Book: В гостях у Дракулы. Вампиры. Из семейной хроники графов Дракула-Карди (сборник)



В гостях у Дракулы. Вампиры. Из семейной хроники графов Дракула-Карди (сборник)

Брэм Стокер, Барон Олшеври

В гостях у Дракулы. Вампиры. Из семейной хроники графов Дракула-Карди (сборник)

Купить книгу "В гостях у Дракулы. Вампиры. Из семейной хроники графов Дракула-Карди (сборник)" Олшеври Барон + Стокер Брэм

Брэм Стокер. В гостях у Дракулы. Рассказы

Моему сыну

Предисловие

За несколько месяцев до горестной кончины, можно сказать, когда смерть уже накрыла его своей тенью, мой муж готовил к публикации три серии коротких рассказов, и книга, которую держит в руках читатель, — одна из них. К рассказам, включенным им в книгу, я добавила до настоящего времени не публиковавшийся эпизод из «Дракулы». Он был исключен из окончательного варианта романа с одной целью: уменьшить объем книги, и может вызвать интерес у многих почитателей произведения, которое считается лучшей работой мужа. Остальные рассказы уже печатались в английских и американских периодических изданиях. Проживи мой муж дольше, он, возможно, счел бы нужным переработать эти рассказы, большинство из которых относятся к раннему периоду его творчества. Но, поскольку судьба распорядилась так, что заниматься их выпуском приходится мне, я посчитала правильным и целесообразным не вносить никаких изменений и выпустить эти рассказы практически в том виде, в котором они были закончены им.

...

Флоренс Брэм Стокер

В гостях у Дракулы

Вдень отъезда солнце над Мюнхеном светило ярко, и в воздухе витало то радостное настроение, которое нередко ощущается поздней весной. Перед самым нашим отъездом господин Дельбрюк (хозяин гостиницы «Четыре времени года», в которой я остановился) спустился с непокрытой головой к коляске и, пожелав мне приятной дороги, обратился к извозчику, который придерживал дверцу коляски открытой:

— Не забудь, ты должен вернуться до полуночи. Небо пока чистое, но по северному ветру чувствуется, что буря может начаться неожиданно. Впрочем, я и так не сомневаюсь, что ты не станешь задерживаться, — тут он улыбнулся и добавил: — Ты же знаешь, что за ночь сегодня.

Йохан с важным видом ответил: «Ja, mein Herr» [1] , тронул шляпу и хлестнул лошадей. Когда мы выехали за город, я спросил его, предварительно попросив остановиться: — Скажите, Йохан, что за ночь сегодня?

Перекрестившись, он коротко ответил: «Вальпургиева ночь». Затем достал часы, огромный, величиной с луковицу, старинный серебряный немецкий хронометр, посмотрел на него, сдвинув брови, и нетерпеливо передернул плечами. Я понял, что таким образом он выражает свое раздражение задержкой, поэтому сел обратно в коляску и сделал знак отправляться дальше. Он тронул сразу же, как будто хотел наверстать упущенное время. Лошади то и дело вскидывали головы и подозрительно принюхивались. В такие моменты я сам часто встревоженно оглядывался по сторонам. На высоком, не защищенном от ветра плато, которое мы пересекали, было довольно прохладно. Я заметил дорогу, почти заросшую, которая, извиваясь, углублялась в небольшую долину. Она вызвала у меня такой интерес, что, даже несмотря на риск вызвать недовольство извозчика, я попросил остановиться, и когда он натянул поводья, сказал, что хотел бы поехать по этой дороге. Йохан, то и дело крестясь, постарался отговорить меня от этой затеи, но его попытки лишь вызвали у меня еще большее любопытство. Я стал задавать ему всяческие вопросы. Отвечал он короткими недовольными фразами и постоянно нетерпеливо смотрел на часы. Наконец я сказал:

— Что ж, Йохан, я хочу отправиться по этой дороге. Я не приглашаю вас следовать за мной, если вы не хотите, но скажите, почему вы отказываетесь по ней ехать. Это все, что я прошу.

В ответ он спрыгнул с козел, причем так быстро, словно хотел броситься на землю. Протягивая ко мне руки, он стал умолять не идти. Его немецкая речь перемежалась фразами на английском, чтобы я смог понять его. Он как будто хотел мне сказать что-то такое, сама мысль о чем наполняла его ужасом, поэтому, не переставая осенять себя крестом, он только повторял: «Вальпургиева ночь».

Я попытался вступить с ним в спор, но трудно спорить с человеком, языком которого не владеешь. Тем более что преимущество все равно оставалось за ним, поскольку, начиная говорить на ломаном английском, он, возбуждаясь, неизменно переходил на свою родную речь, при этом часто посматривая на часы. Вдруг наши лошади забеспокоились и стали принюхиваться. Заметив это, Йохан побледнел, испуганно оглядываясь, потом неожиданно прыгнул вперед, схватил их за поводья и отвел примерно футов на двадцать. Я пошел следом и спросил, зачем он это сделал. В ответ он опять перекрестился, указал на место, где мы только что стояли, чуть сдвинул коляску по направлению к другой дороге, крестом пересекавшей ту, по которой ехали мы, и сказал, сначала по-немецки, потом как мог по-английски: «Здесь похоронен тот… тот, который убил себя».

Я вспомнил о старом обычае хоронить самоубийц на перекрестках.

— А! Понятно, самоубийство. Как любопытно! — сказал я, но хоть убей не мог понять, почему испугались лошади.

Разговаривая, мы услышали какой-то звук, нечто среднее между визгом и лаем. Звук этот доносился издалека, но лошади сильно заволновались, и Йохану стоило больших трудов сдержать их. Он побледнел еще сильнее и сказал:

— Похоже на волка… Но ведь здесь волки больше не водятся.

— Не водятся? — переспросил я. — А давно волки подходили к городу так близко?

— Давно, давно, — сказал он. — Весной и летом. Но когда выпал снег, они ушли.

Пока извозчик поглаживал лошадей и пытался их успокоить, небо стремительно заволокло темными тучами. Солнце спряталось, и нас обдало дыханием холодного ветра. Но вскоре солнце снова вышло из-за туч и засветило по-прежнему ярко. Йохан, глядя вдаль из-под руки, сказал:

— Снежная буря, скоро начнется.

Потом опять взглянул на часы и, крепко сжимая поводья, поскольку лошади все еще били копытами землю и вскидывали головы, взобрался на козлы, словно собираясь трогать.

Во мне проснулось некоторое упрямство, и я не сразу сел в коляску.

— Расскажите мне, — обратился я к нему, — о том месте, куда ведет эта дорога, — и указал рукой в сторону.

Он снова перекрестился и, прежде чем ответить, пробормотал слова молитвы.

— Там нечисто.

— Что именно нечисто? — не понял я.

— Деревня.

— Так, значит, там находится деревня?

— Нет, нет. Никто не живет там уже сотни лет.

Мне стало любопытно.

— Но вы сказали, что там деревня.

— Была.

— Куда же она подевалась сейчас?

Йохан пустился в длинный рассказ, перемежая английские слова таким количеством немецких, что я почти ничего не понимал. Я лишь уловил, что очень давно, сотни лет назад, там умирали люди, их хоронили, но из-под земли слышались звуки, и, когда могилы вскрывали, умершие мужчины и женщины выглядели как живые, а рты у них были в крови. Поэтому, стараясь спасти свои жизни («и души!» — добавил он и перекрестился), оставшиеся в живых поспешили оставить это место и уехали в другие деревни, где живые были живыми, а мертвые — мертвыми, а не… чем-то другим. Он явно побоялся произнести последнее слово. По мере рассказа он все больше и больше возбуждался. Похоже, воображение у него разыгралось до такой степени, что под конец страх окончательно овладел им: он сделался белым как мел, лицо его покрылось испариной; дрожа всем телом, он оглядывался по сторонам, словно в любую секунду ожидал проявления какой-нибудь злой силы здесь, на открытом пространстве в ярких лучах солнца. Доведя себя таким образом до полного отчаяния, он выкрикнул:

— Walpurgis nacht! [2] — и жестом призвал меня сесть в коляску. В ответ на это моя английская кровь закипела, и я, сделав шаг назад, сказал:

— Вы напуганы, Йохан… вы напуганы. Поезжайте домой, я вернусь один, мне будет полезно пройтись пешком.

Дверца коляски была открыта. Я взял с сиденья свою дубовую трость, которую всегда беру, отправляясь в выходные дни на экскурсии, и закрыл дверцу. Махнув рукой в сторону Мюнхена, я сказал:

— Возвращайтесь домой, Йохан… Вальпургиева ночь англичан не касается.

Лошади пришли в необычайное волнение, Йохану с большим трудом удавалось удерживать их на месте, однако он принялся умолять меня не совершать подобной глупости. Мне стало чрезвычайно жаль беднягу, ведь в своем страхе он был совершенно искренен, но все равно я не смог не рассмеяться. Говорить по-английски он уже и не старался, от волнения позабыв о том, что единственным способом заставить меня внять его мольбам было употреблять язык, который я понимал, и лопотал что-то на своем родном немецком. Меня все это начинало несколько утомлять. Указав направление «домой!», я развернулся, чтобы пойти по старой дороге в долину.

С возгласом отчаяния Йохан направил лошадей в сторону Мюнхена. Опершись на трость, я проводил его взглядом. Какое-то время коляска медленно ехала по дороге, потом на вершине холма появился человек, высокий и худой, больше на таком расстоянии я ничего различить не смог. Когда он приблизился к лошадям, те встали на дыбы и, брыкаясь, стали ржать от ужаса. Йохан больше не мог сдерживать их, и они понеслись по дороге, словно обезумев от страха. Я смотрел им вслед, пока коляска не скрылась из виду, потом поискал глазами незнакомца, но он тоже пропал.

С легким сердцем я двинулся вдоль по уходящей на равнину дороге, которая так напугала Йохана. Я совершенно не мог понять, почему он не хотел, чтобы я туда отправился. Могу сказать, что пару часов я шел, не замечая времени и не думая о расстоянии, по пути мне не попадались ни люди, ни дома. О само́м месте можно сказать, что оно казалось совершенно диким и оторванным от остального мира. Однако я этого не замечал, пока, зайдя за очередной поворот, не наткнулся на подступающий к дороге лес. Только тогда я понял, насколько в душе был впечатлен первозданной красотой края.

Я решил присесть, чтобы отдохнуть и осмотреться. С удивлением я заметил, что стало намного холоднее, еще я постоянно слышал какой-то звук, похожий на продолжительный печальный вздох, который время от времени прерывался приглушенными раскатами грома, доносившимися откуда-то сверху. Взглянув на небо, я заметил огромные густые тучи, стремительно несущиеся с севера на юг. Где-то очень высоко собиралась буря. Мне стало зябко. Решив, что виной этому неподвижное сидение после активной ходьбы, я снова двинулся в путь.

Местность была очень живописной. Никаких примечательных объектов, на которых мог бы остановиться взгляд, но в окружающей природе чувствовалась какая-то красота. Я почти забыл о времени, поэтому, только когда начали сгущаться сумерки, задумался о том, каким образом мне возвращаться домой. Солнце уже не светило так ярко, как днем. Похолодало, и тучи неслись все быстрее. Их движение сопровождалось отдаленным грохотом, в котором периодически слышались отголоски того загадочного звука, который, по словам кучера, издавал волк. Некоторое время я не мог решить, что же делать. Я отправился в дорогу в надежде увидеть заброшенную деревню, а сейчас находился посреди широкого пустынного пространства, со всех сторон окруженного холмами. Их склоны до самого подножия заросли деревьями, которые образовывали небольшие рощи на более-менее пологих участках и ложбинах. Окинув взглядом извилистую дорогу, я увидел, что она поворачивает и скрывается за одним из таких скоплений деревьев.

Пока я всматривался вдаль, подул очень холодный ветер и начал падать снег. Мысленно оценив расстояние, пройденное мною по открытой, не защищенной от ветра местности, я поспешил к лесу в поисках убежища. Небо становилось все темнее и темнее, снег падал все быстрее и гуще. Земля вокруг превратилась в белый сверкающий ковер, а даль скрылась в туманной дымке. Дорогу теперь можно было разобрать лишь с трудом. На неровных участках границы ее еще были видны, но на плоскости терялись почти полностью, и в скором времени я понял, что, должно быть, сбился с пути. Под снегом не чувствовалось твердой поверхности, под ногами были мягкие трава и мох. Ветер усиливался, дул в спину с такой силой, что мне приходилось бежать. Воздух стал ледяным, и я, хоть и двигался довольно активно, сильно замерз. Снег сделался густым и кружил в таком безумном вихре, что слепил глаза. Небо то и дело прорезали яркие молнии. Благодаря этим вспышкам я смог различить впереди большое скопление деревьев, в основном тисов и кипарисов, которые сплошь были залеплены снегом, к ним я и направился.

Вскоре я оказался под защитой деревьев, и здесь, в относительной тишине, смог различить завывание ветра высоко над головой. Некоторое время спустя мрачная темнота бури превратилась в мрак ночи. Но постепенно ветер стал затихать, напоминая о себе лишь яростными порывами и раскатами грома. В такие моменты начинало казаться, что звуки, похожие на волчий крик, слышатся со всех сторон.

Изредка сквозь черную массу несущихся облаков пробивался луч лунного света. В его сиянии я увидел, что нахожусь на краю густых зарослей тиса и кипариса. Когда прекратился снегопад, я вышел из своего убежища и принялся изучать окрестности более внимательно. Мне показалось, что среди многочисленных старых, разрушенных до основания домов, мимо которых я проходил, направляясь к спасительным деревьям, было одно здание, скорее руины, в котором я все же мог бы на какое-то время укрыться. Двинувшись к нему по лесной опушке, я обнаружил, что строение окружает невысокая стена. Пройдя вдоль нее, я наткнулся на ворота. Здесь кипарисы образовывали что-то вроде аллеи, которая вела к дому. Но едва я успел бросить на него взгляд, как тучи снова закрыли луну, и дальше мне пришлось идти в полной темноте. Должно быть, ветер сделался еще холоднее, так как, пока я шел, меня начало трясти. Но надежда оказаться под крышей заставляла меня пробиваться вперед не разбирая дороги.

Внезапно сделалось очень тихо, и я остановился. Буря улеглась, и мое сердце, словно в созвучии с природой, как будто тоже перестало биться. Но это продлилось лишь какое-то мгновение, поскольку тучи неожиданно расступились и в лунном свете я увидел, что стою посреди кладбища, а здание, к которому я шел, — это большой массивный склеп из мрамора, белого, как снег, укрывающий округу. С лунным светом буря напомнила о себе новым зловещим знаком: раздался длинный глухой звук, больше всего похожий на вой собак или волков. Я остановился, парализованный ужасом, и чувствовал, как холод все глубже проникает в меня, пока мне не стало казаться, что он добрался до самого сердца. Луна все еще освещала мраморный склеп, буря же снова дала о себе знать, предвещая свое возвращение. Словно зачарованный, я приблизился к гробнице, чтобы выяснить, почему здание стоит особняком в таком месте. Обойдя склеп кругом, я увидел дверь в дорическом стиле, над которой прочитал надпись на немецком языке: «Графиня Долинген фон Грац из Штирии. Искала и нашла смерть. 1801». Наверху прямо из камня — а строение состояло из нескольких огромных каменных блоков — торчал гигантский железный гвоздь или кол. Отойдя чуть назад, я прочитал надпись, сделанную большими русскими буквами: «Смерть ходит быстро».

Было во всем этом что-то такое странное и жуткое, что я почувствовал, как от страха теряю последние силы. Впервые я пожалел, что не прислушался к советам Йохана. И тут как гром среди ясного неба в голову мне пришла неожиданная мысль, повергнувшая меня в настоящий шок. Настала Вальпургиева ночь!

Вальпургиева ночь. Ночь, когда, как верят миллионы людей, миром правит сатана, когда открываются могилы и из них выходят мертвые. Когда пируют все злые силы на земле, в воздухе и воде. Именно этого места больше всего боялся кучер. Это и есть деревня, оставленная жителями столетия назад. Здесь покоится самоубийца, и именно здесь нахожусь я, лишенный мужества, дрожащий от холода под снежным саваном, в ожидании возвращения дикого бурана! Мне потребовалось собрать в кулак все свои познания в философии и религии, чтобы не поддаться паническому страху.

В следующую секунду на меня налетел неимоверной мощи шквал. Земля содрогнулась, как будто по ней пронеслись тысячи лошадей. На этот раз ветер принес на своих ледяных крыльях не снег, а градины огромного размера, которые били в землю с такой силой, будто были выпущены из балеарских пращей, градины, которые сбивали с деревьев листья и ветки, так что теперь искать спасения под кипарисами не имело смысла. Сперва я бросился к ближайшему дереву, но потом вынужден был переместиться в единственное место, казавшееся теперь защищенным от града: массивный дверной проем мраморной усыпальницы. Там, вжавшись в тяжелую бронзовую дверь, я ощутил себя в относительной безопасности. Градины попадали на меня только отскакивая от земли и мраморных стен.

Под моим весом дверь немного приоткрылась вовнутрь. При такой безжалостной буре даже могильный склеп казался желанным убежищем. Я хотел было войти, но тут небо словно разрезало пополам огромной зигзагообразной молнией. В ту же секунду, поскольку глаза мои были направлены в непроглядную темень гробницы, я увидел прекрасную женщину с полными щеками и ярко-красными губами. Женщина лежала в гробу, стоящем на возвышении, и, казалось, спала. Когда раздался оглушительный грохот, какая-то сила точно рукой гиганта схватила меня и швырнула под открытое небо. Все это произошло так быстро, что я сперва почувствовал, что на меня снова сыплются тяжелые градины, и лишь потом ощутил потрясение как моральное, так и физическое. Одновременно с этим у меня возникло странное и совершенно отчетливое ощущение, что я не один. Я снова устремил взгляд на склеп. И в тот же миг полыхнула новая вспышка молнии, которая, похоже, попала в железный стержень, увенчивающий гробницу, и огненной волной прошла по стенам в землю, при этом раскалывая и кроша мрамор. На секунду объятая пламенем женщина приподнялась в страшной агонии, и отчаянный крик боли потонул в оглушительном громе. Последним, что я услышал, был этот ужасающий звук. Неведомая сила снова схватила меня и потащила прочь от гробницы. Мое тело осыпали ледяные камни, а воздух наполнился волчьим воем. Помню, что, прежде чем потерять сознание, я увидел движущуюся бесформенную белую массу, как будто из всех могил вокруг поднялись призраки тех, кто лежал в гробах, укрытые саванами, и теперь они приближались сквозь стену града.



Постепенно ко мне вернулось некое подобие сознания, потом пришло ощущение страшной усталости. Поначалу я ничего не мог вспомнить, но через какое-то время чувства восстановились. Ноги сводила адская боль, шевелить ими я не мог. Они словно отнялись. На шее и вдоль позвоночника ощущался холод, уши онемели и ужасно болели. Только в груди чувствовалось тепло, которое казалось необычайно приятным. Мое состояние было, если так можно выразиться, физическим кошмаром, поскольку какая-то тяжесть на груди почти не давала дышать.

Это полубеспамятство продолжалось довольно долго, и когда оно стало проходить, я, похоже, заснул или потерял сознание. Потом я почувствовал тошноту, как при первых приступах морской болезни, и страстное желание освободиться от чего-то… хотя я и сам не знал от чего. Вокруг царила полнейшая тишина, как будто весь мир погрузился в сон или умер… было слышно лишь тяжелое дыхание, похожее на звериное, которое раздавалось совсем рядом. Я ощутил прикосновение к горлу, и тут пришло полное осознание ужасной правды, от которой кровь застыла у меня в жилах. Какое-то большое животное лежало у меня на груди и лизало шею. Я не осмелился пошевелиться, так как некий внутренний инстинкт самосохранения подсказал, что нужно лежать неподвижно. Однако зверь, кажется, почувствовал происшедшую во мне перемену и поднял голову. Сквозь ресницы я увидел над собой пару больших горящих глаз огромного волка. В раскрытой красной пасти блеснули острые зубы. Я почувствовал горячее дыхание, частое и зловонное.

На какое-то время я снова провалился в бездну беспамятства. Потом меня привело в сознание глухое рычание, прерываемое звуками, похожими на лай, которые повторялись снова и снова. Затем мне показалось, что издалека донеслись звуки множества голосов, которые в унисон повторяли: «Хола! Хола!» Осторожно я приподнял голову и посмотрел в том направлении, откуда они слышались, но могильные плиты мешали что-либо разглядеть. Волк по-прежнему продолжал лаять странным образом, вдоль зарослей кипариса я заметил какое-то красное свечение, которое, похоже, двигалось на звук. Чем ближе слышались голоса, тем быстрее и громче лаял волк. Сам я издавать какие-либо звуки или шевелиться боялся. Свечение приближалось, двигалось по белой пелене. Потом из-за деревьев разом появился целый отряд всадников с факелами в руках, они ехали рысью. Волк поднялся с моей груди и бросился по направлению к кладбищу. Я увидел, как один из кавалеристов (а то, что это были именно кавалеристы, было ясно по их головным уборам и длинным военным сюртукам) вскинул карабин и прицелился. Скакавший рядом с ним ударил его снизу по руке, и пуля просвистела у меня над головой. Несомненно, он принял меня за волка. Другой кавалерист, должно быть, заметил убегающего зверя, прогремел еще один выстрел. После этого отряд конников устремился вперед, кто-то направился ко мне, а кто-то поскакал следом за серым, растворившимся среди заснеженных кипарисов.

Когда они приблизились, я попытался пошевелиться, но силы покинули меня совершенно, хоть я и мог видеть и слышать все, что происходило вокруг. Двое или трое солдат спешились и опустились на колени рядом со мной. Один из них приподнял мне голову и приложил руку к груди.

— Хорошие новости, друзья! — крикнул он. — У него еще бьется сердце!

Потом мне в рот влили несколько глотков бренди, которое оживило меня настолько, что я смог полностью раскрыть глаза и осмотреться. Среди деревьев носились огни и тени, было слышно, как перекрикиваются люди. Все начали съезжаться в нашу сторону, испуганно переговариваясь. Из лабиринта могил показались солдаты с факелами, глаза их были безумны. Когда все собрались вокруг меня, те, кто был рядом, взволнованно спросили:

— Ну что, вы нашли его?

Последовал быстрый ответ:

— Нет! Нет! Едем обратно… скорее! В этом месте нельзя оставаться. Тем более в эту ночь!

— Так что это было? — одновременно спросили с нескольких сторон. И тут же все начали говорить одновременно, как будто поддавшись какому-то единому порыву. Но во всех голосах чувствовалась неуверенность и боязнь произнести вслух свои мысли:

— Это… это… было оно! — пробормотал один из солдат, явно потерявший на какое-то время способность рассуждать здраво.

— Как будто волк… но не волк! — содрогнувшись, вставил другой.

— Бесполезно стрелять в него обычными пулями, — заметил третий более спокойным голосом.

— Не стоило нам в такую ночь выезжать! Воистину, мы заработали свою тысячу марок! — воскликнул четвертый.

Через какое-то время раздался еще один голос:

— На расколотом мраморе кровь. Она не могла туда попасть с молнией. А что с этим… он цел? Посмотрите на его горло. Удивительно, друзья, волк лежал на нем и согревал, чтобы он не замерз.

Офицер осмотрел мое горло и сказал:

— Все в порядке. Кожа не прокушена. Что бы это значило? Если бы не лай волка, мы бы его не нашли.

— А куда подевался волк? — спросил мужчина, который поддерживал мою голову и который, похоже, был испуган меньше остальных: руки его держали меня крепко и не дрожали. На рукаве была нашивка унтер-офицера.

— Домой отправился, — ответил ему солдат, у которого на длинном лице не осталось ни кровинки и который трясся от ужаса, оглядываясь по сторонам. — Здесь достаточно могил, в которые он мог залечь. Уедем, друзья… уедем как можно скорее из этого про́клятого места.

Офицер, отдавая приказы своим людям, приподнял меня, потом несколько человек усадили меня на лошадь. Военный запрыгнул на седло позади, обхватил меня руками, скомандовал ехать, и мы быстрым военным порядком поскакали прочь от кипарисов.

Мой язык все еще отказывался слушаться, поэтому я молчал. Должно быть, я уснул, потому что, когда в следующий раз открыл глаза, оказалось, что я уже стою на земле и с обеих сторон меня поддерживают солдаты. Было уже светло, почти как днем, а на севере тонкая красная, как кровавый след, полоса солнечного света отражалась от снежной глади. Офицер приказал солдатам никому ничего не рассказывать о том, что они увидели ночью, они должны были просто говорить, что нашли неизвестного англичанина, которого охраняла большая собака.

— Собака? Никакая это была не собака, — вмешался солдат, который был испуган больше остальных. — Уж я-то отличу волка от собаки.

— Собака, — холодно повторил молодой офицер.

— Собака! — усмехнулся еще один солдат. Было видно, что храбрость его росла одновременно с восходом солнца. Кивнув в мою сторону, он сказал: — Взгляните на его горло. Разве это похоже на работу собаки, командир?

Машинально я поднял руку и, прикоснувшись к горлу, вскрикнул от боли. Меня обступили солдаты, чтобы получше рассмотреть, некоторые для этого даже спрыгнули с лошадей. И снова раздался чеканный голос молодого офицера:

— Я сказал, собака. Если мы заикнемся о чем-то другом, нас поднимут на смех.

Потом меня опять усадили на лошадь, на этот раз позади одного из солдат, и мы въехали в предместья Мюнхена. На пути нам попалась свободная коляска, меня пересадили в нее и отправили в гостиницу «Четыре времени года». Со мной поехал молодой офицер, в сопровождении одного всадника, остальные отправились в казармы.

Когда мы прибыли в гостиницу, господин Дельбрюк так стремительно выбежал навстречу, что стало ясно — он наблюдал из окна за дорогой в ожидании моего возвращения. Поддерживая обеими руками, он заботливо повел меня к двери. Офицер взял под козырек и развернулся, чтобы уйти, но я остановил его и настоял на том, чтобы он зашел ко мне. За бокалом вина я горячо поблагодарил его самого и его мужественных товарищей за свое спасение. Он просто сказал, что для него большим удовольствием было помочь мне и что благодарить нужно господина Дельбрюка, который позаботился об организации поисковой группы. После этих непонятных слов владелец гостиницы улыбнулся, а офицер, сказав, что должен идти, откланялся.

— Но, господин Дельбрюк, — удивился я, — каким образом вам удалось организовать на мои поиски солдат, и зачем?

Он скромно пожал плечами, мол, что тут такого? на его месте так поступил бы каждый! и сказал:

— Мне просто повезло получить у командира полка, в котором я служил, разрешение набрать группу добровольцев.

— Но как вы узнали, что я заблудился? — спросил я.

— Вернулся кучер с остатками коляски, которая перевернулась, когда понесли лошади.

— Но вряд ли вы стали бы организовывать поисковую группу из солдат только по этой причине, не так ли?

— Разумеется! — Он согласно кивнул головой. — Еще до возвращения кучера я получил телеграмму от боярина, у которого вы собираетесь гостить.

С этими словами он достал из кармана телеграмму и протянул ее мне. Вот она дословно:

...

«Быстриц.

Позаботьтесь о моем госте. Мне чрезвычайно важно, чтобы с ним ничего не произошло. Если что-нибудь все-таки случится или если он пропадет, не пожалейте усилий, чтобы найти его как можно скорее и обеспечить ему безопасность. Он — англичанин, поэтому склонен к безрассудной смелости. Волки, снег и ночь часто бывают небезопасны. Не теряйте ни секунды, если заподозрите, что ему грозит опасность. Все ваши затраты будут возмещены вам сполна.

Дракула»

Пока я читал телеграмму, комната вокруг меня словно заходила ходуном. Если бы внимательный метрдотель не подхватил меня, я бы, наверное, не устоял на ногах. Все это было так странно, так жутко и невероятно, что мне показалось, будто я оказался в центре противостояния двух противоборствующих сил. Эта мысль меня ошеломила. Несомненно, я находился под какой-то загадочной защитой. Из далекого края в мгновение ока пришло послание, благодаря которому я не замерз насмерть и не погиб от волчьих зубов.

Дом судьи

Когда до экзамена оставалось совсем немного времени, Малькольм Малькольмсон решил куда-нибудь поехать и иметь возможность углубиться в чтение книг, не думая о том, что в любую минуту тебя могут отвлечь. Боясь искушений, поджидающих гостя в приморских городах, и не испытывая никакого желания полностью отгородиться от мира в деревенской глуши (поскольку ему давно уже было известно то волшебное воздействие, которое оказывает на него сельская идиллия), он пришел к выводу, что нужно ехать в какой-нибудь маленький тихий городок, где просто не на что будет отвлекаться. Он не стал обращаться за советом к друзьям, поскольку был уверен, что каждый стал бы предлагать то место, где бывал сам и где у него остались знакомства. Раз уж Малькольмсон решил на время избавить себя от общества друзей, у него уж точно не было желания обременять себя их вниманием, и поэтому он решил выбрать подходящее место самостоятельно. Уложив в дорожную сумку кое-какую одежду и все книги, которые могли бы понадобиться, он выбрал из расписания поездов первое попавшееся незнакомое название и заказал билет.

Когда после трехчасовой поездки Малькольмсон высадился в Бенчерче, он мысленно похвалил себя за предусмотрительность, благодаря которой теперь никто не знает, где он находится, и, следовательно, никак не сможет помешать ему углубиться в занятия. Он прямиком направился в единственную в этом сонном городишке гостиницу и снял номер на одну ночь. Бенчерч — ярмарочный город, поэтому раз в три недели он превращался в настоящий муравейник, но остальные двадцать один день месяца он был не привлекательнее пустыни. Следующий после приезда день Малькольмсон посвятил поискам жилья более изолированного, чем то, которое могла предложить даже такая тихая гостиница, как «Добрый странник». Нашлось лишь одно место, которое полностью отвечало всем его представлениям о покое. Вообще-то «покой» — слово не совсем подходящее. «Полная оторванность от мира», вот единственное выражение, которое в должной мере передает степень уединенности этого места. Это был старый ветхий массивный дом, какие строили еще при Якове Первом, с тяжелыми фронтоном и амбразурами окон, на удивление маленьких и находящихся на высоте необычной для зданий подобной постройки, к тому же он был окружен высокой мощной кирпичной стеной. Действительно, после осмотра дом показался больше похожим на укрепленный маленький форт, чем на обычное жилье. Впрочем, все это лишь порадовало Малькольмсона. «Вот, — думал он, — как раз такое место, которое я искал. Если получится поселиться здесь, я буду счастлив».

Его радости не было предела, когда он окончательно убедился, что в настоящее время дом пустует.

В почтовом отделении он узнал адрес агента и немало удивил того, высказав пожелание снять часть старого дома. Мистер Карнфорд, местный юрист и агент по сдаче и найму жилья, был настоящим джентльменом старой закалки, он откровенно признался в том, что очень рад, что кто-то захотел пожить в этом доме.

— Сказать по правде, — заметил он, — на месте владельцев дома я бы с большим удовольствием предложил кому-нибудь пожить в этом доме несколько лет совершенно бесплатно, чтобы местные привыкли к мысли о том, что он обитаем. Видите ли, дом так давно пустует, что у соседей сложилось против него совершенно нелепое предубеждение, которое если и можно развеять, то только тем, что в него вселится… — тут он бросил быстрый взгляд на Малькольмсона, — такой человек, как вы, ученый, которому необходимо некоторое время пожить в тишине.

Малькольмсон не счел нужным расспрашивать агента о «нелепом предубеждении», он понимал, что если ему понадобится разузнать об этом подробнее, больше информации он добудет, если обратится к владельцам других сдаваемых внаем помещений. Он заплатил за три месяца вперед, получил квитанцию и имя одной пожилой женщины, которая, возможно, согласится «помогать» ему, и ушел с ключами в кармане.

Из конторы агента он направился прямиком к хозяйке гостиницы, жизнерадостной и добрейшей женщине, и попросил ее посоветовать, что ему может понадобиться из вещей и какими продуктами стоит запастись, прежде чем обосноваться на новом месте. Когда Малькольмсон начал рассказывать, в какой именно дом он собрался переезжать, она взволнованно всплеснула руками.

— Только не в дом судьи! — воскликнула она, сильно побледнев.

Он описал ей местоположение дома, сказав, что не знает его названия, и, когда закончил, хозяйка гостиницы сказала:

— Так и есть… так и есть, это именно то место! Дом судьи, это точно.

Он попросил рассказать о доме, почему он так называется и что в нем такого страшного. Она поведала, что здешние жители дали такое название очень давно (насколько именно давно, она не знала, так как сама была из другой части страны, но думала, что лет сто назад, если не больше), потому что когда-то в нем жил судья, который прославился жестокостью приговоров и суровостью по отношению к заключенным во время ассизов [3] и поэтому вынужден был жить в постоянном страхе. Чем сам дом заслужил такую дурную славу, она не могла сказать. Хозяйка сама часто задавала этот вопрос, но никто ей так и не ответил. Несомненно было одно: общее ощущение того, что было в нем что-то. И даже за все деньги Дринквотерс-банка она бы не согласилась остаться сама в этом доме и на час. Закончив взволнованную речь, хозяйка извинилась за свою несдержанность.

— Не годится ни мне, ни такому юному джентльмену, как вы, если позволите мне так вас называть, жить в этом доме взаперти. Если бы вы были моим сыном, простите меня за то, что я это говорю, я бы не разрешила вам остаться там даже на одну ночь, даже если бы мне пришлось для этого отправиться туда и начать звонить в большой сигнальный колокол, который находится там на крыше!

