице и он категорически отрицает ваше участие в сговоре? Он подтвердил все, о чем вы нам рассказали. В настоящее время никаких свидетельств вашей причастности больше не обнаружилось, и я доволен, что вы действительно оказались не связаны с замыслом растления и убийства Дженнифер Шеферд.

Нельзя было назвать это громким объявлением о моей невиновности, но я восприняла это как есть: своего рода извинение и заверение, что больше меня допрашивать не будут.

— Никаких свидетельств вы больше и не найдете. Я же сказала, что не участвовала в этом.

— Похоже на то, — сказал Викерс, складывая перед собой ладони и рассматривая костяшки пальцев, словно они его заворожили. Больше он ничего не произнес, и мне стало интересно, чего он ждет.

— Могу я идти?

— Ммм. Да, конечно, можете, если хотите. Я бы понял, если бы вы захотели вернуться домой. Вероятно, вы устали и немного расстроены.

— Самую малость, — сухо отозвалась я.

— Да. Что ж. Я бы понял, как я сказал, если бы вы захотели уйти.

Последовала небольшая пауза. Я догадалась, что ему нужно что-то еще. Интересно, будет ли выглядеть грубостью категорическое «нет», если я даже не поинтересуюсь, что именно?

— Но?..

— Но… в общем, когда я сказал, что мы побеседовали с Полом, на самом деле в результате этой беседы далеко мы не продвинулись.

Морщинистой рукой он потер шею. Я видела: он разыгрывает роль усталого старика, чтобы вызвать у меня сочувствие, — и, нисколько не тронутая, ждала продолжения.

— Проблема в том, что нам многого он не скажет, Сара. Мы добились от него лишь заявления о вашей непричастности. Что же касается всего остального, на все вопросы у него один ответ: «Без комментариев». Поначалу мы не могли добиться от него даже подтверждения его имени и возраста. Только когда начали расспрашивать о вас, он заговорил. Вы произвели на него сильное впечатление. Он признался, что вы по-доброму к нему отнеслись.

Мне стало ужасно жаль Пола. Я всего лишь поговорила с ним, обошлась с ним как с человеком. Каким образом это могло произвести на него столь сильное впечатление, чтобы он нарушил молчание и защитил меня? Это потребовало большого мужества. Мне было очень неприятно попасть за решетку, затем на беседу — на допрос, но я взрослая и имею какие-то представления о своих правах. И я — невиновна.

— Вам вообще не следовало его расспрашивать. Разумеется, я благодарна ему за подтверждение того, о чем я вам говорила. Но он ребенок. Он бесконечно уязвим. Бога ради, он только что пытался покончить с собой. И если вы правы насчет той роли, которую он сыграл в растлении Дженни — а я не уверена, что вы правы: в конце концов, в отношении меня вы ошиблись, — представляю, как отчаянно он стыдится найденного вами.

— Тут ваша правда, — заметил Викерс, принимая смущенный вид. Внешняя застенчивость не сочеталась с тем, что я о нем знала — это стальной человек, — и я уставилась на старшего инспектора, отказываясь идти ему навстречу.

Викерс положил ногу на ногу и потратил некоторое время, разглаживая ткань брюк на худом колене. В итоге он все-таки посмотрел на меня.

— Я считаю, Сара, что просить вас о помощи несправедливо, учитывая то, что вы у нас пережили, но я нахожусь в трудном положении. У нас нет шансов наладить с этим мальчиком контакт. Он никому не доверяет. Много лет ни один надежный взрослый человек не оказывал ему никакой поддержки, поэтому он неважно реагирует и на нас, и на своих старых учителей, а родни, кроме брата, у него нет. С ним сидит социальный работник, мне известно, они хорошо знают свое дело, но именно от этой пользы не больше, чем от воды при поносе, простите за выражение. Я взываю к вашей доброй натуре и желанию увидеть, что правосудие свершилось.

— Что вы хотите от меня?

— Прошу поехать со мной в больницу. Сейчас. — Дрожащий старческий голос куда-то делся, и я в очередной раз заметила, каким пронизывающим может быть взгляд холодных голубых глаз Викерса. — Вам он доверяет. Вы ему нравитесь. Мы спросили его, будет ли он с кем-нибудь разговаривать, и только на ваше имя реакция оказалась положительной. Он считает вас чуть ли не ангелом.

— Я вам не верю, — сказала я, пытаясь осмыслить услышанное. — Как вы можете просить меня о помощи, когда минуту назад обвиняли в убийстве?

— У нас были основания подозревать вас в причастности к этому преступлению, — упрекнул меня Викерс. — Проведя расследование, мы убедились в вашей невиновности. Но арестовав вас, мы действовали правильно, законно, и это очистило ваше имя.

— Значит, я должна вас еще и поблагодарить? — Меня трясло от злости.

— Я этого не сказал. — Викерс слегка смягчился. — Я знаю, это было тяжело, Сара. И если бы у меня имелся выбор, я отпустил бы вас домой, чтобы вы там не спеша приходили в себя. Но такого выбора у меня нет. Мне нужно знать то, что знает Пол, и у меня нет времени налаживать с ним дружеские отношения. Мне постоянно звонят родители Дженнифер Шеферд, спрашивая, есть ли новости, пресса задает мне разнообразные вопросы, я пытаюсь координировать поиск Дэниела Кина, находясь под огромным давлением со стороны начальства, и мне всего-то и нужно сказать им всем: да, мы на правильном пути; пока мы его еще не задержали, но это всего лишь вопрос времени, и, главное, мы разыскиваем нужного человека.

— Не хочу в этом участвовать, — возразила я, качая головой. — Я не хочу иметь отношение к травле этого бедного ребенка ради информации, которая послужит обвинением для его брата.

— Прошу вас, Сара. Вам известно, каково это — не знать. Ради родителей, помогите нам.

В самую точку. Он меня зацепил. В конечном итоге Викерс всегда находил нужный аргумент. Я не хотела помогать полиции, но у меня не хватило духу заставлять Шефердов ждать правды.


Надо отдать ему должное, инспектор сумел избежать победного тона, когда вывел меня из комнаты для бесед и повел по коридору в переднюю часть здания полицейского участка. Он рассказывал о комнатах, мимо которых мы проходили: «А здесь мы беседовали с вами, помните, в тот вечер, когда вы нашли тело Дженнифер, там мой кабинет». Большую часть болтовни я пропускала мимо ушей, страдая от взглядов, которыми меня одаривали коллеги Викерса. Видимо, новость о моем освобождении дойдет до них только через некоторое время. Общей же реакцией стала, похоже, плохо скрываемая враждебность, пока мы с Викерсом шли по коридору.

Войдя в зону приема посетителей полицейского участка, в ту часть, которая открыта для частных лиц, мы оказались почти в центре скандала, затеянного одним человеком. Пораженные, мы с Викерсом одновременно остановились, застыв бок о бок. Высокий широкоплечий мужчина боролся с двумя констеблями в форме и женщиной. Женщина вцепилась в его руку мертвой хваткой. Когда он попытался стряхнуть ее, она повернула голову, и я узнала Вэлери. Мужчина орал во все горло, осыпая ругательствами секретаря — гражданскую служащую. Она остолбенела за своим поцарапанным и пожелтевшим экраном из плексигласа, и ее трудно было в этом обвинить. Ярость мужчины переходила все границы. Я, тоже похолодев, узнала его. Майкл Шеферд практически утратил самоконтроль, и его поступки невозможно было предугадать. И если он знал, что меня арестовали по подозрению в причастности к убийству его дочери, я никак не хотела находиться в одной с ним комнате, даже окруженная полицейскими.

— Я хочу говорить с инспектором, и хочу говорить сейчас! — потребовал он; его голос дрожал от еле сдерживаемой ярости.

— Если вы на секунду успокоитесь… — выдохнула Вэлери, и я подумала, что эти слова и та манера, в какой они были произнесены, способны произвести лишь обратный эффект.

— Заткнись! — рявкнул Шеферд. — Что ты понимаешь?

Я не заметила движения Викерса, но внезапно он оказался рядом с этой маленькой группой. При его появлении Шеферд испустил тяжелый вздох и перестал сопротивляться.

— В скандале нет необходимости, мистер Шеферд. Простите, что не мог подойти раньше. Видите ли, я был занят.

— В новостях передали, что вы кого-то арестовали. Это правда? — Слова стремительно выскакивали из Майкла Шеферда.

— Мы придерживаемся определенной линии расследования.

Я вздрогнула, когда кулак Шеферда обрушился на стойку перед ним.

— Вы постоянно это говорите, но при этом ничего мне не сообщаете. Я не знаю, что происходит. Я просто не… я не…

Шеферд озадаченно качал головой, его злость сменялась растерянностью и отчаянием. Викерс невольно глянул в мою сторону. Я поняла: он доволен тем, что я увидела, в каком состоянии находится отец Дженни. Он был уверен, что это убедит меня, как ничто другое, сделать то, что ему нужно. Я ненавидела его за это, но он оказался прав.

Викерс не рассчитал, как быстро Майкл Шеферд оправится и насколько чутко реагирует на происходящее вокруг. Заметив, что на секунду утратил внимание Викерса, Шеферд круто развернулся и увидел, куда смотрит полицейский. Я отпрянула назад, когда взгляд его угольно-черных глаз нашел меня и его брови сдвинулись.

— Ты, — произнес он, прерывисто дыша, и двинулся ко мне. — Ты в этом замешана, да? Это тебя они арестовали.

Два полицейских в форме бросились на перехват по судорожной команде Викерса и остановили его в паре шагов от меня. Я не сошла с места и не отвела глаз под взглядом Майкла Шеферда. Он испепелял.

— Я только что хотел сообщить вам о мисс Финч, — сказал Викерс, быстро подойдя и встав между нами, что вряд помогло бы, если бы Майкл Шеферд вырвался. Тем не менее я оценила его рыцарственное поведение. — Мы убедились в ее непричастности к убийству вашей дочери, мистер Шеферд. Более того, она помогла нам выяснить, что происходило с Дженни до ее смерти, и продолжает оказывать всяческую помощь.

Шеферд все еще сверлил меня взглядом, и я поняла: он убил бы меня, если бы поверил, что я причинила вред его дочери.

— Вы уверены? — хрипло спросил он.

— Абсолютно. Она не имеет никакого отношения ни к растлению вашей дочери, ни к ее смерти.

Ранее, в комнате для бесед, Викерс не казался мне столь уверенным в этом, но ему требовалось успокоить Шеферда и быстро.

Шеферд повернул голову — слова детектива не успокоили его.

— К растлению?

Всего на секунду на морщинистом лице Викерса промелькнула неуверенность.

— Мне кажется, вам об этом сказали. Детектив-констебль Уэйд говорила об этом с вами и вашей женой сегодня днем.

— Она нам солгала, — прошипел Майкл Шеферд. — Это неправда. Все это неправда. Если вы кому-нибудь сообщите, я подам в суд.

Викерс слегка пошевелил в воздухе ладонью, как будто могло утихомирить стоявшего перед ним мужчину.