Бедная женщина была так искренна и так убеждена в своих словах, что Малькольмсон, хоть и удивился изрядно, был тронут. Он сказал, как высоко ценит ее заботу о нем, и добавил:

— Но, дорогая миссис Уитхем, не стоит так обо мне волноваться! Человеку, который готовится к сдаче экзаменов для получения отличия по математике в Кембридже, и так есть о чем подумать, и всякие там «что-то» его не касаются. Более того, работа его слишком прозаична и точна, чтобы допускать существование каких-либо тайн. Гармоническая прогрессия, законы комбинаторики и эллиптические функции — вот загадки, которые волнуют меня!

Миссис Уитхем любезно согласилась организовать его сборы, а сам Малькольмсон отправился к поденщице, которую ему порекомендовал агент. Когда он через пару часов вместе с ней прибыл к дому судьи, там он увидел саму миссис Уитхем в компании с несколькими слугами и посыльными, держащими в руках разнообразные свертки и корзины, и мебельщика, который привез на машине новую кровать. Его присутствие миссис Уитхем объяснила тем, что если в доме со столами и стульями, скорее всего, проблем не возникнет, то на кровати, которую не проветривали уже лет пятьдесят, спать молодому человеку никак не годится. Было совершенно очевидно, что ей ужасно хочется взглянуть на дом изнутри, и несмотря на нескрываемый страх перед «чем-то», заставлявший ее при каждом шорохе хвататься за руку Малькольмсона, от которого она не отходила ни на шаг, миссис Уитхем осмотрела каждую комнату.



Внимательно изучив весь дом, Малькольмсон решил обосноваться в большой гостиной, размеры которой соответствовали его требованиям. Миссис Уитхем вместе с миссис Демпстер, поденщицей, занялись расстановкой вещей. Когда были принесены и распакованы корзины, Малькольмсон увидел, что добрая миссис Уитхем позаботилась и о том, чтобы обеспечить его едой из собственной кухни, которой хватит ему на несколько дней. Перед тем как уйти, она долго желала ему всего самого наилучшего и, уже стоя в дверях, обернулась и сказала:

— А еще, сэр, комната ведь большая, да и из окон дует, в общем, мне кажется, что вам неплохо было бы на ночь ставить вокруг кровати одну из вон тех ширм… Хотя, честно говоря, я бы, наверное, умерла со страху, если бы меня заперли в доме, в котором полно… «всякого»; где, того и гляди, кто-то выглянет из-за угла или свесит голову со шкафа и станет смотреть на тебя пустыми глазами!

Образ, порожденный собственным воображением, оказался слишком ярким для ее нервов, и она опрометью бросилась вон из этого жуткого места.

Миссис Демпстер лишь презрительно фыркнула вслед хозяйке гостиницы и заявила, что все призраки Англии, вместе взятые, ей не страшны.

— Я могу рассказать вам, что такое эти призраки, сэр, — сказала она. — Призраки — это все что угодно… но только не настоящие призраки! Крысы, мыши, жуки разные, скрипучие двери, старый шифер, треснувшие стекла, тугие ручки ящиков письменного стола, которые остаются торчать, когда вы дергаете за них днем, а потом падают посреди ночи. Посмотрите на деревянные панели на стенах! Видите, какие они старые? Им сотни лет! Думаете, там не живут крысы и жуки? Может быть, вы надеетесь, что вам удастся их увидеть? Крысы — вот ваши привидения, можете мне поверить. А привидения — это и есть крысы и ничего больше, о другом можете и не думать!

— Миссис Демпстер, — с почтительным поклоном серьезно сказал Малькольмсон. — Вы знаете намного больше любого выпускника Кембриджа, даже того, кто занял первое место на экзамене по математике! И разрешите мне в знак уважения вашего очевидного ума и здравомыслия оставить вам этот дом и позволить вам пожить в нем два месяца из трех оплаченных мною, поскольку мне для моих целей будет вполне достаточно и четырех недель.

— Премного благодарна вам, сэр! — ответила она. — Но я не могу ночевать не в своем доме. Видите ли, я живу на средства благотворительного фонда Гринхау, и если хоть одну ночь я проведу не в своей квартире, мне будет отказано в помощи. Это правило соблюдается очень строго, и на мое место слишком много желающих, чтобы я могла рисковать. В остальном же, сэр, с радостью готова приходить и помогать вам, пока вы будете оставаться здесь.

— Добрая женщина, — поспешил сказать Малькольмсон. — Я прибыл сюда в поисках уединения, и, поверьте, я готов снять шляпу перед покойным господином Гринхау за то, что он так внимательно отнесся к организации работы своего достойнейшего учреждения, что я, к сожалению, лишаюсь возможности поддаться искушению проводить в вашем обществе больше времени! Сам святой Антоний не проявил бы большей выдержки в этом вопросе.

— Ах вы, молодые джентльмены, — рассмеялась пожилая женщина. — Ничем вас не испугать. Здесь уж, вероятно, никто не потревожит вашего уединения.

И она принялась за уборку. Когда стало темнеть и Малькольмсон вернулся с прогулки (отправляясь побродить по какому-нибудь тихому месту, он всегда брал с собой одну из своих ученых книг), оказалось, что в комнате подметено и убрано, в старом камине горит огонь, зажжена лампа и накрыт стол, на котором выставлены тарелки с превосходными блюдами, приготовленными из запасов, предоставленных миссис Уитхем.

— Вот что значит жить с комфортом! — сказал он, довольно потирая руки.

Покончив с ужином, Малькольмсон отодвинул поднос с пустыми тарелками на другой край большого дубового стола, достал книги, подбросил дров в камин, убавил свет в лампе и погрузился в работу. Над книгами он просидел до самой ночи. Только около одиннадцати часов ненадолго оторвался, чтобы освежить камин, подлить масла в лампу и сделать себе чашку чая. Он всегда любил чай, еще в колледже у него появилась привычка браться за работу и чаевничать очень поздно. Краткий отдых доставил ему огромное удовольствие, он ощутил упоительную, прямо-таки сладостную расслабленность. Огонь в камине запылал с новой силой, отбрасывая гигантские тени через всю огромную старинную гостиную. И тут Малькольмсон впервые начал замечать шум, который производили крысы.

«Их точно не могло быть там раньше, когда я читал, — подумал он. — Я бы это наверняка услышал!»

Когда звуки усилились, он только больше уверился в том, что шум этот появился недавно. Несомненно, поначалу крысы испугались присутствия человека и света от камина и лампы, но со временем осмелели и стали вести себя так, как привыкли.

И какими беспокойными они оказались! Какие странные шумы производили! Они бегали, что-то грызли, царапались за обшивкой стен, в потолке и под полом. Малькольмсон лишь усмехнулся, вспомнив слова миссис Демпстер о том, что «привидения — это крысы, а крысы — это привидения». Чай начал уже оказывать свое возбуждающее воздействие на нервные и мыслительные процессы, и Малькольмсон с удовольствием подумал об очередном предстоящем этапе работы, который займет у него все время до самого утра. Успокоенный этой мыслью, он решил, что может позволить себе уделить немного времени на более внимательный осмотр комнаты. Взяв в руку лампу, он стал ходить по гостиной, удивляясь, как такой необычный и красивый старинный дом мог так долго пустовать. Дубовые панели на стенах были украшены искусной резьбой, а вокруг окон и дверей рисунки были просто великолепны. На стенах висело несколько полотен, но они были покрыты таким слоем пыли и грязи, что, как Малькольмсон ни всматривался, высоко над головой поднимая руку с лампой, он так и не смог разобрать, что на них изображено. Обходя комнату, он то и дело видел трещины и норы, из которых на него смотрели поблескивающие на свету крысиные глаза, но через секунду крысиная морда исчезал а, слышался писк и топот маленьких лапок. Однако больше всего его удивила веревка большого набатного колокола, который был установлен на крыше. Она свисала в углу комнаты по правую сторону от камина. Он подтащил поближе к огню огромное кресло с высокой резной дубовой спинкой и сел выпить последнюю чашку чая.

Когда с чаем было покончено, он бросил в камин несколько поленьев и вернулся к работе, примостившись на углу стола левым боком к огню. Какое-то время бесконечная крысиная беготня его немного раздражала, но потом он перестал замечать шум, как человек перестает замечать тиканье часов или грохот водного потока, и так погрузился в работу, что весь мир, кроме задачи, которую он пытался решить, перестал для него существовать.

Внезапно он поднял голову. Математическая головоломка все еще не была решена, но в воздухе запахло приближающимся рассветом. Крайне неприятный запах для человека, который никак не может справиться с поставленной задачей. Крысиный шум стих. Более того, ему показалось, что шум прекратился недавно, и именно наступившая тишина оторвала его от работы. Огонь в камине приутих, но по-прежнему озарял комнату густым красным светом. Хоть Малькольмсон и был человеком сдержанным и даже хладнокровным, подняв глаза, он чуть не подпрыгнул на месте.

На большом дубовом кресле с высокой резной спинкой, стоявшем справа от камина, сидела огромная крыса и смотрела на него злыми глазками. Он немного подался вперед, как будто собираясь вспугнуть ее, но крыса даже не пошевелилась. Тогда он сделал вид, что собирается бросить в нее чем-то. И снова крыса не дрогнула, только оскалила пасть, обнажив большие белые зубы, и ее жестокие глаза заблестели еще более угрожающе.

Малькольмсон удивился. Схватив стоящую у камина кочергу, он бросился к крысе, чтобы убить ее, но она не стала дожидаться, и с писком, похожим на облеченный в звуковую форму сгусток ненависти, соскочила на пол, потом запрыгнула на колокольную веревку, быстро-быстро поползла вверх и растворилась под потолком в темноте, которую свет лампы с зеленым колпаком не мог рассеять. Тут же, как это ни удивительно, комната снова наполнилась громким шумом крысиной возни.

К этому времени Малькольмсон уже настолько отключился от задачи, что, услышав донесшийся со двора крик петуха, возвещавший о приходе утра, решил не возвращаться к ней, а отправился в кровать и заснул.

Спал он так крепко, что даже не слышал, когда пришла миссис Демпстер и принялась за уборку. Лишь когда она закончила, приготовила завтрак и постучала в створку ширмы, огородившую его кровать, Малькольмсон проснулся. Он все еще чувствовал легкую усталость после ночного бдения над книгами, но чашка крепкого чая вполне освежила его, и он, прихватив книгу, отправился на утреннюю прогулку. Помимо книги он запасся еще и сандвичами на тот случаи, если у него возникнет желание погулять подольше. Он нашел тихое место под высокими вязами недалеко от города, где и провел бо́льшую часть дня, изучая Лапласа. По пути домой он заглянул к миссис Уитхем, чтобы поблагодарить ее за заботу. Она как раз находилась в своем уединенном рабочем кабинете и, завидев его в ромбовидной формы окно, вышла ему навстречу и пригласила зайти. Внимательно осмотрев его с ног до головы, она покачала головой:

— Не стоит вам так переутомляться, сэр. Вы сегодня утром очень бледны. Слишком тяжелая работа в позднее время никому на пользу не идет! Но расскажите, как вы провели эту ночь? Надеюсь, все в порядке? Клянусь, у меня от сердца отлегло, когда сегодня утром миссис Демпстер зашла ко мне и сказала, что у вас все хорошо и вы крепко спите.

— Да, у меня все хорошо, — улыбнулся он. — Пока «что-то» меня не беспокоило. Только крысы, они там устроили настоящий цирк, доложу я вам. Одна старая чертовка даже уселась на мое кресло у камина и не хотела с него убираться, пока я не взял в руки кочергу. Потом эта тварь взобралась по веревке колокола куда-то на стену или потолок… я не рассмотрел, куда именно, потому что было очень темно.

— Господь всемогущий! — воскликнула миссис Уитхем. — Чертовка, да еще и на кресле у камина! Прошу вас, сэр, будьте осторожны, будьте осторожны! В каждой шутке есть доля правды.

— Что вы хотите этим сказать? Богом клянусь, я вас не понимаю.

— Старая чертовка! А может быть, сам черт? Поймите, сэр, не стоит смеяться, — сказала она, потому что Малькольмсон от души захохотал. — Вы, молодежь, всегда смеетесь над тем, от чего старики приходят в ужас. Ничего, сэр, ничего. Смейтесь на здоровье. А я буду молить Бога, чтобы вам никогда не пришлось плакать. — И добрая женщина, глядя на его веселье, сама начала улыбаться, на короткое время забыв о страхах.

— Ох, простите меня! — сказал Малькольмсон, отдышавшись. — Не подумайте, что я дурно воспитан. Просто ваша идея о том, что вчера ночью на моем кресле сидел сам дьявол… — И тут он опять залился смехом. Насмеявшись вдоволь, он отправился домой обедать.

В этот день крысиная возня началась несколько раньше. Даже правильнее будет сказать, что она началась еще до его прихода и лишь поутихла на короткое время с его появлением. Пообедав, студент немного посидел у огня, покурил, потом, убрав со стола, принялся за работу. В этот раз крысы беспокоили его чаще, чем прошлой ночью. Как же громко они возились! И сверху, и снизу, и со всех сторон! Как пищали, царапались и грызли стены! Как, постепенно теряя страх, высовывали морды из нор, щелей, трещин и прорезей в деревянных панелях! В мерцающем свете камина их глаза светились, как маленькие лампы, но он, очевидно, уже привык к их обществу, поскольку глаза их не казались ему страшными, его даже трогала их игривость. То и дело самые храбрые из них пробегали через комнату или вдоль стен. Время от времени, когда шум начинал уж слишком отвлекать, Малькольмсон хлопал по столу рукой или громко говорил «Кыш! Кыш!», и тогда они разбегались по дырам.

Так прошла первая половина ночи. Несмотря на шум, Малькольмсон все больше и больше уходил в работу.

Вдруг он оторвался от книги. Так же, как прошлой ночью, он почувствовал, как внезапно стихли все звуки. Не было слышно ни писка, ни царапанья. Воцарилась прямо-таки могильная тишина. Вспомнив о странном вчерашнем происшествии, он машинально посмотрел на кресло рядом с камином. И в эту секунду его охватило очень странное чувство.

Там, на большом старинном кресле с высокой резной спинкой у камина, сидела та же самая огромная крыса и наблюдала за ним злыми глазками.

Он схватил первое, что попалось под руку (это оказался логарифмический справочник), и швырнул им в крысу. Поскольку прицелиться как следует у него не было времени, книга полетела далеко от цели, и крыса даже не пошевелилась. Поэтому вновь было проделано вчерашнее упражнение с кочергой, и опять крыса в последнюю секунду успела вскарабкаться наверх по колокольной веревке. Как ни странно, и в этот раз с бегством странной крысы остальная крысиная компания вернулась к своим обычным делам. Сегодня, как и вчера, Малькольмсону не удалось заметить, в какую часть комнаты устремилась крыса, поскольку зеленый колпак лампы не давал свету проникнуть в темноту в верхней части комнаты, а огонь в камине горел не слишком ярко.

Посмотрев на часы, он увидел, что была уже почти полночь. Поэтому он не стал расстраиваться из-за этого крысиного дивертисмента, подбросил в камин дров и заварил ночной чай. Он успел проделать хорошую работу, поэтому решил, что заслужил сигарету. Усевшись на дубовое кресло у камина, он с наслаждением закурил. Втягивая табачный дым, Малькольмсон подумал, что неплохо было бы узнать, куда прячется крыса, поскольку у него появились определенные планы на завтрашний день, в которых не последнее место занимало приобретение хорошей крысоловки. Соответственно он зажег еще одну лампу и установил ее так, чтобы она освещала правый от камина угол комнаты. Затем собрал все свои книги и разложил их на столе в таком положении, которое позволяло при надобности без особого труда хватать их и метать в обнаглевшую тварь. Напоследок он укрепил конец колокольной веревки на столе, придавив его лампой. Взяв в руки веревку, он не мог не заметить, какой мягкой и гибкой она была, хоть и казалась очень прочной. Если вспомнить, как долго она не была в употреблении, это вызывало еще большее удивление. «На такой веревке можно и человека повесить», — подумал он. Покончив с приготовлениями, он окинул взглядом комнату и удовлетворенно сказал:

— Ну вот, дружок, теперь, наверное, мы кое-что о тебе узнаем!

После этого он вернулся к своей работе, и если, как и раньше, поначалу его беспокоил шум, производимый крысами, то вскоре он с головой ушел в теоремы и задачи.

И вновь внимание его было резко отвлечено. На этот раз это была не внезапно наступившая тишина, а шевеление веревки и движение лампы. Не поворачивая головы, он скосил глаза в сторону, убедился, что арсенал из книг находится под рукой, и лишь после этого прошелся взглядом по веревке. Он успел заметить, как крыса-переросток спрыгнула с веревки на кресло, умостилась на нем и впилась в него глазами. Правой рукой он взял одну из книг и, тщательно прицелившись, метнул в крысу. Та молниеносно отскочила в сторону и увернулась от снаряда. Тогда он бросил в нее вторую книгу, третью, но ни разу не попал в цель. Наконец он встал и замахнулся очередной книгой, тогда крыса пискнула и, похоже, испугалась. Это придало Малькольмсону решимости, книга полетела в сторону кресла и с глухим звуком опустилась прямо на крысу. Животное в ужасе взвизгнуло, бросило на своего гонителя полный ненависти взгляд, взобралось на спинку кресла, оттуда гигантским прыжком заскочило на веревку и молниеносно вскарабкалось по ней вверх. Лампа от резкого натяжения веревки дернулась, но благодаря своему изрядному весу устояла и не перевернулась. Малькольмсон не спускал глаз с крысы. Свет второй лампы позволил ему заметить, что тварь пробежала по деревянной панели и нырнула в дыру в одной из висевших на стенах огромных картин, полностью покрытых слоем пыли и грязи.

— Утром осмотрю жилище своего дружка, — сказал студент, отправляясь к креслу собирать книги. — Третья картина от камина. Надо не забыть. — Он стал одну за другой поднимать книги, комментируя их названия. — «Конические сечения» его не проняли. «Циклоидальные колебания функций» тоже. И «Фундаментальные принципы», и «Кватернионы», и «Термодинамика». Интересно, чем же я в него попал?

Малькольмсон подобрал книгу, посмотрел на обложку и обомлел. Лицо его сделалось бледным, как полотно. Поежившись, он растерянно посмотрел по сторонам и пробормотал:

— Библия, которую дала мне мать! Какое странное совпадение.

Потом он снова принялся за работу, а крысы в стенах возобновили обычную возню. Впрочем, они не беспокоили его, наоборот, теперь в их обществе ему было даже как-то уютнее. Вот только сконцентрироваться на задаче никак не удавалось, и после нескольких безуспешных попыток снова взяться за тему, изучение которой было прервано появлением гигантской крысы, он отчаялся и отправился в кровать. В этот миг через восточное окно в комнату проник первый луч восходящего солнца.

Спал он глубоким, но беспокойным сном, полным сновидений, и когда поздно утром миссис Демпстер разбудила его, он проснулся в скверном расположении духа и даже несколько минут никак не мог сообразить, где находится. Первые же его слова, обращенные к служанке, весьма удивили ее:

— Миссис Демпстер, я бы хотел, чтобы, когда я сегодня пойду на прогулку, вы взяли лестницу и вытерли пыль или вымыли эти картины… особенно третью от камина… Мне бы хотелось знать, что на них изображено.

Позже, когда Малькольмсон гулял с книгами в тенистой аллее, к нему вернулось вчерашнее приподнятое настроение, чему немало способствовали яркое солнце и хорошая погода. К тому же он заметил, что его чтение продвигается весьма успешно. Найденное решение нескольких не поддававшихся ранее задач его полностью удовлетворяло, так что в гостиницу «Добрый странник» он зашел, прямо-таки сияя от счастья. Оказалось, что миссис Уитхем не одна. В уютной гостиной сидел незнакомец, которого хозяйка заведения представила ему как доктора Торнхилла. Волнение доброй женщины было очевидно. Приняв во внимание тот факт, что доктор сразу же стал задавать ему вопросы, Малькольмсон пришел к выводу, что его присутствие здесь не случайно. Поэтому он сказал прямо:

— Доктор Торнхилл, я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы, если вы согласитесь сначала ответить на один мой.

Доктор удивился, но, улыбнувшись, заявил без колебаний:

— Идет! Слушаю вас.

— Это миссис Уитхем попросила вас поговорить со мной?

Миссис Уитхем вспыхнула и отвернулась, а доктор Торнхилл на мгновение растерялся, но, поскольку был человеком открытым и искренним, то ответил честно:

— Да, это так, но она не хотела, чтобы вы об этом узнали. Очевидно, это моя вечная поспешность выдала нас. Миссис Уитхем сказала, что очень переживает из-за того, что вы живете в этом доме один, и думает, что вы пьете слишком много крепкого чая. Она попросила, чтобы я, как врач, посоветовал, если это возможно, отказаться от чая и работы по ночам. В свое время я тоже был студентом, и, надо сказать, очень усердным, поэтому, мне кажется, я, некоторым образом, имею право обращаться к вам как к коллеге, и мои советы вас не обидят.

Малькольмсон, широко улыбаясь, протянул руку.

— По рукам, как говорят в Америке, — сказал он. — Я благодарю вас, и вас, миссис Уитхем, за доброе отношение ко мне. Оно заслуживает ответного хода с моей стороны. Обещаю больше не пить крепкого чая… я вообще не буду пить чай, пока вы не позволите мне, и сегодня лягу спать самое позднее в час. Этого достаточно?

— Вполне, — кивнул доктор. — А теперь расскажите нам обо всем, что вы увидели в старом доме.

И Малькольмсон в мельчайших подробностях поведал им обо всем, что произошло за последние две ночи. Довольно часто его рассказ прерывался восклицаниями миссис Уитхем, а когда он дошел до эпизода с Библией, сдерживаемые переживания хозяйки гостиницы исторглись из нее в форме крика, и лишь полная рюмка разбавленного бренди помогла ей вновь взять себя в руки. Доктор Торнхилл, слушая Малькольмсона, лишь мрачнел, и, когда рассказ был закончен, а миссис Уитхем приведена в чувство, он спросил:

— Крыса всегда поднималась по веревке набатного колокола?

— Всегда.

— Я полагаю, вам известно, — сказал доктор, немного помолчав, — что из себя представляет эта веревка?

— Нет!

— Это именно та веревка, — медленно сказал доктор, — на которой вешали всех, кого безжалостный судья приговаривал к смерти!

В эту секунду раздался очередной крик миссис Уитхем, и ее снова пришлось приводить в чувство. Малькольмсон, взглянув на часы, увидел, что время уже близится к обеду, поэтому не стал дожидаться, пока она окончательно придет в себя, и отправился домой.

Когда к миссис Уитхем вернулась ясность ума, она чуть не набросилась на доктора, требуя объяснить, зачем он заставил бедного молодого человека думать о таких ужасных вещах.

— Он и так уже натерпелся! — добавила она, на что доктор Торнхилл ответил:

— Дорогая мадам, я это сделал с определенной целью! Я хотел привлечь его внимание к колокольной веревке и заставить его думать только о ней. Возможно, он переутомлен и слишком много времени проводит за книгами, хотя, должен заметить, выглядит он вполне здоровым, как физически, так и умственно. Но крысы… да еще эта идея по поводу дьявола… — Доктор покачал головой и продолжил: — Мне бы следовало пойти к нему и провести эту ночь с ним, но, предложи я ему это, он бы наверняка обиделся. Возможно, ночью у него возникает некий страх или галлюцинация, если это произойдет, я хочу, чтобы он потянул за эту веревку. Как только это случится, мы это услышим и сможем вовремя помочь ему. Сегодня я собираюсь не ложиться допоздна и быть начеку. Не тревожьтесь, если до наступления утра Бенчерч услышит набат.

— О, доктор, что это значит? Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать следующее: возможно, даже, скорее, вероятно, сегодня ночью мы услышим звон набатного колокола из дома судьи! — И с этими словами доктор с многозначительным и загадочным видом удалился.

Придя домой, Малькольмсон увидел, что появился несколько позже обычного времени, и миссис Демпстер удалилась: благотворительный фонд Гринхау — не та организация, правилами которой можно пренебрегать. Он с удовольствием отметил, что в комнате чисто и убрано, что в камине приятно потрескивают дрова. Этим вечером было холоднее, чем можно бы ожидать в апреле, к тому же ветер дул с такой все нарастающей силой, что можно было не сомневаться — ночью будет буря. С его приходом крысы на несколько минут притихли, но вскоре, свыкшись с присутствием человека, опять взялись за свое. Он был рад услышать шум, который сделался для него каким-то родным, и мысли его обратились к тому странному факту, что крысы переставали шуметь только тогда, когда появлялась та, другая, гигантская крыса со злобными глазами. Горела только лампа с зеленым колпаком, так что потолок и верхняя часть комнаты оставались в темноте, и поэтому приветливый свет камина, который освещал пол и белоснежную скатерть на столе, казался уютным и веселым. Малькольмсон бодро приступил к обеду и с большим аппетитом проглотил все, что было приготовлено заботливой миссис Демпстер. Покончив с едой и выкурив сигарету, он решительно взялся за работу с твердым намерением не отвлекаться ни на что. Вспомнив обещание, данное доктору, он решил использовать имеющееся в его распоряжении время с максимальной пользой.

После примерно часа усердного труда его мысли стали отвлекаться от книг. Это было вызвано не зависящими от него обстоятельствами, оказывающими воздействие на его внимание и нервное состояние. К этому времени ветер уже превратился в бурю, а буря стала настоящим ураганом. Хоть старый дом и был крепок, казалось, что он весь сотрясается до самого основания. Безумный ветер гудел и выл в его многочисленных дымоходах, старых фронтонах, издавал странные потусторонние звуки в пустых комнатах и коридорах. Даже большой колокол на крыше, должно быть, ощутил силу ветра, поскольку его веревка то поднималась, то опускалась, будто колокол передвигался с места на место. Гибкая веревка скользила по дубовому полу с жутким глухим шорохом.

Прислушиваясь к этому звуку, Малькольмсон вспомнил слова доктора о том, что «это именно та веревка, на которой вешали всех, кого безжалостный судья приговаривал к смерти». Он подошел к камину, взял в руки конец веревки и стал его рассматривать. Этот предмет пробуждал какой-то неестественный интерес. Глядя на него, он попытался представить себе, кем были жертвы жестокого судьи и почему у него возникло желание держать у себя дома эту жуткую вещь. Пока Малькольмсон держал веревку, она периодически то натягивалась, то ослабевала, что было вызвано покачиванием колокола, но потом появилось новое ощущение, какая-то дрожь, словно по ней что-то перемещалось.

Непроизвольно взглянув вверх, Малькольмсон увидел огромную крысу, которая медленно ползла по веревке по направлению к нему, не сводя с него горящих глаз. Выпустив из рук веревку, он отскочил назад и выругался, а крыса развернулась и снова вскарабкалась наверх, и в ту же секунду до сознания Малькольмсона дошло, что шум, издаваемый остальными крысами, который на некоторое время прекратился, снова возобновился.

Все это заставило его задуматься, и он вспомнил, что собирался обследовать логово крысы и взглянуть на картины, но ничего этого так и не сделал. Малькольмсон зажег вторую лампу, на которой не было колпака, и, высоко подняв ее над собой, подошел к картине, висевшей третьей по правую руку от камина. Именно за ней вчера ночью спряталась крыса.

Бросив один-единственный взгляд на картину, он отскочил от нее так стремительно, что чуть не выронил лампу, и побелел как мел. Его колени задрожали, и на лбу выступили тяжелые капли пота. Его затрясло, как в лихорадке. Но Малькольмсон был молод и никогда не слыл трусом, поэтому ему удалось собраться с духом, шагнуть вперед, поднять лампу и всмотреться в картину, с которой была убрана пыль и отмыта грязь и которая теперь полностью открылась взору.

На полотне был изображен судья в алой мантии с горностаевой оторочкой. На его строгом лице застыло злое, даже жестокое выражение. Это было лицо коварного, мстительного человека: чувственный рот, горбатый красноватый нос, по форме напоминающий клюв хищной птицы. Лицо же было мертвенно-бледным. В сверкающих глазах читалась ужасающая злость. Глядя на них, Малькольмсон похолодел, потому что они были точной копией глаз огромной крысы. Лампа чуть не выпала у него из руки, когда он заметил, что из дыры в углу картины за ним наблюдают злобные глаза самой крысы, и ощутил, что прекратилась возня остальной серой братии. Однако он взял себя в руки и продолжил изучение полотна.

Судья сидел в большом дубовом кресле с высокой резной спинкой, расположенном по правую руку от каменного камина, и в углу с потолка свешивалась веревка, конец которой свернулся в кольцо на полу. С чувством, больше всего похожим на ужас, Малькольмсон узнал в изображении комнату, в которой находился сам. Он испуганно оглянулся, как будто ожидал кого-то увидеть у себя за спиной.

Потом посмотрел на угол камина и, громко вскрикнув, выронил лампу из рук.

Там, в кресле судьи, рядом со свисающей веревкой сидела крыса с жестокими глазами судьи, которые в тот момент горели ярче обычного и как будто даже дьявольски улыбалась. Если не брать во внимание завывание ветра, в гостиной царила тишина.

Звук упавшей лампы вывел Малькольмсона из состояния транса. К счастью, лампа была металлическая и масло не растеклось по полу. Однако возникшая необходимость наводить порядок расстроила его. Загасив лампу, он потер лоб и на секунду задумался.

«Так не пойдет! — сказал он самому себе. — Если я продолжу в том же духе, то сойду с ума. Это нужно прекращать! Я обещал доктору отказаться от чая. И он прав на все сто процентов! Нервы у меня уже совсем расшатались. Странно, что я раньше этого не замечал. Я себя прекрасно чувствовал. Ладно, теперь уже все хорошо, я больше не буду вести себя, как последний дурак».

После этого он налил себе полный бокал бренди с водой и решительно вернулся к работе.

Был уже почти час, когда он оторвался от книг, потревоженный внезапно наставшей тишиной. Ветер на улице выл и ревел громче обычного, а дождь барабанил в окно со звуком, больше напоминающим град. Но внутри ничто не издавало ни звука, по комнате разносилось лишь эхо ветра, гудящего в большом дымоходе, да иногда из трубы на горящие дрова с шипением падали несколько капель дождя. Огонь начал затухать и пылал уже не так весело, хотя все еще наполнял комнату красным свечением. Малькольмсон внимательно прислушался и услышал тонкий скрипучий звук, едва различимый. Он доносился из того угла, где висела веревка. «Наверное, это веревка трется о пол из-за того, что колокол качается», — подумал Малькольмсон.

Однако, посмотрев наверх, он в полутьме сумел различить большую крысу, которая сидела на веревке и пыталась ее перегрызть. И она уже была близка к цели, поскольку под ее зубами показались более светлые пряди. Пока он смотрел на это, крыса закончила свое дело, и веревка с глухим стуком свалилась на дубовый пол. Сама же крыса осталась висеть наподобие кисточки или шишки на оставшемся болтаться куске веревки, который теперь начал раскачиваться из стороны в сторону. На мгновение на Малькольмсона накатила еще одна волна страха, когда он подумал о том, что теперь остался без возможности воззвать к миру, если возникнет необходимость в помощи, но тут его взяла злость, и он, схватив книгу, которую до этого читал, швырнул в крысу. Выпущенный снаряд наверняка достиг бы цели, если бы крыса в этот миг не спрыгнула с веревки и не шлепнулась на пол с глухим звуком. Малькольмсон тут же бросился к ней, но она метнулась в сторону и растворилась в темноте. Тут Малькольмсон понял, что на сегодня его работа закончилась, что ж, охота на крысу хотя бы внесет некоторое разнообразие в обычную однообразную рутину ночи. Поэтому он снял с лампы зеленый колпак, чтобы свет распространялся на большее расстояние, но как только он это сделал, полумрак, царивший в верхней части комнаты, рассеялся, и картины на стенах стали видны намного отчетливее, чем до того. Со своего места он увидел прямо перед собой третью по правую руку от камина картину. В изумлении он протер глаза, и после этого ему стало по-настоящему страшно. В центре картины было большое пятно неправильной формы, обнажавшее коричневый холст, который выглядел таким же свежим, как в тот день, когда его натянули на раму. Вокруг пятна все было как раньше: и кресло, и камин, и веревка, но фигура судьи исчезла.

Малькольмсон на одеревеневших от ужаса ногах медленно повернулся и затрясся как в лихорадке. Его как будто покинули силы, он потерял возможность действовать и двигаться, даже думать. Теперь он мог только смотреть и слушать.

В огромном дубовом кресле с высокой резной спинкой восседал судья, облаченный в алую мантию с горностаевой оторочкой, и смотрел на него полными ненависти глазами. Решительный жестокий рот судьи исказила зловещая торжествующая улыбка, когда он поднял перед собой черную судейскую шапку [4] . Малькольмсон почувствовал, что у него останавливается сердце, как у человека, который ожидает, что вот-вот произойдет что-то резкое и неожиданное, что может напугать насмерть. В ушах зазвенело, хотя он все еще слышал рокот бури. Сквозь вой ураганного ветра послышался другой звук: большие башенные часы на рыночной площади пробили полночь. Какое-то время, показавшееся ему бесконечностью, Малькольмсон простоял неподвижно, как каменное изваяние, с широко раскрытыми, полными ужаса глазами, и даже не дыша. Когда часы начали бить двенадцать, улыбка судьи сделалась еще более торжествующей, и с последним ударом он водрузил черную шапку себе на голову.

Медленно и важно судья поднялся с кресла и поднял с пола кусок колокольной веревки, провел им по ладони, как будто наслаждаясь прикосновением, после чего неторопливо стал завязывать на одном конце петлю. Закрепив потуже узел, он прижал петлю к полу ногой и сильно потянул веревку. Убедившись, что петля достаточно крепка, он удовлетворенно кивнул и проверил, достаточно ли легко узел скользит по веревке. После этого он, не сводя с Малькольмсона глаз, двинулся вдоль стола с противоположной от него стороны, пока не дошел до угла, после чего прыгнул к двери, отрезав Малькольмсону путь к бегству. Тут Малькольмсон почувствовал, что оказался в ловушке, и начал соображать, что же теперь делать. Что-то в глазах судьи не давало отвести от него взгляд. Малькольмсон увидел, что фигура в мантии стала приближаться, по-прежнему держась между ним и дверью. Судья поднял веревку и метнул в бедного математика петлю, как будто стараясь заарканить его. Огромным усилием воли Малькольмсон заставил себя отклониться в сторону. Он увидел, как веревка упала рядом, услышал, как она ударилась о дубовые половицы. Судья поднял веревку и попытался снова накинуть ее на шею студенту, при этом не сводил с него злобных глаз. Каждый раз с большим трудом молодому человеку удавалось увернуться от петли. Так повторялось несколько раз, причем судья не проявлял никаких признаков досады или раздражения, вызванных неудачами, казалось, что он играет, как кошка с мышкой. Наконец Малькольмсон бросил вокруг себя отчаянный взгляд. К этому времени лампа, похоже, разгорелась, и в комнате сделалось довольно светло. Он увидел, что из бесчисленных норок, щелей и трещин в стенах за ним наблюдают крысы, и от этого ему стало чуточку спокойнее. Покрутив головой, он также заметил, что короткий конец веревки, который остался болтаться под потолком, весь увешан крысами. Из-за их серых тел не было видно и квадратного дюйма веревки, а из небольшого круглого отверстия в потолке, из которого она свешивалась, выползали все новые и новые грызуны. На веревке их уже собралось столько, что под воздействием их общего веса колокол пришел в движение.

Наконец его язык соприкоснулся с чашей. Звук был не громким, но колокол только начинал раскачиваться, поэтому можно было надеяться, что звон усилится.

При первом же ударе судья, который до этого не сводил глаз с Малькольмсона, посмотрел вверх, и его лицо исказило выражение адского гнева. Глаза загорелись, как угли, и он топнул ногой с такой силой, что, казалось, задрожал весь дом. Пока крысы продолжали торопливо бегать вверх и вниз по веревке, он вновь поднял руку, и в этот миг раздался ужасающий раскат грома. На этот раз он не стал бросать петлю, а, взяв ее обеими руками, двинулся прямо на жертву. И с каждым его шагом Малькольмсон терял последние остатки воли. Он уже не мог пошевелиться, когда судья, набрасывая петлю ему на шею, прикоснулся к его горлу холодными как лед пальцами. Петля затягивалась все туже. Судья подхватил одеревеневшее тело студента, перенес его к камину и поставил на дубовое кресло. Сам тоже поднялся на кресло рядом и поймал конец раскачивающейся колокольной веревки. Как только он поднял руку, крысы с писком бросились вверх и быстро исчезли в дырке на потолке. Взяв конец веревки, затянутой на шее Малькольмсона, он привязал его к свисающему с потолка обрывку, потом спустился на пол и выдернул кресло из-под ног студента.

Как только раздался набат, на улицы города с лампами и факелами в руках вышли люди. Молчаливая толпа устремилась к дому судьи. На громкий стук в дверь никто не отозвался. Решено было взломать дверь. Толпа, возглавляемая доктором, ворвалась в большую гостиную.

Там, на веревке большого набатного колокола, висело тело несчастного математика, а с картины на стене взирал судья, на лице которого застыла зловещая улыбка.

Скво

Нюрнберг в те времена еще не был таким оживленным местом, каким он стал в наши дни. Ирвинг еще не сыграл в «Фаусте», и само название старинного города было практически неизвестно большинству путешествующей братии. Мы с женой проводили вместе уже вторую неделю медового месяца, поэтому, естественно, были бы не против продолжить путешествие в компании какого-нибудь интересного человека, поэтому, когда на вокзале во Франкфурте к нам подошел жизнерадостный незнакомец, представился Элиасом Пи Хатчесоном, родом из Истмиан-Сити, что в Кровавом Ущелье, округ Кленового Листа, Небраска, и обронил, что хочет съездить посмотреть какой-нибудь богом забытый городишко в Европе, да еще и добавил, что, по его мнению, такое длительное путешествие в одиночестве может даже самого здравомыслящего и деятельного гражданина довести до сумасшедшего дома, мы решили принять это скрытое предложение и предложили ему объединить силы. Сравнивая впоследствии свои дневники, мы обнаружили, что оба собирались сделать вид, что соглашаемся неохотно, скорее, из желания не обидеть его, потому что слишком уж откровенная радость, выказанная по поводу того, что к нашей компании присоединится некто третий, могла бы вызвать подозрения относительно успешности нашей жизни в браке. Впрочем, все равно мы с женой себя выдали тем, что заговорили в одну и ту же секунду, потом одновременно замолчали, после чего опять начали говорить вместе. Как бы там ни было, решение было принято, и Элиас Пи Хатчесон присоединился к нашей компании. Немедленно мы с Амелией увидели и приятные выгоды данной ситуации; вместо того чтобы беспрестанно браниться, как это было раньше, присутствие третьей партии вызвало у нас желание обниматься и целоваться в укромных местах. Амелия говорит, что теперь советует всем своим подругам брать в свадебное путешествие какого-то друга. В общем, в Нюрнберг мы отправились вместе и были весьма довольны своим попутчиком и его колоритными комментариями всего увиденного. Этот заокеанский гость своей манерой изъясняться и бесконечным запасом увлекательных историй походил на героя приключенческого романа. Осмотрев все достопримечательности, мы на закуску оставили Бург — старую часть города, окруженную крепостной стеной. В назначенный для посещения день мы подошли к стене города с восточной стороны.

Бург находится на скале и поэтому сильно возвышается над остальным городом, с северной стороны его защищает очень глубокий ров. Надо сказать, Нюрнбергу повезло, что за всю историю его ни разу не осаждали враги, иначе он не сохранился бы в таком идеальном состоянии до наших дней. Ров не использовался по назначению уже несколько столетий, и теперь на дне его росли чайные и фруктовые сады, причем среди деревьев встречались и экземпляры довольно внушительных размеров. Изнемогая от июльской жары, мы двинулись вокруг стены, то и дело останавливаясь полюбоваться изумительными видами, открывавшимися нашим взорам. Особое восхищение вызвала огромная, лежавшая перед нами как на ладони равнина с расположенными на ней небольшими городками и деревнями. Ее окаймляла голубая линия гор, как на пейзажах Клода Лоррена. Поглядев на такую красоту, мы переводили восхищенные взгляды на город и начинали с новой силой восторгаться бесчисленными фронтонами необычной формы, огромными красными крышами, мансардными окнами, расположенными друг над другом. Справа в небо вздымались башни Бурга, но ближе всего к нам была Башня Пыток, которая являлась, а быть может, является и по сей день самым интересным местом во всем городе. Столетиями нюрнбергская Железная дева считалась символом самой изощренной жестокости, на которую только способен человек. Нам давно хотелось ее увидеть, и наконец мы оказались совсем рядом с тем местом, где она была придумана и изготовлена.

Во время одной из остановок мы подошли к стене надо рвом и посмотрели вниз. Сад находился футах в пятидесяти-шестидесяти под нами, там, должно быть, было жарко, как в духовке. За рвом высилась циклопическая мрачная стена из серого камня, которая сторонами упиралась в стену бастиона и контрэскарп. Верхняя ее часть поросла кустами и деревьями, а уже над ними возвышались величественные дома, которые от старости казались только красивее и романтичнее. Жаркое солнце разморило нас, и, поскольку спешить было некуда, мы решили задержаться здесь. Прямо под нами мы заметили очаровательную картину: на солнце, растянувшись во всю длину, нежилась большая черная кошка, возле которой резвился маленький черный котенок. Мамаша то махала хвостом, чтобы котенок ловил его, то лениво отталкивала его лапами, поощряя к новым играм. Она лежала у самого основания стены, и Элиас Пи Хатчесон, чтобы подзадорить их, наклонился и подобрал из-под ног небольшого размера камушек.

— Я его брошу рядом с котенком, — сказал он, — и они удивятся, откуда он свалился.

— О, будьте аккуратны, — воскликнула моя жена. — Вы можете попасть в малютку!

— Кто, я? Никогда! — ответил Элиас Пи. — В душе я нежен, как мэнская вишня, уж вы мне поверьте. Для меня причинить вред этой несчастной крошке все равно что скальпировать ребенка! Могу поспорить на ваши ажурные чулки, что я не попаду в него! Смотрите, я брошу камень подальше, вон туда, специально, чтобы не дай бог не зацепить их!

С этими словам он перегнулся через стену, вытянул вперед руку и отпустил камень. То ли существует некая сила, которая притягивает меньшие предметы к бо́льшим, а скорее потому, что стена, на которой находились мы, была не отвесной, а расширялась к основанию, и мы сверху не заметили этого уклона, но камень с глухим звуком, отчетливо слышимым в горячем воздухе, опустился прямо на голову котенка, и его крошечные мозги разлетелись во все стороны. Черная кошка быстро посмотрела наверх, и мы увидели, что ее пылающие зеленым огнем глаза впились в Элиаса Пи Хатчесона. Потом она перевела взгляд на котенка, который теперь лежал неподвижно, у него лишь подергивались маленькие лапки. Из раны тонкой струйкой текла кровь. Издав сдавленный крик, совсем как человек, кошка, мяукая, стала облизывать его голову. Потом, словно поняв вдруг, что он умер, она снова посмотрела на нас. Я никогда не забуду этого взгляда, потому что в ту секунду кошка выглядела идеальным воплощением ненависти. Ее зеленые глаза горели зловещим огнем, а белые острые зубы почти сверкали сквозь алую кровь, которая стекала у нее по морде и усам. Животное заскрежетало зубами и выпустило когти изо всех четырех лап. Внезапно оно бросилось на каменную стену, как будто хотело добраться до нас, но не смогло удержаться и поэтому спрыгнуло на землю. Оно стало еще страшнее, потому что приземлилось на котенка, и его шерсть покрылась пятнами крови и мозгов. Амелия от всего этого лишилась чувств и стала оседать по стене, так что мне пришлось поднимать ее. Рядом с нами, под тенью раскидистого платана была скамейка. Я усадил на нее жену, чтобы она пришла в себя, и вернулся к Хатчесону, который неподвижно стоял у края и смотрел вниз на беснующуюся кошку.

Когда я подошел, он сказал:

— Никогда еще я не видел такого взбешенного существа… кроме того раза, когда одна скво из племени апачей взъелась на того полукровку, которого все называли Занозой, за то, как он обошелся с ее щенком, которого выкрал во время набега на их деревню. Заноза хотел отомстить за то, что апачи пытали на огне его мать. Так вот, эта скво все время ходила с таким же выражением. Она охотилась на полукровку больше трех лет, пока наконец воины апачей не поймали его и не передали ей. Ходили слухи, что еще ни один человек, ни белый, ни краснокожий, не умирал так дол го и мучительно под индейскими пытками. Только один раз я видел, чтобы она улыбалась — когда навел на нее ружье, чтобы пристрелить. Я добрался до их лагеря как раз в тот момент, когда Заноза отдавал Богу душу, и поверьте, он радовался смерти, как самой лучшей подруге. Это был страшный человек, и хоть я после того случая с индейским ребенком с ним не встречался (все-таки поганое это было дельце, а он к тому же и белым-то не был, хоть и выглядел совсем как белый), я считаю, что он получил по заслугам. Черт возьми, я даже прихватил один из кусков его кожи, которые висели там на столбах, и сделал из него обложку для дневника. Он и сейчас со мной! — и Хатчесон похлопал себя по нагрудному карману.

Все то время, пока он говорил, кошка совершала отчаянные попытки подняться по стене. Она разбегалась и прыгала, порой достигая неимоверной высоты. Ее совершенно не беспокоило то, что после каждого прыжка она тяжело падала на землю. Она тут же вскакивала на лапы и опять неслась на стену с удвоенной энергией, при этом ее внешний вид делался все ужаснее. По натуре Хатчесон был человеком отзывчивым (и жена, и я частенько замечали за ним маленькие проявления доброты по отношению как к животным, так и к людям), и, похоже, его очень взволновало то состояние бешенства, в которое впала кошка.

— Ну дела! — сказал он. — Это бедное создание, кажется, совсем голову потеряло. Тише! Тише, бедняга, это же вышло случайно… Хотя твоему малышу от этого не будет слаще. Знаешь, честное слово, я совершенно не хотел, чтобы это произошло, — обратился он ко мне. — Это лишний раз доказывает, каким неуклюжим дураком может стать человек, если захочет побаловать! Похоже, у меня руки совсем не оттуда растут, раз я даже не могу с кошкой поиграть. Скажи, полковник, — встрепенулся он (у нас выработалась приятная привычка награждать друг друга званиями), — надеюсь, твоя жена не осерчала на меня за эту досадную неприятность? Черт возьми, я этого не допущу!

Он подошел к Амелии и принялся пространно извиняться, а она со свойственной ей мягкостью поспешила заверить его, что прекрасно понимает, что все это вышло случайно. После этого мы все вместе снова подошли к стене и посмотрели вниз.

Кошка, потеряв из виду лицо Хатчесона, отошла немного вглубь рва и замерла на согнутых лапах, словно готовясь к прыжку. И правда, едва заметив его снова, она в ту же секунду прыгнула, буквально ослепленная яростью, не поддающейся описанию. Она уже не пыталась взбежать по стене, она просто бросала себя в направлении Элиаса Пи, как будто ожидая, что ненависть и злоба дадут ей силы взлететь на высокую стену, как на крыльях. Амелия, как и подобает женщине, восприняла все это очень серьезно, она обратилась к Хатчесону:

— О, вам нужно поберечься. Если бы это животное смогло добраться сюда, оно бы попыталось убить вас. Посмотрите на ее глаза, в них только одно желание: убить.

Американец захохотал.

— Прошу прощения, мэм, — вытирая выступившие на глазах слезы, сказал он. — Не смог сдержаться. Неужели вы думаете, что мужчина, который дрался с гризли и краснокожими, испугается кошки?

Когда кошка услышала его смех, ее поведение тут же изменилось. Она перестала бросаться на стену, осторожно подошла к мертвому котенку и начала облизывать и ласкать его, как живого.

— Смотрите! — сказал я. — Вот какое воздействие производит по-настоящему сильный человек на окружающих. Даже ослепленное яростью животное чувствует голос хозяина и склоняет перед ним голову.

— Точно как та скво! — заметил Элиас Пи Хатчесон, когда мы продолжили путь вдоль рва. Время от времени мы смотрели вниз и каждый раз замечали кошку, которая следовала за нами. Поначалу она возвращалась к мертвому котенку, но, когда мы удалились от того места на большое расстояние, она взяла тельце в зубы и стала преследовать нас, держа его во рту. Через какое-то время, однако, она его где-то оставила, потому что, когда мы в следующий раз посмотрели на кошку, она шла одна. Очевидно, она спрятала своего несчастного детеныша в каком-то укромном месте. Настойчивость, с которой кошка преследовала нас, не на шутку взволновала Амелию, она несколько раз повторила Хатчесону свое предупреждение, но американца это только смешило. Наконец, увидев, что она действительно переживает, он сказал:

— Послушайте, мэм, не надо так дрожать перед этой кошкой. Я с пустыми руками не хожу! — Он похлопал себя по кобуре, которая висела у него сзади ниже пояса. Чтобы вы не волновались, я готов прямо сейчас пристрелить эту тварь, хоть это и чревато встречей с полицией, которая начнет разбираться, почему это гражданин Соединенных Штатов носит при себе огнестрельное оружие, когда это запрещено законом!

После этих слов он подошел к краю стены и посмотрел вниз, но кошка, увидев его, с глухим рычанием прыгнула на клумбу и спряталась среди высоких цветов.

Элиас Пи повернулся к нам.

— К счастью, эта… божья тварь понимает, что для нее хорошо, а что плохо, лучше, чем большинство христиан! Думаю, больше мы ее не увидим. Держу пари, она теперь вернется к своему котенку и тихонько закопает его где-нибудь подальше.

Амелия решила больше ничего не говорить, ей не хотелось, чтобы у него возникло желание застрелить кошку, дабы положить конец ее переживаниям, и мы пошли дальше. Перейдя через деревянный мостик, мы вышли на идущую под большим наклоном мощеную дорогу, которая начиналась у стен Бурга и заканчивалась у пятиугольной Башни Пыток. Переходя мостик, на дне рва мы снова увидели кошку. Углядев нас, она как будто снова обезумела и стала пытаться запрыгнуть на крутую стену. Посмотрев на нее, Хатчесон рассмеялся и сказал:

— Прощай, подруга. Прости, что я обидел тебя, но скоро сердце твое успокоится и ты забудешь обо мне! Прощай!

После этого мы прошл и по длинной темной арке и оказались у ворот Бурга.

Когда мы, осмотрев это изумительное старинное место, которое не смогли испортить даже готические фантазии реставраторов, работавших здесь лет сорок назад, снова вышли из крепости, неприятный утренний эпизод уже, казалось, выветрился из нашей памяти. Старая липа, ствол которой был покрыт трещинами, оставленными почти девятью сотнями лет существования, глубокий колодец, давным-давно прорубленный в самом сердце каменной горы захваченными в плен врагами. Почти пятнадцать минут мы наслаждались звуками городских колоколов и чудесным видом, открывавшимся с городской стены. Все это изгладило из нашей памяти происшествие, стоившее жизни маленькому котенку.

В то утро мы были единственными посетителями Башни Пыток (по крайней мере, так сказал старый смотритель), поэтому получили возможность досконально исследовать это помещение, что в другой ситуации было бы невозможным. Смотритель, который видел в нас единственный за весь день источник заработка, был готов всячески угождать нам. Башня Пыток даже сейчас представляет собой поистине мрачное место, и это несмотря на то, что многие тысячи посетителей все эти годы наполняли стены башни жизнью, а следовательно, и радостью. Но в те минуты, о которых я веду повествование, здесь царила атмосфера жуткого давящего страха. Все здесь, казалось, было покрыто пылью веков, а темнота и воспоминания о тех ужасах, которые когда-то происходили внутри этих стен, как будто воплотились в такую наделенную собственным разумом форму, которая удовлетворила бы даже таких господ-пантеистов [5] , как Филон или Спиноза. Нижнее помещение, через которое мы вошли, похоже, сохранилось в первозданном виде. В нем было так темно, что даже луч жаркого солнца, попадавший через дверной проем, терялся среди могучих каменных стен. Все, что он освещал, — это несколько огромных каменных блоков, из которых были сложены стены, и выглядели они почти так же, как в тот день, когда были разобраны строительные леса, только теперь их покрывала пыль и старые темные пятна, о происхождении которых много страшного могли бы рассказать стены, если бы умели говорить. Сколько криков ужаса слышали они, сколько видели крови!.. Мы были рады, когда по пыльной деревянной лестнице поднялись наверх и покинули это жуткое место. Смотритель специально не закрыл входную дверь, чтобы нам было не так темно подниматься, поскольку света единственной длинной и крайне неприятно пахнущей свечи, вставленной в привинченный к голой стене подсвечник, для наших глаз было мало. Когда мы оказались на втором ярусе, для чего нам пришлось пролезть через люк в углу потолка, Амелия так прижалась ко мне, что мне стало слышно, как взволнованно бьется ее сердце. Должен заметить, что ее страх меня не удивил, поскольку эта комната оказалась еще кошмарнее первой. Света здесь было больше, но его хватило лишь на то, чтобы ужаснуться мрачной обстановке. Строители, возводившие башню, похоже, посчитали, что свет и красивые виды окрестностей в этом месте вряд ли кого-нибудь заинтересует, поэтому сделали окна очень высоко. Здесь, как мы заметили еще внизу, было множество окон, но они были маленькие, в средневековом стиле, тогда как в остальной башне было всего несколько узких бойниц, что и соответствовало средневековым представлениям об устройстве укрепленных сооружений. Комнату на втором этаже освещали несколько таких окон, но и они были расположены так высоко, что из-за неимоверной толщины стен ни с какой точки комнаты небо не просматривалось. На стойках и просто прислоненными к стене стояло множество старинных мечей для казней, огромные двуручные орудия с широкими острыми клинками. Рядом находилось несколько деревянных чурбанов, на которые помещали шеи жертв перед казнью. Все эти колоды были изрезаны длинными засечками в тех местах, где мечи, преодолев слабое сопротивление тела, врезались в древесину. По всей комнате самым беспорядочным образом были расставлены разнообразные пыточные машины, от одного взгляда на которые холодело сердце: сиденья, утыканные шипами, чтобы доставить жертве мгновенную и непереносимую боль, кресла и лежаки с тупыми шишками, воздействие которых на тело не так болезненно, но также эффективно при более длительном применении, растяжки, сжимающиеся пояса, сапоги, перчатки и воротники, железные корзины, в которых голова медленно раздавливалась, превращаясь в месиво, крючья с длинными рукоятками и режущей кромкой, которые состояли на вооружении у нюрнбергских защитников правопорядка, и еще великое множество других орудий, созданных специально для того, чтобы один человек мог доставить боль другому. От ужаса Амелия сильно побледнела, но, к счастью, не лишилась чувств: ощутив слабость, она села на одно из старинных пыточных кресел, с которого тут же с криком вскочила, это отбило у нее охоту падать в обморок. Мы оба сделали вид, что ее просто раздосадовали пыль на сиденье и ржавые шипы, которые оставили пятна на платье. И мистер Хатчесон не стал возражать, с добрым смехом приняв объяснения.

Однако главным в этой комнате ужасов было приспособление, известное как Железная дева, которое стояло почти в самой середине зала. Это была грубо сработанная женская фигура, формами напоминавшая виолончель, или, если быть точнее, фигура миссис Ной, какой ее изображают в детских книгах, только без изящества талии и идеальных обводов бедер, которые свойственны всем представителям ноева семейства. Вообще больше всего похожим на человека ее делало некое грубое подобие женского лица, которое изготовитель этой адской машины придал ее верхней части. Снаружи орудие было покрыто ржавчиной и пылью. К кольцу, приделанному спереди на том месте, где должна находиться талия, была привязана веревка, протянутая к блоку, которая крепилась другим концом к деревянной конструкции с площадкой. Потянув за веревку, смотритель показал нам, что передняя часть девы открывалась в одну сторону как дверь. Мы увидели, что стенки очень толстые, и внутри остается ровно столько свободного пространства, чтобы там мог поместиться человек. Крышка была той же толщины и, очевидно, немало весила, поскольку смотрителю даже при помощи блока пришлось напрячь всю силу, чтобы открыть ее. Такой вес объяснялся тем, что крышка была специально изготовлена так, чтобы она захлопывалась под собственным весом, когда веревку отпускали. Внутренние стенки были покрыты ржавчиной, более того, сама по себе ржавчина, возникающая от времени, не смогла бы так глубоко въесться в железные стенки, а дыры были действительно очень глубокими! Только когда мы подошли посмотреть поближе, нам открылся дьявольский замысел, который изготовители Железной девы заложили в ее конструкцию. На крышке с внутренней стороны находились несколько длинных квадратных в сечении шипов, массивных у основания и острых у окончания. Они были расположены так, чтобы, когда крышка закрывалась, верхние прокалывали глаза жертвы, а нижние — сердце и другие жизненно важные органы. Бедная Амелия не смогла вынести этого зрелища, и на этот раз действительно упала в обморок, так что мне пришлось на руках снести ее вниз и положить на скамейку на свежем воздухе и дожидаться, пока она полностью придет в себя. Потрясение, испытанное ею при виде этой адской машины, позже проявилось в том, что один из моих сыновей до сих пор носит на груди уродливое родимое пятно, которое, по нашему общему мнению, является символом Нюрнбергской девы.

Вернувшись в комнату на втором этаже, мы нашли Хатчесона в том же положении рядом с Железной девой, в каком оставили. Она явно натолкнула его на философский лад, и теперь он решил одарить нас плодами своих раздумий.

— Что же, я, похоже, понял одну штуку, пока мэм отходила от потрясения. Мы у себя в Штатах намного отстали от жизни. У нас считается, что индейцы могут дать нам фору по части пыток, но теперь я вижу, что ваша средневековая система правопорядка уже тогда ушла на сто шагов вперед. Уж на что Заноза постарался с тем индейским ребенком, но у этой дамочки по сравнению с ним на руках полная стрит-флешь. Окончания шипов до сих пор острые, как иглы, хотя даже основания уже поело ржавчиной. По-моему, тем, кто в нашем правительстве занимается индейцами, не мешало бы парочку таких игрушек отправить в резервации, чтобы у краснокожих и их скво не осталось больше сомнений, насколько древняя цивилизация бледнолицых превосходит их. Давайте-ка я залезу в эту штуковину, чтобы почувствовать, каково это!

— О нет! Нет! — вскричала Амелия. — Это же ужасно!

— Ну что вы, мэм! Для любознательного человека не бывает ужасных вещей. Мне уже приходилось бывать в самых невероятных местах. Один раз, в Монтане, я провел ночь в брюхе павшей лошади, когда вокруг горела прерия, а в другой раз спал в брюхе мертвого бизона, когда команчи вышли на тропу войны, а я решил остаться на своей территории. В Нью-Мексико я провел два дня в заваленной золотой шахте Билли Бронхо, однажды с тремя ребятами просидел почти целый день в кессонной камере, которая перевернулась на бок, когда мы закладывали мост Баффало. Я никогда не боялся подобного рода испытаний, и сейчас не собираюсь поджимать хвост!

Мы поняли, что он твердо намерен провести этот эксперимент, поэтому я сказал:

— Хорошо, только давай побыстрее.

— Вот это я понимаю, генерал! — воскликнул он. — Только я тут прикинул, что мы еще не совсем готовы. Господа, которые попадали внутрь этой жестянки, шли туда не добровольно. Думаю я, их сначала связывали, а уж потом сажали внутрь. Мне бы хотелось, чтобы все было взаправду, поэтому сперва меня нужно подготовить. Надеюсь, этот пентюх найдет где-нибудь веревки и свяжет меня как положено?

Последние слова, произнесенные с вопросительной интонацией, были обращены к старому смотрителю, который, хоть и понимал его быструю болтовню, возможно, не мог по достоинству оценить утонченность речи и силу фантазии, присущие Элиасу Пи Хатчесону. Смотритель покачал головой, но его отказ носил скорее формальный характер, переубедить его было совсем не сложно. Американец ткнул ему в руку золотую монету и сказал:

— Держи, приятель! Это тебе за работу. Только не надо дрожать, тебя же не заставляют вешать кого-нибудь!

Смотритель раздобыл где-то тонкую потертую веревку и принялся связывать нашего попутчика, причем довольно туго. Когда верхняя часть тела была уже связана, Хатчесон сказал:

— Секунду, судья. Я слишком тяжелый, и ты не сможешь поставить меня в свою жестянку. Давай я сам в нее зайду, и потом ты займешься моими ногами!

Произнося эти слова, он двинулся спиной вперед и втиснулся под открытую крышку. Выемка как раз подходила ему по размеру. Амелия наблюдала с ужасом, но молчала. Смотритель обвязал веревкой ноги Хатчесона, который теперь лишился какой бы то ни было возможности двигаться. Американца все это порядочно забавляло, на лице у него даже появилась его обычная улыбка, когда он сказал:

— Сдается мне, эта Ева была сделана из ребра карлика! Нормальному американцу тут как-то тесновато. В Айдахо гробы делают просторнее! Давай-ка, судья, теперь медленно опускай на меня крышку. Я хочу почувствовать то же удовольствие, которое испытывали те, кто побывал здесь до меня, когда видели, как шипы начинают приближаться к их глазам.

— О нет! О нет! — не выдержав, истерично закричала Амелия. — Какой ужас! Я не могу на это смотреть! Не могу!

Но американец был непреклонен.

— Послушай, полковник, — сказал он. — Почему бы тебе не сводить мадам на небольшую прогулку? Мне бы ни за что не хотелось заставлять ее нервничать, но после того, как я проехал восемь тысяч миль специально, чтобы сделать это, мне будет трудно отказаться от затеи, ради которой я столько всего перенес. Не каждый день человеку выпадает возможность почувствовать себя как законсервированный фрукт. Мы с судьей все тут по-быстренькому организуем, потом вы вернетесь, и мы вместе посмеемся!

И снова любопытство взяло верх над страхом, и Амелия осталась. Она крепко прижималась к моему плечу, дрожа всем телом, и наблюдала, как смотритель медленно, дюйм за дюймом, опускает на веревке тяжелую крышку. Лицо Хатчесона прямо-таки расцвело, когда он заметил первое движение шипов.

— Да! — сказал он. — Такого удовольствия я не испытывал с тех пор, как уехал из Нью-Йорка. Ну, кроме той драки с французским матросом в Ваппинге (а это тоже было что-то, скажу я вам). Я уж думал, на вашем вшивом континенте вообще невозможно как следует развлечься, раз тут нет ни бизонов, ни индейцев, и почти никто не носит оружие. Помедленнее, судья, не гони лошадей! За свои денежки я хочу прочувствовать все сполна!

Наверное, в жилах смотрителя текла кровь его предшественников, которые работали в этой страшной башне: он отпускал веревку очень медленно, так что после пяти минут, за время которых крышка опустилась всего на несколько дюймов, нервы Амелии не выдержали. Я заметил, что у нее побелели губы, и почувствовал, как ослабели ее пальцы, которыми она впилась мне в руку. Я оглянулся по сторонам в поисках места, куда можно было бы ее уложить, но когда снова посмотрел на жену, заметил, что глаза ее обращены не на Железную деву. Проследив за ее взглядом, я увидел черную кошку, которая появилась из темного угла. Ее зеленые глаза горели зловещим огнем, эффект усиливали пятна крови, которые все еще были видны у нее на морде и на всем теле. Я взволнованно воскликнул:

— Кошка! Осторожно, там котика!

Дело в том, что животное выпрыгнуло вперед и оказалось между нами и Железной девой, внутри которой лежал американец. В ту секунду она была похожа на торжествующего демона. Глаза ее сделались свирепыми, шерсть встала дыбом, отчего казалось, что она почти в два раза увеличилась в размерах, а хвост дергался как у тигра, который готовится прыгнуть на добычу. Элиас Пи Хатчесон, увидев ее, сперва несколько удивился, но потом весело сказал:

— Ты смотри! Эта скво в полной боевой раскраске! Двиньте ей хорошенько, если она подойдет ко мне. Босс меня так упаковал, что я не смогу даже отвернуться, если ей вздумается выцарапать мне глаза. Эй-эй, спокойнее, судья! Смотри не выпусти веревку, а то от меня тут мокрого места не останется!

В этот миг Амелия лишилась чувств, и мне пришлось подхватить ее за талию, иначе она бы упала на пол. Укладывая ее, я краем глаза заметил, что кошка готовится к прыжку, поэтому я вскочил, чтобы отогнать животное.

Но в ту же секунду она, издав демонический крик, бросилась, только не на Хатчесона, как мы ожидали, а прямо на лицо смотрителя. С яростью дракона с китайских картинок она впилась когтями в несчастного старика (причем один коготь угодил ему прямо в глаз) и стала рвать его, оставляя красные кровавые полосы.

Еще даже не успев ощутить боль, он закричал от ужаса и отпрыгнул назад, выпустив из рук веревку. Я бросился вперед, чтобы удержать ее, но было слишком поздно, поскольку веревка молниеносно взлетела вверх, и массивная железная крышка тяжело захлопнулась.

За ту долю секунды, пока опускалась крышка, я успел заметить лицо нашего спутника. Он словно окаменел от ужаса. Глаза его округлились и застыли как будто от удивления. С его губ не сорвалось ни звука.

Адская машина исполнила свое предназначение. К счастью, конец наступил мгновенно, ибо, когда я с трудом открыл крышку, оказалось, что шипы пробили насквозь череп и так глубоко впились в кости, что потащили за собой тело. Американец выпал из железного нутра и с отвратительным звуком растянулся на полу лицом вверх.

Я бросился к жене, поднял ее и вынес из этого жуткого места, поскольку боялся, что она, если раскроет глаза, при виде такого ужасного зрелища лишится рассудка. Уложив ее на скамейку у входа в башню, я побежал обратно. Смотритель сидел, прислонившись к деревянной колонне, и со стоном прижимал окровавленный носовой платок к глазам. На голове несчастного американца сидела кошка, она громко урчала, лакая кровь, которой наполнялись его пустые глазницы.

Думаю, никто не назовет меня жестоким за то, что я схватил один из старых мечей, которыми когда-то орудовали палачи, и разрубил эту тварь пополам.