— Я знаю, это трудно принять, но вам нужно знать о случившемся. Мы полагаем, что… э… покушение на растление… напрямую привело к смерти Дженнифер, мистер Шеферд. К сожалению, это правда, и тому имеется множество доказательств, которые мы собираемся использовать для осуждения ответственных за это лиц. А значит, часть их станет всеобщим достоянием, и мы никак не сможем утаить их от средств массовой информации. Мы не планируем обнародовать эти фотографии и видеозаписи, я могу вас в этом заверить, но некоторые из них будут показаны в суде и о них сообщат, однако без каких-либо подробностей.

— Фотографии, — повторил Майкл Шеферд, судя по всему, не слыша Викерса. Он повернулся ко мне: — Вы их видели? Вы видели мою Дженни?

Мне не стоило отвечать или как-то подтверждать этот факт. Я хотела сказать ему, что отказывалась смотреть и постараюсь забыть увиденное, если когда-нибудь смогу, но не успела я заговорить, как он снова повернулся к Викерсу.

— Вы сказали ей? Показали ей? Сколько еще людей видело эти снимки? Все, полагаю. Все смеялись и отпускали шуточки. Насмехались над моей дочерью. Над моей девочкой, и она для вас всего лишь шлюха, да? Маленькая проститутка, которая получила по заслугам.

Лицо у него дергалось, подбородок дрожал. Вэлери попробовала успокоить его, но он не обращал на нее внимания.

— Все узнают. Все об этом узнают, и я ничего не могу поделать.

Он упал на колени и разрыдался, закрыв лицо руками. Мы все стояли молча, в ужасе, завороженные зрелищем полного отчаяния этого большого человека.

— Вэл, Бога ради, уведи его и дай чаю или чего-нибудь там, — напряженно произнес Викерс. — В ящике у меня есть виски, налейте ему двойную порцию, а потом увезите домой. Проследите, чтобы газетчики не видели его в таком состоянии.

Схватив за руку, он подтолкнул меня к выходу мимо этой группы.

— Здесь мы уже ничего не можем сделать, а вот в больнице вам есть чем заняться, — сказал он, нетерпеливо потянув меня, когда я замешкалась. — Теперь вы видите, почему это важно? Этот человек уничтожит себя, если мы вскоре не раскроем это дело.

Вообще-то Викерс мне нравился, и я понимала, что им двигало. Мне не хотелось высказывать сомнения, что задержание убийцы Дженни может оказаться недостаточным, чтобы спасти ее отца, но все же я так думала.


Мы вышли из полицейского участка через боковую дверь, которая вела на стоянку автомашин. В камере я потеряла счет времени и удивилась, что солнце уже садилось. На секунду я остановилась и сделала долгий, глубокий вдох; никогда воздух не пах слаще. Я нарочно дала Викерсу уйти шагов на пятьдесят вперед, желая уединения. Когда я пошла за ним к его машине, неожиданно полыхнула вспышка. Я в растерянности оглянулась и увидела одинокого фотографа, стоявшего справа от меня, он немного подался вперед с огромной камерой в руках. В ту секунду, когда я повернулась и дала ему нужный ракурс, он стремительно сделал шесть или семь снимков, сверкая вспышкой столь же яркой и беспощадной, как проблесковый огонь. Я вскинула руку, закрываясь от камеры, и краем глаза увидела, как Викерс повернулся и бежит к нам. Я не могла понять, что происходит — для начала, откуда фотограф узнал, кто я, — но с горькой ясностью осознала потерю того, за что боролась. Одного снимка окажется достаточно, чтобы мне навсегда распрощаться с анонимностью. Полиция, может, нехотя и признала мою невиновность, но из невиновности хорошего материала не сделаешь. А вот из подозрений и домыслов — можно, как слишком хорошо мне было известно.

Кто несет за это ответственность, долго гадать не пришлось. Когда Викерс схватил фотографа, из-за машины появилась фигура.

— Capa, вы хотите рассказать мне об аресте? Почему полиция привезла вас сюда для беседы? Каким образом вы причастны к смерти Дженни?

Пришлось отдать ей должное. Может, Кэрол Шэпли и нечистоплотный репортер второсортной местной газеты, но она обладала интуицией, позволявшей ей находить сюжеты, с которыми национальным газетам и нечего было тягаться.

— Кто позволил вам прийти сюда? — грубо спросил Викерс через плечо. Он толкнул фотографа к стене, прижав его лицо к кирпичной кладке, и я заметила, что Викерс дышит с присвистом. Однако инспектор был сильнее, чем казался, и хотя этот человек сопротивлялся, но я не думаю, что у него имелся шанс вырваться.

Кэрол улыбнулась.

— У меня повсюду источники, старший инспектор Викерс. Они снабжают меня информацией.

— Что ж, ваши источники ввели вас в заблуждение. Материала здесь нет. Вы на территории полицейского владения. Вы даже стоять здесь не должны.

Она проигнорировала его слова. Глаза ее, как прожекторы, обшарили меня, ничего не упуская. Я чувствовала себя совершенно беззащитной.

— Сара, мы можем сделать продолжение последней статьи, рассказав, что произошло сегодня. Мы можем полностью обелить ваше имя.

— Я так не думаю.

— Разве вы не хотите, чтобы люди знали о вашей невиновности?

Чего я хотела, так это держаться от нее как можно дальше. Я молча отвернулась, зная, что любые мои слова будут использованы для создания интересного материала.

Позади меня хлопнула дверь, и на улицу вышла пара полицейских в форме, они посмеивались, сначала не подозревая, что здесь происходит.

— Сюда, ребята, — пропыхтел Викерс, и пара отреагировала, как хорошо обученные собаки на свисток, не задавая вопросов.

Я немного пожалела фотографа, когда ему скрутили руки и силой уложили на землю. Викерс отошел и вытер рот тыльной стороной ладони. В другой руке у него болталась камера фотографа.

— Надо бы убедиться, что она не пострадала. Разве не ужасно будет, если она сломалась? — При этих словах он разжал пальцы, и камера упала на землю. — О Боже. Как я неловок.

Фотограф попробовал лягнуть полицейских, которые его держали, и заработал коленом в ребра. Не обращая на него внимания, Викерс поднял камеру и включил ее.

— Она все еще работает, — любезно известил он. — Ну разве не чудо? Современная технология в самом своем лучшем проявлении. — Он присел на корточки рядом с фотографом. — Могу я взглянуть на снимки, которые вы только что сделали?

Мужчина стал негромко, с ожесточением ругаться.

— Полегче, иначе я вас арестую.

— Вы не можете арестовать за ругань, — разъярился мужчина.

— Статья пятая Закона об общественном порядке гласит, что могу, — сказал Викерс, просматривая снимки. — Ругнитесь еще раз, и узнаете, серьезно ли я говорю. Для чего эта кнопка? Стирает, не так ли?

Кэрол встала рядом с Викерсом.

— Вы не можете этого сделать. Я об этом сообщу — это цензура. Жестокость полиции. Злоупотребление властью. Я обеспечу вам такие неприятности, что вы никогда больше не будете работать в полиции.

— О нет, моя дорогая, вы ошибаетесь. Это я могу сделать так, что вы ни слова больше не напишете для «Элмвью икзэминэр». Эдди Бриггс — мой хороший друг и не большой ваш почитатель, миссис Шэпли, даже несмотря на то что он ваш начальник. Затем имеется ваш автомобиль — уверен, если я его осмотрю, то сумею найти очень веские причины, по которым его требуется поставить на прикол, ради вашей же безопасности, вы понимаете? — Он улыбнулся ей. — Небольшой совет: не вступайте в бой с полицией. Мы выиграем.

— Вы мне угрожаете?

— Да, — просто ответил Викерс. — И если вы не хотите усложнить себе жизнь, навсегда забудете об увиденном. Мисс Финч абсолютно невиновна, я совершенно в этом уверен. Ее привезли для разговора в полицейском участке по оперативным соображениям. Она оказала нам неоценимую помощь, проявила понимание и заслуживает хотя бы немного уважения и невмешательства в ее личную жизнь.

— Почему вы это делаете? — Кэрол поджала губы, и мне показалось, женщина старается не заплакать. — Почему вы ее защищаете?

Он наклонился почти к самому ее лицу.

— Потому что я не люблю тех, кто добивается своего запугиванием других людей, миссис Шэпли, и мне не нравится ваш стиль работы. Я за вами наблюдаю. Никакой анонимной информации. Если прочту хотя бы одно слово о мисс Финч в газетах или услышу о ней в какой-либо новостной программе, я буду считать вас лично ответственной. Я постараюсь, чтобы вы никогда больше не получили материал от полиции Суррея. Я употреблю все свои возможности и отравлю вам жизнь. Поверьте мне, миссис Шэпли, я не шучу. — Он сунул ей камеру. — Итак, мы достигли понимания?

Она мрачно кивнула.

— Отпустите его, парни.

Полицейские отошли на шаг, и фотограф поднялся. Его одежда была в беспорядке и перепачкана, а взгляд полон ненависти.

— Дай мне камеру.

Кэрол отдала, и мужчина стал проверять ее, ощупал, потер какой-то след.

— Это дорогое устройство. Если оно повредилось…

— Если оно повредилось, пошлите счет Кэрол. А теперь двигайте отсюда. Мне надоело на вас смотреть.

Что-то в облике Викерса подсказывало, что он не настроен вести дальнейшие дискуссии. Проявив благоразумие, пара молча пошла прочь. Кэрол помедлила и бросила на меня пристальный взгляд; в ответ я уставилась на нее не мигая, хотя от холодной ненависти, написанной на ее лице, было не по себе.

Викерс кивнул двум полицейским в форме:

— Спасибо, ребята.

— Всегда рады, — ответил один из них низким, рокочущим голосом. — В любое время. Можем мы еще что-то для вас сделать?

— Не теперь. Можете вернуться к своим занятиям.

Полицейские зашагали через автостоянку с таким невозмутимым видом, будто только что случившееся являлось частью их работы, но с другой стороны, для них так оно и было. Я немного удивилась тому, как ловко Викерс справился с фотографом, но на самом деле ничего сверхъестественного. Он тоже отслужил свой срок рядовым полицейским, даже если это и было не один десяток лет назад.

Он повернулся ко мне.

— С вами все в порядке?

До меня дошло, что я дрожу, а ладони вспотели.

— Да. Думаю, да. Спасибо вам за это.

Викерс засмеялся.

— Не за что. Мне самому понравилось. Она злобная дура, эта Шэпли, а вам уже и так от нее досталось, на всю жизнь хватит. — Он искоса глянул на меня. — И потом, мне приятно думать, что это может в какой-то степени компенсировать случившееся сегодня.

— Прежде всего этого вообще не произошло бы, если б вы меня не арестовали, — заметила я.

— Как вы правы. Ах, ладно, тогда я все еще ваш должник за то, что согласились помочь нам с Полом. Не волнуйтесь, я не забуду.

— Не волнуйтесь. Я тоже.

Но я улыбалась, произнося это. Я не представляла, как Викерс сможет мне отплатить, но дело было не в этом. На самом деле он сказал мне, что я снова на его стороне, на стороне ангелов, и находиться там было очень приятно.


Мой день заканчивался там, где начинался, подумала я, следуя за Викерсом по коридорам к педиатрическому отделению в больнице Святого Мартина. Там приходил в себя Пол под неусыпным наблюдением сержанта Блейка. Блейк вскочил на ноги, когда Викерс открыл дверь. Я вышла из-за спины Викерса, чтобы посмотреть на кровать, где, свернувшись калачиком, с закрытыми глазами, лежал на боку Пол.

— Спасибо, что приехали, Сара, — сказал Блейк, засовывая руки в карманы.

Я проигнорировала его, устремив все внимание на Пола. Дышал он хрипло, щеки горели, волосы прилипли к вспотевшему лбу.

— Как он, ничего? — негромко спросила я.

— Весь день он то приходит в себя, то снова засыпает. Врачи довольны его состоянием… говорят, что, учитывая все, восстановление идет нормально. Они не разрешат нам долго с ним разговаривать, когда он проснется, и, боюсь, разбудить его мы не можем, хотя вы здесь.

— Я бы вам и не позволила, — с удивлением и значительной долей раздражения сказала я. — Можно и подождать. Я близко к сердцу принимаю интересы Пола. — Я не добавила «даже если вам все равно», но слова эти повисли в воздухе, как будто они оказались произнесены.

Викерс вмешался, не дав Блейку возможности ответить.

— К слову об интересах Пола. Это Одри Джонс, социальный работник Пола. — Он жестом указал в угол комнаты, где сидела, скрестив руки под большой, как подушка, грудью, женщина средних лет. «Такими изображают матерей» — хотя я не до конца понимала их значение. Ни у Пола, ни у меня такой матери не имелось. Строго говоря, Пол, вероятно, вообще не помнил своей матери, так как был совсем маленьким, когда она умерла. Одри любезно мне кивнула и осталась сидеть. Активности она не проявила и последними посетителями тоже не особенно заинтересовалась. В общем и целом я поняла, почему Викерс не видел от нее толку.

В комнате имелось всего два стула, и один из них занимала Одри. Блейк отошел от второго, но я почувствовала, что мне не следует на него претендовать. Я очень устала, у меня кружилась голова. Мне требовалось как следует накачаться кофеином.

— Как вы думаете, сколько он еще проспит?

— Вероятно, с полчаса, — ответил Блейк, сверившись со своими часами. — Время от времени он просыпается, а потом опять отключается, но через некоторое время ему принесут поесть, и это его разбудит.

— Вы не против, если я схожу выпить кофе? — обратилась я уже к Викерсу. Я знала, что больше не узница, но у меня по-прежнему сохранялось ощущение, будто я не могу выйти из комнаты без его разрешения.

Старший инспектор колебался долю секунды, но разрешил.

— Может, прихватите с собой Энди? — предложил он, когда я уже стояла у двери, словно данная мысль посетила его внезапно. — Я послежу за юным Полом, а ты тоже мог бы чего-нибудь перехватить, а, Энди? Столовая, кажется, в цокольном этаже.

Не дожидаясь моего ответа, Блейк направился к двери. Выбора у меня явно не было. Я посмотрела на Викерса так, чтобы он понял по выражению моего лица: «Знаю я вашу игру», — но в ответ получила младенчески ясный взгляд голубых глаз. Он мог бы сделать головокружительную карьеру преступника, если бы выбрал в жизни другую дорогу, подумала я. Никто на свете не поверил бы в его способность причинить какое бы то ни было зло. По крайней мере так мне казалось.

— Знаешь, мы действительно очень тебе благодарны, — начал Блейк, как только тяжелая дверь за нами закрылась. — Особенно после событий сегодняшнего дня.

— После обвинения в педофилии и убийстве? О, пустое. Со мной это постоянно случается.

— Послушай, я этому не поверил, правда.

Тут я остановилась, глянула на него, потом пошла дальше, качая головой. Как назло ноги Блейка были гораздо длиннее моих, и мне стоило большого труда поспевать за ним.

— Мы были вынуждены арестовать тебя, понимаешь. Мы не могли поступить иначе. Как только ты сказала, что больше не собираешься с нами сотрудничать.

— А обыск в моем доме? Копание в моих вещах? Разговор с моей мамой? Вам тоже это было необходимо, как мой арест, да?

У него дернулась щека.

— Развлечением это не назовешь.

Значит, он там был. Я отвернулась, желая спрятать лицо, боясь обнаружить, насколько униженной я почувствовала себя.

— Я этому не поверил, Сара. Но что я должен был сказать? «Она не может быть виновной, потому что я с ней спал»? Я даже не знал тебя толком. Ничего конкретного я противопоставить уликам не мог. Интуиции недостаточно. — Он говорил громко, и я нахмурилась. Он с запозданием вспомнил, где находится, и окинул взглядом коридор, проверяя, не подслушал ли нас кто-нибудь.

— Думаю, здесь не время и не место говорить об этом.

Я ткнула в кнопку вызова лифта, представляя, что это глаз Энди Блейка.

Он прислонился к стене, сложив руки на груди.

— Не хочу, чтобы ты думала, будто я не старался извлечь тебя оттуда сегодня. Я тебя защищал.

Я засмеялась.

— Ты не понимаешь, да? Мне все равно. Верил ты или нет, что я виновна, не имеет для меня ни малейшего значения. Мне безразлично, о чем ты думал или думаешь сейчас. Я здесь не ради тебя и не потому, что Викерс так мило меня об этом попросил. Я просто хочу помочь Полу, помочь Шефердам выйти из этой ситуации.

— Отлично, — сквозь зубы ответил Блейк. — Тогда давай оставим эту тему, хорошо?

Я не ответила. В лифте было пусто, когда он подъехал, и я встала, прислонившись спиной к стене, как можно дальше от Блейка. Он нажал на кнопку цокольного этажа и прислонился к другой стене, наблюдая, как переключается сигнал по мере спуска лифта.

Меня беспокоило кое-что еще.

— В чем дело? — спросил он, не глядя на меня, как будто я заговорила.

— Тебе обязательно нужно было сказать это там?

— Что сказать?

— О том, что Пол проснется ради еды. Если бы он тебя слышал, ты хоть представляешь, как он обиделся бы?

— Господи, я и не думал… я вовсе не о Поле говорил. — Блейк вздохнул. — Каждые два часа разносчики еды приходят с тележкой. Они только что не таранят ею эту проклятую дверь. Кажется, что наступает конец света, и если бы он от этого не просыпался, я бы очень удивился.

— О, — тихо произнесла я и не смогла придумать другой темы для разговора, пока мы не встали в очередь за полистироловыми чашками с дымящейся жидкостью. Блейк взял нечто сероватое, предположительно чай, а я выбрала кофе. Он колыхался как смола, и я надеялась, что и на вкус окажется таким же крепким, как на вид. Блейк сел за стол подальше от других посетителей столовой, чтобы обеспечить нам некоторое уединение. Мы находились в здании, с которого когда-то начиналась больница, в помещении со множеством ниш — викторианская архитектура в самом печальном своем проявлении. Выкрашенные в белый цвет кирпичные стены были украшены арками, в которых стояли тяжелые чугунные радиаторы, жарившие во всю силу, несмотря на теплую погоду. Полукруглые окна шли под самый потолок, как раз на уровень земли, и дневной свет пропускали скупо. Однако в это вечернее время все освещение оказалось искусственным, и столовая озарялась резким сиянием энергосберегающих лампочек в больших стеклянных колпаках. Маленькие круглые столы с ламинированными столешницами и пластиковые стулья, которые можно ставить стопками, выглядели непрочными на фоне мощной инженерной мысли Викторианской эпохи. Посетителей в столовой было не много — персонал и пациенты в халатах в компании своих родных или в одиночестве занимали всего несколько столов. Горячая еда, клубившаяся паром под нагревающими лампами, показалась мне отвратительной, когда мы проходили мимо стоек, и я с трудом могла поверить, что ради нее стоило вставать с постели и спускаться в столовую.

По другую сторону стола Блейк помешивал чай с напряженной сосредоточенностью, не обращая на меня внимания. Может, Викерс отправил его не с тем, чтобы помешать мне улизнуть. Наверное, он на самом деле подумал, что его подчиненному необходим перерыв. Безжалостный свет придавал коже Блейка унылый, сероватый оттенок. Выглядел он измученным.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила я, внезапно мне потребовалось это узнать.

— Все нормально. Устал.

— По крайней мере вы продвигаетесь вперед.

Он сморщился.

— Когда не арестовываем людей, не имеющих отношения к делу.

— Серьезно, забудь об этом. Я переживу.

Он сделал глоток чаю и скривился.

— Господи. Как кофе?

— Горячий, — ответила я, следя за паром, который закручивался над моей чашкой. Я не могла не думать о том, что сказал мне Грейндж. — Энди… мне нужно знать одну вещь. Они сказали… они сказали, что группа с самого начала подозревала меня.

Он сел поудобнее.

— Это обычный порядок, Сара.

— Правда? Потому что я подумала… когда ты пришел и пригласил меня на ленч, это было частью того, да? Ты пытался побольше обо мне разузнать. Вероятно, тебя послал Викерс, так?

Блейку хватило совести изобразить смущение.

— Это была не самая неприятная работа из той, что мне поручали, поверь мне.

За последние несколько дней я изо всех сил старалась ничего не загадывать насчет Эндрю Блейка. У меня достало ума ничего не ждать. И уж конечно, я не рисовала себе нашего совместного будущего. Но только теперь я точно поняла: между нами ничего никогда не может быть. Мне удалось выдавить смешок.

— А я думала, что понравилась тебе.

— Да… и нравишься. Послушай, Сара, все случившееся с тех пор не имеет отношения к работе. Я познакомился с тобой… сколько, шесть дней назад? И вначале единственным моим интересом было узнать о тебе больше. Но потом все изменилось. — Он наклонился ко мне. — Ты, видимо, думаешь, будто мне безразлично то, что было между нами, но я мог потерять работу, если бы это вышло наружу. Это было рискованно, Сара, и глупо, и я ни секунды об этом не жалею.

А риск, вероятно, добавлял возбуждения, печально подумала я.

— Должно быть, у тебя много таких случаев… женщины на тебя бросаются.

— Потому что я такая выгодная партия, — с сарказмом произнес Блейк. — Послушай, это периодически случается… конечно, случается.

Я вспомнила женщину-полицейского в участке, которая злобно на меня смотрела, лихорадочную решимость Вэлери Уэйд держать меня подальше от Блейка и подумала, что случалось это отнюдь не редко.

— Это не означает, будто я действую соответственно, — продолжал Блейк. — Я никогда так не поступал, если это связано с работой. Пока не появилась ты.

— Как лестно, — процедила я, все еще защищаясь. — Но все равно ты меня арестовал. И допрашивал меня не сам. — В голосе у меня зазвучала обида, несмотря на все мои усилия подавить ее.