Тайна растущего золота

Стоило Маргарет Деландер переехать в Бренте-Рок, как соседи принялись довольно потирать руки в предвкушении нового скандала. Скандалы, связанные как с представителями фамилии самих Деландеров, так и с Брентами из Бренте-Рок, были делом привычным, и если бы когда-нибудь вышла книга с исследованием закулисной жизни графства, их имена упоминались бы в ней чаще остальных. На самом деле эти два семейства принадлежали к совершенно различным слоям общества, между ними, можно сказать, лежала социальная пропасть, почему до сих пор их орбиты никогда и не пересекались. Бренты занимали совершенно особое привилегированное положение среди английской знати, в результате чего их отношение к мелким фермерам, к классу которых принадлежала и Маргарет Деландер, можно было сравнить с тем презрением, с каким испанские идальго голубых кровей взирали на своих крестьян.

Род Деландеров, впрочем, тоже был древним, так что они гордились своим происхождением в не меньшей степени, чем Бренты своим. Но никто из Деландеров так и не смог пробиться наверх из сословия мелких землевладельцев, и хоть когда-то в старые добрые времена постоянных войн с другими странами они были людьми зажиточными, с наступлением эры свободной торговли и поры веселой жизни «под сенью мира» их состояние значительно уменьшилось. Они, как говорили старики, «приросли к земле» телом и душой, в результате чего, что называется, стали вести «жизнь растений»: расцветали и крепчали в добрые времена, с трудом переносили тяжелые. Земля на их ферме, которая называлась Дандерс Крофт, истощилась и пришла примерно в такое же состояние, как и семейство, жившее на ней. Оно же (семейство) от поколения к поколению хирело, периодически делая вялые попытки улучшить свое положение в обществе, отдавая на военную или морскую службу кого-то из молодых сыновей, которые дослуживались до младших офицерских чинов, на чем их карьера прерывалась либо в результате неоправданного геройства в бою, либо из-за того, что они (как свойственно всем людям без внушительной родословной или соответствующего воспитания) просто были не в состоянии найти себя в более высоких кругах и предпочитали вернуться к своей обычной размеренной жизни. Так что мало-помалу род скатывался все ниже и ниже. Мужчины, хмурые и вечно недовольные, пьянством доводили себя до гробовой доски, женщины гнули спину дома или выходили замуж за мужчин из более низких сословий… а некоторые — и того хуже. Со временем из всего семейства в Крофт остались только двое Деландеров: Уикхем Деландер и его сестра Маргарет. Этих двоих не обошел стороной злой рок, нависший над родом, наделив их в равной степени, но на мужской и женский манер соответственно, мрачностью, сластолюбием и доходящим до безрассудства презрением ко всему, что может представлять угрозу.

История Брентов была в чем-то сходна, только ее упадок проявлялся в формах более благородных. Они тоже отправляли своих отпрысков на войну, но те занимали совсем другие должности, и даже не раз бывали награждены за доблесть, поскольку в их жилах действительно текла аристократическая кровь, и они успевали снискать себе боевую славу еще до того, как разгульный образ жизни иссушал их энергию и силы.

Нынешним главой семьи (если термин «семья» был применим к единственному оставшемуся представителю главной линии) был Джеффри Брент. Джеффри обладал всеми качествами, присущими его вымирающей фамилии: в одних случаях он вел себя самым благородным образом, в других — проявлял всю степень вырождения древнего аристократического рода. Его можно было сравнить с теми представителями древнеримской знати, образы которых сохранили до наших дней художники и скульпторы. Те же отвага и неразборчивость в средствах, те же утонченное сластолюбие и жестокость, в общем, все, что можно назвать одним словом: «сибаритство». Брент несомненно был красив. Гордый профиль, темные волосы, властная стать делали его чрезвычайно привлекательным в глазах большинства женщин. С мужчинами он был сдержан и холоден, что, впрочем, отнюдь не отпугивало от него представительниц слабой половины человечества. Непостижимые законы взаимоотношения полов устроены так, что ни одна, даже самая робкая женщина не станет бояться агрессивного и заносчивого мужчину. Поэтому в обозримых окрестностях Брентс-Рок не было ни одной, в сердце которой не теплилось бы в той или иной форме нежное чувство по отношению к этому красавцу прожигателю жизни. А надо сказать, что в это число поклонниц входило довольно большое количество женщин, поскольку замок Брентс-Рок возвышался посреди огромной долины с разбросанными деревушками и рощами, его высокие старые башни и покатые крыши были видны из любой точки с расстояния до ста миль.

До тех пор, пока Джеффри Брент предавался земным утехам в Лондоне, Париже или Вене, иными словами, вдалеке от дома, никому до этого не было дела. Внимать слухам издалека легко со спокойной душой, к ним можно относиться с недоверием, насмешкой, презрением или вообще не обращать на них внимания, если это выгодно, но если нечто скандальное случается рядом, это уже совсем другое дело. В таком случает общество (если оно само не погрязло в пороке) требует от своих членов открытого отстаивания права на спокойную жизнь через выражение осуждения. Впрочем, вокруг Бренте-Рок царило относительное спокойствие. Если и высказывались какие-то недовольные замечания по поводу ставших достоянием общественности фактов, то только в самых крайних случаях, когда молчание было бы равносильно одобрению. Маргарет Деландер вела себя настолько спокойно и открыто, так бесстрашно приняла роль сожительницы Джеффри Брента, что люди начали думать, что они в тайне сочетались браком, исходя из чего решили на всякий случай держать язык за зубами до тех пор, пока время не покажет что к чему.

Единственный человек, который мог бы развеять все сомнения, в сложившихся обстоятельствах как раз был лишен возможности пролить свет на это дело. Уикхем Деландер недавно поссорился с сестрой (лучше будет сказать, это она поссорилась с братом), и теперь они не просто, выражаясь военным языком, пребывали в состоянии вооруженного нейтралитета, а открыто ненавидели друг друга. Можно сказать, что их последняя ссора и стала причиной переезда Маргарет в Брентс-Рок. В тот раз дело чуть не дошло до рукоприкладства, по крайней мере, угрозы звучали как с одной, так и с другой стороны. В конце концов Уикхем, ослепленный яростью, приказал сестре убираться прочь. И она, даже не став дожидаться, пока будут собраны ее личные вещи, покинула дом. На пороге она на секунду задержалась, чтобы в последний раз бросить брату, что он до конца своих дней будет горько сожалеть о том, что так поступил с ней сегодня. С тех пор прошло несколько недель затишья, и когда соседи уже начали думать, что Маргарет уехала в Лондон, она была замечена во время верховой прогулки с Джеффри Брентом, и уже до наступления ночи вся округа знала, что она обрела прибежище в Брентс-Рок. Никого не удивило, что сам Брент вернулся домой неожиданно, поскольку для него это было обычным делом; даже его слуги давно привыкли к тому, что появление хозяина в доме непредсказуемо. В замке имелась потайная дверь, ключ от которой был только у него. Через эту дверь он частенько попадал в дом никем не замеченный. После долгого отсутствия он предпочитал появляться дома именно таким манером.

Уикхема Деландера эта новость привела в бешенство. Он жаждал мести, и чтобы его разум соответствовал чувствам, запил горше, чем обычно. Несколько раз он пытался увидеться с сестрой, но она с презрением отказывалась от встреч. Он хотел поговорить с Брентом, но тоже получил отказ. Он даже попытался подкараулить его на дороге и заставить поговорить силой, но безуспешно, поскольку Джеффри был не из тех людей, которых можно остановить против их воли. Несколько раз мужчины встречались, еще большее количество раз звучала угроза добиться разговора по душам, но всякий раз безрезультатно. Наконец Уикхему Деландеру пришлось скрепя сердце смириться с ситуацией и до поры до времени затаить гнев.

Однако ни Маргарет, ни Джеффри не отличались покладистым нравом, и скоро ссоры начали возникать и между ними. Одно повлекло за собой другое, и скоро в Брентс-Рок вино потекло рекой. Ссоры то и дело перерастали в открытые столкновения, сопровождаемые взаимными угрозами, причем звучали такие выражения, что подслушивающие слуги взволнованно качали головами. Но стычки чаще всего заканчивались так же, как обычные домашние перебранки, — примирением, подкрепленным уважением бойцовских качеств противника. Везде существуют люди, которые находят ссору саму по себе чрезвычайно занимательным делом, будь то хоть столкновение на улице, хоть склоки между домашними. Джеффри и Маргарет иногда покидали стены Бренте-Рок, и когда это случалось, Уикхем Деландер тоже собирался в путь, но, поскольку обычно он узнавал об их отсутствии слишком поздно, чтобы успеть этим воспользоваться, он возвращался домой, каждый раз в еще более подавленном расположении духа, чем раньше, и не находил себе места от злости.

Наконец случилось так, что Брентс-Рок опустел на более длительное время, чем обычно. Всего несколько дней назад здесь произошла очередная ссора, которая по накалу страстей превосходила все предыдущие, но и она закончилась примирением, более того, в присутствии слуг была упомянута совместная поездка на континент. Через пару дней и Уикхем Деландер уехал в неизвестном направлении, его не было дома ни много ни мало несколько недель. Соседями было подмечено, что его обычное состояние мрачной подавленности уступило место какой-то возбужденности, самодовольной гордости, в общем, чему-то такому, чему они не могли дать точного определения. Приехав, он прямиком направился в Брентс-Рок и потребовал встречи с Джеффри Брентом. Услышав в ответ, что тот еще не вернулся, с мрачной решительностью, которая не осталась незамеченной слугами, заявил:

— Я приеду еще раз. У меня такие основательные новости, что они могут и подождать!

Шли недели, месяц сменялся месяцем, и вот уже среди местных землевладельцев пошел слух, впоследствии подтвердившийся, что рядом с Церматтом произошел несчастный случай. Пересекая опасный участок дороги, идущей через Альпы, направляющаяся в знаменитый швейцарский курорт коляска, в которой находились английская леди и кучер, сорвалась с обрыва. К счастью, спутник леди, мистер Джеффри Брент не пострадал, поскольку решил подняться на гору пешком, чтобы облегчить работу лошадям. Полиция сняла с него показания, и был произведен осмотр места происшествия. Сломанная ограда, следы на дороге, отметины, оставшиеся от подков лошадей, которые цеплялись копытами за края обрыва, прежде чем полететь вниз — все это свидетельствовало в пользу того, что случилось непоправимое несчастье. Зима выдалась снежная, осадков выпало больше нормы, поэтому река, протекающая вдоль дороги, была полноводнее, чем обычно, и берега ее были покрыты льдом. Провели поиски, в результате которых ниже по течению реки были обнаружены обломки коляски и тело одной из лошадей. Позже нашли и тело кучера, которое вынесло на песчаный берег недалеко от деревни Таш, но тело леди, как и труп второй лошади, так и не было найдено. Скорее всего, сейчас беспокойные воды Роны несут их по направлению к Женевскому озеру.

Уикхем Деландер сам отправился в Швейцарию на поиски, но не нашел и следа пропавшей женщины. Лишь в нескольких гостиницах в регистрационных записях он натолкнулся на имена мистера и миссис Джеффри Брент. В Церматте он установил небольшой памятник своей сестре, на котором была начертана ее фамилия по мужу, а в Бреттене в церкви, к приходу которой относились и Бренте-Рок, и Дандерс Крофт, поместил памятную табличку.

Прошло уже почти два года с тех пор, как страсти поутихли и вся округа вернулась к своим обычным делам. Брент до сих пор не вернулся, а Деландер запил еще сильнее, отчего еще больше ушел в себя. Теперь он думал об одном: как найти Джеффри Брента и отомстить ему.

Потом порядок нарушило новое сногсшибательное известие: в Брентс-Рок готовятся к встрече новой хозяйки.

Об этом официально заявил сам Джеффри в письме к приходскому священнику. Он написал, что несколько месяцев назад женился на итальянке, и теперь собирается привезти ее к себе домой. В скором времени небольшая армия рабочих и строителей наводнила дом; Брентс-Рок наполнился стуком молотков и визгом рубанков, запахло клеем и краской. Одно крыло старинного дома (южное) было полностью переделано, после чего большинство рабочих покинуло замок, оставив только материалы для ремонта в старом зале. Дело в том, что хозяин Брентс-Рок распорядился, чтобы ремонт этой части замка проводился под его личным надзором. С собой он вез точные зарисовки большого зала в доме отца молодой жены и хотел воспроизвести у себя обстановку, к которой она привыкла. Поскольку всю лепнину нужно было менять, в зал занесли и в разобранном виде сложили у стены строительные леса, кроме того, туда же поставили и огромный деревянный ящик для смешивания извести, которая в мешках лежала тут же.

Прибытие новой хозяйки в Брентс-Рок ознаменовалось колокольным звоном местной церкви и народными гуляниями. Она оказалась очаровательным созданием, была полна возвышенных чувств, страстна и горяча, как настоящая южанка, а те несколько английских слов, которые она выучила, произносились ею с таким сильным, но милым акцентом, что ее голос очаровал всех в округе не меньше, чем нежная красота ее карих глаз.

Джеффри Брент еще никогда не был так счастлив, и лишь те, кто знал его давно, заметили, что на лице у него появилась печать мрачной тревоги. Еще порой он вздрагивал, словно слышал что-то такое, чего не слышали остальные.

Жизнь потекла своим чередом, и через несколько месяцев люди заговорили о том, что наконец в Брентс-Рок появится наследник древнего рода. Джеффри относился к своей жене очень трепетно, ее беременность, похоже, укротила его крутой нрав. Он стал больше интересоваться делами своих земельных арендаторов, вместе с молодой женой занялся благотворительностью. Казалось, все его мысли поглощены еще не родившимся ребенком, и, чем дальше в будущее он всматривался, тем светлее становился его взгляд, и темная тень постепенно исчезала с лица.

Все это время Уикхем Деландер вынашивал планы мести. У него появилась цель в жизни, для реализации которой он лишь поджидал удобного случая. Все его замыслы вертелись вокруг жены Брента, поскольку он понимал, что сильнее всего ранит его, если нанесет удар по тому, кто ему дороже всего. Однажды вечер застал его за размышлениями в гостиной своего дома. Когда-то это была по-своему красивая комната, но время и отсутствие надлежащего ухода сделали свое дело, и теперь это помещение больше напоминало заброшенные руины, лишенные какой бы то ни было живописности. Последнее время он много пил, отчего утратил добрую половину своих умственных способностей. Вдруг ему показалось, что кто-то подошел к двери с наружной стороны. Он поднял глаза и гаркнул, что тот, кто стоит за дверью, может войти, но никакой реакции не последовало. Чертыхнувшись вполголоса, он подлил в бокал вина. Через какое-то время все мысли выветрились у него из головы, он даже задремал, но резко проснулся и ужаснулся. И было от чего! Перед ним стояло призрачное жуткое подобие его сестры. На несколько мгновений страх сковал его. Эта женщина, с перекошенными чертами лица и пылающими глазами, больше походила на посланца из ада, чем на живого человека. Единственным доказательством того, что это действительно была она, служила копна золотистых волос, в которых теперь были видны седые пряди. Она неотрывно смотрела на брата холодными глазами, и он в свою очередь, осознав, что это все-таки действительно его родная сестра во плоти, снова ощутил былую ненависть. Все накопившееся за прошедший год душевное волнение нашло выход в первых же его словах:

— Зачем ты пришла? Ты умерла и похоронена.

— Я пришла сюда, Уикхем Деландер, не потому что люблю тебя, а потому что ненавижу другого еще сильнее, чем ненавижу тебя! — И глаза ее яростно сверкнули.

— Его? — прошипел он таким страшным голосом, что даже женщина в испуге отшатнулась, но сразу же взяла себя в руки.

— Да, его! — сказала она. — Только не забывай, моя месть — это моя месть, и я обращаюсь к тебе только затем, чтобы ты помог мне.

Неожиданно Уикхем спросил:

— Он женился на тебе?

Перекошенное лицо женщины искривила жуткая улыбка. Это было отвратительное зрелище, поскольку исковерканные черты и грубые шрамы сложились в страшную разноцветную маску, и на коже показались белые линии ломаной формы, когда напрягшиеся под кожей мышцы надавили на старые рубцы.

— Так вот что тебя интересует! Ты хочешь убедиться, что твоя сестра жила не во грехе, чтобы успокоить свою гордыню? Но ты этого не узнаешь. Это моя месть тебе, и ничто не заставит меня изменить свое решение. Я пришла сюда с одной целью — сообщить тебе, что я жива, чтобы если там, куда я направляюсь, со мной что-нибудь случится, этому был свидетель.

— Куда ты идешь? — настаивал ее брат.

— Это мое дело, и у меня нет ни малейшего желания рассказывать тебе о своих планах!

Уикхем вскочил, но под воздействием выпитого вина ноги его подкосились, и он упал. Лежа на полу, он крикнул, что собирается идти вместе с сестрой, и в порыве хмельного веселья добавил, что путь в ночи ему будут освещать ее волосы и красота. Услышав это, она подошла к нему и сказала, что еще кое-кто пожалеет о ее волосах и утраченной красоте.

— И он тоже, — прошипела она. — Потому что красота может исчезнуть, а волосы нет. Он, когда ослаблял гайки в коляске, чтобы мы полетели в пропасть, не сильно задумывался о моей красоте. Если бы ему пришлось, как мне, нестись по течению горной реки, разбиваясь о камни и куски льда, он бы тоже не остался таким красивым. Но теперь настало его время бояться! — С этими словами она распахнула дверь и растворилась в ночи.

Той же ночью, но несколько позже миссис Брент, которая дремала, неожиданно встрепенулась и обратилась к мужу:

— Джеффри, это не замок щелкнул где-то под окном?

Но Джеффри продолжал мирно спать, хотя ей показалось, что он тоже вздрогнул от этого звука. Его дыхание оставалось ровным и глубоким. Успокоившись, миссис Брент снова начала клевать носом, но на этот раз проснулась, почувствовав, что ее муж уже встал. Открыв глаза, она увидела, что он стоит наполовину одетый рядом с кроватью и держит лампу. Он был бледен как смерть, и, когда свет упал ему на лицо, выражение его глаз испугало ее.

— Что ты, Джеффри? Что ты делаешь? — спросила она.

— Тише, девочка моя, — странным хриплым голосом произнес он. — Спи. Я что-то не могу заснуть. Мне надо закончить одно дело.

— Приди ко мне, супруг мой, — сказала она. — Мне одиноко и страшно, когда ты не рядом.

В ответ он лишь поцеловал ее в щеку, после чего вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Какое-то время она лежала, борясь со сном, но потом природа взяла свое и она снова заснула.

Внезапно она проснулась от сдавленного крика где-то неподалеку. Вскочив, она подбежала к двери и прислушалась. Волнение охватило молодую итальянку, когда она вспомнила, что ее супруг куда-то ушел, и она несколько раз выкрикнула его имя:

— Джеффри! Джеффри!

Не прошло и минуты, когда дверь в большой зал открылась и появился Джеффри, только без лампы.

— Тихо! — негромко сказал он решительным и резким голосом. — Тихо! Иди в кровать! Я работаю, не надо меня отвлекать. Ложись в кровать и не буди весь дом!

На сердце у нее похолодело, поскольку никогда еще ее муж не разговаривал с ней так грубо. Однако она легла, подтянув дрожащими руками одеяло под самый подбородок, и стала прислушиваться к малейшим шумам. Сначала долго ничего не было слышно, но позже раздались приглушенные удары какого-то металлического инструмента! Потом со страшным грохотом упало что-то каменное, и кто-то тихо выругался. Затем раздался такой звук, будто что-то тяжелое тянут по полу, а после этого звук, который бывает, когда бьются друг об друга массивные камни. Все это время она лежала ни жива ни мертва от страха, сердце выскакивало у нее из груди. До нее донесся странный царапающий звук, после чего снова воцарилась тишина. Наконец дверь открылась и вошел Джеффри. Молодая жена притворилась, что спит, но через прикрытые веки она увидела, что он смывает со своих рук что-то белое, похожее на известь.

Утром он вел себя так, словно ничего не произошло, и она побоялась задавать вопросы.

После той ночи как будто какая-то тень нависла над Джеффри Брентом. Он стал по-другому есть и спать, к нему вернулась привычка неожиданно оборачиваться, словно он что-то слышал у себя за спиной. Старый зал как будто притягивал его. Он по несколько раз в день уходил туда, но начинал нервничать, когда кто-нибудь другой, даже жена, заглядывал. Спустя несколько дней прибыл бригадир рабочих, чтобы поинтересовался, когда им можно будет продолжить работу. Джеффри не было дома, он как раз отправился на прогулку, поэтому бригадир прошел в зал. Когда Джеффри вернулся и слуга сказал ему, кто его дожидается и где, хозяин дома, выкрикивая страшные проклятия, оттолкнул оторопевшего слугу и бросился в старый зал. Рабочий встретил его у самой двери. Ворвавшись в комнату, Джеффри подбежал к нему. От неожиданности строитель начал извиняться:

— Прошу прощения, сэр, я просто хотел проверить, все ли готово к началу работ. Я заказывал двенадцать мешков извести, а вижу, что прислали всего десять.

— К черту ваши десять мешков! И двенадцать тоже! — последовал грубый и малопонятный ответ.

Рабочий удивился и решил сменить тему:

— Я тут заметил, что мои люди, похоже, немного напортачили, но я не сомневаюсь, что наш начальник все исправит за свой счет.

— О чем это вы?

— Да об этой каменной плите для камина. Какой-то идиот, наверное, поставил на нее стойку от лесов, и камень треснул прямо посередине, хотя он кажется таким прочным, что смог бы и слона выдержать.

Джеффри молчал целую минуту, потом сдержанно и намного вежливее произнес:

— Скажите своим людям, что я пока не хочу начинать работу в зале. Временно останется так, как есть.

— Как скажете, сэр. Я пришлю пару своих ребят, чтобы они убрали эти стойки и мешки с известью и прибрали тут все.

— Нет! Нет! — воскликнул Джеффри. — Пусть остается как есть. Я, когда надумаю продолжить, обращусь к вам снова.

И бригадир ушел со словами:

— Я пришлю счет за уже выполненную работу, сэр, — и тихо добавил: — Сдается мне, с деньгами у нас будут проблемы.

Уикхем Деландер не оставлял попыток остановить Брента на дороге, и наконец во время очередной встречи осознав, что не сможет добраться до него, поскакал следом за его коляской и закричал:

— Что произошло с моей сестрой, твоей женой?

Не промолвив ни слова, Джеффри лишь подстегнул лошадей. Уикхем, заметив, что Брент побледнел как полотно, а его жена чуть не лишилась чувств, понял, что цель достигнута, и с диким воем и смехом развернул лошадь и поскакал прочь.

Вечером того же дня Джеффри, зайдя в зал и проходя мимо большого камина, внезапно остановился и закрыл лицо руками. Плечи его содрогнулись, словно он беззвучно рыдал. Впрочем, через какое-то время, с трудом взяв себя в руки, он вышел из комнаты. Когда Джеффри вернулся, в руке у него была зажата лампа. Он низко склонился над разбитой каменной плитой, предназначавшейся для камина, и стал всматриваться в трещины. Потом застонал и повалился на колени.

Нет, ему не померещилось. В холодном лунном свете, который проникал в комнату через высокий витраж, через раскол в камне действительно пробивались золотистые волоски с оттенком седины!

От своих мыслей его отвлек шум у двери. Он обернулся и увидел жену, которая переступила порог комнаты. Чтобы она ничего не увидела, он сделал первое, что пришло в голову: зажег от лампы спичку и поднес огонь к волосам в трещине. Те ярко вспыхнули и сгорели в одну секунду. Потом с самым беззаботным видом, на который только был способен, он поднялся и сделал вид, что удивился, увидев рядом с собой супругу.

Следующая неделя прошла для него как в бреду, поскольку то ли обстоятельства складывались так, то ли это явилось следствием чьего-то умысла, но ему никак не удавалось остаться в зале самому надолго. Но каждый раз, осматривая трещину в каменной плите, он видел, что там опять пробиваются волосы золотистого цвета. Ему приходилось очень внимательно следить, чтобы этот ужасный секрет не был раскрыт. Он хотел найти во дворе какой-нибудь ящик, куда мог бы спрятать тело убитой женщины, но все время ему кто-то мешал. Однажды, выходя через свою потайную дверь, он наткнулся на жену, которая тут же захотела узнать, что происходит, и стала удивляться, почему раньше не видела ключа, который он теперь ей так неохотно показывал. Джеффри любил жену всем сердцем, поэтому сама мысль о том, что она прознает о его страшном секрете или даже просто заподозрит его в чем-то, приводила его в настоящий ужас. Но через несколько дней ему все-таки пришлось прийти к заключению, что у нее появились тревожные мысли на его счет.

В тот вечер, когда она, вернувшись с верховой прогулки, вошла в зал и застала его сидящим рядом с камином в совершенно подавленном настроении, она сказала прямо:

— Джеффри, ко мне обратился тот тип, Деландер, и он рассказал мне ужасные вещи. Он сказал, что неделю назад к нему вернулась сестра, она была в жутком состоянии, от прежней красавицы остались только золотистые волосы. Так вот она пообещала совершить что-то ужасное. Он стал спрашивать меня, где она, и я… О, Джеффри, она же умерла! Умерла! Как же она могла вернуться? О, мне так страшно! Я уж и не знаю, что думать.

В ответ Джеффри разразился такими страшными проклятиями, что она содрогнулась. Он поносил и Уикхема Деландера, и его сестру, и весь их род, но больше всего досталось золотистым волосам.

— Что ты, тише! — испуганно сказала она, но тут же замолчала, потому что это внезапное проявление темной стороны характера мужа была для нее полной неожиданностью. Джеффри в прорыве гнева вскочил и отошел на несколько шагов от камина, но заметив, как вдруг побледнела жена, остановился. Он посмотрел в ту точку, на которую были устремлены ее глаза, и по его телу прошла дрожь. На разломанной каменной плите прямо из трещины выбивалась золотистая прядь.

— Смотри! Смотри! — пронзительно закричала она. — Это призрак! Бежим! Бежим отсюда! Схватив мужа за руку, она, словно обезумев, потянула его за собой вон из комнаты.

Всю ночь она билась в лихорадке. Приехавший утром районный доктор, осмотрев ее, телеграфом вызвал из Лондона специальную медицинскую бригаду. Джеффри был в отчаянии. Переживая за жену, он почти забыл о своем преступлении и его последствиях. Вечером доктор должен был уйти, поскольку его ждали другие пациенты, и наблюдение за больной он поручил ее мужу. Последними его словами перед уходом были:

— Помните, вы не должны давать ей расстраиваться, пока я не вернусь утром или пока ею не займется другой врач. Больше всего вам нужно опасаться нового эмоционального потрясения. Следите, чтобы она все время была в тепле. Пока больше ничего сделать нельзя.

Позже, когда слуги разошлись, жена Джеффри приподнялась с постели и обратилась к мужу:

— Пойдем! — сказала она. — Пойдем в старый зал. Я знаю, откуда появляется золото! Я хочу видеть, как оно растет!

Джеффри бы следовало остановить ее, но он понимал, что если попытается сделать это, у нее может случиться новый приступ, а это может быть опасно для ее жизни и рассудка. Поэтому он набросил ей на плечи теплую шаль, и они вместе направились в старый зал. Когда они вошли в зал, итальянка повернулась, закрыла дверь и заперла ее на ключ.

— Нам троим сегодня не нужны лишние глаза! — замогильным голосом прошептала она.

— Троим? Но нас же двое! — содрогнувшись всем телом, промолвил Джеффри. Сказать что-нибудь еще он побоялся.

— Садись сюда, — сказала его жена, потушила лампу. — Сядь рядом с камином и смотри, как растет золото. Серебряная луна завидует ему! Видишь, ее свет крадется по полу все ближе и ближе к золоту. К нашему золоту!

Джеффри с ужасом стал смотреть, куда показывала жена, и увидел, что за те часы, пока он не появлялся в этой комнате, пряди, выбивающиеся из трещины в камне, немного выросли. Он попытался спрятать их, для чего наступил ногой на трещину. Жена придвинула к нему стул, села и склонила голову ему на плечо.

— Теперь не шевелись, дорогой, — тихо сказала она. — Мы будем сидеть молча и наблюдать. Нужно узнать, как растет золото!

Он обнял ее рукой за плечи и прижал к себе, и она заснула, наблюдая, как луч лунного света медленно перемещается по полу.

Джеффри не осмелился разбудить ее, часы шли, а он сидел все так же неподвижно.

С перекошенным от ужаса лицом он наблюдал за тем, как золотистые пряди, выступающие из разлома камня, росли прямо у него на глазах, и чем длиннее они становилось, тем сильнее сжималось его сердце, пока наконец он не почувствовал, что уже не в силах шевелиться. Ему оставалось лишь одно: сидеть и смотреть в лицо надвигающейся смерти.

Утром прибыл врач из Лондона, но ни Джеффри, ни его жены нигде не было. Обыскали все комнаты, но они словно сквозь землю провалились. Наконец решено было взломать дверь в последнее оставшееся неосмотренным помещение, старый зал. Глазам тех, кто вошел в него первыми, открылось страшное и печальное зрелище.

Перед потухшим камином, холодные, белые как мел сидели мертвые Джеффри Брент и его молодая супруга. Лицо женщины было умиротворенным, как будто она отошла во сне, но лицо мужчины заставило содрогнуться даже самых смелых. На нем застыла маска непередаваемого безотчетного ужаса. Остекленевшими выкатившимися из орбит глазами он смотрел на свои ноги, которые были оплетены длинными золотистыми локонами с отдельными седыми прядями, которые росли из трещины на большой каменной плите.

Предсказание цыганки

— Я действительно считаю, — сказал доктор, — что кто-то из нас должен пойти туда и проверить, стоит ли всему этому доверять.

— Прекрасно! — воскликнул Консидайн. — Тогда после обеда запасемся сигарами и наведаемся в табор.

Сказано — сделано. Когда с обедом было покончено и бутылка «Ля Тур» опустела, Джошуа Консидайн и его друг доктор Барли отправились в восточную часть поросшей вереском пустоши, где лагерем расположился цыганский табор. Когда они уходили, Мэри Консидайн, которая провела их до самого конца сада, откуда начиналась узкая тропинка, петляющая между кустами, окликнула мужа:

— Не забывай, Джошуа, все должно быть по-честному, только смотри сам не проговорись о себе, а то они тебе такого нагадают!.. И не вздумай там положить глаз на какую-нибудь молодую цыганочку… Ты отвечаешь за Джеральда, за то, чтобы с ним ничего не случилось.

В ответ Консидайн поднял вверх руку, словно приносил клятву на суде, и начал насвистывать старую песенку «Цыганская графиня». Джеральд тут же подхватил нехитрый мотив, и мужчины, жизнерадостно рассмеявшись, двинулись в путь, время от времени оглядываясь, чтобы помахать Мэри, которая осталась у калитки.

Был чудесный летний вечер, все дышало спокойствием и тихим счастьем, как в доме молодоженов. Жизнь Консидайна нельзя было назвать богатой на события. Единственное, что выбивалось из обычного размеренного существования, это ухаживание за Мэри Уинстон и упорное нежелание ее родителей дать согласие на брак единственной дочери с тем, кто в их глазах не выглядел блестящей партией. Когда мистер и миссис Уинстон только узнали о притязаниях молодого адвоката, они попытались разлучить влюбленных, для чего отправили дочь из города в долгое путешествие по всем родственникам, которых только смогли вспомнить, да к тому же заставили ее дать слово, что она за время отсутствия не будет писать своему другу сердца. Однако любовь выдержала это испытание. Ни долгая разлука, ни молчание любимой не остудили страсти Джошуа, а ревность как будто вообще была чувством неведомым его разудалой натуре, поэтому, после долгого ожидания, родители наконец сдались, и молодые влюбленные поженились.

Они уже несколько месяцев прожили в небольшом деревенском доме, и он даже почти стал казаться им родным. Джеральд Барли, старинный приятель Джошуа, с которым он познакомился еще во время учебы в колледже и который в свое время тоже стал жертвой очарования Мэри, приехал к ним неделю назад, чтобы погостить, пока дела не позовут его обратно в Лондон.

Когда муж скрылся из виду, Мэри вернулась домой, села за пианино и на час заняла себя музыкой Мендельсона.

Не успели друзья выкурить по сигаре, как уже оказались рядом с цыганским лагерем. Место это было очень живописным, как и положено богатому цыганскому табору, расположенному в деревне. У костра сидело несколько человек, готовых расстаться со своими деньгами ради того, чтобы узнать будущее, а вокруг нерешительно слонялись те, кто был победнее или поэкономнее. К костру они подходить не решались, но им и так было слышно все, что там происходит.

Когда двое джентльменов приблизились, сельчане немного расступились, и к путникам выбежала молодая цыганка с цепкими глазами, она с места в карьер предложила погадать на будущее. Джошуа протянул ей руку, на нее она и не взглянула даже, вместо этого стала как-то странно всматриваться в его лицо. Джеральд толкнул локтем приятеля:

— Нужно дать ей денег, — сказал он. — Это одна из самых важных частей таинства.

Джошуа достал из кармана полкроны и протянул монету цыганке. Но она, не обратив на это никакого внимания, сказала:

— Позолоти руку цыганке.

Джеральд рассмеялся.

— Я вижу, ты для нее важный клиент, — сказал он.

Джошуа был человеком добрым во всех смыслах этого слова и мог спокойно выдержать долгий взгляд красивой девушки, поэтому после некоторых раздумий ответил:

— Хорошо, красавица, вот тебе золотая монета, но за нее ты уж, будь добра, нагадай мне действительно хорошее будущее, — и он вручил ей пол соверена.

На этот раз цыганка приняла монету и сказала:

— Не от меня зависит, каким будет будущее, хорошим или злым. Я только читаю то, что говорят звезды.