— Обычный порядок, — быстро сказал Блейк. — Не верь тому, что показывают по телевизору, — полицейские, ведущие расследование, никогда не допрашивают. Грейндж и Купер этому обучены. Они хорошие специалисты своего дела.

— Я тебе верю. — Однако я не могла сказать, что одобряю их приемы.

— Сара, я действительно знал, что ты непричастна, даже если ты мне не веришь.

— А если бы оказалась причастна? Как ты сам сказал, ты меня не знаешь. Если бы они доказали мое в этом участие? Тогда тебе было бы безразлично?

— Ну… вероятно, нет. — Он откинулся на стуле и пожал плечами. — Если совершаешь подобное преступление, ты должен знать, что тебя за это ждет. В смысле, как только переступаешь черту.

— И нет пути назад?

— Нет, насколько я знаю. Поэтому я делаю эту работу… Вид ишь ли, есть люди, которые не принадлежат к обществу. Выбранный ими образ жизни вредит другим, и моя работа заключается в том, чтобы их остановить. Все просто.

— А как же Пол?

— А что Пол?

— Он же ребенок. Вероятно, его заставили участвовать в этом. Мне как-то неловко расспрашивать его. Я не хочу быть человеком, который обманом заставит его сознаться в соучастии. То есть я хочу спросить: что с ним будет?

— Это решать суду, а не тебе. — Блейк посмотрел на меня и нахмурился. — Тебе придется принять во внимание, что он сделал нечто действительно очень плохое, Сара. Он совершил серьезное преступление и, невзирая на обстоятельства, заслуживает наказания. Преступники — не важно, кто они — должны нести ответственность за свои деяния. Меня просто убивает то, что они говорят в суде. У них всегда есть оправдания, даже когда они признают себя виновными. Но подобным вещам оправдания нет. Он достаточно взрослый и должен понимать разницу между тем, что хорошо, а что плохо, и если есть смягчающие обстоятельства, суд примет их во внимание.

— Только черное и белое, да?

— Насколько я знаю, да. — Вернувшись к деловой части, он вытащил из заднего кармана джинсов сложенный листок бумаги. — Я подготовил это для тебя — список вопросов; нам бы хотелось, чтобы ты ему задала их. Нам обязательно нужно выяснить некоторые детали до разговора с его братом.

— Если вы его поймаете.

— Мы его поймаем. — Он казался очень уверенным в себе. Но с другой стороны, они выглядели такими же уверенными, когда арестовывали меня. Я засомневалась, действительно ли Викерс и его команда знают, что делают.

— Просмотри его, — сказал Блейк, кивком указывая на листок. Он лежал передо мной, неразвернутый. — С этого ты можешь начать. Однако совсем не обязательно придерживаться именно этих вопросов и такого порядка, но постарайся получить требуемые ответы.

— Постараюсь, — сказала я, внезапно заволновавшись.

Блейк заметил и улыбнулся:

— Ты отлично справишься. Просто не спеши и не переживай. Мы будем рядом, но вмешаемся только в случае крайней необходимости.

— Это же просто разговор.

— Ты не поверишь, как легко забыть о самых важных вопросах в ходе разговора, — предостерег Блейк. — Пока сидишь здесь, все кажется простым, но когда слушаешь ответы и задаешь вытекающие из них вопросы, можно уйти в сторону, так и не вернувшись к сути дела.

— Я понимаю.

— Вот. — Он подал мне ручку. — Можешь сделать пометки, если нужно.

Я сняла с ручки колпачок и развернула листок. Список оказался короче, чем я ожидала. Как Пол познакомился с Дженни. Как у них родилась идея ее растления. Кто предложил этот план. В чем состояло участие Пола. Почему он ничего не предпринял, чтобы прекратить это.

— Думаю, несправедливо спрашивать его об этом, — сказала я, указывая на последний вопрос. — Он всего лишь ребенок и полностью зависит от своего брата. А чего вы от него могли ожидать? Чтобы он позвонил в полицию?

Блейк вздохнул.

— Послушай, если он ответит тебе, что боялся сказать или его запугивали, это может ему помочь. Ты права: вероятно, у него не было иного выхода, кроме как помогать, — но нам нужно знать это до разговора с его братом.

— Хорошо.

— Если у тебя будет возможность выяснить, мы также хотим знать, как они убедили Дженнифер согласиться на это и держать все в тайне. Они ее запугали? Подкупили подарками? При обыске дома Шефердов мы не нашли ничего из ряда вон выходящего — ни электроники, купленной не родителями, ни украшений. Тест на наркотики тоже дал отрицательный ответ. — Видимо, на лице у меня отразилось удивление, так как Блейк начал объяснять: — Их подсаживают на наркотики, и они все, что угодно, делают ради дозы.

Несмотря на духоту в столовой, я поежилась.

— Может, они использовали то, что вы не протестировали.

— Маловероятно, — коротко ответил Блейк. — В любом случае должна быть причина, заставлявшая ее возвращаться и молчать. Нам нужно знать об этом. — Он помешал чай. — Мы хотим, чтобы ты расспросила о других растлителях, необходимо установить их личности как можно скорее, а пока мы не нашли никого, кто мог бы их опознать. Компьютерные специалисты пытаются восстановить размытые лица. В настоящее время мы распространяем снимки несексуального характера, на которых они фигурируют, — может быть, полицейские из других участков опознают знакомые татуировки или родимые пятна, — но пока ничего нет.

Я кивнула. Вот тут у меня никаких сомнений не оставалось. Мужчины, которые развращали Дженни, заслуживали всего, что им полагалось.

Наверное, Блейк уловил мое настроение по выражению лица, потому что коснулся моей руки.

— Эй… не увлекайся этим чересчур. Я знаю, как это трудно.

— Я чувствую себя хорошо, — сказала я и постаралась так и настроиться.

— Да, может быть, так оно и есть. Но мы попросили тебя сделать то, чему ты не обучена, а это большая ответственность. Я сказал шефу, что, по-моему, это плохая идея.

— Почему? Ты думаешь, я не способна задать несколько вопросов?

Он покачал головой.

— Проблемы могут возникнуть, когда ты услышишь ответы, Сара. Ты должна приготовиться к неприятным вещам.

— Сегодня я уже кое-что увидела и услышала, спасибо, — спокойно произнесла я, поневоле вспомнив глянцевые фотографии, которые с таким наслаждением показывал мне Грейндж.

— Да, но тебе не нужно было задавать вопросы и при этом сохранять спокойствие. Тебе не приходилось проводить беседу, которая ничего не дала. — Он потянулся, откинувшись на спинку стула. — Я знаю: ты думаешь, что войдешь туда и он расскажет тебе все о случившемся, вплоть до убийства его братом Дженни Шеферд, — но должен предупредить: более чем вероятно, что ты ничего не добьешься. У него нет реальных причин доверять тебе. Откровенничая с тобой, он чертовски много теряет. Вид у тебя не страшный — и нечего на меня так смотреть. Я не из пугливых. Не принимай это на свой счет. Ты просто можешь не услышать того, чего ожидаешь.

Я знала, он прав, но все равно бесит, когда говорят, будто у тебя ничего не получится.

— Нам не пора назад?

Блейк посмотрел на часы.

— Да. Допивай кофе.

Я посмотрела на оставшиеся полчашки кофе. В остывшем виде он стал даже менее привлекательным, чем только что сваренный, если можно употребить это слово, описывая его приготовление.

— Нет, спасибо.

— Я тебя не виню.


На обратном пути мы не разговаривали. Когда лифт прибыл на четвертый этаж, Блейк зашагал к детскому отделению, а я побрела вслед за ним, читая вопросы и чувствуя нервное покалывание в позвоночнике и кончиках пальцев. Слова плясали на странице, и я невольно сбавила шаг. У дверей в палату Пола я остановилась, стараясь успокоить дыхание. Блейк оглянулся.

— Давай. Чем скорее ты войдешь, тем скорее это закончится.

— Я просто… готовлюсь.

— Входи, — мягко проговорил он и открыл дверь.

Я сделала еще один глубокий вдох, словно перед нырком в глубокую воду, и вошла.


1998 год

Пять лет семь месяцев после исчезновения


Отец опаздывает. Очень опаздывает. Я лежу в кровати, крепко прижимая к себе игрушечную свинку, и хмурюсь на часы на прикроватном столике. Почти одиннадцать, а он не позвонил. Такое опоздание на него не похоже. Каждый раз, когда мимо нашего дома проезжает машина, а это случается не часто, я встаю посмотреть, не он ли это. Не знаю, почему я так переживаю. Он приезжает из Бристоля каждые две недели, и всякий раз одно и то же. В пятницу вечером он подъезжает к дому, чтобы поздороваться со мной. Он ждет на улице, в машине, так как мама не разрешает ему входить в дом. Эту ночь и ночь с субботы на воскресенье он ночует в «Тревелодже», субботу мы с ним проводим вместе и якобы развлекаемся — например, гуляем за городом, посещаем какое-нибудь старинное поместье или сафари-парк, — это всегда скучно, я никогда такое не выбрала бы, если бы не папа.

Он показывает мне фотографии квартиры в Бристоле, комнаты, которая, по его словам, предназначена мне, и шкафа, который я могу заполнить одеждой. Я никогда там не была. Мама меня не отпускает. Вместо этого папа приезжает два раза в месяц, с этим умоляющим собачьим выражением лица, словно знает: этого недостаточно, — но надеется, что я не против.

Я против. И теперь я достаточно взрослая, чтобы это демонстрировать.

В последнее время я все спрашиваю себя, не сказать ли ему, чтобы не трудился приезжать каждые две недели, для меня достаточно и раз в месяц. Но я знаю, что это много значит для него.

Или нет? Я лежу на спине и смотрю на тени от деревьев на потолке комнаты. Перед сном мне придется задернуть занавески. Он не приедет. Может, ему надоело ездить так далеко ради двух ночей в паршивом мотеле, хотя в эти выходные мой день рождения. Может, я стала ему безразлична.

Слезы стекают по вискам в волосы. Вскоре я отвлекаюсь на сами слезы. Я стараюсь, чтобы на обе стороны стекало одинаковое количество слез. Почему-то правый глаз у меня слезливее левого. На секунду я забываю, почему плачу, а затем все возвращается. В любом случае это глупо. Мне совершенно наплевать.

Через две секунды я убеждаюсь, что лгала себе, поскольку у дома останавливается машина и я выскакиваю из кровати, чтобы посмотреть в окно. Но это не дрянной папин «ровер». Это полицейский автомобиль. И я стою у окна, не в силах шевельнуться, наблюдая, как полицейские выходят и надевают фуражки, а затем медленно идут по дорожке. Они не торопятся, и это меня тревожит.

Как только полицейские исчезают под навесом крыльца, я выхожу и сажусь на верхней ступеньке лестницы — меня не видно, но мне все слышно.

Мама открывает дверь и первое, что говорит, это: «Чарли!»

Дура. Они приехали сюда не из-за Чарли. Даже я это понимаю.

Невнятные голоса. «Миссис Барнс…» Бормотание. «Мистер Барнс ехал по шоссе. Очень темно…» Бормотание. «Водитель грузовика не смог его объехать…»

— У него не было времени увернуться, — внезапно слышу я очень четкий голос одного из полицейских.

Я понимаю, что это значит. Я не хочу знать, о чем они говорят. Однако не могу этого избежать. Я этого не хочу.

Я не хочу так. Я босиком, и ноги у меня просто окоченели после теплой постели февральской ночью, особенно когда входная дверь нараспашку. Я как можно крепче сжимаю ступни и стискиваю пальцы ног, желая, чтобы полицейские вышли из дома, вернулись на дорожку, в свою машину, словно перематываю назад их приезд и весь день. Я перематываю и перематываю до последнего папиного приезда, до его предыдущего приезда, до того времени, когда он еще жил с нами. Ничего этого не случилось. Все это нереально.

Еще есть время все изменить, наладить. Все еще есть время, чтобы в конце концов все исправить.

Глава 15

На этот раз телевизор в больничной палате работал, и Пол сидел в постели, опираясь на подушки, и быстро переключал каналы. Он не оторвался от экрана, когда Блейк ввел меня. Я остановилась в изножье кровати и вопросительно посмотрела на Викерса, который осел на стуле с видом человека, исчерпавшего запас терпения.

— Мы поели, — объявил он, кивком давая понять, что говорит о Поле. — Однако на разговор мы не настроены.

Веки Пола дрогнули, но он продолжал смотреть на экран. Больничная служба располагала всего пятью каналами, и ни на одном из них совершенно нечего было смотреть, но это, похоже, Пола не смущало. По одному из каналов передавали выпуск новостей, и я вздрогнула, увидев за спиной очередного корреспондента, сообщающего нации последние сведения об охоте на убийцу Дженни, нашу центральную улицу. Пол, судя по всему, не отреагировал и переключился дальше. Я догадалась: телевизор стал инструментом затягивания, и на самом деле он его не смотрел. Тот Пол, с которым я познакомилась в пятницу — неужели это действительно случилось всего день назад? — был далеко не глуп. Бессмысленное перепрыгивание с канала на канал являлось отвлекающим маневром.

Глаза у него были красные, под глазами — синеватые мешки, и теперь, когда он сидел, я увидела след на его шее свежую синевато-багровую полосу, проходившую под подбородком и тянувшуюся к уху. Никакого притворства, попытка была настоящей. Если бы он взял другую веревку… если бы полиция промедлила… думать об этом становилось невыносимо.

Меня подтолкнули в поясницу: Блейк, многозначительно сдвинувший брови.

— Да-да, — одними губами произнесла я, отвечая сердитым взглядом. Я медленно обошла кровать и встала между Полом и телевизором.

— Привет. Рада видеть тебя снова, Пол. Как ты себя чувствуешь?

Он мгновение смотрел на меня, потом опустил глаза.

— Стульев тут не хватает, поэтому, если не возражаешь, я присяду на кровать? И могу я выключить телевизор на время нашей беседы?

Он пожал плечами, и я села, потом взяла у него из рук пульт и выключила телевизор. В комнате воцарилась тишина, как только умолк телевизор. Несколько секунд я сидела, слушая свистящее дыхание Пола. Горло у него, должно быть, сильно болело, если судить по отметине на шее.

— Хочешь попить?

— Да, пожалуйста, — хрипло ответил он, и я налила ему стакан воды из графина, стоявшего на тумбочке у кровати. Он сделал глоток и неловко вернул стакан на место.

— Пол, полиция попросила меня поговорить с тобой, поскольку они считают, что ты ответишь мне, если я задам тебе некоторые вопросы.

Он поднял глаза, потом снова принялся молча разглядывать свои руки.

— Я знаю, ты все понимаешь, у тебя серьезные проблемы, но будем надеяться на лучшее, — с уверенностью сказала я, прекрасно сознавая, что лгу ему. — Нам просто нужно выяснить, что случилось. Пожалуйста, Пол, просто скажи мне правду, если можешь. Если на какие-то вопросы ты отвечать не захочешь, так и говори, и я перейду к следующим, хорошо?

Я скорее почувствовала, чем услышала реакцию Блейка на мои слова, но Викерс неодобрительно поднял руку, а мне, когда я на него взглянула, кивнул. Я согласилась задавать вопросы, но не стала бы запугивать Пола. А кроме того, не хуже Викерса понимала, что вопросы, на которые он не ответит, выдадут его.

Пол ничего не сказал, и я наклонилась поближе.

— Ты согласен?

Он кивнул.

— Хорошо. — Мне не требовалось сверяться с листком бумаги у меня в руках, чтобы вспомнить первый вопрос. — Как вы с братом познакомились с Дженни?

— Я уже вам рассказывал. — Пол говорил отчетливо, медленно, проглатывая окончания слов. Лицо у него покраснело, и я поняла: он сердится.

— Я помню, — успокаивающе произнесла я. — Я помню, но полицейские об этом не знают. Просто скажи мне для них.

— В школе, — наконец ответил Пол, сердито посмотрев на меня.

— В начальной школе, — уточнила я.

— Да. В школе мы дружили. Я помогал ей с математикой, а она… она хорошо ко мне относилась.

— И вы сохранили отношения и после ее перехода в другую школу?

Он пожал плечами.

— Она знала, где я жил… мы об этом говорили, потому что из нашего класса только мы двое жили за городом. Как-то раз в дверь постучали, и это оказалась она. У нее были трудности с геометрией… она ее просто не понимала… и попросила помочь.

— И ты помог, — сказала я.

— Да. — Голос его звучал хрипло и тихо. Даже учитывая хрипоту, интонации казались грустными.

— Итак, Пол, вы с Дженни проводили время вместе у вас дома. А ее родители об этом не знали.

— Я не нравился ее отцу. Он назвал меня жирным придурком.

На секунду глаза Пола наполнились слезами, и он сморгнул их, шмыгнув носом.

— Она говорила им, что бывает у подруг. Рядом жила какая-то девочка, и Дженни якобы ездила к ней на велосипеде. У нее имелся мобильник… ее отец дал ей, чтобы она всегда была на связи… и она говорила им, что находится там, где на самом деле ее и не могло быть. — Пол засмеялся, вспоминая. — Она спрашивала, не хотят ли они поговорить с мамами ее подруг, когда они звонили, а я сидел рядом и усирался от смеха. Она была такой — всегда смеялась, всегда играла в игры.

Кивнув, я посмотрела в список вопросов. Мне трудно оказалось заставить себя произнести эти слова, но я не могла откладывать вечно.

— Пол, ты знаешь, в вашем доме полиция обнаружила… некоторые вещи. Фотографии. Видеозаписи. Фотографии Дженни, занимающейся разными вещами. Это ты придумал?

Он с обиженным видом покачал головой, щеки у него заколыхались.

— Нет. Это все они — он и она.

— Он?

— Дэнни. Я предупреждал его, что это нехорошо. Ему не нужно было даже приближаться к ней, что бы она ни говорила. Он слишком взрослый для нее. — Заволновавшись, Пол постарался сесть, упираясь ногами. Я быстро вскочила, чтобы не попасть под удар ногой.

— Все в порядке, Пол. Успокойся, пожалуйста. Выпей еще воды.

Мальчик сделал несколько глубоких, судорожных вздохов, затем послушно выпил воды. С бульканьем проглотил ее; в комнате стояла тишина. Я чувствовала: полицейские хотят, чтобы я прекратила ходить вокруг да около.

— В какой-то момент, должно быть, что-то произошло, — спокойно сказала я, снова садясь, — так как она вступила в отношения с твоим братом, так?

— Не знаю, — сказал Пол и сильно покраснел.

— Она его боялась? — Я постаралась произнести это как можно мягче. — Поэтому она приходила снова? Он ее запугал?

— Ничего подобного, — ответил Пол, — это было не так. Он… он ей нравился.

— Поэтому в ее понимании они были парнем и девушкой.

— Пожалуй. Так глупо, потому что он был жутко старше ее. — Пол вздохнул. — Дэнни она не интересовала. Не по-настоящему. Просто она… она любила проводить с ним время. Она все, что угодно, для него сделала бы.

Это «все, что угодно» означало лестницу деградации. Во рту у меня пересохло, и я сглотнула, пытаясь сосредоточиться на том, что должна была сделать. Блейк сомневался, справлюсь ли я с этим. Я не хотела, чтобы он оказался прав. Отдышавшись и заставив картинки померкнуть, я начала снова.

— Это была твоя идея — использовать Интернет для продажи записей с ней и ее фотографий?

Пол снова покачал головой, потом пожал плечами.

— Вроде того. Дэнни это решил, но именно мне пришлось придумывать, как все устроить — скрыть наш интернет-протокол, найти сайты, чтобы разместить снимки, создать сайты. — Несмотря ни на что, он с гордостью рассказывал о своих достижениях. — Мы зарабатывали нормальные деньги. Люди со всего мира покупали нашу продукцию.

Я больше не могла это терпеть.

— Но ведь Дженни так страдала, чтобы вы могли делать эти снимки.

— Подумаешь, — отозвался Пол и сморщил нос.

— Нет, не «подумаешь». Ты говоришь об этом так, будто это являлось законным бизнесом, но Дженни подвергалась насилию, Пол. Не говори мне, что тебе об этом не было известно.

Он поерзал.

— Да я вообще-то не очень много знал о том, что происходило. Дэнни заставлял меня сидеть у себя в комнате, когда они… вы понимаете.

Я могла себе представить.

— Ты встречался с другими мужчинами, которые приходили в дом?

— Нет. Я должен был сидеть наверху.

— Ты знаешь, что они делали в вашем доме?

— Похоже было на вечеринку.

Он явно чувствовал себя неловко. Я пыталась угадать, что он слышал, насколько трудно оказалось для Дэнни убедить свою «девушку» отдаться в распоряжение этих мужчин, не кричала ли она.

— Значит, ты ничего не видел, когда делались эти снимки и видеозаписи. А потом ты смотрел фотографии и видеозаписи?

— Нет. — Это была неприкрытая ложь, уши у него густо покраснели, но взгляда он не отвел ни на секунду. — Дэнни сказал мне, что прекратит всю эту затею, если поймает за просмотром. Грозился вышибить из меня дух. Мы договорились: я все налажу, а он уже будет загружать.

— Он когда-нибудь бил тебя?

Абсурдно, но я надеялась на положительный ответ. Подвергшийся насилию Пол имел причину согласиться с этим планом.

— Да нет. Только разговоры, он только на это и способен. «Я сдеру с тебя кожу живьем… я вышибу из него мозги… я оторву ей голову…» ну и все в таком роде… — Пол засмеялся. — Он всегда так разоряется по любому поводу. Я в основном просто не обращаю на него внимания.

— Ты сказал, будто он пригрозил бросить это дело, если ты посмотришь фотографии… Разве ты не хотел, чтобы все закончилось?