Она взяла его правую ладонь обеими руками и повернула внутренней стороной вверх, но едва посмотрев на нее, тут же отдернула руки, словно обожглась. Испуганно глядя на него, она стала медленно отходить в сторону, потом развернулась и побежала к большому шатру в самом центре лагеря и скрылась в нем.

— Опять нас надули! — в притворном отчаянии всплеснул руками Джеральд.

Джошуа стоял молча, переваривая события. Оба друга не сводили глаз с большого шатра, и через несколько секунд из него появилась, нет, не молодая цыганка, а важного вида женщина средних лет с властным взглядом.

Как только она вышла из шатра, все в лагере как будто замерло. Крики, смех, шум работы — на несколько мгновений все стихло. Каждый мужчина и каждая женщина, все, кто сидел, стоял или лежал прямо на земле, разом встали и посмотрели на величественную цыганку.

— Это их королева, разумеется, — шепнул Джеральд. — Нам сегодня везет.

Цыганская королева обвела табор взглядом, словно искала что-то или кого-то, и, увидев Джошуа, молча и решительно направилась к нему.

— Протяни руку, — не попросила, приказала она.

И снова Джеральд сказал sotto voce [6] :

— Со мной так последний раз разговаривали, когда я еще учился в школе.

— Тебе нужно позолотить руку.

— Это уж точно, — шепнул Джеральд, когда Джошуа достал из кармана еще полсоверена и положил монету себе на раскрытую руку.

Цыганка, сдвинув брови, стала внимательно изучать его руку, но неожиданно перевела взгляд ему на лицо.

— Есть ли в тебе сила… сможет ли твое сердце выдержать испытание ради того, кого ты любишь?

— Надеюсь. Я не настолько тщеславен, чтобы прямо заявить «да».

— Тогда я скажу вместо тебя: у тебя в лице я вижу решительность… Решительность отчаянную и непреклонную. У тебя есть жена, которую ты любишь?

— Да! — взволнованно произнес Джошуа.

— Тогда брось ее немедленно… Отныне ты не должен видеть ее лица. Уйди от нее, пока любовь еще свежа, а сердце твое полно только добрых помыслов. Уходи как можно быстрее… и дальше. Забудь ее лицо!

Джошуа поспешно убрал руку, сухо, но с долей сарказма бросил: «Благодарю вас!» и отвернулся с таким видом, будто собрался уходить.

— Постой, дружище! — положил ему на плечо руку Джеральд. — Нельзя тебе так просто уходить. Смешно обижаться на звезды. А твой соверен… По крайней мере выслушай до конца, что тебе скажут.

— Замолчи, — приказала ему королева. — Ты не знаешь цену своим словам. Пусть уходит… в неведении, раз не хочет слушать предостережение.

Джошуа резко повернулся.

— Тогда доведем дело до конца, мадам, — обратился он к цыганке. — Совет я услышал, но заплатил-то я за то, чтобы узнать будущее.

— Слушай меня! — сказала она. — Звезды уже давно молчат, пусть тайна окутывает их и дальше.

— Послушайте вы меня. Я не привык иметь дело с тайнами и предпочитаю получить за свои деньги четкие сведения, а не неведение. Последнее я и так могу получить в любое время, когда захочу, причем абсолютно бесплатно.

Джеральд поддержал друга:

— У меня тоже такого добра столько, что я готов поделиться.

Цыганская королева окинула их хмурым взглядом и сказала:

— Что ж, будь по-вашему. Вы сделали свой выбор. Над предостережением вы посмеялись, к просьбе отнеслись несерьезно. Проклятие падет на ваши головы!

— Мы согласны. Аминь! — торжественно произнес Джеральд.

Царственным жестом цыганка взяла руку Джошуа и начала гадать.

— Я вижу реку крови. Она прольется уже скоро. Я вижу ее. Она течет через разорванное кольцо.

— Продолжайте! — улыбаясь, сказал Джошуа. Джеральд промолчал.

— Хотите знать больше?

— Конечно! Нам, обычным смертным, нужна определенность. Звезды ведь так далеко, пока их послание дошло до нас, что-то ведь могло и перепутаться.

Цыганку передернуло.

— Это рука убийцы… убийцы своей жены! — произнесла она торжественно, отпустила руку и отвернулась.

Джошуа рассмеялся.

— Знаете, — сказал он. — Мне кажется, на вашем месте я бы выражался грамотнее с точки зрения юриспруденции. Например, вы говорите «это рука убийцы», имея в виду события, которые произойдут… вернее, предположительно могут произойти в будущем, поэтому ваше утверждение в настоящий момент не верно. Следовало бы сказать: «Это рука того, кто станет убийцей» или даже: «Рука того, кто убьет свою жену». Да, в технических вопросах звезды явно не подкованы.

Не проронив ни слова, цыганка, понурив голову, с угрюмой миной направилась к своему шатру.

Двое друзей тоже развернулись и молча пошли домой через пустошь. Наконец молчание нарушил Джеральд.

— Знаешь, старина, я ни секунды не сомневаюсь, что это шутка. Страшная, но все же просто шутка. Но, как ты думаешь, может, нам лучше держать язык за зубами?

— Что ты имеешь в виду?

— Не стоит об этом рассказывать Мэри. Это может разволновать ее.

— Разволновать ее? Дорогой Джеральд, о чем ты думаешь? Даже если все цыгане, которые только разошлись по миру из Богемии, станут уверять мою жену, что я ее убью или даже что я могу плохо о ней подумать, она ни за что не поверит в это.

Но Джеральд стал возражать:

— Дружище, женщины очень суеверны, намного больше, чем мы, мужчины. К тому же они, к счастью (или к несчастью!) наделены такой психической системой, которую нам понять совершенно невозможно. Мне по работе приходится сталкиваться с этим слишком часто. Послушай моего совета, ничего ей не говори, иначе напугаешь ее.

Губы Джошуа непроизвольно напряглись.

— Вот что я скажу, друг мой, до сих пор у меня не было секретов от жены. С чего бы это вдруг нам менять отношения? Мы с ней ничего не скрываем друг от друга. Я считаю, что супругам иметь тайны по меньшей мере странно.

— И все же, — сказал Джеральд. — Чтобы избежать дурных последствий, лучше подумать об этом заранее.

— Ты говоришь прямо как та цыганка, — сказал Джошуа. — Вы с ней, похоже, заодно. Может быть, это ты все подстроил? Ты рассказал мне о цыганском таборе… Это ты все подстроил с ее величеством?

Все это было сказано как будто в шутку, но голос Джошуа был напряжен. Джеральд заверил его, что сам только утром узнал о том, что в деревне остановился табор, и на все дальнейшие вопросы своего друга отвечал со смехом. Вскоре в приподнятом настроении они дошли до дома.

Мэри сидела за пианино, но не играла. Вечерняя пора пробудила в ее душе какое-то томление, и на глазах ее выступили слезы. Когда в дом вошли мужчины, она бросилась к мужу и поцеловала его. Джошуа изобразил на лице трагическую мину.

— Мэри, — произнес он глухим голосом. — Прежде чем приблизиться ко мне, ты должна узнать, что уготовано нам судьбой. Звезды открыли нам свои тайны, и наша участь решена.

— Что, дорогой? Расскажи, что нас ждет впереди, только не пугай меня.

— Что ты, дорогая, как можно! Но есть кое-что, о чем тебе все же лучше будет узнать. Только совершенно необходимо подготовить все заранее и самым тщательным образом.

— Говори же скорее, милый, я слушаю!

— Мэри Консидайн, ваша восковая маска может быть выставлена в музее мадам Тюссо. Звезды известили нас, что на вот этой руке кровь… ваша кровь. Мэри! Мэри! О Боже! — Он бросился к жене, но не успел подхватить ее. Лишившись чувств, она упала на пол.

— Я же говорил! — воскликнул Джеральд. — Все-таки я в женщинах лучше разбираюсь.

Через какое-то время Мэри пришла в сознание, но стала вести себя истерично, то смеялась, то плакала, то бредила:

— Не давай ему приближаться ко мне… ко мне, Джошуа, муж мой, — испуганно умоляла она.

Джошуа Консидайн сходил с ума от волнения. Когда Мэри наконец притихла, он опустился рядом с ней на колени и стал целовать ее ноги, руки, волосы, произносить ее имя и все самые нежные и чуткие слова, которые только мог придумать. Всю ночь он просидел у кровати, держа жену за руку. Всю ночь до самого утра она то и дело просыпалась и плакала, словно в страхе. Успокаивалась она лишь тогда, когда понимала, что рядом с ней неотступно находится супруг.

Следующим утром завтракали поздно. Как только сели за стол, принесли телеграмму, в которой сообщалось, что Джошуа необходимо срочно прибыть в Витеринг. До Витеринга было двадцать миль пути, и Джошуа не хотел оставлять жену в таком состоянии надолго, но она стала горячо убеждать его поехать, так что около полудня он сел в свою двуколку и отправился в Витеринг.

Когда он уехал, Мэри вернулась в свою комнату. Ко второму завтраку она не вышла. Лишь когда во дворе под старой плакучей ивой был подан чай, она составила компанию гостю. Выглядела она хорошо и, казалось, полностью оправилась от вчерашнего приступа. Обменявшись с Джеральдом обычными любезностями, она сказала:

— Конечно, глупо было так вести себя вчера вечером, но я не смогла справиться со своим страхом. Честно говоря, мне до сих пор страшно, когда я вспоминаю те слова. Но, в конце концов, цыгане ведь могут и насочинять с три короба, я же знаю способ, как убедиться в том, что это предсказание — лишь выдумка… или наоборот, — печально добавила она.

— Что же вы придумали? — спросил Джеральд.

— Я сама отправлюсь в цыганский табор и спрошу у их королевы, что ожидает меня в будущем.

— Превосходная идея! Могу я отправиться с вами?

— О нет! Это все испортит. Она может узнать вас, и тогда догадается, кто я такая, и, естественно, расскажет мне то же самое, что говорила вам вчера. Сегодня днем я пойду туда одна.

Когда перевалило за полдень, Мэри Консидайн вышла из дома и направилась к цыганскому табору. Джеральд проводил ее до самой пустоши, после чего вернулся домой.

Прошло не более получаса, когда Мэри вошла в гостиную, где Джеральд, лежа на диване, предавался чтению. В лице у нее не было ни кровинки, и было видно, что она крайне возбуждена. Едва переступив порог, она со стоном стала оседать на ковер. Джеральд бросился было на помощь, но она сумела собраться с силами и взмахом руки попросила Джеральда ничего не говорить. Он стал ждать, и готовность, с которой он внял ее просьбе, была для нее лучшим лекарством, поскольку уже через несколько минут она пришла в себя настолько, что смогла рассказать о том, что с ней произошло.

— Когда я подошла к лагерю, — начала она, — там не было видно ни души. Я вышла на самую середину и остановилась. Неожиданно рядом со мной словно из-под земли выросла высокая женщина. «Я почувствовала, что кто-то ищет меня!» — сказала она. Я протянула ей серебряную монетку на ладони. Она сняла с шеи какую-то золотую вещицу и положила рядом мне на ладонь, потом схватила их и бросила в ручей, который течет там недалеко. После этого взяла мою руку в свои, произнесла: «В этом нечистом месте ничего, кроме крови, нет!» и отвернулась. Но я вцепилась в нее и стала просить, чтобы она рассказала больше. Наконец она сказала: «Увы! Увы! Я вижу, как ты лежишь у ног своего мужа, и руки у него красны от крови».

Джеральду было не до смеха, но он, как обычно, попытался свести все к шутке.

— Да уж, — сказал он, — эта женщина, похоже, просто помешалась на убийствах.

— Не смейтесь. Я этого не вынесу! — воскликнула Мэри и бросилась вон из комнаты.

В скором времени вернулся Джошуа, посвежевший, радостный и голодный, как охотник после дня, проведенного в седле. Его появление несколько взбодрило жену, которая выглядела уже не такой бледной, однако она не стала упоминать о своем походе в цыганский табор, поэтому Джеральд распространяться об этом тоже не стал. Вообще этой темы не касались весь вечер, вот только на лице у Мэри застыло такое странное выражение, которое Джеральд не мог не заметить.

На следующее утро Джошуа спустился на завтрак позже обычного. Мэри встала раньше и уже занималась кое-какими делами по дому, но постепенно ее все больше и больше охватывало какое-то беспокойство, и она взволнованно смотрела по сторонам.

Джеральд отметил про себя, что и за завтраком ощущалось ее состояние. Дело не в том, что котлеты получились жесткие, просто на всем столе не было ни одного острого ножа. Поскольку он был гостем, виду он не подал, хотя и заметил, как Джошуа в задумчивости машинально проводит по лезвию ножа большим пальцем. Мэри, которая тоже заметила это, тут же побледнела и чуть не упала в обморок.

После завтрака все вышли во двор на лужайку. Мэри принялась собирать букет и крикнула мужу:

— Дорогой, сорви для меня несколько чайных роз, пожалуйста.

Джошуа подошел к дому и взялся за ветку розового куста, который оплетал фасад дома. Ствол оказался гибким, но достаточно прочным, поэтому не ломался. Тогда Джошуа запустил руку в карман и достал ножик, но и это не помогло.

— Дай-ка мне свой нож, Джеральд, — сказал он. Но Джеральд его как будто не услышал. Он сходил в дом и взял со стола нож побольше. Выходя на двор, он с озабоченным видом пробовал пальцем лезвие и недовольно бормотал:

— Что это с ножами? У всех, похоже, специально затуплены лезвия.

Мэри тут же отвернулась и поспешно скрылась в доме.

Джошуа попытался тупым ножом срубить стебель, примерно так же, как это делают деревенские хозяйки с головами домашних птиц или как школьников учат перерезать шпагат. Немного повозившись, он все-таки добился своего. Розовый куст был довольно густым, поэтому Джошуа решил, что можно собрать пышный букет.

В буфете, где держали столовые приборы, ни одного острого ножа найти не удалось, поэтому он позвал Мэри, и когда она пришла, рассказал ей, что происходит. Она же только побледнела, пришла в сильное нервное возбуждение и выглядела такой несчастной, что он совсем растерялся. Потом изумленно спросил:

— Ты хочешь сказать, что это ты сделала?

Она в отчаянии заломила руки:

— О Джошуа! Мне было так страшно!

Он опешил, потом по его лицу разлилась смертельная бледность.

— Мэри! — сказал он. — Как ты могла обо мне такое подумать? Господи, это немыслимо!

— О Джошуа! Джошуа! — принялась стенать она. — Прости меня, прости! — и разрыдалась.

Задумавшись на секунду, Джошуа сказал:

— Я знаю, что делать. Нужно прекратить это раз и навсегда, иначе мы все сойдем с ума.

С этими словами он бросился в гостиную.

— Куда ты? — закричала ему вслед Мэри.

Джеральд догадался, что было на уме у его друга, он не позволит превратить себя в слепой инструмент в руках предрассудков, поэтому не удивился, когда тот вышел через большую стеклянную дверь, сжимая в руке огромный кривой кинжал, который всегда лежал на столе в центре комнаты. Это был подарок от брата, который приобрел его в Северной Индии. Вообще-то такие ножи использовались индийскими горными племенами для охоты, но во время восстаний они превращались в грозное оружие, наводящее ужас на противников. Нож был тяжелым, но его части были так искусно сбалансированы, что в руке он казался невесомым. К тому же его лезвие было острым как бритва. Таким ножом индийский гурка может пополам разрубить овцу.

Увидев мужа, выходящим из гостиной с оружием в руках, Мэри пронзительно закричала от ужаса и вновь впала в то истеричное состояние, в котором провела вчерашний вечер.

Джошуа, увидев, что она вот-вот упадет, бросил нож и попытался подхватить ее.

Однако он опоздал. Немного, всего лишь на долю секунды, но этого хватило, чтобы тело Мэри выскользнуло из его рук и упало прямо на клинок кинжала, который лежал рядом на траве. Оба мужчины одновременно вскрикнули.

Когда Джеральд одним прыжком подскочил к ней, он увидел, что во время падения на острую часть клинка угодила ее левая рука. Было перерезано несколько небольших вен, и из раны потоком лилась кровь. Перевязывая рану, он указал Джошуа на обручальное кольцо на пальце Мэри, которое оказалось перерублено булатом.

Вместе они перенесли ее в дом. Когда спустя какое-то время она пришла в себя и увидела на руке повязку, ее взгляд наполнился спокойствием и блаженством. Она сказала мужу:

— Дорогой, цыганка предсказала все удивительно точно. Почти идеально. Настолько точно, что я уверена, худшего можно не бояться.

Джошуа наклонился к кровати и поцеловал забинтованную руку.

Возвращение Абеля Бегенны

Был ранний апрель, солнце, словно решив после долгой и безрадостной зимы остаться на небе подольше, заливало небольшую корнуоллскую гавань Пенкастл ярким светом. На фоне небесной лазури, которая, теряя краски, сливалась с далеким горизонтом, возвышалась черным силуэтом гора. Море — настоящего корнийского оттенка — сапфировое с темно-изумрудными пятнами над раскрытыми пастями бездонных провалов каменистого дна. Гора покрыта высохшей рыжей травой. Голые ветки дрока серым цветом навевали уныние, но их золотисто-желтые цветы были щедро рассыпаны по склону, там, где гора поднималась из воды. Чем выше, тем их становилось меньше, и вершина, которую морские ветры обдували со всех сторон, была совсем голой, словно здесь поработал ножницами невидимый великан-садовник. В общем и целом гора эта коричневыми с вкраплениями желтого боками напоминала колоссальных размеров лесную птицу.

Небольшая бухта располагалась между высокими утесами за одиноко стоящей горой, усеянной многочисленными пещерами и пустотами, через которые в штормовую погоду море издавало оглушительный рев и где возносилось до самого неба фонтанами белых брызг. Отсюда бухта змеей поворачивала на запад, где в устье от моря ее отделяли два небольших волнолома слева и справа. Это были грубые сооружения из темных природных камней, сложенных друг на друга и стянутых железными лентами. От них начиналось каменистое русло небольшой реки, которое в скалах в незапамятные времена пробили лютые ветра, дующие зимой с моря. Извилистая речушка эта, поначалу довольно глубокая, усеянная огромными, торчащими из-под воды обломками камней, постепенно мелела, и во время отливов становились видны многочисленные мелкие камни на ее дне, между которыми прятались крабы и омары. На берегах из скал торчали толстые причальные столбы, к которым швартовались небольшие каботажные суда, часто заходившие в гавань. Дальше от места впадения в море речка оставалась довольно глубокой, поскольку приливы здесь были сильными, но какие бы шторма ни бушевали на море, здесь вода всегда оставалась спокойной. Выше по течению примерно на четверть мили воды реки поднимались высоко только во время сильных приливов, но с отливами по обеим сторонам берега обнажались два камня той же породы, что и внизу, сквозь трещины которых пробивался природный источник пресной воды. Здесь тоже в скалы были вбиты столбы, к которым рыбаки привязывали лодки. По обеим сторонам от реки были ряды небольших, но крепких и симпатичных коттеджей. В садах вокруг домиков росла смородина, цвели кустики примулы, желтофиоли и заячьей капусты. Многие фасады были увиты клематисом и глицинией. Остальные стены и даже дверные стойки были выкрашены в белый цвет. К каждому входу вела дорожка, вымощенная светлыми камнями. У некоторых дверей были маленькие крылечки, рядом с остальными находились простоватые сиденья, вырезанные из стволов деревьев или сооруженные из старых бочек. Почти везде на окнах стояли коробки или горшки с цветами или комнатными растениями.

На противоположных берегах реки в коттеджах, расположенных прямо напротив друг друга, жили двое мужчин. Молодых, красивых, обеспеченных, которые с самого детства были друг для друга и товарищами, и соперниками.

Абель Бегенна — темный, как цыган, свою смуглость он унаследовал от финикийцев, заходивших в эти края в поисках земель, богатых на металлы. Эрик Сансон (которого местный собиратель древностей называл «пародией на викинга») был блондином с оттенком рыжего, и этим он был обязан диким норманнам. Судьба словно свела их с самого начала, чтобы они вместе трудились и боролись за лучшую долю, стояли друг за друга во всех потасовках и, если и брались за какое-то новое дело, то сообща. Венцом их неразлучных отношений стало то, что они полюбили одну и ту же девушку. Сара Трэфьюзис определенно была самой красивой девушкой в Пенкастле, и многие молодые люди с радостью бы попытались добиться ее расположения, если бы не эти двое красавцев, которые к тому же были самыми сильными во всей округе. Остальные потенциальные женихи считали, что тягаться с такими противниками им будет сложно, и поэтому вообще предпочитали не связываться ни с кем из этой троицы. Остальным молодым девушкам в деревне приходилось молчать, чтобы не усугубить положение, выслушивать недовольный ропот своих кавалеров, к тому же ощущение того, что есть кто-то красивее и лучше тебя, и ты всего лишь вторая, никак не могло настроить их на дружеский лад по отношению к Саре. Таким образом, за год или около того, а романтические отношения вдали от суетливых городов — дело долгое, сложилось так, что вся троица стала жить как-то обособленно от остальных. И это вполне устраивало двух молодых людей и девушку. Надо сказать, что Сара была не лишена определенного самомнения и умела когда надо пустить пыль в глаза мужчине, поэтому иногда по-женски мстила как мужчинам, так и женщинам. Ее месть заключалась в том, что она выходила «в свет» сразу и с Абелем, и с Эриком, так что, когда остальные девушки замечали, как их кавалеры разинув рты провожают взглядом первую красавицу в округе, да еще в сопровождении двух преданных поклонников, радостных чувств они не испытывали.

Но наконец настало то, чего Сара так боялась и что оттягивала, как только могла: пришло время, когда ей нужно было сделать окончательный выбор между двумя мужчинами. Они оба ей нравились, и, видит Бог, каждый из них мог бы удовлетворить требования даже более притязательной девушки. Однако так уж она была устроена — ее больше волновало то, что она может потерять, чем то, что может приобрести, и всякий раз, когда она считала, что наконец выбрала кого-то одного, ей в голову тут же лезли разные мысли и сомнения относительно правильности выбора. Тот, кого она должна была оставить ради другого, сразу же обретал новые качества и достоинства, которые как-то не замечались раньше, когда рассматривалась его кандидатура. Обоим поклонникам она пообещала, что примет окончательное решение в свой следующий день рождения, и вот этот день, одиннадцатое апреля, настал. Обещания были даны каждому в отдельности, с глазу на глаз и довольно давно, но ни Абель, ни Эрик не относились к категории легкомысленных мужчин, которые могли бы позабыть об этом. Когда она проснулась рано утром, оба поклонника уже дежурили у ее двери. Ни первый, ни второй не проговорились друг другу о причине столь раннего визита, они оба просто хотели как можно раньше узнать свою участь. Даже Дамон не стал бы приглашать с собой Пифиаса [7] , чтобы сделать предложение девушке. И для каждого из молодых людей дела сердечные были намного важнее дружбы, так что, стоя у ее порога, они настороженно посматривали друг на друга, и нет никакого сомнения в том, что для Сары положение, в котором она оказалась, было тягостным. Хоть ей и льстило подобное обожание, иногда настойчивость обоих поклонников начинала ее раздражать. В такие мгновения ее единственным утешением были взгляды, полные ревности, которые другие девушки пытались скрыть под вымученной улыбкой, когда, проходя мимо, замечали двух стражей около двери ее дома. Мать Сары была человеком практичным, более того, корыстолюбивым, поэтому, видя сложившуюся ситуацию, она посоветовала дочери все обустроить так, чтобы от каждого из мужчин получить все, что только можно. Чтобы не мешать процессу, она предпочитала не вмешиваться в ход событий, наблюдая за всем со стороны. Поначалу такой практицизм матери возмущал Сару, но, как обычно, ее слабый характер не устоял перед упорством, так что теперь она уже даже начала кое в чем с ней соглашаться. Девушка совсем не удивилась, когда мать шепнула ей в маленьком саду на заднем дворе:

— Сходи погулять на гору, я хочу поболтать с этими двумя. Они уже землю копытом роют, и настало время брать быка за рога!

Сара попыталась было протестовать, но эта слабая попытка были подавлена в зародыше.

— Слушай меня, девочка! Я уже все решила. Они оба хотят заполучить тебя, но пополам тебя разорвать нельзя, поэтому достанешься ты только одному. И, прежде чем ты выберешь кого-то из них, ты должна получить от обоих все, что они могут тебе предложить! И не спорь со мной, дочь! Иди гулять, когда вернешься, все будет сделано, уж я постараюсь… Хотя и стараться тут особо нечего, я уже знаю, что делать.

Итак, Сара отправилась гулять на гору по узкой тропинке, поросшей золотистым дроком, а миссис Трэфьюзис присоединилась к двум мужчинам, которые ожидал и в гостиной маленького домика.

Хоть помыслы ее были не совсем чисты, как и любая мать, когда речь заходит о благополучии ее ребенка, она заговорила напрямую:

— Вы оба любите мою Сару.

Сконфуженное молчание мужчин, слегка оторопевших от подобной прямоты, было воспринято как согласие. Она продолжила:

— Ни одному из вас нечем особо похвалиться.

И это утверждение было воспринято с молчаливой настороженностью.

— Я сильно сомневаюсь, что кто-то из вас в состоянии содержать семью!

Оба мужчины все еще не произнесли ни слова, но их взгляды и выпрямившиеся спины говорили о несогласии с последним утверждением. Миссис Трэфьюзис продолжила:

— Правда, если соединить вместе ваши деньги и добро, то можно было бы кое-как обустроить жизнь одному из вас… и Саре! — Она внимательно посмотрела на мужчин, хитро прищурив глаза, и увидев, что с подобным утверждением они в общем-то согласны, быстро, словно желая предупредить возражения, сказала:

— Моей девочке вы оба нравитесь, и ей очень трудно выбрать кого-то одного. Почему бы вам не бросить жребий? Сначала соберите вместе все свои деньги… у вас кое-что накоплено, я знаю. Пусть тот, кому повезет, заберет эти деньги и попытается приумножить их. Потом он сможет вернуться и жениться на ней. Я полагаю, вы не боитесь? Надеюсь, никто из вас не скажет, что не пойдет на это ради той, кого любит!

Первым заговорил Абель:

— Мне кажется, не дело разыгрывать девушку с помощью жребия! Ей бы это самой не понравилось, и вообще, это как-то… как-то низко по отношению к ней, и…

Его прервал Эрик, который всегда считал, что если бы Сара сама выбирала между ними, у него было бы меньше шансов на успех:

— Ты что, боишься испытать удачу?

— Я — нет! — резко сказал Абель. Миссис Трэфьюзис, видя, что все идет по ее плану, решила закрепить успех:

— Так значит, решено, что вы согласны соединить свои деньги, чтобы обеспечить ей достойную жизнь, хоть будет она сама выбирать, хоть доверим выбор жребию?

— Да! — горячо воскликнул Эрик, и Абель согласился с не меньшим энтузиазмом. Хитрые глазки миссис Трэфьюзис невинно заморгали, когда она услышала в саду шаги возвращающейся Сары:

— Что ж, вот и она. Оставляю право выбора за ней, — сказала она и удалилась.

За время подъема на гору и спуска вниз все мысли Сары были заняты предстоящим выбором. Она уже почти начала злиться на обоих мужчин за то, что они поставили ее в такое затруднительное положение, и поэтому, войдя в гостиную, сказала лишь:

— Я хочу поговорить с вами двумя… Пойдем на Флагшток, там нам никто не помешает.

После этого она молча надела шляпу, вышла из дома и направилась на скалу, носившую такое название, потому что на ее вершине действительно был установлен высокий флагшток. На этом месте когда-то зажигали огонь разбойники, заманивавшие корабли на скалы, чтобы грабить их. Это место было северным отрогом маленькой гавани. Тропинка, ведущая вверх по крутому склону, была довольно узкой, рядом по ней могло идти лишь два человека, и как-то само собой получилось так, что Сара шла впереди, а мужчины шагали следом нога в ногу и плечом к плечу. К этому времени сердца обоих мужчин уже кипели от ревности. Когда они дошли до вершины скалы, Сара стала у флагштока, а молодые люди напротив нее. Она выбрала это специально, чтобы никто из них не оказался ближе к ней, чем соперник. Какое-то время все трое молчали. Потом Сара засмеялась и сказала:

— Я пообещала каждому из вас дать ответ сегодня. Я думала, думала, пока наконец не разозлилась на вас за то, что вы заставили меня так мучиться. Но я до сих пор не могу решиться отдать кому-нибудь предпочтение.

Неожиданно заговорил Эрик:

— Давайте бросим жребий!

Сару такое предложение ничуть не возмутило. Благодаря стараниям матери, она была готова услышать нечто подобное, а слабохарактерность позволила ей с легкостью принять предложенный выход из положения. Она опустила глаза и стала рассматривать подол платья, давая понять, что не возражает против такого предложения. Мужчины, почувствовав это, достали из карманов по монетке, подкинули в воздух и накрыли рукой ладони, на которые они упали. Несколько секунд они простояли так, не произнося ни звука, потом Абель, который отличался большей рассудительностью, сказал:

— Сара! Но хорошо ли это? — С такими словами он опустил монетку обратно в карман. Саре это не понравилось.

— Хорошо, плохо? Какая разница? Я ведь не возражаю. Либо бросай монету, либо уходи, — раздраженно сказала она, на что Абель поспешно ответил:

— Что ты, что ты! Все, что касается тебя, мне небезразлично. Для меня главное, чтобы ты не пожалела об этом потом. Если ты любишь Эрика больше, чем меня, во имя Всевышнего, скажи об этом, и я думаю, что у меня хватит мужества отойти в сторону и не мешать вашему счастью. Но если ты предпочтешь ему меня, а монета выпадет ему, мы оба будем мучиться всю жизнь!

Перед лицом внезапно возникшего затруднения Сара впала в отчаяние. Она закрыла лицо руками и зарыдала.

— Это все мама! Это она постоянно повторяет одно и то же, — сказала она.

Наступившую тишину нарушил Эрик. Он с жаром обратился к Абелю:

— Ты можешь не мучить девушку? Если она хочет выбирать так, пусть выбирает. Для меня в этом нет ничего дурного… и для тебя тоже! Она ведь уже сказала, чего хочет!

Но тут Сара неожиданно повернулась к нему и, сверкнув глазами, гневно закричала:

— Попридержи язык! Тебе-то какая разница?

После чего снова закрыла лицо руками и заплакала. Эрик был настолько поражен, что застыл с открытым ртом и вытянутыми руками, между которыми все еще была зажата монетка, и при этом выглядел весьма глупо. И снова все надолго замолчали. Наконец Сара, опустив руки, истерично засмеялась и сказала:

— Раз уж вы не можете ничего решить, я отправляюсь домой!

С этими словами она развернулась, чтобы уйти.

— Постой! — громкий окрик Абеля заставил ее остановиться. — Эрик, ты держи монету, а я скажу. Перед тем как принять решение, давайте определимся окончательно: тот из нас, кому выпадет жребий, забирает все деньги, которые есть у нас обоих, едет в Бристоль, садится на корабль, занимается на эти деньги торговлей, потом возвращается, женится на Саре и оставляет себе все, что удалось заработать. Я правильно излагаю?

— Да, — согласно кивнул Эрик.

— И я выйду за него замуж в свой следующий день рождения, — добавила от себя Сара, но тут же смутилась, потому что все происходящее показалось ей уж слишком похожим на заключение сделки, когда каждый преследует лишь свою выгоду. Щеки ее вспыхнули, и она смущенно отвернулась. Глаза обоих мужчин заблестели.

— Итак, год! — сказал Эрик. — У того, кто выиграет, будет один год.

— Бросай монету! — вскричал Абель, и кусочек железа взлетел в воздух. Эрик поймал его и снова зажал между ладоней.

— Орел! — пересохшими губами хрипло произнес Абель и впился взглядом в руки Эрика. Сара подошла и тоже вытянула шею, пытаясь рассмотреть монету, так что их головы почти соприкоснулись. Абель почувствовал, как ее волосы скользнули по его щеке, отчего внутри у него все загорелось огнем. Эрик медленно отвел руку, которой прикрывал монету. Монета лежала гербовой стороной вверх. Абель сделал шаг к Саре и заключил ее в объятия, а Эрик с проклятием швырнул монету далеко в море. Потом он прислонился к флагштоку и, засунув руки в карманы, стал хмуро наблюдать за весельем своего противника. Переполняемый чувствами, Абель тихим голос произносил такие страстные слова, от которых Сара, которая внимательно его слушала, начала думать, что судьба сделала все-таки правильный выбор, и в душе она действительно любила Абеля больше, чем Эрика.

Когда Абель наконец оторвал глаза от Сары, первое, что он заметил, было лицо Эрика, освещенное последним лучом заходящего солнца. Закатный багрянец подчеркнул природный красноватый оттенок его кожи, и он выглядел так, словно был залит кровью. Хмурый вид Эрика не смутил Абеля, поскольку теперь, когда сердце его успокоилось, он уже был в состоянии почувствовать искреннюю жалость к неудаче друга. Он шагнул к другу с тем, чтобы пожать его руку, и сказал:

— Просто мне повезло больше, старина. Не злись на меня. Я сделаю все, чтобы Сара была счастлива, а ты будешь нам братом!

— Пропади ты пропадом, братец! — выругался Эрик и пошел вниз по склону. Но, сделав несколько шагов, вернулся. Подойдя к Абелю и Саре, которые стояли, обнявшись, он сказал: — У тебя есть ровно год, чтобы показать, на что ты способен. И уж постарайся вернуться вовремя, чтобы получить жену! Если ты не успеешь в срок объявить в церкви о том, что твоя свадьба состоится одиннадцатого апреля, я женюсь на ней, это я тебе обещаю. И я вовсе не уверен, что ты успеешь вовремя.