— Нисколько не хотел. Это было так здорово, понимаете. Дженни постоянно к нам приходила. Она выглядела по-настоящему счастливой в основном… ну плакала иногда, но девчонки всегда плачут. И Дэнни радовался, что у нас постоянно были деньги. И я мог помогать. Это так здорово — зарабатывать деньги. Мне хотелось это делать, ради Дэнни.

Я кашлянула, прочищая горло.

— А Дженни платили за ее участие в этом?

Он как будто не понял.

— Не думаю. Мне кажется, она ничего не хотела. Ей пришлось бы скрывать от родителей, а это, по-моему, оказалось бы слишком уж хлопотно. Она просто хотела быть с Дэнни.

Бедная глупая Дженни, влюбленная в мужчину, который использовал ее для субсидирования собственного образа жизни. Какое несчастье — встретить подобного человека в таком юном возрасте. И Дэнни, к сожалению, был красивым парнем, с оленьими глазами и тонкими чертами лица, которые так привлекательны для девочек-подрост-ков. А самое ужасное, он оказался готов убить ее, когда она стала ему не нужна.

— Тогда расскажи мне, как она умерла.

Голос мой звучал нейтрально, словно вопрос не являлся чем-то очень важным, но ладони у меня вспотели. Я украдкой вытерла их о постель, сознавая, как Викерс и Блейк напряглись и затаили дыхание, ожидая ответа Пола.

Тот нахмурился.

— Я ничего не знаю. Правда. Я уже говорил вам об этом, когда вы приходили к нам.

Я кивнула: он это сказал. И сказал искренне, насколько я могла судить. Значит, Дэнни сумел убить Дженни и избавиться от ее тела тайком от Пола. Я предположила, что имелись вещи, в которые даже Дэнни не считал нужным посвящать брата.

— Когда ты видел ее в последний раз?

Он секунду подумал.

— В середине прошлой недели, после школы. Она заперлась в гостиной вместе с Дэнни, но ненадолго. И убежала… даже не попрощалась со мной. Она выглядела чем-то расстроенной, но Дэнни не знал, в чем дело.

Я была абсолютно уверена: Дэнни Кин прекрасно знал, в чем дело. Я так и видела всю сцену. Дженни, растерянная и перепуганная, приходит к любимому мужчине, чтобы сказать о своей беременности, и Дэнни запаниковал. Он не мог позволить ей рассказать о нем родителям. Вероятно, она отказалась сделать аборт. А может, он даже не предложил это. Легче всего одним ударом положить конец двум жизням и избавиться от проблемы раз и навсегда. Но у него не получилось. Проблема вернулась к нему и задела меня.

— А как Дэнни вел себя с тех пор… с середины прошлой недели?

— Да по-всякому. Он был потрясен, когда услышал, что Дженни… вы знаете. Он пришел домой, ругался, включил телевизор, «Скай ньюс» и смотрел часами. Он не мог поверить, что она умерла.

Возможно, чувствовал себя виноватым за содеянное. Или благодаря исчерпывающим сообщениям во все новых выпусках новостей заново переживал возбуждение, связанное с убийством, следил, не будет ли намека, что полиция вышла на его след.

Пол продолжал по-детски откровенничать:

— Он так переживал… плакал каждый раз, когда показывали ее фотографию. Я думал, он рехнется, когда смотрел первое сообщение. Он сломал ножку у того стула… помните, я вам показывал?

Я вспомнила этот стул. Я могла представить, как Дэнни сидит за столом, вскакивает в ярости и страхе: в ярости, что ее нашли, в страхе, что его поймают. План не сработал, и Дэнни сорвался.

Не знаю, как выглядело мое лицо, но Пол тревожно на меня посмотрел.

— Вы верите мне, да? Он действительно расстроился. Это стало концом всему. Всему, над чем он работал.

— Все, над чем он работал, было преступно. Все, над чем он работал, он получал в результате страданий твоей подруги.

— Да не страдала она, — мрачно сказал Пол. — Она хотела помочь. Она сама решила там быть.

— Мне очень трудно в это поверить, — возразила я, не сдерживая гнева. — В любом случае, если уж это была такая хорошая работа, вы без труда нашли бы новую девочку взамен Дженни. Уверена, Дэнни мог бы кого-нибудь уговорить.

— Да, но она-то идеально подходила, Дженни… у нее оказалась нужная внешность, и она знала вас. Ему никогда больше так не повезло бы.

Я вздрогнула.

— Что ты имеешь в виду? Почему знакомство со мной имело значение?

— Дэнни ну вроде как одержим вами. — Пол засмеялся. — Он заставлял Дженни распускать волосы, поскольку именно так вы носили волосы в ее возрасте. Он и одеваться ее заставлял, как вы. В такую одежду, какую, он помнил, носили вы… футболки и все такое. Он покупал одежду для Дженни, делал ей неожиданные подарки, и она носила это у нас. Она не могла забрать эту одежду домой, боялась, что родители увидят. Она не знала, что это из-за вас. Но он всегда приставал к Дженни, чтобы она о вас рассказывала — что вы говорили в школе, в каком настроении были. Ему все казалось мало. Она так от этого бесилась.

— Почему я так занимала твоего брата? — с трудом произнесла я. — Мы много лет даже не разговаривали. Он меня не знает.

— Он много чего знает, — уверенно заявил Пол. — Он постоянно за вами наблюдал… понимаете, следил, как вы приходите и уходите, чтобы с вами все было в порядке. Хотел знать все, что имело к вам отношение. Ну, в общем… — И краска начала проступать у него на лице. — Он говорил, что влюблен в вас.

Последняя фраза была произнесена негромко, хрипло, и мне показалось, что я ослышалась. Я посмотрела на полицейских. Викерс кивнул мне, побуждая продолжать. Блейк поднял брови. Стало быть, они тоже это слышали.

— Он не может, — категорически заявила я, обращаясь к Полу. — Нельзя любить того, кого не знаешь.

— Он любит, — с уверенностью возразил Пол. — Просто любит. Он много лет в вас влюблен.

В голове у меня вспыхнула картинка.

— В гостиной у вас стоят полки. На них лежат самые разные предметы: случайные вещи, например, ключи, ручка, старые открытки — короче, разный хлам. Такие вещи на полках обычно не держат.

Пол кивал.

— Дэнни называет это выставкой своих трофеев. Все эти вещи по-настоящему для него важны. Он держит их там, и мне не разрешается входить туда: думает, что я их как-то испорчу, — но я рассматриваю их, когда он на работе, и я никогда ничего не попортил.

— Пол, немало вещей на этих полках принадлежит мне. Ты знаешь, как они туда попали?

— Их раздобыла для него Дженни. — Он говорил об этом как о чем-то само собой разумеющемся. — Она тащила все, что могла, с вашего стола или из вашей сумки, когда была в школе. Обычно она старалась прийти в класс раньше всех, и пока находилась там одна, искала вещи для Дэнни.

Я вспомнила, как однажды пришла в свой класс в обеденный перерыв и застала там Дженни, за полчаса до начала урока английского языка. Я, кажется, даже пошутила насчет этого. Я-то думала, она настолько увлекается английским, так жаждет учиться и ей нравятся мои уроки. Еще одна моя ошибка.

Я ничего не сказала, а Пол вздохнул.

— Все теперь полетело к чертям, да? Мы все старались угодить другим людям. Дженни делала эти видеозаписи и таскала вещи, потому что хотела произвести впечатление на Дэнни. Я мирился с этим, так как мог постоянно ее видеть. — Он умоляюще на меня посмотрел. — Она не появлялась бы у нас только ради меня. Думаю, она старалась только из-за Дэнни. Но даже если она бывала у нас не из-за меня, это не имело значения.

— Получается, она приходила к вам, чтобы увидеться с Дэнни, а ты из-за нее помогал.

— Для него она сделала бы все, что угодно. А я ради нее сделал бы все на свете. Я знаю, вы не понимаете, но Дэнни… Дэнни готов был на все, только бы быть поближе к вам. Все эти деньги, которые он зарабатывал… он копил, чтобы купить дом. Приобрести хорошую машину. Он собирался за вами ухаживать. Он только о вас и говорил.

Никто ничего не сказал. Внезапно стало ясно, почему Пол так отчаянно желал мне помочь, почему доверял мне настолько, что рассказал, чем занимались они с братом. Дэнни хотел защитить меня снова, подумала я с дрожью, загоняя мучительное воспоминание назад, в самые темные уголки сознания. Пол просто изо всех сил старался помочь брату, как обычно. Интересно, почему в больницах всегда так жарко. Воздух в комнате вдруг стал невыносимо густым и влажным.

В этот самый момент в дверь тихонько постучали. Блейк поспешно открыл и, высунувшись в коридор, с кем-то зашептался. Я заметила мощную голову: мой старый друг, дежуривший у палаты Джеффа. При мысли о Джеффе я почувствовала себя немного виноватой. Я совершенно не вспоминала о нем весь день. Разумеется, у меня и своих проблем хватало.

Пол откинулся на подушки, глядя в окно. Викерс встал и медленно, рассеянно оттянул пояс брюк. Я поняла: он целиком сосредоточился на разговоре у двери и, вероятно, совершенно забыл о моем присутствии. Социальный работник продолжала сидеть все с тем же добродушным выражением. Похоже, она ничего не слышала из признаний Пола. Как, подумалось мне, можно сидеть и слушать, ничего не испытывая, это непринужденное перечисление безрадостных и отвратительных подробностей преступлений, совершенных братьями? Конечно, гнев не идеальная реакция для социального работника, но как-то обозначить свое отношение было бы неплохо.

Блейк закрыл дверь и, как будто в комнате никого больше не было, сказал Викерсу:

— Дело сделано.

Викерс издал негромкий звук горлом: удовлетворенное мурлыканье большой кошки, настигшей свою добычу. Он повернулся к Полу:

— Мы оставляем вас в покое, молодой человек. Выздоравливайте и ни о чем не переживайте.

И смысл, и тон этих слов были доброжелательными, но не произвели на Пола никакого впечатления. Он закрыл глаза, отгораживаясь от нас. Я невольно подумала, что Викерс ошибся — у Пола были все основания переживать. Интересно, как они собираются решать его дело: будут судить или, принимая во внимание его возраст и сотрудничество, просто отдадут под опеку. Присматривать за ним было больше некому. К добру ли, к несчастью ли, но он остался один.

Видя, что меня они с собой не берут, я вскочила и последовала за Викерсом, который выходил из палаты по пятам за Блейком.

Оказавшись в коридоре, я увидела там трех полицейских, стоявших тесной группой. Я мягко закрыла за собой тяжелую дверь и стала ждать, пока они закончат. Бычья Шея получал указания, внимательно кивая, а Викерс говорил слишком тихо, и я ничего не разобрала. Через пару минут коренастый полицейский отделился от группы и, проходя мимо меня в палату Пола, пробормотал «извините». Смена караула, поняла я, что означало: у Викерса и Блейка есть дела поинтереснее.

— Вы его нашли?

Вздрогнув, они обернулись, и Блейк посмотрел на Викерса, прося разрешения объяснить мне, что происходит. Старший полицейский кивнул.

— Дэниела Кина арестовали час назад на автовокзале Виктория. Он садился в автобус до Амстердама, когда его заметили. Сейчас, пока мы разговариваем, его везут сюда, поэтому нам необходимо вернуться в участок.

— Великолепно, — совершенно искренне сказала я. — Передайте ему от меня большой привет, если получится, хорошо?

— О, мы спросим его о вас, не волнуйтесь. Ему предстоит многое объяснить.

Викерсу явно не стоялось на месте.

— Нам нужно идти, Энди. Простите, Сара, но, думаю, нам пора.

— Отлично. Я понимаю.

— Вы доберетесь отсюда домой? — спросил Блейк. — В регистратуре вам дадут номер, по которому вы сможете вызвать такси.

— Не волнуйтесь за меня. Перед уходом я, наверное, снова зайду к Джеффу.

Мужчины замерли. Я посмотрела на одного, потом на второго, но их лица хранили одинаковое выражение.

— Что?

— Сара… — начал Блейк, но Викерс его перебил:

— Мне жаль, но он умер.

— Умер? — глупо повторила я, надеясь, что ослышалась.

— Он умер после двух часов сегодня днем. — Голос инспектора смягчился. — К сожалению, он так и не пришел в себя.

— Но… но до этого врачи не высказывали особых опасений. — Я все никак не могла осмыслить услышанное.

— У него было обширное кровоизлияние в мозг, вызванное травмами головы, полученными во время нападения. — Блейк сбился на тон официального заявления. — Ничего нельзя было сделать. Я сожалею.

— Значит, их двое, — прошептала я.

— Двое?

— Дженни и Джефф. Два человека, которым следовало бы жить. Два человека, не заслуживших того, что с ними произошло. — Мой голос звучал странно — безжизненно и жестко. — Это не должно сойти ему с рук.

— Мы не позволим, — убежденно сказал Блейк.

— Сейчас вам лучше пойти посидеть, — предложил Викерс. — Переждите несколько минут, а потом поезжайте домой и отдохните. Может, вы хотите, чтобы мы кому-нибудь позвонили для вас?

Я покачала головой.

Он достал пухлый коричневый кожаный бумажник, каштаново блестевший от многолетнего использования, и извлек оттуда визитную карточку.

— Если вам что-нибудь понадобится, там мой номер. — Он показал. — Если потребуется, можете позвонить мне.

— Спасибо.

— Я серьезно. — Он похлопал меня по плечу.

— Ясно. — Я медленно стала убирать карточку в сумку. — Пожалуйста, обо мне не беспокойтесь. Со мной все будет хорошо.

— Умница, — произнес Викерс. — Мы в любом случае остаемся на связи. Сообщим вам, что он скажет.

Я кивнула и выдавила полуулыбку, которой, похоже, хватило, чтобы их убедить. Они быстро зашагали в сторону лифтов. Я стояла посреди коридора, снова и снова пропуская сквозь пальцы ремешок сумки, пока маленькая девочка в пижаме не попросила меня уйти с дороги. Отскочив в сторону, я смотрела, как она проследовала мимо меня, таща за собой стойку с капельницей, намного выше ее. У девочки был очень целеустремленный вид. Обессиленная, я прислонилась к стене, гадая, что бы это могло значить. Еще никогда в жизни я не чувствовала себя такой бесполезной.

Коридор оказался не идеальным местом пребывания, и, в третий раз убравшись у кого-то из-под ног, я направилась к двери с надписью «Выход». За ней оказалась лестница, и я, с усилием переставляя ноги и держась за перила, дотащилась до первого этажа. Там я увидела дверь, которую кто-то подпер, чтобы она не закрывалась, и вышла через нее на выложенную плиткой территорию. Здесь стояли садовые скамейки. Видимо, это было место для курения, куда могли периодически выходить пациенты, способные самостоятельно передвигаться. По краям скамеек находились закрепленные металлические контейнеры, в которых высились кучки окурков, а в воздухе висел едкий запах перегоревшего табака. Сейчас здесь никого не было, ночной воздух стал на градус-другой ниже комфортного ощущения. Я села на самую дальнюю от двери скамейку, меня сотрясала сильная дрожь, вызванная отнюдь не температурой воздуха.

Слишком много всего. Эта фраза без конца повторялась у меня в голове. Слишком много. Слишком много страдания. Слишком много тайн. Я так и не поняла, что же я чувствую в связи с известием о смерти Джеффа. Джефф оказался на пути смерча только потому, что его не удовлетворил отказ. Самомнение Джеффа привело его к столкновению с действительно одержимым человеком, который ничему не позволял встать между ним и его целью. А целью Дэнни Кина, и это было очевидно, оказалась я.

Я подтянула колени к груди и уткнулась в них лбом. Во всем этом я не находила никакой своей вины. Я не провоцировала этого своим поведением. Я не считала себя особенной или выдающейся. Дэнни представлял меня такой, какой я на самом деле не была, приписывал мне исключительность, на которую я и в мыслях не претендовала. Я была самая обыкновенная. Единственное, что отличало меня, это чувство вины, которое завлекло в ловушку моей скучной жизни, как мошку на булавку к коллекционеру. Но из-за меня Дэнни Кин оставил кровавые отпечатки на жизнях многих людей — Шефердов, семьи Джеффа, бедного толстого Пола. Я впилась ногтями в предплечья. Я была жертвой, как и все остальные, чьи вещи становились маленькими трофеями на полках Дэнни Кина. Не этого я хотела.

— Надеюсь, тебя изобьют до полусмерти, — произнесла я вслух, представляя себе лицо Дэнни: блестящие глаза, высокие скулы, — перед которым устоит редкая девочка-подросток. Но в этот момент я отвлеклась. Что-то в глубине сознания зацепило меня. Я сосредоточилась, нащупывая это, возвращаясь к мыслям, которые наперебой привлекали мое внимание. Что это было? Что-то важное… то, что я видела, но не поняла.

Трофеи.

Прозрение обрушилось лавиной, и я схватилась за край скамейки с раскрытым ртом, с бухающим в груди сердцем. Трясущимися руками я стала рыться в сумке, пытаясь отыскать телефон, вороша клочки бумаги в поисках проклятой визитки Викерса… Где ж она? Нет, не то… и зачем я таскаю с собой столько мусора? Квитанции… список покупок… Может, я оставила ее наверху, в детском отделении? Да нет.

Держа визитку, словно это была драгоценная хрупкая вещь, я набрала номер мобильного телефона, дважды проверив цифры, заставив себя не торопиться. Меня неизбежно переключили на голосовую почту. Не потрудившись оставить сообщение, я набрала номер полицейского участка.

По голосу дежурной можно было подумать, будто она заканчивает очень долгую смену.

— В настоящий момент его нет. Могу я переключить вас на его голосовую почту?

— Для меня он будет, — сказала я, пытаясь придать голосу командный тон. — И, наверное, это получилось бы гораздо убедительнее, если бы удалось сдержать дрожь в нем. — Скажите, что есть информация, которую ему нужно узнать перед разговором с Дэнни Кином. Скажите ему, это крайне важно.

Негромко и раздраженно заворчав, она поставила меня на ожидание, и я ждала, нетерпеливо притопывая ногой, а в трубке совершенно не к месту завывала инструментальная версия «Островов в океане». Я сомневалась, что меня соединят, невзирая на истерику в духе вопроса жизни и смерти, и вздрогнула, когда услышала на другом конце Викерса:

— Алло, да?

— Вам нужно спросить его об ожерелье, — сказала я, опуская преамбулу, — которое лежит на полках. Кожаное, с тремя бусинами. Кожаный ремешок.

— Минуту, — отрывисто бросил Викерс. Послышался шорох, и я представила, как он листает папку. — У меня есть его фото, да. На верхней полке. В чем его важность? Оно принадлежало Дженни?

— Нет, не Дженни, — мрачно произнесла я. — Оно принадлежало моему брату. И оно никак не могло быть у Дэнни Кина. В лето своего исчезновения Чарли носил его не снимая. Даже в ванне. Оно было на нем и в последний раз, когда я его видела, а я оказалась последней, кто видел его, когда он ушел и пропал.

— Вы уверены? — спросил Викерс.

— Не сомневайтесь. Вы перезвоните мне и скажете, что он говорит?

— Не сомневайтесь, — эхом отозвался Викерс и положил трубку.

Я сидела и слушала тишину, вертя в руках телефон. Все и всегда происходило не так, как я себе представляла. Годами я думала, что мама ошибается, считая, будто я могу разгадать тайну исчезновения Чарли. Я негодовала на ее неблагоразумие, оно выжгло наши отношения и просолило почву, на которой они росли, поэтому ничего больше возродиться не могло. И теперь получалось, что она оказалась права, хотя мне нестерпимо было это признавать.

Я почувствовала себя абсолютно опустошенной, но мне нужно было собраться с силами и встать с места, чтобы ехать домой.


1999 год

Через семь лет после исчезновения


Вечером парк другой. Под деревьями, куда не добирается свет уличных фонарей, темно, и я вижу только красное мерцание сигареты Марка. Он называет ее вишневой. Когда он затягивается, она вспыхивает и гаснет, и я вижу край его лица, линию щеки, низко опущенные ресницы. Иногда мне кажется, я ему нравлюсь, порой я не так в этом уверена. Он на три года старше меня. Он только что с первого раза сдал на водительские права. И достаточно красив, чтобы на него оборачивались, когда он важно шествует по главной улице. Все девчонки в моей школе от него без ума.

Какой-то шорох: Стью усаживается поудобнее рядом с Марком. Я подвигаюсь, стараясь занимать поменьше места. Начинается небольшой дождь, и наша маленькая компания сбивается в кучку. Локоть Аннетты упирается мне в бок, и когда все смеются шутке, которую отпускает Стью, локоток втыкается в меня сильнее. Это нарочно. Она меня не любит.

— Давайте поиграем в бутылочку, — говорит она, поднимая бутылку водки, и трясет ее, оставшийся глоток жидкости плещется внутри. Я прижимаюсь к Марку, надеясь, что он откажется. Меня тошнит. Мне хочется только одного: чтобы он обнял меня за плечи и заговорил со мной в этой своей забавной, спокойной манере. На самом деле не важно, что он скажет. Главное, какие чувства это во мне вызывает.

— Слишком темно, — говорит другая девочка, и кто-то еще — Дейв — снимает с велосипеда фару и включает ее. Вокруг меня — окосевшие от алкоголя лица, тяжелые веки и влажные рты. Я выпила меньше других и не хочу играть в бутылочку, только не с этими людьми, не сейчас. Поздно, я устала и постоянно проверяю карман — на месте ли ключи, чтобы я могла тихонько вернуться домой, пока мама не заметила моего отсутствия.

Внезапно я принимаю решение. Встаю, и Аннетта громко смеется:

— Не нравится эта игра, Сара?