— Что ты хочешь этим сказать, Эрик? Ты с ума сошел!

— Не больше, чем ты, Абель Бегенна. Тебе выпал шанс, воспользуйся им. А я останусь, и это мой шанс! Я не собираюсь ждать у моря погоды. Пять минут назад ты был не дороже Саре, чем я, и через пять минут после того, как ты уйдешь, она снова может передумать! Ты победил только благодаря случайности. В следующий раз может повезти мне.

— Следующего раза не будет! — твердо сказал Абель. — Сара, ты будешь ждать меня? Обещаешь не выходить замуж до моего возвращения?

— В течение одного года! — поспешил уточнить Эрик. — Это условия договора.

— Обещаю один год не выходить замуж, — сказала Сара. Глаза Абеля сузились, с его уст чуть не сорвались какие-то слова, но он сдержался.

— Сегодня мне нечего расстраиваться или злиться! — улыбнулся он. — Ты же меня знаешь, Эрик. Мы ведь с тобой росли вместе, и я честно ухаживал, ты знаешь это не хуже, чем я. Теперь, когда мне предстоит надолго уехать, я надеюсь, что мой верный друг поможет мне.

— Я не собираюсь тебе помогать, — сказал Эрик. — Пусть лучше Господь поможет мне.

— Господь уже помог мне, — кротко сказал Абель.

— Тогда пусть он тебе и дальше помогает, — зло бросил Эрик. — А мне хватит и помощи дьявола!

Не сказав больше ни слова, он развернулся и пошел вниз по крутой тропинке.

Когда он скрылся из виду, Абель повернулся к Саре, собираясь сказать ей что-то нежное, но она заговорила первая. И ее слова остудили его пыл:

— Как здесь одиноко без Эрика!

Это высказывание стояло у него в ушах, пока он провожал ее до дома и даже после того.

На следующий день рано утром Абель услышал шум у своей двери и, выйдя, увидел спину удаляющегося Эрика. На пороге лежал небольшой холщовый мешок, полный золота и серебра. К нему был приколот клочок бумаги с запиской:

«Бери деньги и уходи. Я остаюсь. Тебе поможет Бог, мне — Дьявол! Помни: 11 апреля. Эрик Сансон».

В тот же день Абель уехал в Бристоль и через неделю уже плыл на корабле со звучным названием «Морская звезда», который держал курс на Паханг. На все деньги, включая те, что дал ему Эрик, он накупил дешевых безделушек. На такое вложение капитала его натолкнул совет одного знакомого моряка из Бристоля, который хорошо знал обычаи, царящие на Малаккском полуострове. Старый морской волк обещал, что каждое вложенное в это дело пенни принесет шиллинг прибыли.

Месяцы шли, и Саре становилось все беспокойнее на душе. Эрик все время был рядом с ней и продолжал настойчиво и мастерски ухаживать, что, надо сказать, очень нравилось ей. От Абеля пришло только одно письмо, в котором он сообщал, что его предприятие оказалось выгодным, он уже выслал двести фунтов в Бристольский банк, и теперь собирался сбыть остатки товара в Китае, после чего вернуться на «Морской звезде» в Бристоль. Он даже предложил вернуть Эрику все его деньги плюс его часть дохода. Данное предложение было воспринято матерью Сары как совершенное ребячество, а у Эрика вызвало приступ бешенства.

Прошло уж больше чем полгода, но других писем от Абеля не было. В душе Эрика, который впал в отчаяние после первого письма, снова затеплилась надежда. Теперь он постоянно донимал Сару вопросами, которые начинались со слова «если»: если Абель не вернется, выйдет ли она за него замуж? Если Абель не успеет прибыть в порт до одиннадцатого апреля, откажется ли она от него? Если Абель оставит все заработанное себе и женится на другой девушке, выйдет ли она за него, Эрика, как только об этом станет известно? И еще миллион подобных вопросов в том же духе. Вскоре стало совершенно очевидно, что слабой женской натуре не устоять под таким яростным натиском. Сара уже начинала терять веру в Абеля и все больше склоняться к тому, что Эрик, скорее всего, станет ее мужем. А мужчина, который, по мнению женщины, станет ее мужем, воспринимается ею по-особенному. Теперь при виде Эрика ее сердце начинало трепетать по-новому, а его настойчивые ухаживания лишь распаляли в ней огонь страсти. Со временем Абель стал казаться Саре помехой на пути к обретению счастья с Эриком, и если бы не постоянные напоминания матери о солидном капитале, который хранится в банке Бристоля, она бы уже давно закрыла глаза на само существование Абеля.

Одиннадцатое апреля приходилось на субботу, поэтому, чтобы провести свадьбу в этот день, объявить о ней в церкви нужно было двадцать второго марта в воскресенье. Как только начался март, не проходило и дня, чтобы Эрик не повторил Саре, что, по его мнению, Абеля можно уже не ждать, потому что он либо давно погиб, либо женился на другой, и Сара уже начала склоняться к мысли, что так оно и есть. Когда прошла первая половина месяца, с лица Эрика уже не сходила торжествующая улыбка, и пятнадцатого числа он пригласил Сару прогуляться на гору Флагшток. Там он заявил:

— Как я говорил Абелю и тебе, если он не успеет вернуться, чтобы вовремя объявить в церкви о своей свадьбе одиннадцатого апреля, я объявлю о своей двенадцатого. И теперь я собираюсь это сделать. Он не сдержал слова…

Но неожиданно Сара, очевидно, растерявшись и испугавшись, сказала:

— Пока еще нельзя так говорить!

Эрик заскрежетал зубами.

— Если хочешь дожидаться его до конца дней, — раздраженно сказал он, обрушив кулаки на флагшток, который от яростного удара задрожал и загудел, — прекрасно! Но я сдержу свое обещание и в воскресенье объявлю о свадьбе, а ты, если хочешь, можешь сказать в церкви, что отказываешься от меня. Если Абель вернется в Пенкастл одиннадцатого, он сможет отменить мое объявление и сделать свое, но пока этого не произошло, я буду поступать так, как решил, и горе тому, кто попытается мне помешать!

И он бросился по извилистой тропинке, ведущей вниз, а Сара, наблюдая за тем, как он, пересекая холм за холмом, несется по направлению к Бьюду, не могла не восхититься силой и духом этого достойного потомка викингов.

В течение следующей недели положение не изменялось, известий об Абеле не было, поэтому в воскресенье Эрик объявил в церкви, что собирается жениться на Саре Трэфьюзис. Священник хотел было отговорить его от этого, поскольку, хоть никаких официальных заявлений не делалось, все в округе знали, что на Саре должен был жениться Абель после своего возвращения, но Эрик отказался обсуждать этот вопрос.

— Мне тяжело об этом говорить, — сказал он и посмотрел на молодого священника такими злыми глазами, что тот невольно отшатнулся. — Нам с Сарой ничто не мешает пожениться. Зачем по этому поводу поднимать шум?

Священник не сказал ни слова и на следующий день произнес их имена перед полным залом прихожан. Среди собравшихся прошел ропот. Сара против своего обыкновения в этот день тоже пришла в церковь, и хоть щеки ее вспыхнули, она окинула торжествующим взглядом остальных девушек, которые еще не нашли себе женихов. Следующая неделя еще не закончилась, а Сара уже начала готовиться к предстоящей свадьбе. Она сама взялась шить себе подвенечное платье. Эрик часто приходил и смотрел, как она орудует иголкой и ножницами, и по душе его разливалось тепло. Он шепотом говорил ей разные нежные слова, иногда они даже обнимались, испытывая от этого неимоверное наслаждение.

Двадцать девятого марта их имена были еще раз произнесены в церкви. Надежда Эрика на исполнение заветной мечты крепла, хотя иногда он с горечью думал о том, что чаша счастья, которую он уже готовился испить, в любую секунду может быть вырвана у него из рук. В такие минуты его переполняли чувства, отчаяние и беспощадная ярость, и тогда он так неистово стискивал зубы и сжимал кулаки, будто в нем закипала кровь его предков-берсеркеров. В четверг он заглянул к Саре и застал ее с уже почти готовым белоснежным свадебным платьем в руках в комнате, залитой ярким солнечным светом. С утра у него и так было прекрасное настроение, но теперь, при виде женщины, которая скоро будет принадлежать ему, сердце Эрика преисполнилось такой неописуемой радостью, что он на секунду потерял дар речи. Мужчина нагнулся и поцеловал Сару в губы, после чего шепнул ей в розовое ушко:

— Прекрасное свадебное платье, Сара! И это все для меня!

Когда он отошел на шаг, чтобы снова окинуть ее влюбленными глазами, Сара лукаво посмотрела на него и игриво сказала:

— А может статься, что и не для тебя. У Абеля есть еще неделя!

После чего с визгом втянула голову в плечи, потому что Эрик заревел как дикий зверь и, размахивая руками, бросился вон из дома, со страшной силой захлопнув за собой дверь. Это происшествие взволновало Сару больше, чем она ожидала, поскольку в ней проснулись давно забытые страхи и сомнения. Она даже немного всплакнула, потом отложила платье и направилась к скале Флагшток, чтобы посидеть в одиночестве на ее вершине и подумать. Но когда она дошла до нужного места, оказалось, что там собралась небольшая группа людей, которые оживленно обсуждали погоду. Море было спокойным, солнце светило вовсю, но по воде шли какие-то странные полосы, то темные, то светлые, а камни, выступающие из воды рядом с берегом, были окружены белой пеной, которую волны завивали в большие спирали и уносили в море. Ветер изменил направление и гнал на берег холодный пронизывающий воздух. Из сквозной промоины, которая начиналась в скале со стороны открытого моря и выходила в гавань, периодически с грохотом вылетала вода. Над бухтой, тревожно крича, беспокойно носились чайки.

— Не нравится мне это, — услышала Сара слова старого рыбака, обращенные к одному из спасателей. — Я такое море видел лишь раз, когда «Коромадель», возвращавшийся из восточной Индии, разлетелся на куски в заливе Диззард!

Сара не стала слушать дальше. Ее всегда пугали рассказы об опасностях, кораблекрушениях и стихийных бедствиях. Она вернулась домой, снова взялась за платье и стала думать, как при следующей встрече извиниться перед Эриком, чтобы успокоить его… но при первой же возможности после свадьбы дать ему понять, кто в доме хозяин. Опасения старого моряка относительно погоды подтвердились. Вечером налетел шторм. Море вздымалось гигантскими волнами и обрушивалось с западной стороны на берег, сея разрушения на всех островах от Ская до Силли. Все моряки и рыбаки Пенкастла собрались на скалах на берегу и наблюдали за буйством стихии. Неожиданно, когда небо прорезала очередная молния, кто-то заметил небольшой двухмачтовый кеч, идущий под одним кливером в полумиле от гавани. Все глаза и подзорные трубы устремились на него. Когда сверкнула очередная молния, все вскрикнули, узнав в судне «Красотку Элис», торговый корабль, который курсировал между Бристолем и Пензансом, заходя во все порты между ними.

— Да поможет им Господь! — воскликнул главный смотритель порта. — Ибо ничто другое не спасет их, если они оказались в такой шторм между Бьюдом и Тинтэйгелом, когда ветер дует с моря!

Засуетились спасатели. С помощью других отважных людей они втащили на вершину Флагштока машину для запуска сигнальных ракет. Потом зажгли синие огни, чтобы те, кто находился на судне, видели вход в гавань, если попытаются войти в нее. С берега было видно, что на борту корабля люди отчаянно пытаются что-то предпринять, но даже самые сильные и умелые руки уже были не в состоянии спасти судно, и «Красотка Элис» понеслась с огромной скоростью на огромную каменную гору рядом с гаванью, где ее ждала неминуемая гибель. Послышались крики людей, которые в последней отчаянной попытке спасти свои жизни стали прыгать за борт обреченного корабля в беснующиеся волны. Синие огни по-прежнему горели, и все всматривались в беспокойные воды в надежде увидеть лицо какого-нибудь моряка, которому удалось бы выплыть к берегу. Приготовили спасательные веревки, но в волнах не промелькнуло ни одного лица. Среди дежуривших на берегу был и Эрик. Никогда еще его исландское происхождение не проявлялось с такой силой, как в этот роковой час. Он схватил веревку и прокричал в самое ухо смотрителю порта:

— Я спущусь по скале к промоине. Прилив усиливается, и кого-то могло затянуть туда!

— Опомнись! — последовал ответ. — Ты что, с ума сошел? Если ты оступишься и соскользнешь со скалы, тебя уже никогда не найдут! Никто не смог бы удержаться на такой скале в такую погоду, да еще ночью!

— Неправда! — возразил Эрик. — Вспомните, как Абель Бегенна спас меня в такую же ночь, когда моя лодка налетела на Галл-рок. Он вытащил меня из промоины, и сейчас, может быть, кого-нибудь туда засосало, как меня тогда.

После этих слов он растворился в темноте. Гора в устье гавани загораживала свет со скалы Флагшток, но он знал дорогу слишком хорошо, поэтому не мог ошибиться. Благодаря смелости и уверенности, вскоре он уже стоял над входом в промоину на округлом камне, подточенном снизу волнами, под ним бушевала вода. Здесь он был в относительной безопасности, поскольку изогнутая форма камня отражала удары волн, и несмотря на то, что внизу все бурлило как в кипящем котле, на пятачке вверху было более-менее спокойно. К тому же скала приглушала рев бури, и у Эрика была возможность как всматриваться в воду, так и прислушиваться. Как только он замер в напряженной позе с мотком веревки в руках, ему показалось, что откуда-то снизу донесся приглушенный, но полный отчаяния вопль. Он ответил громогласным криком. Дождавшись очередной вспышки, он бросил один конец веревки в воду, где, как ему показалось, в пене промелькнуло лицо человека. Почувствовав, что веревка натянулась, он понял, что его план сработал, и что было сил закричал:

— Обвяжись веревкой, я тебя вытащу!

Потом переместился немного в сторону, где ближе к краю промоины вода была поспокойнее, и, найдя точку опоры для ног, стал поднимать человека на выступающий над промоиной камень. Когда оставалось подтянуть уже совсем немного, он на мгновение остановился, чтобы собраться с духом и сделать последний рывок. Он уже наклонился вперед чтобы подать руку тому, кого тащил из воды, но в эту секунду небо прорезал очередной электрический разряд. Он ярко осветил лица как спасателя, так и спасаемого.

Эрик Сансон оказался лицом к лицу с Абелем Бегенной, и об их встрече не знал никто кроме них самих… и Господа Бога.

От внезапного волнения Эрик содрогнулся. Надежда, которой он жил последние дни, в мгновение ока исчезла из его сердца. С ненавистью Каина он посмотрел на того, кого только что спас от верной смерти. Он увидел, что лицо Абеля просияло, когда тот понял, кто его спаситель, но это только усилило его ненависть. Поддавшись этому чувству, он выпустил веревку из рук и сделал шаг назад. В следующую секунду проснувшаяся совесть заставила его снова броситься к краю камня и схватить веревку, но было слишком поздно.

Не успев понять, что происходит, Абель с полным отчаяния криком полетел вниз, путаясь в веревке, которая должна была стать его спасением, и черные ревущие волны жадно сомкнулись над ним.

Словно обезумев, Эрик с округлившимися от ужаса глазами стал карабкаться вверх на отвесную скалу, не думая об опасности, и снедаемый лишь одним желанием: как можно быстрее оказаться среди живых людей, чьи слова заглушат продолжавший звенеть в ушах крик летящего в пропасть Абеля. Когда он взобрался на вершину Флагштока, его тут же обступили со всех сторон, и сквозь рев урагана он услышал, что к нему обращается смотритель порта:

— Услышав крик, мы подумали, что это ты сорвался и упал в море! Почему ты так побледнел? А где веревка? Там, внизу, кто-нибудь был?

— Никого там не было, — прокричал он в ответ, не в силах признаться в том, что бросил своего друга в море в том самом месте и при тех же обстоятельствах, при которых тот когда-то спас его самого. Он надеялся, что будет достаточно солгать сейчас один раз, чтобы больше никто и никогда не вспоминал о сегодняшнем происшествии. Свидетелей не было, а если до конца дней у него перед глазами будет стоять бледное лицо Абеля, такое, каким оно было в последние секунды его жизни, а в ушах будет звенеть его крик, что ж, по крайней мере, кроме него об этом никто не узнает. — Никого, — еще громче повторил он. — Я просто поскользнулся на камне, и веревка упала в море.

С этими словами он затерялся в толпе, а потом незаметно скользнул на тропинку, и помчался вниз по крутому склону скалы Флагшток, и бежал до самого дома.

Заперев дверь на замок, он, не раздеваясь, упал на кровать и неподвижно пролежал так весь остаток ночи, уставившись в потолок. В темноте ему мерещилось бледное мокрое лицо, на котором радостная улыбка сменяется смертельным ужасом, а воспоминание о жутком крике заставляло его сердце замирать от страха.

К утру шторм утих и снова установилась хорошая погода, лишь море все еще выплескивало на берег остатки нерастраченной ярости в виде редких, но мощных волн. На воде покачивались обломки разбившегося корабля. К берегу прибило два тела: одно капитана погибшего кеча, а второе — какого-то моряка, которого никто раньше не видел.

С Сарой Эрик увиделся только вечером. Он не стал заходить в дом, просто заглянул в открытое окно.

— Ну что, Сара? — громко сказал он. — Подвенечное платье готово? В воскресенье свадьба!

Сара была рада, что примирение произошло так просто, но, видя, что буря миновала и что ее страхи были беспочвенны, совершенно по-женски допустила ту же самую ошибку:

— В воскресенье так в воскресенье, — сказала она, не поднимая головы. — Но только если в субботу не вернется Абель.

Тут она кокетливо подняла глаза, хоть сердце у нее сжалось от страха при мысли о новом взрыве ярости горячего любовника. Но в окне уже никого не было. Надув губки, она вернулась к работе.

В следующий раз она увидела Эрика только в воскресенье днем в церкви, когда в присутствии всех прихожан их имена были произнесены в третий раз, и он подошел к ней с видом человека, который наконец получил то, чего давно добивался. С одной стороны это было ей приятно, но с другой она почувствовала, что гордость ее ущемлена.

— Не торопитесь, мистер! — сказала она, оттолкнув его от себя под общее хихиканье остальных девушек. — Будьте добры, дождитесь следующего воскресенья… Вернее даже следующего понедельника! — добавила она, искоса взглянув на него. Все присутствующие девушки снова прыснули, а молодые люди грубо захохотали. Они подумали, что подобное обхождение заставило его побледнеть как полотно и отвернуться. Но Сара, которой было известно больше остальных, рассмеялась, потому что заметила в его глазах торжество, хоть лицо его словно свело судорогой.

Следующая неделя прошло спокойно, если не считать того, что Сару несколько раз охватывала необъяснимая тревога, а Эрик по ночам выходил на улицу и бродил вокруг своего дома, как призрак. Когда он замечал кого-нибудь рядом, то вел себя смирно, но потом шел в горы и оглашал склоны и ущелья безумным криком. Это его немного успокаивало, и он мог еще какое-то время держать себя в руках. Всю субботу он не выходил из дому. Соседи подумали, что парень, которому завтра предстояло жениться, наверное, просто слегка оробел, поэтому не стали беспокоить его визитами. Только один раз его спокойствие было нарушено. К нему зашел лодочник. Он сел на стул и, прежде чем заговорить, какое-то время сидел молча.

— Эрик, — наконец сказал он. — Вчера я был в Бристоле. Заказывал у канатчика новую веревку вместо той, что ты потерял ночью во время шторма. Там я встретил Майкла Хивенса, это тамошний продавец. Он рассказал мне, что Абель Бегенна примерно полторы недели назад прибыл на борту «Морской звезды» из Кантона и что он положил в Бристольский банк большую сумму денег на имя Сары Бегенна. Он сам об этом рассказал Майклу… И еще он сказал ему, что собирается на «Красотке Элис» добраться до Пенкастла. Держись, старина! — воскликнул он, потому что после этих слов Эрик застонал, закрыл лицо руками и склонил голову на колени. — Я знаю, он был тебе другом, но ему уже не поможешь. Должно быть, в ту страшную ночь он пошел на дно вместе с остальными. Я подумал, лучше уж я тебе об этом расскажу, чем до тебя дойдет это каким-то другим путем. Ты можешь подготовить Сару Трэфьюзис к этой ужасной новости. Они ведь когда-то дружили, а женщины всегда принимают такое близко к сердцу. Только сдается мне, не стоит рассказывать ей об этом в день свадьбы!

Лодочник поднялся и ушел, а Эрик так и остался сидеть, уткнувшись лицом в колени.

«Бедняга! — прошептал лодочник, выходя из дома Эрика. — Он так расстроился. Что поделать! Еще бы, они ведь когда-то были не разлей вода. К тому же Абель однажды спас ему жизнь!»

В тот же день около полудня дети, выйдя из школы, как обычно после короткого дня, стали расходиться по домам по дорогам, тянущимся в скалах вдоль береговой линии. Через какое-то время несколько ребятишек примчались в гавань, где несколько мужчин выгружали уголь из грузового кеча и целая толпа зевак наблюдала за их работой, и наперебой взволнованно закричали:

— На входе в гавань плавает дельфин! — кричал один. — Мы видели, как он выплыл из промоины! У него длинный хвост, и плыл он глубоко под водой!

— Никакой это не дельфин! — перекрикивал его другой. — Это тюлень, только с длинным хвостом. Он выплыл из пещеры!

Остальные дети кричали что-то свое, но все сходились в том, что это «нечто» выплыло из подводной пещеры и у него был длинный тонкий хвост, такой длинный, что они даже не смогли увидеть его конца. Последнее, правда, вызвало у мужчин дружный хохот, но, поскольку было очевидно, что на входе в гавань действительно что-то плавает, многие — молодые, старые, мужчины и женщины — отправились на другую сторону горы, чтобы посмотреть на невиданного доселе представителя морской фауны — длиннохвостого тюленя или дельфина. На море был прилив, дул легкий бриз, и по воде шла рябь, поэтому лишь изредка кому-нибудь удавалось рассмотреть что-нибудь на глубине. После длительного и напряженного всматривания одна женщина крикнула, что она увидела что-то большое, движущееся под водой. Сразу же все бросились к ней, но не успела собраться толпа, как волнение на воде стало таким сильным, что ничего определенного разобрать было уже нельзя. Когда женщину стали спрашивать, что она видела, последовал такой путаный и маловразумительный рассказ, что все решили, что у нее просто разыгралось воображение и ей все померещилось. Если бы не рассказы мальчишек, ее бы вообще не стали слушать. Женщина уже почти дошла до истерики, пытаясь убедить всех, что она видела «что-то похожее на свинью, у которой кишки вывалились наружу», но к ее словам серьезно отнесся только старый спасатель, который, впрочем, ничего не говорил, а только хмуро качал головой. До самого вечера, когда все уже разошлись, он всматривался в воду, но выражение его глаз означало лишь одно: разочарование.

На следующее утро Эрик проснулся рано, всю ночь он не сомкнул глаз и теперь обрадовался утреннему свету, когда можно было наконец встать и чем-нибудь заняться. Он побрился (бритву пришлось держать той рукой, которая не дрожала) и облачился в свадебный костюм. Лицо его осунулось, за несколько последних дней он словно постарел на годы, только в глазах по-прежнему светился дикий торжествующий огонь, и еще он беспрестанно твердил вполголоса: «Сегодня у меня свадьба! Теперь уже Абель не имеет на нее прав… Будь он хоть живой, хоть мертвый!.. хоть живой, хоть мертвый!» Он сел в свое любимое кресло и, уставившись в одну точку, стал дожидаться времени, когда нужно будет отправляться в церковь. С первым ударом церковного колокола он встал и вышел из дома, аккуратно закрыв за собой дверь. Бросив взгляд на реку, он увидел, что прилив закончился. В церкви он сел рядом с Сарой и ее матерью и крепко сжал руку невесты, будто боялся ее потерять. После службы Эрик и Сара поднялись со своих мест и священник объявил их мужем и женой перед полным залом прихожан, поскольку никто не захотел уходить. Эрик держался высокомерно. Когда свадебная церемония совершилась, Сара взяла мужа за руку и они вместе направились к выходу из церкви. Родителям присутствовавших мальчишек и девчонок пришлось крепко держать своих детей, потому что те порывались весело припустить вслед за молодоженами.

Дорога из церкви проходила прямо мимо заднего двора коттеджа Эрика, самый узкий ее отрезок был между его домом и домом его ближайшего соседа. Когда молодожены миновали этот участок, остальные прихожане, которые следовали за ними толпой, немного поотстав, услышали долгий душераздирающий вопль невесты. Все тут же бросились вперед и увидели, что она стоит на берегу с безумными глазами и дрожащей рукой показывает на обмелевшее русло реки прямо напротив двери в дом Эрика Сансона.

Вода, уйдя с отливом, оставила на этом месте бездыханное тело Абеля Бегенны. Веревка, которая была обмотана вокруг талии, свободным концом зацепилась за причальный столб и удержала его на этом месте. Локоть правой руки угодил между камнями, так что рука его как будто была протянута к Саре, и мокрые скрюченные пальцы словно готовились впиться в ее ладонь.

Все, что случилось после, для Сары Сансон навсегда осталось в тумане. Когда она пыталась вспомнить, что произошло после того, как она увидела тело, в ушах у нее начинало гудеть, а в глазах темнело. Единственное, что она запомнила, и запомнила на всю жизнь, это тяжелое дыхание Эрика, который сделался бледнее самого утопленника, и его тихие слова:

— Помощь дьявола! Вот его вера! Вот его цена!

Крысиные похороны

Если выехать из Парижа по Орлеанской дороге, пересечь Энсент и свернуть направо, то окажешься в диком и довольно неприятном месте. И слева, и справа, и спереди, и сзади, куда ни посмотри, со всех сторон здесь высятся огромные кучи мусора и отбросов, которые собирались в этом месте столетиями.

У Парижа, как у любого города, кроме дневной жизни есть еще и ночная жизнь, и если какой-нибудь праздный путешественник, возвращаясь поздно вечером в свой отель на Рю-де-Риволи или Рю-Сен-Онорэ, или же выходя из него рано утром, окажется неподалеку от Монружа (если ему еще не случилось побывать там до того), он сможет легко догадаться о предназначении огромных фургонов, похожих на паровые котлы на колесах, которыми уставлены все дороги.

В каждом городе существуют специальные службы, созданные для того, чтобы обеспечить его конкретные потребности и решать определенные городские задачи. Для Парижа одним из самых значимых вопросов является уборка мусора. Ранним утром (а Париж просыпается очень рано) на большинстве улиц, почти в каждом дворе, чуть ли не у каждого дома можно увидеть большие деревянные ящики, такие, которые иногда еще встречаются и в американских городах, даже в некоторых районах Нью-Йорка. В них жильцы окрестных домов и владельцы ночлежек сбрасывают накопившийся за предыдущий день мусор. Вокруг этих ящиков собираются грязные опустившиеся мужчины и женщины с голодными глазами, все имущество которых состоит из поношенного мешка или корзины, переброшенной на веревке через плечо, и рогатины, которой они роются в мусоре, внимательно изучая каждую мелочь. С ловкостью китайца, орудующего деревянными палочками, этими рогатинами они подхватывают и опускают в мешки и корзины все, что, по их мнению, может представлять ценность. Перерыв один ящик, они направляются к следующему, и так без конца.

Париж — город, не терпящий разрозненности, все здесь стремится к единоначалию, или, выражаясь современным языком, к централизации, а централизация всегда тесно связана с классификацией. В давние времена, когда централизация находилась на стадии становления, классификация уже существовала в виде разбиения на группы и группирования самих групп всего сходного или имеющего аналогичные признаки, в результате чего и возникало нечто общее, единое для всех, или, другими словами, центральная точка. В результате мы видим бесчисленное множество длинных, бесконечно разветвляющихся щупалец, в центре которых находится гигантская голова, наделенная всеобъемлющим мозгом, внимательными глазами, замечающими любую мелочь, чуткими ушами и ненасытной всепожирающей пастью.

Другие города также похожи на различных птиц, зверей или рыб, но только тех, которые наделены обычным аппетитом и желудком. И только Париж сравнивают со спрутом. Являясь продуктом централизации, доведенной до абсурда, именно своим чревом он больше всего напоминает это адское создание.

Те туристы, которые приезжают в Париж лишь затем, чтобы посетить местные рестораны и достопримечательности, проводят здесь три дня и потом несказанно удивляются, как это обед, который в Лондоне стоил бы около шести шиллингов, в кафе дворца Пале-Рояль обходится всего в три франка. Они бы не так удивлялись, если бы приняли во внимание законы классификации, на которых зиждется вся жизнь Парижа, им бы пришлось смириться с тем, благодаря чему город и заполонили разного рода оборванцы и нищие.

Париж в 1850 году был совсем не таким, каким он является сегодня, а те, кто видел этот город во времена Наполеона и барона Османна [8] , вряд ли могли себе представить, как выглядела столица за сорок пять лет до того.

Однако к тем вещам, которые за все это время совершенно не изменились, относятся городские районы, в которых собирается мусор. Все мусорные кучи в мире выглядят одинаково, во всех странах и во все времена. Родовое сходство свалок идеально, так что путешественник, который забредет в окрестности Монружа, может без труда представить себе, что оказался в 1850-м.

В этом году мне пришлось надолго приехать в Париж. Я был сильно влюблен в одну молодую леди, которая, хоть и отвечала мне взаимностью, не смела ослушаться воли родителей, которые запретили ей не только встречаться, но даже переписываться со мной в течение года. Мне и самому приходилось соблюдать поставленные ими условия, рассчитывая через год получить их согласие на свадьбу. Я дал слово ровно на год покинуть страну и не писать любимой до окончания установленного срока.

Разумеется, мне казалось, что время тянется мучительно медленно. Рядом со мной не было никого из родных и друзей, с кем бы я мог поговорить об Элис, и никто из ее семьи, к сожалению, не обладал достаточным душевным благородством, чтобы хоть изредка сообщать мне о ее здоровье и благополучии. Шесть месяцев я провел в скитаниях по Европе. Но жизнь на колесах успокоения не принесла, поэтому я решил остановиться в Париже. Там, по крайней мере, я буду находиться в достаточной близости к Лондону на тот случай, если вдруг паче чаяния меня призовут вернуться раньше намеченного срока. Воистину, несбывшиеся надежды повергают в уныние, и я был лучшим тому подтверждением, поскольку в придачу к не оставлявшему меня ни на секунду желанию взглянуть хоть раз на милое мне лицо меня постоянно тяготило предчувствие, что какое-то происшествие помешает мне в назначенное время предстать перед Элис, доказывая этим, что за весь длительный испытательный срок я не потерял веру в ее верность и свою любовь. Поэтому все рискованные затеи, до которых я был большой охотник, приносили мне удовольствие вдвое большее, чем обычно, ведь мне было что терять.

Как любой турист, я объездил все самые интересные достопримечательности в течение первого месяца пребывания в Париже, так что второй месяц я посвятил поиску увеселений в других местах. После нескольких поездок в популярные среди путешественников пригороды я начал осознавать, что здесь существует и terra incognita, о которой не пишут в путеводителях, дикие, малозаселенные места между известными всему миру предместьями. Постепенно я пришел к выводу, что мне стоит как-то упорядочить свои исследования, и стал каждый день начинать свой путь с того места, на котором остановился вчера.

Со временем странствия привели меня в окрестности Монружа. Я обнаружил, что здесь заканчиваются исследованные территории, и начинаются земли столь же мало изученные, как и те места, в которых берет начало Белый Нил. Итак, я решил всесторонне изучить жизнь оборванцев, населяющих эти кварталы, их среду обитания, поведение и привычки.

Надо сказать, что задача, которую я поставил перед собой, не относилась к разряду приятных занятий, к тому же была трудна и напрочь лишена надежды на какое-либо вознаграждение. Однако, вопреки здравому рассудку, во мне разгорелось упрямое любопытство. Я приступил к исследованиям с энергией большей, чем когда брался за что-либо, сулившее явную выгоду или пользу.

Однажды в самом конце сентября, когда уже перевалило за полдень, я вошел в святая святых этого города праха. Было заметно, что здесь собирались обитатели окружающих свалок, поскольку в горах мусора у дороги стала наблюдаться определенная упорядоченность. Я шел между этих куч, которые напоминали часовых, охранявших вход, намереваясь проникнуть в самое сердце страны нищих.

По дороге мне показалось, что из-за мусорных навалов за мной наблюдают, то исчезая, то появляясь вновь, какие-то тени. Район этот напоминал Швейцарские Альпы в миниатюре, поэтому уже очень скоро начало дороги скрылось за одним из бесчисленных поворотов.

Наконец я вышел к месту, которое походило на городок или коммуну бедняков. Здесь было много лачуг или, скорее, хибар, таких, которые нередко можно увидеть в районе Адлановых болот: невзрачные строения с плетеными стенами, залепленными грязью, и грубыми крышами, сделанными из соломы, найденной рядом с конюшнями… Приличный человек ни за что на свете не согласился бы зайти в один из таких домов. Даже на акварели они могли бы выглядеть живописно только в том случае, если бы автор решил приукрасить природу. В самой глубине стояло сооружение (у меня язык не поворачивается назвать это домом) такого странного вида, которого мне еще видеть не приходилось. Неимоверных размеров старинный шкаф, очевидно, стоявший когда-то в будуаре какой-нибудь дамы, жившей во времена Карла Седьмого или Генриха Второго, был превращен в жилое помещение. Двери его были распахнуты, открывая взору все домашнее хозяйство. Одна половина шкафа представляла собой некое подобие гостиной примерно четыре на шесть футов, в которой над жаровней с углем сидели, потягивая трубки, не меньше шести старых солдат в сильно потрепанной, заношенной до дыр военной форме эпохи Первой республики. Выглядели они как натуральные mauvais sujet [9] . Затуманенные глаза и приоткрытые рты выдавали в них пленников абсента, в общем, вид у них был изможденный и помятый, только глаза были жестокими, как бывает после попойки. Вторая половина шкафа, очевидно, сохранила свой первоначальный вид, только глубина полок, которых здесь было шесть, была уменьшена наполовину, и на каждой полке из тряпок и соломы было оборудовано место для лежания. Все шестеро обитателей этого колоритного пристанища проводили меня заинтересованными взглядами, когда я прошел мимо их жилища, не останавливаясь. Отойдя на приличное расстояние, я все же обернулся и увидел, что они о чем-то шепчутся, вплотную сдвинув лбы. Мне это совсем не понравилось, поскольку места здесь были пустынные, а вид этих людей совершенно не внушал доверия. Однако я решил, что при дневном свете они вряд ли решатся напасть на меня, поэтому пошел своей дорогой, углубляясь в самое сердце этой пустыни. Тропа была такой извилистой, что я, миновав несколько крутых поворотов, совершенно потерял ориентацию, и даже компас мне не помогал определить, в каком направлении я движусь.

Через какое-то время я, зайдя за очередной поворот, натолкнулся на большую кучу соломы, на которой сидел старый солдат в изношенном мундире.

«Надо же, — подумал я. — Армия Первой республики тут неплохо представлена!»

Когда я проходил мимо солдата, он даже не посмотрел в мою сторону. Его застывший взгляд был устремлен в одну точку на земле. «Да, — снова подумал я. — Вот что может сделать с человеком война! Для этого старика уже не существует такого понятия, как любопытство!»

Однако, пройдя несколько шагов, я быстро обернулся и увидел, что ошибался. Ветеран провожал меня взглядом с каким-то необычным выражением. Он показался мне поразительно похожим на тех шестерых солдат, которых я встретил ранее. Заметив, что я на него смотрю, он как-то поник и опустил глаза, я же не стал более забивать себе голову мыслями о нем и отправился дальше.

Спустя какое-то время я повстречал еще одного старика в военной форме, и он точно так же не замечал меня, пока я проходил мимо.

Дело близилось к вечеру, и я начал думать, что пора бы возвращаться. Но, развернувшись, я увидел перед собой целый лабиринт тропинок между огромными кучами мусора. Понять, какая из них вывела меня сюда, было совершено невозможно. Я так растерялся, что решил спросить у кого-нибудь дорогу, но, посмотрев по сторонам, никого не увидел. Тогда у меня возникла идея пройти еще немного вперед, может быть, я встречу кого-нибудь… не в старой военной форме.

И мне повезло, потому что, пройдя пару сотен ярдов, я натолкнулся на одиноко стоящую лачугу, похожую на те, что я уже видел раньше, только эта явно предназначалась не для жилья. Эта конструкция представляла собой три стены, накрытых крышей. Судя по мусору, разбросанному вокруг, я понял, что здесь производится сортировка. Под крышей, сгорбившись, сидела сморщенная, как старый гриб, старуха. Я подошел, чтобы спросить дорогу.

Увидев меня, она поднялась и тут же вступила в разговор. Я понял, что оказался в самом сердце Царства Мусора и смогу узнать все о жизни парижских нищих, особенно если моим проводником в мир свалок и помоек будет старуха, которая выглядит как старейшая обитательница этой «страны».

Я стал расспрашивать ее, и ответы были весьма интересны. Она была одной из тех парижанок, которые во времена революции отличились особой жестокостью и проводили дни у гильотины, на которой совершались казни. Прервав свой рассказ, она неожиданно сказала:

— Мсье, должно быть, уже устал стоять, — обмахнула какой-то старой тряпкой старый хлипкий табурет и жестом пригласила меня присесть.

У меня не было никакого желания садиться, но старуха была вежлива, и мне не хотелось обидеть ее отказом. К тому же слушать рассказ того, кто своими глазами видел взятие Бастилии, было чрезвычайно интересно, я сел, и наш разговор продолжился.

Пока мы говорили, из-за задней стены лачуги вышел старик, по виду еще более древний и морщинистый, чем старуха.

— А вот и Пьер. Теперь мсье, если захочет, сможет послушать действительно интересные рассказы. Пьер самолично участвовал во всем, начиная с Бастилии и заканчивая Ватерлоо.

Пьер по моей просьбе сел рядом с нами на второй табурет, и мы погрузились в море воспоминаний о революции. Этот старик хотя и был одет как огородное пугало, ничем не отличался от тех шестерых ветеранов.

Мой табурет стоял в самой середине низкой лачуги, слева от меня, немного впереди, сидела старуха, справа — старик. Все вокруг было завалено хламом, но здесь было и такое, чего мне лучше было бы не видеть вовсе. В одном углу кучей были свалены тряпки, которые, казалось, шевелились из-за неимоверного множества паразитов, находившихся в них. В другом углу валялись кости, издававшие такую вонь, что у меня кружилась голова и темнело в глазах. Иногда, бросая взгляд на кучи вокруг, я замечал блестящие глазки крыс, которыми кишело это место. Видеть этих тварей очень неприятно, но была здесь вещь и пострашнее: жуткий старый топор, которым мясники разделывают туши, с железной ручкой, покрытой комьями свернувшейся крови. Он стоял справа от меня у стенки лезвием вниз. Но даже на эти вещи я отвлекался мало. Рассказы стариков были такими захватывающими, что я просто не мог себя заставить прервать их. Наконец сумерки опустились на мусорные холмы, которые темными тенями накрыли долины между ними.

Постепенно меня стало охватывать беспокойство. Я не мог точно указать его причину, только мне стало как-то не по себе. Беспокойство — чувство врожденное, оно служит человеку для того, чтобы предупреждать об опасности. Психическое восприятие — страж разума, и когда оно подает тревожные сигналы, мозг начинает работать в полную силу, хотя порой это происходит бессознательно.

В тот раз так было и со мной. Я вдруг осознал, где нахожусь и что меня окружает; задумался над тем, смогу ли я убежать, если на меня нападут. И тут безо всяких видимых причин на меня обрушилось острое ощущение того, что я в опасности. Благоразумие шептало: «Оставайся спокоен и не подавай виду!», и я остался спокоен и не подал виду, поскольку понимал, что на меня направлены четыре внимательных глаза. «Четыре… если не больше». Боже мой, какая страшная мысль! Вокруг этой жалкой лачуги запросто может прятаться целая банда головорезов, из тех отчаянных злодеев, не знающих жалости, которых может произвести на свет полвека непрекращающихся революций.

Подстегнутые чувством опасности, мои мысли заработали в ускоренном режиме, я стал замечать малейшие подробности происходящего вокруг. В первую очередь я обратил внимание на то, что старуха не сводит глаз с моих рук. Я непроизвольно сам посмотрел на них и понял, в чем заключалась причина ее любопытства. Перстни. На мизинце левой руки у меня была большая печатка, а на мизинце правой — перстень с крупным бриллиантом.

В голове пронеслась мысль, что если мне действительно угрожает опасность, лучше всего будет сделать вид, что я ни о чем не догадываюсь. Соответственно я завел разговор о вещах, которые можно найти здесь, на свалке, после чего уже нетрудно было перевести разговор на драгоценности. Затем, дождавшись подходящего момента, я спросил старуху, разбирается ли она в подобных вещах. Она ответила, что немного разбирается. Тогда я протянул ей правую руку и попросил сказать, что она думает о моем перстне. Она ответила, что глаза у нее плохо видят, и наклонилась, чтобы получше рассмотреть украшение. Тогда я с самым равнодушным видом сказал:

— О, простите меня! Так вам будет лучше видно.

И сняв перстень с пальца, протянул ей. Лицо ее озарилось недобрым огнем, когда она взяла в руки перстень. Она бросила на меня быстрый и внимательный взгляд.

Какое-то время она простояла не разгибаясь, держа мой перстень прямо перед носом, как будто внимательно рассматривала его. Старик задумчиво посмотрел вдаль, порылся в карманах, достал бумажный пакетик с табаком, трубку и стал наполнять ее. Я воспользовался тем, что их внимание на какое-то время отвлеклось от меня, и осторожно осмотрелся по сторонам. Начинало темнеть, поэтому видно было плохо. Впрочем, за то время, пока мы разговаривали, ничего и не изменилось. Все те же груды грязного тряпья, окровавленный топор по-прежнему стоит в правом углу, и всюду зловеще поблескивают глаза крыс. Их было видно даже сквозь щели в досках, из которых была сделана задняя стенка этого убогого дома. Но что это? Эти глаза как будто больше и горят ярче и злобнее!

На секунду мое сердце остановилось, и все вокруг завертелось, словно после порядочной дозы спиртного. Я не рухнул на пол лишь потому, что это состояние покинуло меня так же быстро, как налетело, и я просто не успел потерять равновесия. Но уже через миг я похолодел, в лед обратились моя энергичность, самообладание (которые, как мне казалось, были у меня идеальными), ощущения и инстинкты.

Я вдруг осознал всю глубину угрожавшей опасности. Со всех сторон меня окружают страшные люди, которым нечего терять. Они наблюдают за мной. Я даже не мог себе представить, сколько их лежит на земле там, за задней стенкой, ожидая подходящего момента, чтобы напасть. Я понимал, что Господь не обделил меня ростом и силой, и они это тоже понимали. Еще они знали, что я англичанин, поэтому просто так в руки не дамся. И они, и я выжидали. Я почувствовал, что последние несколько секунд дали мне определенное преимущество, поскольку я осознал, в какой ситуации нахожусь и откуда следует ждать опасности. Настало время, подумал я, испытать свою храбрость. Это был экзамен на психологическую выносливость. Проверка бойцовских качеств может последовать позже!

Старая женщина подняла голову и как будто удовлетворенно сказала:

— Очень хорошее кольцо… Просто замечательное кольцо! Да. Когда-то и у меня были такие. Множество. И кольца, и браслеты, и серьги. В свое время я задавала этому городу жару! Но сейчас обо мне забыли. Меня все забыли. Все? Нет, что я говорю… Те, кто сейчас живет там, обо мне никогда и не слышали. Разве что их деды помнят меня… Некоторые из них, — добавила она и хрипло рассмеялась. Но потом, должен признаться, старуха меня удивила. Грациозным жестом, в котором чувствовались отголоски былой куртуазности, хотя и неохотно, она вернула мне кольцо.

Старик метнул на нее свирепый взгляд, привстал со стула и протянул ко мне руку:

— Позвольте-ка мне взглянуть!

Я уже хотел дать ему кольцо, но старуха сказала:

— Нет! Нет! Не давайте его в руки Пьеру. У него есть свои причуды. Он постоянно все теряет, а ваше кольцо такое красивое!

— Вот ведьма! — зло бросил старик.

Неожиданно старуха снова заговорила, причем явно громче, чем того требовало расстояние между нами:

— Подождите! Я хочу вам рассказать про одно кольцо. — Что-то в ее голосе мне не понравилось. Может быть, на меня воздействовала моя сверхчувствительность, потому что в тот момент я находился на пике нервного напряжения, но мне показалось, что она обращается не ко мне. Украдкой посмотрев по сторонам, я увидел крысиные глазки в куче костей, но за задней стеной глаза исчезли. Однако пока я всматривался, они появились снова. Слово «подождите», брошенное старухой, дало мне отсрочку от нападения, те люди за дощатой стеной снова приникли к земле.

— Когда-то у меня пропало кольцо… изумительное кольцо с бриллиантом, которое принадлежало королеве. Его подарил мне сборщик налогов, он потом перерезал себе горло, когда я дала ему от ворот поворот. Я подумала, что кольцо украдено, и решила, что это дело рук кого-то из слуг, но, проверив всех, кольца так и не нашла. Пришлось вызывать полицию. Они, когда приехали, сказали, что, возможно, кольцо случайно провалилось в канализацию. Мы спустились под землю… я — как была, в роскошном наряде, потому что не доверяла им, думала, что они, если найдут мое прекрасное кольцо, просто не отдадут его мне! С тех пор я уже намного лучше знаю канализацию… и крыс, которые в ней живут! Но я никогда не забуду тот ужас, который испытала при виде их глаз. Это была настоящая стена из сотен, тысяч глаз, которые смотрели на нас из всех темных мест, куда не проникал свет наших факелов. В общем, мы оказались в канализационной трубе под моим домом и там, покопавшись в жидкой грязи, нашли-таки мое кольцо. После чего поднялись на поверхность.

Но, перед тем как покинуть канализационную трубу, мы увидели в ней кое-что еще! Когда мы подходили к лестнице, ведущей наверх, нам навстречу вышли канализационные крысы, только на этот раз то были люди. Они рассказали полицейским, что один их товарищ пошел в сточную трубу и не вернулся. Это произошло совсем недавно, перед самым нашим спуском, так что он не мог далеко уйти, и мы еще могли его спасти. Они очень просили помочь разыскать его, так что мы повернули назад. Меня хотели отговорить, но я твердо решила идти со всеми. Для меня это было лишь способом пощекотать нервы, и к тому же кольцо-то ведь уже лежало у меня в кармане. Отойдя вглубь ходов совсем немного, мы кое-что увидели. Воды здесь было немного, поэтому мы видели все, что лежало на дне: обломки кирпичей, мусор и тому подобное. Там же лежало и это. Он отчаянно боролся за свою жизнь, но их было слишком много! Много времени им не понадобилось. Его кости были еще теплыми, но совершенно голыми. Крысы сожрали даже своих сородичей, которые погибли в том бою, вокруг человеческих костей были разбросаны крысиные. К смерти товарища они (люди) отнеслись спокойно, даже подшучивали над его участью, когда нашли его костяк, хотя всего несколько минут назад стремились помочь ему. Между жизнью и смертью они не делали разницы!

— А сами вы не испугались? — спросил я ее.

— Испугалась? — рассмеялась она. — Чтобы я испугалась? Спросите Пьера. Но тогда я была молода и, видя вокруг бесчисленное множество крысиных глаз, немного забеспокоилась. Но все равно, я шла самой первой! Такой уж у меня характер! Я всегда иду впереди мужчин! Мне нужен только подходящий случай, что проявить это свое качество. А того беднягу съели полностью, на костях не осталось ни куска мяса, хотя никто не слышал ни криков, ни шума!

Сказав это, она жутко рассмеялась таким кудахтающим смехом, которого мне не приходилось ни слышать, ни видеть ранее. Одна великая поэтесса так описывает пение своей героини: «Не знаю я, что большее блаженство — видеть, как она поет, иль слышать!» [10]

Так же (кроме блаженства) можно было сказать о самой старухе, ибо не знаю я, что было отвратительнее: ее грубый, злой и довольный сатанинский смех либо ужасный черный квадрат губ, растянутых в плотоядный оскал, напоминающий античную театральную маску, и сверкание нескольких желтых зубов, торчащих из бесформенных десен. По этому ликующему хохоту и улыбке я понял, так же ясно, как если бы мне об этом было громогласно сказано, что участь моя решена и убийцы только поджидают удобного момента, чтобы напасть. В словах старухи я услышал команды, посылаемые ее сообщникам: «Ждите! — как будто приказывала им она. — Еще не время. Первый удар за мной. Дайте мне оружие, и я уж своего не упущу! Ему не спастись! Надо все провернуть по-тихому, так, чтобы он не кричал. Остальное доделают крысы!»

Становилось все темнее, была уже почти ночь. Я еще раз осмотрел лачугу, ничего не изменилось. Тот же окровавленный топор в углу, кучи грязи и глаза, следящие за мной из груды костей и из щелей в задней стене.

Пьер делал вид, что старательно набивает трубку, теперь он чиркнул спичкой и стал ее раскуривать. Старуха сказала:

— Надо же, как быстро потемнело! Пьер, сердце мое, зажги свет!

Пьер встал и с зажженной спичкой направился к лампе, висевшей у входа в лачугу. В лампе был отражатель, поэтому все вокруг сразу осветилось. Было очевидно, что эту лампу зажигали, когда здесь происходила сортировка вещей.

— Да не эту лампу, идиот! Вон ту! Фонарь! — закричала старуха.

Он тут же задул фитиль и направился в левый угол лачуги, бормоча:

— Хорошо, хорошо, мама, сейчас найду.

В темноте, наступившей после внезапной вспышки яркого света, раздался голос старухи:

— Фонарь… Фонарь… Свет фонаря нам, беднягам, милее всего. Фонари сослужили хорошую службу во время революции. Фонари — лучшие друзья нищих, которые кормятся на свалке. Фонари помогают, когда ничего другого не остается.

Не успела она договорить, как раздался какой-то треск, вся лачуга пошатнулась и послышался звук, как будто по крыше протащили что-то тяжелое.

И снова я прочитал послание, скрытое в ее словах: «Пусть кто-то из вас залезет на крышу с удавкой и задушит его, когда он будет выходить, если у нас не получится все обтяпать внутри».

Посмотрев на вход, я на фоне пылающего предзакатного неба увидел свисающий конец веревки. Теперь я действительно был обложен со всех сторон!

Для того чтобы найти фонарь, Пьеру не потребовалось много времени. В темноте я держал глаза в направлении старухи, и когда Пьер чиркнул спичкой, я увидел, что женщина подобрала с земли непонятно каким образом оказавшийся там длинный острый нож или кинжал и спрятала его в складках одежды. Это оружие было похоже на один из тех острых как бритва ножей, которыми пользуются мясники для разделки туш.

Загорелся фонарь.

— Пьер, неси его сюда, — сказала она. — Поставь напротив двери, чтобы мы все могли любоваться им. Видите, как красиво! Он отгоняет от нас ночь! Так-то лучше будет.

Лучше для нее и ее сообщников! Теперь свет падал мне прямо в лицо, но и Пьер, и сама старуха, которые сидели по обе стороны от меня, оставались в тени.

Я почувствовал, что приближается время развязки. Однако понимал, что сигнал к началу будет подавать старуха, поэтому не спускал с нее глаз.

У меня не было никакого оружия, но я знал, что мне нужно делать. В первую же секунду я схвачу мясницкий топор, который стоит в углу, и попробую пробиться к выходу с его помощью. По крайней мере, я заберу с собой на тот свет нескольких негодяев. Я украдкой взглянул в угол, нужно было точно определить положение топора, чтобы не терять ни секунды, когда дойдет до дела.

Боже милостивый! Топор исчез! Я обомлел. Однако самой горестной для меня была мысль не о собственной участи, а о том, что из-за меня будет страдать Элис. Посчитает ли она, что я решил покинуть ее (тот, кто любит или когда-либо любил, поймет горечь этой мысли), или же будет продолжать любить меня еще долго после того, как я без следа исчезну с этого света, ее жизнь превратится в горестную муку, наполненную разочарованием и отчаянием. Страх за судьбу Элис влил в меня силы, вдохнул мужество противостоять злодеям.

Мне кажется, что себя я ничем не выдал. Старая карга следила за мной, как кошка за мышью, и держала руку в складках одежды, сжимая, как я догадывался, длинный страшный кинжал. Наверняка, если бы она заметила, что я пришел в волнение, она бы тут же набросилась на меня как тигрица, чтобы воспользоваться моментом моего замешательства.

Я снова посмотрел в ночь и увидел новую причину для беспокойства. Прямо напротив входа в хибару и по сторонам появились какие-то темные силуэты. Они были неподвижны, но я понимал, что они внимательно следят и готовы в любой миг сорваться с места, чтобы наброситься на меня. Теперь путь был отрезан и с этой стороны.

Вновь осмотрелся кругом. В моменты наивысшего возбуждения и опасности мозг начинает работать очень быстро, и чувства, напрямую подчиненные мозгу, обостряются чрезвычайно. В тот миг я ощутил это. Мне хватило доли секунды, чтобы понять обстановку и оценить ситуацию. Я понял, что топор вытащили, проделав небольшую дыру в гнилой доске. Надо же, до какой степени гнилыми должны быть стены в этом доме, чтобы можно было выломать кусок, не произведя при этом ни малейшего шума!

Лачуга оказалась просто-напросто ловушкой, окруженной со всех сторон. На крыше меня поджидал душитель с веревкой на тот случай, если мне удастся спастись от кинжала старой ведьмы. Перед входом затаились головорезы, за задней стеной залегли убийцы (я видел их глаза через щели в стене, когда последний раз смотрел в ту сторону), дожидающиеся сигнала, чтобы вскочить и наброситься.

Чему быть, того не миновать, подумал я. Как будто просто так слегка повернулся в сторону, на самом деле подыскивая точку опоры для правой ноги, и в следующую секунду вскочил, наклонил голову, защищая ее руками, и подобно рыцарям, которых на бой вдохновляли прекрасные дамы, выкрикнул имя Элис и бросился напролом сквозь заднюю стену лачуги.

Несмотря на то что Пьер и старуха пристально следили за мной, мой решительный поступок застал их врасплох. Пробивая плечом гнилые доски, я заметил, как старуха вскочила на ноги, и услышал, как она зарычала от гнева. Моя нога опустилась на что-то движущееся, отпрыгнув, я понял, что прошелся по спине одного из залегших в засаде мужчин, смотревшего через щели в стене. Гвозди и обломки деревяшек меня немного оцарапали, но в остальном я был невредим. За стеной оказался холм, и, задыхаясь, я бросился вверх. Позади раздался глухой грохот, как будто обрушилась вся хибара.

Подъем на холм оказался кошмарным. Хоть он и не был высоким, его склон был почти отвесным, так что с каждым шагом из-под моих ног вываливались огромные глыбы свалявшегося мусора и золы. В воздух летела пыль, которая душила и заставляла меня кашлять, меня чуть не стошнило от зловония, но я чувствовал, что от того, поднимусь я на холм или нет, зависит моя жизнь, поэтому продолжал изо всех сил карабкаться. Секунды казались часами, но несколько мгновений, выигранные с самого начала, в сочетании с молодостью и силой дали мне большое преимущество, и хоть несколько темных фигур совершенно безмолвно (что было страшнее любого крика и ругани) бросились вслед за мной, я очень быстро достиг вершины. С тех пор мне доводилось подниматься на вершину Везувия, и когда я карабкался вверх по крутому склону в облаках серных испарений, эта ужасная ночь в окрестностях Монружа вспомнилась мне так отчетливо, что я чуть не лишился чувств.

Эта гора мусора была одной из самых высоких. Добравшись до вершины, задыхаясь и с бьющимся, как молот, сердцем, с левой стороны от себя я увидел неясный бордовый свет на небе и чуть ближе мерцание огней. Слава Богу! Теперь я мог определить, где нахожусь, и какой дорогой нужно направляться, чтобы выйти к Парижу!

Остановившись на пару секунд, я оглянулся. Мои преследователи были все еще на приличном расстоянии от меня, но продолжали все так же молча и упорно взбираться по склону холма. Внизу было видно все, что осталось от рухнувшей лачуги: куча обломков в туче пыли, вокруг которой суетились призрачные тени. Все было видно хорошо, потому что там кое-где уже показались языки пламени: старые доски и солома, очевидно, загорелись от фонаря. Однако вокруг царила полная тишина! Не было слышно ни звука! Старые негодяи, очевидно, погибли вместе с домом.

Однако у меня не было времени рассмотреть все внимательно, поскольку я заметил, что несколько темных силуэтов бросилось вокруг холма с обеих сторон, чтобы перекрыть мне спуск, собираясь отрезать дорогу к Парижу. Я, не тратя времени на раздумья, бросился направо вниз по склону и успел как раз вовремя, потому что несколько стариков из тех, которые обходили холм с обеих сторон, успели подбежать почти вплотную, и когда я ринулся вперед между двумя огромными кучами мусора, один даже успел нанести удар тем самым страшным топором из лачуги (вряд ли бы здесь было еще одно похожее орудие), и его лезвие просвистело всего в паре дюймов от меня.

Потом последовала действительно страшная погоня. Для меня не составило труда оторваться от нищих, и даже когда к преследованию подключились несколько женщин и мужчин помоложе, я с легкостью обошел и их. Вот только мне было трудно определить дорогу, я даже не мог ориентироваться по свету в небе, поскольку бежал спиной к закату. Я когда-то слышал, что человек, убегая от преследования, неосознанно всегда поворачивает налево, теперь я в этом убедился на своем опыте. Об этом, очевидно, было известно и тем, кто гнался за мной. Преследователи были больше похожи на хищных зверей, чем на людей, и такие тайны поведения жертвы узнавали на своем опыте. После кратковременного, но мощного рывка я хотел на пару секунд остановиться, чтобы перевести дыхание, но заметил впереди два-три темных силуэта, выбегающих из-за холма справа.

Я оказался в положении мухи, угодившей в паутину! Впрочем, ощущение новой опасности придало мне силы, и я как стрела, выпущенная из лука, помчался к следующему повороту направо. Завернув и пробежав пару сотен ярдов, я развернулся налево и почувствовал, что, по крайней мере, мне удалось не попасть в окружение.

Но погоня продолжалась. Вновь послышался неумолимо приближающийся топот хищников, упорно и беспощадно преследующих жертву; по-прежнему никто не произносил ни звука. Теперь, когда уже почти совсем стемнело, холмы стали казаться объемнее, но не такими высокими. Я был на приличном расстоянии от преследователей, поэтому решил, что у меня есть время взобраться на один их холмов и осмотреться.

Какая радость! Я был близок к границе этого мусорного ада. Вдалеке были видны красные огни Парижа, переливающиеся на фоне холмов едва освещенного Монмартра, на которых лишь кое-где горели яркие, как звезды, точки.

С новыми силами я преодолел несколько последних мусорных куч, которые были значительно меньше предыдущих, и оказался на ровном пространстве. Но даже тогда радоваться было рано. Вокруг царила мрачная темнота, я, очевидно, оказался в одном из тех пустынных и сырых мест, которые располагаются в низинах вокруг крупных городов. Места эти столь унылы и безжизненны, воздух здесь настолько ядовит, что никто, даже безземельная беднота не решается селиться здесь. Глаза уже привыкли к темноте, к тому же я уже покинул лабиринт мусорных куч, поэтому теперь было проще ориентироваться. Конечно, вполне может быть, что это огни Парижа, хоть он и был в нескольких милях отсюда, отражаясь в небе, давали слабый свет. Как бы там ни было, мне было хорошо видно все вокруг.

Впереди была открытая, неприветливая пустошь, монотонный ландшафт которой лишь кое-где оживлялся темными пятнами стоячих болот. Справа вдалеке среди целого роя огней темной горой возвышалась крепость Монружа. А слева на довольно приличном расстоянии сквозь пелену тумана мерцающие в темноте огни указывали на месторасположение Бисетра [11] . Что-то мне подсказало двинуться направо и попытаться добраться до Монружа. Там, по крайней мере, я наконец окажусь в относительной безопасности, и по дороге я мог бы выйти на знакомые места, где бывал ранее. Тут вроде должна быть дорога, соединяющая крепости, кольцом окружающие город.

Я оглянулся. Через холмы на фоне освещенного Парижем неба перебегали темные фигуры, кроме того, справа еще несколько движущихся силуэтов появились между мной и Монружем. Наверняка их целью было отрезать мне дорогу к спасению. Теперь я оказался перед выбором: либо двинуться прямо, либо свернуть налево. Припав к земле, чтобы иметь возможность лучше рассмотреть все вокруг на фоне горизонта, я посмотрел вперед, но не заметил никакого движения. Мне пришло в голову, что, раз мои враги не отрезали путь туда и даже не попытались сделать это, значит, там мне грозит какая-то опасность, поэтому решил двинуться прямо.

Я, конечно, понимал, что это будет отнюдь не приятная прогулка, но действительность оказалась еще хуже. Под ногами чавкала слякоть, я то и дело проваливался по щиколотку в жидкую грязь, которая грозила засосать меня.

Похоже, я спустился в низину, поскольку, оглядевшись, увидел, что поверхность вокруг находится выше, чем там, где стоял я, хотя еще совсем недавно эти места казались плоскими, как стол. Преследователей видно не было. Мне это показалось странным, потому что до сих пор эти ночные тати не отставали, как будто могли идеально видеть в темноте. Каким же я был дураком, что, выходя из дому, решил надеть светлый твидовый походный костюм. Тишина и невозможность видеть врагов при том, что я буквально чувствовал на себе их взгляды, начала все больше и больше угнетать, поэтому, понадеявшись на то, что меня услышит кто-нибудь помимо моих жутких преследователей, я несколько раз крикнул. Никакого ответа не последовало, даже эхо не откликнулось на мои призывы. Какое-то время я простоял неподвижно, уткнувшись взглядом в одну точку. По одной из возвышенностей скользнула темная фигура, потом еще одна и еще. Они были слева и, похоже, хотели перерезать путь вперед.

И вновь я подумал, что в скорости бега им со мной не сравниться, поэтому побежал со всех ног прямо вперед.

Шмяк!

Нога угодила во что-то мягкое и скользкое, и я полетел головой вперед прямо на зловонную лужу стоячей воды. Вода и жидкая грязь, в которые мои руки погрузились по локоть, были до того мерзкими и тошнотворными, что я чуть не лишился чувств. Вдобавок, во время неожиданного падения комья отвратительной жижи полетели мне в лицо, и несколько капель попало в рот, отчего я чуть не задохнулся и закашлялся. Никогда мне не забыть, как я поднимался из этой лужи, вдыхая смрадные испарения, которые призрачным белесым туманом поднимались вокруг. Но хуже всего было то, что с отчаянием загнанного зверя я увидел слева и справа от себя темные фигуры, стремительно несущиеся вперед, чтобы взять меня в кольцо.

Удивительно, как наш мозг начинает работать в секунды наивысшего нервного напряжения, даже когда мыслительная энергия концентрируются на чем-то одном — самом ужасном и требующем немедленного решения вопросе. Мне грозила смертельная опасность, жизнь моя зависела буквально от каждого сделанного мною шага, но странным образом я не мог не удивиться тому непонятному упрямству, с которым эти старики преследовали меня. Их решительность, неизменное молчание и жуткое упорство даже в таких обстоятельствах вызывало во мне наравне со страхом даже некоторое уважение. Какими же они были в расцвете сил? Теперь я понимал, как французской армии удалось одержать победу на мосту Арколе, мог представить, с какими лицами воины старой гвардии по приказу своего императора шли на верную смерть у Ватерлоо! Иногда бывает приятно подумать о подобных героических свершениях, но, к счастью, это не помешало оценить ситуацию, в которой находился сам.

Я понял, что проиграл, врагам удалось обложить меня с трех сторон, они явно загоняли меня в определенном направлении, в левую сторону, где меня поджидала какая-то опасность. Что ж, выбора не было, я побежал в том единственном направлении, которое оставили открытым преследователи. Приходилось передвигаться по дну низины, поскольку преследователи неслись по ее краям. Несмотря на то что вязкая земля затрудняла движения, молодость и физическая тренировка позволили мне не только не дать преследователям приблизиться, но даже увеличить расстояние между ними и мною. Это придало новые силы, открылось второе дыхание. Прямо передо мной было небольшое возвышение. Я взбежал по пологому склону и обнаружил озеро, или скорее огромное болото с мутной водой, на противоположном берегу которого виднелась небольшая, казавшаяся мрачной и совершенно черной запруда. У меня мелькнула мысль, что, если бы только удалось добраться до этой насыпи, то, обретя под ногами твердую почву и некое подобие дороги, я имел бы все шансы на спасение. Посмотрев по сторонам и убедившись, что ни справа, ни слева никого нет, я побежал напрямик, прямо через болото, внимательно глядя под ноги. Передвигаться было нелегко, но, слава Богу, болото было достаточно мелким, чтобы можно было не бояться провалиться в него и застрять. Очень скоро я добрался до запруды и, ликуя, взбежал на земляную насыпь, но там меня ждало новое потрясение. Со всех сторон с земли поднялись темные фигуры и двинулись ко мне, сжимая в руках длинную веревку.

Кольцо замкнулось. Мне уже некуда было бежать, конец был близок.

Оставался последний шанс, которым я и воспользовался. В несколько шагов я пересек насыпь, пробежав между двумя противниками, которые чуть было не схватили меня, и с разбегу бросился в воду с другой стороны запруды.

В любых иных обстоятельствах я бы подумал, что вода здесь слишком грязная и зловонная, но в тот миг она показалась мне такой же приятной, как кристальный источник для изнемогающего от жажды путешественника. Это был путь к спасению!

Преследователи ринулись следом. Если бы веревку держал кто-то один, участь моя была бы решена, потому что он смог бы накинуть ее на меня еще до того, как я отплыл на порядочное расстояние, но, поскольку ее держало множество рук, когда веревка взвилась в воздух и с плеском опустилась на воду, я был уже достаточно далеко. За несколько минут я доплыл до противоположного берега и вышел из воды, освеженный и насколько это было возможно довольный победой.

Оглянувшись, я увидел, что негодяи бросились обегать озеро с обеих сторон. Преследование продолжалось. Снова мне предстояло решить, в какую сторону бежать. Теперь передо мной открылось большое болотистое пространство, очень похожее на то, что я совсем недавно пересек. Углубляться сюда не хотелось, поэтому я на секунду задумался: стоит ли побежать вверх или вниз по насыпи, но тут мне показалось, что я услышал какой-то звук, похожий на удары весел о воду. Я прислушался и закричал.