— Я иду домой.

Я переступаю через их ноги, уклоняюсь от веток, выбираясь на открытое место. Позади меня какое-то шевеление — за мной идет Марк, отмахиваясь от насмешек своих приятелей. Он обнимает меня, и мне тепло, я чувствую, что я ему небезразлична, мне кажется, он собирается проводить меня до дома, но он уводит меня в сторону от дорожки, к будке смотрителя спортивной площадки, ярдах в двухстах от нашей группы.

— Не уходи, — бормочет он мне в волосы, — не оставляй меня.

— Но я хочу. — Я немного отстраняюсь от него, почти со смехом, и его рука крепче сжимает мою. — Ой. Больно же.

— Заткнись. Просто молчи, — говорит он и тащит меня в укрытие, к стене будки.

— Марк, — протестую я, и он сильно толкает меня к стене, так что я ударяюсь об нее головой. Тогда он хватает меня, тискает, щупает, и я вскрикиваю от неожиданности и боли, а он вполголоса смеется. Он продолжает лапать меня, а потом рядом раздается какой-то звук и я вижу Стью, который стоит вместе с Дейвом и Марком. Глаза у них круглые от любопытства. Они подошли, чтобы не дать мне убежать. Чтобы посмотреть.

— Тебе же это нравится, — говорит Марк и, давя мне на плечи, заставляет опуститься перед ним на колени, и тут я понимаю, понимаю, чего он от меня хочет. Он возится с джинсами, его дыхание учащается, а я зажмуриваюсь, под веками глаза обжигают слезы. Я хочу домой. Я боюсь сделать то, что он хочет, и боюсь сказать нет.

— Открой рот, — говорит он и бьет меня по щекам, чтобы я посмотрела на него и увидела, что он держит. — Давай, сучка. Если ты не хочешь, полно девок, которые это сделают.

Не знаю, что происходит, но вдруг вспыхивает яркий свет, который сквозь веки кажется мне красным, и я слышу, как чертыхается Дейв тонким, перепуганным голосом. Двое мальчиков убегают, скользя на траве, и не успевает Марк сообразить, в чем дело, как слышится глухой звук и он, изогнувшись, валится набок, дергая ногами. Я вскакиваю, щурюсь от света и теперь вижу узкий луч карманного фонарика и того, кто его держит. Он отворачивается от меня, водя лучом по Марку, по нижней половине его тела со спущенными до щиколоток джинсами и бельем.

— Сука, — говорит обладатель фонарика, и сначала я думаю, что он обращается ко мне. — Не мог найти кого-нибудь своего возраста? Воспользовался случаем.

Он делает шаг вперед и сильно бьет Марка по бедрам ногой. Марк стонет. Свет описывает круг, и на мгновение я вижу знакомое лицо: Дэнни Кин, друг Чарли. Я не понимаю. Я отступаю, и фонарик вонзается в темноту, находит меня и шарит по моему топу. Он изодран спереди, понимаю я, хватаясь за разорванные края и пытаясь стянуть их на груди.

Секунду длится молчание, пока Дэнни пристально на меня смотрит, и я гляжу в ответ, щурясь в свете фонарика.

— Иди домой, Сара, — безжизненно произносит Дэнни. — Иди домой и больше никогда так не делай. Ты еще ребенок. Будь же, ради Бога, ребенком. Это не для тебя. Иди домой.

Я поворачиваюсь и бегу, петляя на траве, как будто за мной гонятся, затем слышу позади себя удар, и еще один, и невольно оборачиваюсь, чтобы увидеть происходящее. Дэнни сидит верхом на Марке и медленно, методично выбивает ему передние зубы тяжелым фонариком, а Марк кричит, кричит.

На бегу я осознаю кое-что. Марк никогда больше со мной не заговорит. И больше никогда в жизни я не смогу снова посмотреть Дэнни Кину в глаза.

Глава 16

Не в первый раз я сидела рядом со своей матерью на диване, не догадываясь, о чем она думает. Казалось, все ее внимание отдано телевизору, просмотру какой-то телевикторины, которую я никогда раньше не видела и никак не могла в ней разобраться. Яркие краски студии, возгласы и одобрительные крики аудитории раздражали; я бы предпочла посидеть в тишине. Во рту у меня было сухо, и сильное желание подвигаться стало почти непреодолимым; ничто не могло умерить моего беспокойства. Я причинила ущерб плюшевой ткани на подлокотнике нашего древнего дивана, украдкой ее ковыряя. Материал пострадал, но это несколько смягчило мои ощущения. Я подобрала ноги под себя, чтобы не постукивать ими непроизвольно в такт участившемуся биению моего сердца, и теперь они затекли и их стало покалывать. Желудок у меня свело. Я давно не ела, но не могла думать о еде. В голове безжалостно билась только одна мысль: что он сказал?

Телефонный звонок раздался двадцать минут назад, после долгого дня ожидания. Викерс, церемонно осведомившись, дома ли моя мать, спросил разрешения подъехать и поговорить с нами обеими, так как располагает информацией, которую нам, по его мнению, интересно будет услышать. «Скажите мне сейчас», — едва не взмолилась я, но поняла, что он не скажет. В его голосе не было ничего, кроме профессиональной вежливости. Нарочно или нет, но он снова исключил меня. Я вернулась на нежеланную сторону в делении мира на полицию и гражданских лиц.

Закончив разговор с Викерсом, я тут же предупредила маму. Я сказала ей, что домой к нам второй раз за два дня едет полиция и это связано с исчезновением Чарли. Она как будто не удивилась. Никаких прижиманий рук к груди, расширившихся глаз, подскочившего давления. Она долго этого ждала. Я могла только догадываться, что мысленно она переживала этот момент столько раз, сколько я и не представляла себе, и этот визит ее не удивил. Она сидела рядом со мной такая же далекая и непостижимая, как звезды, и я не находила слов, чтобы спросить о ее самочувствии. Она даже не заговорила со мной про обыск, который накануне устроила полиция, про вопросы, которые ей задавали. Вернувшись из больницы, я долго стояла у себя и разглядывала комнату, пытаясь увидеть все глазами Блейка и понять, что открывали и передвигали. Комната казалась странной, какой-то изменившейся, и я покинула ее с ощущением клаустрофобии, вытеснившей стыд, остававшийся во мне с момента, когда я услышала про обыск.

И теперь я снова ждала приезда полиции, на этот раз с нетерпением. В итоге, когда они приехали, меня не оказалось в комнате. Я находилась на кухне, кипятила чайник, чтобы сделать чай, который нам обеим в общем-то был не нужен. Пока мама не видела, я могла ходить взад-вперед и ерзать сколько моей душе угодно. Пронзительный свист закипевшего чайника успешно заглушил все остальные звуки, и, выключив его, я застыла на месте, услышав голоса в прихожей. Забыв о чае, я с колотящимся сердцем выскочила из кухни.

— Здравствуйте, Сара, — произнес Викерс, глядя мимо мамы, которая открыла входную дверь. Рядом с Викерсом стояла красивая женщина-полицейский, которую я видела в участке. Блейка не было. Да это и не имело значения.

— Проходите, — сказала я, указывая в сторону гостиной. — Садитесь. Хотите чаю? Я только что вскипятила воду.

После всего этого нетерпения я начала тянуть время. Они приехали, а я боялась услышать то, что они должны были сказать. Я не представляла, как воспримет это мама.

— В настоящий момент насчет чая для нас не беспокойтесь, — ответил Викерс, первым проходя в гостиную. — А вы, если хотите, пейте.

Я без слов покачала головой и опустилась на жесткий стул у двери. Мама с достоинством устроилась в папином старом кресле. Представители полиции расположились на диване. Женщина-полицейский неловко присела на край. Викерс наклонился вперед, опираясь локтями на колени, и некоторое время водил кончиками пальцев правой руки по костяшкам левой. Сначала он, помолчав, просто посмотрел на маму, на меня и снова на маму. Я не сразу поняла выражение его лица — неужели новостей нет? Может, я ошиблась насчет ожерелья. Может, Дэнни его украл. Может, он вообще отказался отвечать на любые вопросы. Я вытерла руки о джинсы, не зная, как начать.

— Чем можем вам служить, старший инспектор?

Эти слова произнесла мама, и я изумленно захлопала глазами. Она сидела спокойно, как королева, полностью себя контролируя. Я быстренько прикинула, сколько она выпила за день, потом бросила эти подсчеты. Достаточно, чтобы придать себе твердости, но не так много, чтобы не справиться с этим визитом, как подобает леди. Руки она сложила на коленях, поэтому красноречивая дрожь не бросалась в глаза.

— Миссис Барнс, как вам, вероятно, известно, мы расследуем убийство девочки, которое произошло в этом районе несколько дней назад. В ходе расследования обнаружились некоторые сведения, связанные с исчезновением вашего сына. У нас есть основания считать, миссис Барнс, что Чарли был убит вскоре после своего исчезновения в девяносто втором году, и мы знаем, кто несет за это ответственность.

Мама ждала, сохраняя присутствие духа. Я едва дышала.

— Чарли дружил с мальчиком по имени Дэниел Кин — Дэнни, — который жил в доме номер семь по Керзон-клоуз со своими матерью и отцом, Адой и Дереком. Чарли много времени проводил с Дэнни, и после исчезновения Чарли с ним, несомненно, беседовали. В то время он отрицал, что знает о местонахождении Чарли, и не было причин считать, будто он лгал. Он привлек наше внимание в связи с убийством Дженнифер Шеферд — юной девочки, о которой я только что упомянул. Арестовав его, мы подняли вопрос об исчезновении Чарли, и в этот раз он оказал нам больше помощи. Он проинформировал нас о некоторых вещах, о которых мы до этого не знали.

Викерс слегка понизил голос. Волоски у меня на руках поднялись от несуществующего ветра. Я затаила дыхание.

— О чем мы не знали во время исчезновения Чарли, так это о том, что Дерек Кин был неутомимым и решительным сексуальным охотником. Он действовал в этом районе, нападая на женщин в течение пятнадцати — двадцати лет. В то же самое время он подвергал физическому и сексуальному насилию своего сына и других детей.

— Не Чарли, — покачала головой мама.

— Сначала этого не было, — мрачно сказал Викерс. — Дэниел Кин заявляет, что не жалел усилий, чтобы его отец никогда не оставался наедине с Чарли, и ухитрялся скрывать от вашего сына следы насилия, которому подвергался сам. Дерек Кин охотился на девочек и мальчиков с неблагополучным прошлым — в основном на детей, взятых на воспитание, с которыми он знакомился в юношеском клубе, работавшем в этом предместье. Я считаю, ни дня в своей жизни он не работал честно, а в клубе выполнял обязанности разнорабочего. Для него это оказалось идеальным местом, чтобы знакомиться и завоевывать доверие уязвимых детей, и он сполна этим воспользовался.

Юношеский клуб закрылся десять или двенадцать лет назад. Здание из красного кирпича с высокими окнами, забранными решетками, было приспособлено под клуб в пятидесятых годах, со времен