Ответа не последовало, но звук прекратился. Очевидно, что мои враги где-то раздобыли какую-то лодку. Я сделал пару шагов вниз и побежал налево от того места, где прыгнул в воду. Я снова услышал несколько всплесков, тихих и осторожных, какие издают крысы, когда погружаются в воду, только сейчас ныряло нечто намного большее. Посмотрев на озеро, я увидел, что его темную гладь прорезали несколько выступающих над водой голов. Выходит, несколько супостатов тоже решили пересечь озеро вплавь.

К тому же за спиной послышалось быстрое поскрипывание уключин и шлепки весел о воду. Враги не собирались отставать. Что было сил я побежал вперед. Через пару минут остановившись и тяжело дыша, я оглянулся. На берег из воды выползали несколько темных силуэтов. Усилился ветер, и вода покрылась рябью, заволновалась. Мне приходилось очень внимательно всматриваться себе под ноги, чтобы не споткнуться и не упасть — я понимал, что падение для меня будет равносильно смерти. Еще через какое-то время я оглянулся снова. По дороге на насыпи за мной бежали несколько фигур, но на широкой болотистой равнине их было намного больше. Какую новую опасность это предвещало, я не знал, мог только догадываться. Когда я снова побежал, мне показалось, что я продвигаюсь не по прямой, а все время немного забираю вправо. Я поднял глаза и увидел, что водное пространство стало гораздо шире, чем раньше, насыпь стала намного ниже, и рядом с ней протекал еще один водный поток, на ближнем берегу которого я заметил нескольких преследователей, отделенных от меня болотом. Выходит, я был на острове.

Ситуация, в которой я оказался, была поистине ужасной. Преследователи окружили со всех сторон. Позади я слышал ускоряющийся плеск весел, те, кто греб, словно уже предвкушали близкий конец. Всюду, куда ни посмотри, не было видно ни крыши, ни света. Справа вдалеке что-то темнело, но что это такое, я не мог понять. Чтобы принять решение, как поступать дальше, у меня было не больше секунды. И тогда я спустился с берега и вошел в воду. Загребая изо всех сил руками, я выплыл на середину потока и отдался течению. Проплыв таким образом некоторое расстояние, я дождался, пока на луну наползло темное облако, отчего все вокруг погрузилось в кромешную темноту, снял шляпу, аккуратно положил ее на воду и отпустил. Течение подхватило ее и понесло, я же нырнул и как можно быстрее поплыл под водой направо. Полагаю, под водой я пробыл не менее полминуты и вынырнул очень аккуратно. Обернувшись, я увидел, как моя светло-коричневая шляпа несется по течению. К ней стремительно приближалась старая утлая лодка, в которой на весла налегали два человека. Луна все еще была частично закрыта облаками, но я смог рассмотреть, что в лодке были еще люди. Один из них сжимал в руках тот самый ужасный топор, удара которого мне недавно чудом удалось избежать. Я стал наблюдать, что же будет дальше. Когда они приблизились к шляпе вплотную, этот человек замахнулся и нанес сокрушительный удар. Шляпа исчезла под водой, а человек на лодке полетел вперед головой и чуть не выпал из лодки. Товарищи втащили его обратно, но топора в руках уже не было. Я отвернулся и изо всех сил поплыл к дальнему берегу. До моих ушей донеслось приглушенное «Sacre» [12] , что говорило о ярости моих противников, понявших, что их обманули.

Это был первый членораздельный звук, который я услышал за все время погони. Хотя это и было страшное проклятие, не предвещавшее ничего хорошего, я был ему рад, поскольку оно нарушило то безмолвие, больше всего угнетавшее и повергавшее в ужас. Теперь стало понятно, что меня преследуют не призраки, а люди из плоти и крови, такие же, как я, и, значит, у меня есть еще шансы на спасение, хоть я и был один против многих.

Однако когда пелена молчания была взрезана, тишина наполнилась множеством звуков. Последовал быстрый тихий обмен вопросами и ответами между теми людьми в лодке и на берегу. Я обернулся. Это было непростительной ошибкой, потому что кто-то тут же заметил мое лицо, должно быть, мелькнувшее белым пятном на фоне черной воды, и закричал. В мою сторону немедленно протянулось несколько рук, лодка развернулась и понеслась ко мне. До берега оставалось уже совсем чуть-чуть, но лодка приближалась стремительно. Еще несколько рывков — и я достигну берега, но уже чувствовалось, как качается вода, и я уже ждал удара по голове веслом или каким-либо другим орудием. Если бы тот ужасный топор не пошел на дно, не думаю, что я бы добрался до берега. Уже была слышна брань находившихся в лодке головорезов и тяжелое дыхание их товарищей, которые налегали на весла. Последний отчаянный взмах, и вот я достиг берега. Нельзя было терять ни секунды — прямо за мной на берег вылетела и лодка, и из нее выпрыгнули несколько преследователей. Я взбежал на насыпь и снова помчался налево. Лодку оттолкнули от берега, и она поплыла по течению следом. Заметив это, я понял, что продолжать двигаться по насыпи опасно, поэтому спрыгнул вниз на противоположный от лодки склон, с разгону перебежал через болотистый участок, разбрызгивая во все стороны жидкую грязь, выбежал на открытую равнину и помчался вперед.

За мной последовали не знающие усталости головорезы. Вдалеке я заметил темную массу, которую уже видел раньше, только теперь она казалась ближе и больше. Сердце наполнилось радостью, когда я догадался, что это, должно быть, крепость Бисетра. С новыми силами я устремился к ней. Я слышал, что Париж окружен кольцом крепостей, которые соединяют дороги, специально углубленные в землю, чтобы передвигающиеся по ней защитники города не были видны врагу. Я понимал, что если мне удастся выбежать на такую дорогу, я буду спасен, но в темноте было совершенно невозможно рассмотреть, где она проходит, поэтому я просто бежал вперед, надеясь, что ноги сами выведут меня куда надо.

Вдруг я выбежал на край глубокого рва и увидел ее внизу, по обеим сторонам защищенную канавами с водой и высокими кирпичными стенами.

Из последних сил я бросился к ней. Я спотыкался, падал, но инстинкт самосохранения заставлял меня снова вставать. Мне опять пришла в голову мысль об Элис. Я не хочу бесславно погибнуть от рук озверевших оборванцев и погубить ее жизнь. Я буду бороться до последнего. Забраться на кирпичную стену стоило больших трудов. Карабкаясь по ней, как дикая кошка, я почувствовал, как по лодыжке скользнула чья-то рука. Преодолев стену, я оказался на мощеной дороге. Невдалеке маячил какой-то источник тусклого света. Я слепо ринулся к нему, споткнулся, упал, снова поднялся, покрытый грязью и кровью.

— Halt la! [13]

Эти слова показались мне голосом ангелов. Свет как будто принял меня в свои ласковые объятия, и я закричал от радости.

— Qui va la? [14]

Послышалось бряцание мушкетов, перед глазами блеснула сталь. Я остановился, хоть сзади раздавался топот преследователей.

Еще пара слов на французском, и из ворот выбежал сторожевой отряд. Мне показалось, что я угодил в красно-синий водоворот, все вокруг засверкало, загремело оружием, зазвучали приказания, отдаваемые громкими командирскими голосами. Я, лишившись последних сил, пошатнулся и стал падать, но меня подхватил кто-то из солдат. Я в страхе посмотрел назад и увидел, как множество темных фигур бросилось врассыпную и растворилось в ночи. Потом я, должно быть, потерял сознание. Пришел в себя в комнате охраны. Мне дали бренди, и через некоторое время я уже был в состоянии рассказывать о своих злоключениях. Потом откуда ни возьмись появился комиссар полиции (похоже, все полицейские Парижа имеют такую привычку — появляться совершенно неожиданно, как бы ниоткуда). Он выслушал мою историю очень внимательно, потом наскоро поговорил со старшим офицером охраны. Похоже, они пришли к какому-то соглашению, потому что спросили меня, смогу ли я проследовать за ними.

— Куда? — спросил я, медленно поднимаясь с кровати.

— Обратно на свалку. Мы, пожалуй, еще сможем поймать этих негодяев!

— Я попробую, — сказал я.

Комиссар окинул меня пытливым взглядом и вдруг сказал:

— Может быть, молодой англичанин хотел бы немного отдохнуть или подождать до утра?

Эти слова задели меня за живое, чего он, возможно и добивался, и я вскочил на ноги.

— Идем! — воскликнул я. — Немедленно! Сейчас же! Англичане не привыкли отлеживаться, когда зовет долг!

Комиссар оказался человеком настолько же добрым, насколько и проницательным. Он хлопнул меня по плечу и сказал:

— Вы храбрый молодой человек! Прошу меня простить, просто я знал, что так смогу поставить вас на ноги быстрее всего. Отряд уже готов. В путь!

Итак, пройдя через комнату охраны, через длинный крытый коридор, мы оказались на улице. У нескольких человек впереди отряда в руках были мощные фонари. Перейдя двор, спустившись вниз по откосу, мы прошли под низкой аркой ворот и оказались на дороге, той самой, по которой я пришел на это место. Была отдана команда выстроиться в колонну по двое, и отряд солдат рысцой устремился в ночь. Я почувствовал, что ко мне возвращаются силы. Вот что значит превратиться из жертвы в охотника. Очень быстро мы оказались рядом с понтонным мостом, переброшенным через реку, невдалеке от того места, где я ее переплывал. Оказалось, что мост пытались разрушить: все веревки были перерезаны, одна цепь была порвана. Я услышал, как офицер обратился к комиссару:

— Мы успели как раз вовремя! Еще несколько минут, и они бы окончательно разрушили мост. Вперед! Ускорить шаг!

И мы продолжили путь. Впереди показался еще один плавучий мост. Приближаясь к нему, мы услышали металлический звон. Негодяи как раз пытались вывести его из строя. Раздалась команда, и несколько солдат подняли ружья.

— Огонь!

Грянул залп. Послышалось несколько сдавленных стонов, и темные фигуры кинулись прочь. Однако они успели довести до конца свое черное дело, дальний край сооружения оторвался от берега и поплыл вниз по течению реки. Это привело к серьезной задержке. На то, чтобы заново перетянуть веревки и закрепить мост достаточно прочно, ушел почти час.

Мы вновь ринулись в погоню. Все быстрее и быстрее мы приближались к огромным мусорным кучам.

Через некоторое время мы выбежали на место, которое было мне знакомо. Здесь мы увидели пепелище. Несколько бревен еще горели, но почти все вокруг успело остыть. Я понял, что именно здесь стояла лачуга, а это — тот самый холм, по которому я убегал от старухи и ее помощников. В темноте все так же поблескивали глаза крыс. Комиссар что-то сказал офицеру, и тот скомандовал:

— Стой!

Солдатам было приказано рассредоточиться вокруг и наблюдать, а мы приступили к изучению остатков хибары. Комиссар собственноручно стал разгребать и отбрасывать в сторону обуглившиеся доски и мусор. Солдаты складывали их в аккуратные кучи. Вдруг он отшатнулся, потом снова наклонился и жестом поманил меня.

— Взгляните! — сказал он.

Картина была печальная. Под грудой пепла лицом вниз лежал скелет, женский, судя по очертаниям. Изношенность костей указывала на то, что это скелет старухи. Между ребрами у нее торчал длинный, похожий на шип кинжал, изготовленный из мясницкого ножа. Его конец упирался в кости позвоночника.

— Обратите внимание, — обратился ко мне и к офицеру комиссар, доставая из кармана записную книжку, — эта женщина, должно быть, упала на свой же кинжал. Здесь полно крыс… Вон, видите? Их глаза поблескивают в куче костей… Заметьте также, — я невольно вздрогнул, когда он положил руку на скелет, — что они не теряли ни секунды. Кости почти холодные!

Больше мы никого не обнаружили, ни живого, ни мертвого, так что солдаты вновь выстроились в шеренгу, и отряд двинулся дальше. Мы вышли к старому шкафу, превращенному в дом. Когда приблизились, увидели, что на пяти из шести полок спят старики. Их сон был таким глубоким, что их не разбудил даже свет фонарей. Лица их были суровы, брови сдвинуты, щеки впали, а седые усы на фоне потемневшей кожи казались белыми, как снег.

Офицер громко и отрывисто скомандовал им встать, и уже в следующую секунду они стояли перед ним по стойке смирно.

— Что вы здесь делаете?

— Спим, — был ответ.

— Где остальные? — спросил комиссар.

— Ушли на работу.

— А вы?

— Мы охраняем!

— Peste! [15] — ухмыльнулся офицер и по очереди обошел всех стариков, пристально вглядываясь в их лица. Потом добавил металлическим голосом: — Спите на посту! Так, значит, принято в старой гвардии? Теперь понятно, почему мы проиграли под Ватерлоо!

В свете фонарей я увидел, что старые хмурые лица побледнели. Когда солдаты нашего отряда засмеялись, глядя на довольного своей жестокой шуткой офицера, в глазах стариков сверкнул такой огонь, что я невольно содрогнулся.

В тот миг я почувствовал, что отомщен.

Некоторое время старики глядели на офицера так, будто готовы были в любую секунду броситься на своего мучителя, но тяжесть прожитых лет научила их сдерживаться, силы явно были не равны, поэтому они не двинулись с места.

— Вас пятеро, — сказал комиссар. — Где шестой?

В ответ раздался мрачный смех.

— Он здесь! — один из стариков указал на нижнюю полку шкафа. — Вчера ночью он умер, но вы не найдете его тела. Крысы быстро хоронят!

Комиссар наклонился и заглянул в шкаф. Потом повернулся к офицеру и спокойно сказал:

— Можно возвращаться. Здесь почти ничего не осталось. Ничто уже не сможет доказать, что этот человек был ранен пулей, выпущенной из ружья одного из ваших солдат! Возможно, они сами добили его, чтобы замести следы. Видите? — Он снова наклонился и положил руку на голые кости. — Крысы работают быстро, и их здесь несметное количество. Эти кости еще теплые!

Хладнокровие комиссара заставило содрогнуться не только меня, но и многих из солдат, стоявших вокруг.

— Стройся! — скомандовал офицер, и мы походным строем двинулись через мусорные горы в обратном направлении к крепости Бисетра. В голове колонны шли солдаты с фонарями, а в середине — старики, закованные в наручники.

Мой годичный испытательный срок давно остался позади, теперь Элис — моя жена. Но, когда я думаю о тех наполненных событиями двенадцати месяцах, в первую очередь в моей памяти всплывает визит в Город Мусора.

Окровавленные руки

Первая характеристика Джейкоба Сэттла, услышанная мною, была следующей: «Этот парень вечно бирюком держится». Но вскоре я обнаружил, что эти слова довольно точно выражают мнение всех его коллег. Подобное описание отражало готовность мириться с соседством такого человека, а отсутствие позитива в нем указывало на место, которое занимал Джейкоб в общественном мнении. Но все же подобная характеристика как-то не вязалась с его внешностью, что и заставило меня задуматься. Постепенно, после того как я осмотрел его рабочее место и познакомился с его сослуживцами, он стал интересовать меня все больше и больше. Я узнал, что он всегда стремился делать людям добро. Речь здесь не идет о каких-то особенных денежных затратах на благотворительность, нет, просто он всегда был предусмотрителен, снисходителен к окружающим и скромен, как и подобает истинно доброму человеку. Женщины и дети доверяли ему безоговорочно, хотя, надо сказать, что он сторонился их, кроме тех случаев, когда кто-нибудь заболевал, тогда он появлялся и старался сделать все, что было в его силах, чтобы помочь. Но в такие моменты он вел себя как-то скованно, словно стеснялся собственной доброты. Жил он одиноко, сам убирался в своем однокомнатном коттедже, даже, скорее, хижине, которая находилась на самой окраине поросшей вереском пустоши. Мне его существование показалось настолько унылым и лишенным радости общения, что я решил непременно оживить его. Для чего и воспользовался удобным случаем, который подвернулся, когда мы вместе сидели с ребенком, которому я в результате несчастного случая нанес незначительную травму. Я предложил Джейкобу почитать кое-какие мои книги, и он с радостью согласился. Когда с первыми лучами рассвета мы расставались, мне показалось, что между нами возникло некое взаимное доверие.

Книги, которые я давал Джейкобу, всегда возвращались в целости и непременно в срок, и вскоре мы с ним стали настоящими друзьями. Когда я по воскресеньям проходил мимо пустоши, то раз или два заглядывал к нему в гости. Но в эти моменты он делался робок, мялся, и я решил, что, пожалуй, лучше не смущать его своими визитами. Нечего и говорить, что он вряд ли когда-нибудь согласился бы прийти в гости ко мне.

Как-то раз в воскресенье ближе к вечеру я возвращался с длительной пешей прогулки за город и, проходя мимо хижины Сэттла, остановился у двери, чтобы поздороваться. Дверь оказалась открытой, поэтому я решил, что он куда-то вышел, но все же счел нужным постучать, очевидно, по привычке, не ожидая услышать ответа. К моему удивлению, из хижины раздался слабый голос, правда, я не расслышал, что он сказал. В ту же секунду я вошел и увидел Джейкоба, он лежал полуодетый на кровати и был бледен как смерть, по лицу его катились тяжелые капли пота. Он впился пальцами в края своего ложа, словно от того, разожмет он пальцы или нет, зависела его жизнь. Когда я приблизился, он приподнялся и посмотрел на меня безумными, округлившимися от страха глазами, как будто на него надвигалось нечто ужасное, но узнав меня, опустился на кровать, издав жалобный стон облегчения, и закрыл глаза. Я простоял над ним минуту или две, дожидаясь, пока его дыхание успокоится. Потом он раскрыл глаза и посмотрел на меня, но в них читалось такое отчаяние, что, честно говоря, мне легче было видеть на его лице ужас, чем такое. Я сел рядом и поинтересовался его здоровьем. Сначала он просто сказал, что здоров, но потом, внимательно посмотрев на меня, привстал на одном локте и слабым голосом произнес:

— Огромное вам спасибо, сэр, но я говорю правду: здоровье мое в полном порядке… Хотя я не знаю, известно ли докторам о недуге более тяжелом, чем мой. Раз вы так добры, я вам расскажу, только прошу вас не рассказывать об этом ни одной живой душе, ибо, если вы проговоритесь, у меня может появиться враг намного более могущественный. Меня мучает кошмар.

— Кошмар! — сделал я удивленное лицо, надеясь развеять его страх. — Но ведь любые кошмары исчезают с первым лучом солнца. Достаточно даже просто проснуться! — Тут я замолчал, потому что увидел ответ в его глазах, когда он посмотрел по сторонам.

— Нет! Нет! Все это верно в отношении людей, которые живут в уютных домах, в окружении тех, кого они любят. Но только для тех, кто живет в одиночестве, все в тысячу крат хуже. Какая мне радость просыпаться ночью, когда рядом никого, а с улицы доносятся голоса, и вся пустошь в призрачных лицах, от которых пробуждение кажется страшнее, чем сам сон? О юноша! Ваше прошлое не способно заполнить пустое пространство легионами призраков, а ночную тишь — какофонией звуков. И дай вам Бог никогда не иметь такого прошлого!

Говорил он с таким серьезным видом и так горячо, что я начал сомневаться в том, что он ведет уединенную жизнь. Я почувствовал, что он подвержен какому-то тайному влиянию, которое я пока не мог определить. Я несколько смутился и не знал, что сказать, поэтому обрадовался, когда он снова заговорил:

— Это продолжается уже вторую ночь. В первый раз это было ужасно, но я пережил этот ужас. Вчера вечером ожидание ночного кошмара показалось мне даже хуже самого кошмара… пока он не наступил. Только тогда я понял, что такое настоящий ужас. Я не спал до самого утра, но потом он снова повторился, и с тех пор я нахожусь в таком состоянии, которое сравнимо разве что с предсмертной агонией… А сейчас я в ожидании сегодняшней ночи…

Прежде чем он закончил, я снова обрел четкость мысли и решил, что для Джейкоба будет лучше, если я буду разговаривать с ним беззаботным тоном.

— А вы наоборот попробуйте сегодня заснуть пораньше… До наступления вечера. Сон освежит вас, и, обещаю, после сегодняшней ночи плохие сны больше не будут беспокоить вас.

Но он только безнадежно покачал головой. Еще какое-то время я посидел с ним, потом попрощался и ушел.

Дома я сразу стал готовиться, чтобы вернуться к Джейкобу Сэттлу, так как принял решение разделить с ним сегодняшнюю бессонную ночь в коттедже на пустоши. Я решил, что если он заснет до заката, то проснется задолго до полуночи, поэтому, когда городские часы пробили одиннадцать, я уже стоял у его двери с сумкой, в которой находились ужин для меня, большая фляга, пара свечей и книга. Яркий лунный свет заливал пустошь, здесь было светло почти как днем. По временам черные тучи проплывали по небу, и когда они заслоняли луну, мгновенно наступала кромешная темнота. Я тихо открыл дверь и беззвучно вошел в дом, чтобы не разбудить Джейкоба. Он спал бледным лицом вверх совершенно неподвижно и опять был весь покрыт потом. Я попытался представить себе, что сейчас видят эти закрытые глаза, даже во сне остававшиеся скорбными со страдальчески приподнятыми бровями, но не смог ничего придумать, поэтому принялся ждать, когда он проснется. Это произошло так неожиданно и быстро, что у меня чуть не остановилось сердце: с его побелевших губ сорвался крик, явно вызванный увиденным во сне, он приподнялся и снова упал на подушку.

«Если это сон, — подумал я, — то он является порождением какой-то действительно ужасной реальности. Что такого страшного могло произойти с ним в прошлом? О чем это он говорил?»

Пока эти мысли проносились у меня в голове, он понял, кто находится рядом. Мне показалось весьма странным, что сразу после пробуждения он осознал, что уже не спит. Обычно человек, проснувшись, какое-то время еще не может понять, что его окружает, реальность или сон. Вскрикнув от радости, он схватил мою руку и стал трясти ее влажными дрожащими ладонями, так испуганный ребенок цепляется за того, кого любит. Я попытался успокоить его:

— Ну все, все! Все хорошо! Я пришел, чтобы остаться с вами сегодня ночью. Вместе мы попробуем раз и навсегда прогнать ваш страшный сон.

Неожиданно он отпустил мою руку, откинулся на подушку и закрыл глаза ладонями.

— Прогнать… страшный сон? Ох! Нет, сэр, нет! Ни один смертный не в силах прогнать этот кошмар, потому что он рожден самим Господом Богом… и запечатан здесь. — Он несколько раз ударил себя ладонью по лбу. Потом продолжил: — Сон этот всегда один и тот же, но с каждым разом он набирает силу и мучает меня все больше и больше.

— Что же вам снится? — спросил я, подумав, что, возможно, ему станет легче, если он скажет об этом, но он лишь испуганно отшатнулся и после долгого молчания сказал:

— Нет, лучше будет не рассказывать. Может быть, он тогда не повторится.

Значит, было что-то такое, о чем он не хотел говорить… Что-то помимо сна, поэтому я сказал:

— Что ж, хорошо, надеюсь, больше этот сон к вам не вернется. Но если все-таки он повторится, вы все мне расскажете, договорились? Я вас прошу об этом не из любопытства, а потому что считаю, что, если вы выговоритесь, вам станет легче.

Он ответил, как мне показалось, даже не мрачно, а обреченно:

— Если это повторится, я расскажу вам все.

Потом я попытался отвлечь его от тягостных мыслей. Достал из сумки ужин и предложил разделить со мной трапезу, не забыв и про содержимое фляги. Через какое-то время он успокоился, и когда я предложил ему выкурить со мной по сигаре, с радостью согласился. Мы курили целый час, разговаривая на самые разные темы. Мало-помалу его разморило, сон возложил свои нежные руки ему на веки. Он и сам понял, что засыпает, поэтому сказал мне, что теперь с ним уже все хорошо и я могу оставить его одного. Однако я возразил, что намерен дождаться дня, чтобы убедиться, действительно ли ему уже нечего бояться. Я зажег вторую свечу и взялся за книгу, а он лег спать.

Постепенно книга увлекла меня, я так углубился в чтение, что встрепенулся, лишь когда она выпала у меня из рук. Бросив взгляд на Джейкоба, я убедился, что он спит, к тому же для меня было большим удовольствием увидеть на его спокойном лице безмятежную улыбку. Его губы беззвучно шевелились. Я вернулся к книге и в следующий раз проснулся уже оттого, что со стороны кровати послышался голос, от которого у меня мурашки пошли по коже:

— Нет, только не с красными руками! Нет! Нет!

Я посмотрел на него, он все еще спал, однако в следующую секунду глаза его раскрылись и он повернулся ко мне, на лице давешнее выражение полного безразличия по отношению ко всему окружающему. Я сказал:

— Успокойтесь, расскажите, что вам приснилось. Можете говорить спокойно, я обещаю, что до конца своих дней сохраню в тайне все, что услышу от вас.

Вот что он ответил:

— Раз уж я обещал, я так и сделаю, однако, чтобы вам было все понятно, начать нужно с того, что было задолго до сна. Когда я был еще совсем молод, я работал учителем в школе. Это была обычная церковно-приходская школа в небольшой деревушке в западной части страны. Нет надобности упоминать ее название. Лучше будет вообще не называть никаких имен. Я был обручен с одной девушкой, которую любил всем сердцем, почти боготворил. Но… Старая история! Пока мы дожидались, когда сможем позволить себе обзавестись собственным домом, появился другой мужчина. Он был почти так же молод, как я. Красив. Джентльмен. В общем, обладал всеми теми качествами, которые так притягивают женщин нашего сословия. Пока я работал в школе, он ходил на рыбалку, а она уже поджидала его там. Я взывал к ее разуму, убеждал выбросить заезжего красавца из головы, даже предложил сыграть свадьбу немедленно, уехать за границу и начать новую жизнь. Но она ничего не хотела слышать, я видел, что она совершенно потеряла голову. Тогда я решил сам встретиться с ним и просить его обращаться с девушкой великодушно. Я думал, что у него серьезные намерения, и не хотел, чтобы по деревне поползли слухи. В условленное место я пришел один, мы встретились… — Тут Джейкоб Сэттл замолчал, как будто подавился словами. Ему даже пришлось откашляться. Переведя дыхание, он продолжил:

— Сэр, Господь свидетель, в тот день у меня не было ни единой мысли о своей выгоде. Я слишком любил Мейбл, чтобы довольствоваться лишь частью ее сердца, к тому же я слишком часто думал о собственном невезении, чтобы не понимать, что надеяться мне уже было не на что. Он держался высокомерно… Вы, сэр, джентльмен и поэтому, должно быть, не знаете, как унизительно чувствовать на себе надменный взгляд того, кто выше вас по положению… но с этим я как-то справился. Стал умолять его пощадить девушку, так как то, что для него всего лишь приятное времяпрепровождение, помогающее избавиться от скуки, ей может разбить сердце. Я не задумывался о том, что какая-то беда может приключиться с ней. Меня беспокоило только ее разбитое сердце. Потом я спросил, когда он собирается жениться на ней, и в ответ услышал хохот. Это разозлило меня до такой степени, что я сказал, что не собираюсь стоять в стороне и наблюдать, как летит под откос жизнь моей любимой. Он тоже вышел из себя и наговорил про нее таких ужасных вещей, что я тогда же решил: этот человек не должен жить, я не допущу, чтобы из-за этого негодяя страдала Мейбл. Я не помню, что произошло потом. В подобные моменты человеку трудно запомнить, каким образом разговор перерастает в драку. Очнулся я, стоя над его бездыханным телом, мои руки были в крови, которая толчками била из его разорванного горла. Кроме нас вокруг никого не было, в деревне его никто не знал, и здесь у него не было родственников, которые стали бы его искать, к тому же убийства далеко не всегда раскрываются… По крайней мере, не сразу. Из того, что известно мне, я могу судить, что его кости до сих пор покоятся там, куда я спрятал его тело, на дне реки. Никто не придал значения его внезапному исчезновению, за исключением разве что Мейбл, но она не решилась об этом заговорить. Однако все это оказалось напрасным, потому что, когда я снова приехал туда через несколько месяцев (жить в той деревне я уже не мог), мне рассказали, что ее грех выплыл наружу и она, не выдержав позора, умерла. До того как обо всем узнать, я полагал, что мой ужасный поступок спас ей жизнь, но теперь, когда я понял, что опоздал и что репутация моей любимой навсегда останется запятнанной, я покинул то место с таким гнетущим ощущением вины, которого просто не мог вынести. Ах, сэр! Тем, кто не совершал столь ужасных преступлений, как мое, неведомо, каково это жить с мыслями о них. Поначалу ты думаешь, что привыкнешь и тебе станет проще, но ничего подобного! Все это растет в тебе, накапливается с каждым часом, пока не становится совершенно невыносимым. С такой же скоростью растет и уверенность, что тебе уже уготовано место в аду. Вам этого не понять, и я молю Бога, чтобы вам никогда не пришлось пережить ничего подобного. Обычные люди если и задумываются о Рае и Аде, то очень редко. Для них это всего лишь названия, ничего больше. Их жизнь идет своим чередом. Но для тех, кто знает, что обречен вечно скитаться вокруг Рая и так и не попасть в него, все обстоит иначе. Не поддается описанию их страстное желание увидеть, что врата раскрыты и можно присоединиться к белым фигурам внутри.

Это подводит рассказ к моему сну. Мне снится большой вход с огромными, до самых облаков, стальными воротами, в которых прутья толщиной с корабельную мачту подогнаны друг к другу так тесно, что лишь искра сияния проскальзывает между ними, а сияние это исходит из пещеры по ту сторону ворот, в которой белые фигуры с улыбающимися лицами стоят вдоль ослепительных стен. Пока я во сне стою у этих ворот, мое сердце наполняется таким восторгом, таким желанием присоединиться к тем сверкающим душам, что я забываю обо всем на свете. Но у входа стоят два стражника — два могущественных ангела с суровыми лицами, бьющие крылами. У каждого в одной руке — пылающий меч, а в другой — тонкая веревка, которая начинает качаться от каждого движения. Ближе ко мне располагаются фигуры в черном, у них даже головы обмотаны так, что видны лишь глаза. Они раздают всем, кто подходит к воротам, сверкающие белоснежные одеяния, такие же, как у ангелов. Приближающиеся к вратам шепотом передают друг другу, что тот, кто хочет войти в ворота, должен облачиться в эти покровы, но только того ангелы пропустят внутрь, у кого не будет на этих одеждах ни единого пятнышка, а того, у кого одежда окажется нечиста, ангелы не только не пропустят внутрь, но и поразят пылающими мечами. Я поспешно накидываю на себя белую одежду и делаю шаг к вратам. Но они не раскрываются. Ангелы, опустив руки с веревками, указывают на мое платье. Я смотрю вниз и холодею: вся одежда на мне в крови. И руки у меня красные, они блестят от крови, которая капает с них точно так же, как в тот вечер на берегу реки. И тут ангелы заносят пылающие мечи, чтобы поразить меня, и на этом я просыпаюсь от ужаса. Этот страшный сон повторяется снова и снова. К нему невозможно привыкнуть, во сне я не вспоминаю, что это уже было раньше. Всякий раз в начале меня охватывает такое желание попасть внутрь, что, когда в финале этого не происходит, я чуть не схожу с ума от отчаяния. И еще, я знаю, что сон этот рождается не в той ночной тиши, в которой берут начало все обычные сны. Этот сон ниспослан мне Богом в качестве наказания! Никогда, никогда мне не войти в эти ворота, потому что на ангельское одеяние всегда будет стекать кровь с моих рук!

Я слушал рассказ Джейкоба Сэттла не дыша. Он же говорил с отрешенным видом, глаза его затуманились, он как будто смотрел не на меня, а сквозь меня, как если бы рассматривал какой-то дух, находящийся у меня за спиной. Голос его сделался таким величественным, что это настолько не вязалось с потертой рабочей одеждой, которая была на нем, и со всей скудной обстановкой его жилища, что мне даже подумалось, а не сплю ли я, может быть, все это происходит во сне?

После его рассказа мы оба долго молчал и. Я рассматривал человека, сидящего напротив, с все нарастающим любопытством. Теперь, когда его душа получила облегчение, он словно опять воспрянул духом, было видно, что его снова начинают наполнять жизненные силы. Я, казалось бы, должен был прийти в ужас от его истории, но, как ни странно, этого не произошло. Естественно, выслушивать исповедь убийцы — занятие не из приятных, но страшное преступление этого бедняги было вызвано такими причинами и совершено при таких обстоятельствах, что я не мог заставить себя выступить в роли обвинителя. Да это и не было моей целью. В ту минуту я хотел лишь успокоить его, поэтому попытался обратиться к нему как можно более спокойно, хотя сердце у меня в груди колотилось быстро и тяжело.

— Не надо отчаиваться, Джейкоб Сэттл. Господь добр, и его милосердие безгранично. Продолжайте жить и трудиться, надеясь, что когда-нибудь ваш грех искупится.

Тут я замолчал, потому что заметил, что веки его отяжелели и стали смежаться, им овладевал нормальный здоровый сон.

— Ложитесь, — сказал я. — Я пробуду с вами до утра, и сегодня больше никаких кошмаров не будет.

Он встряхнул головой, пытаясь отогнать от себя сон, и сказал:

— Не знаю, как и благодарить вас за то, что вы для меня сделали сегодня ночью, но мне кажется, что теперь будет лучше уйти. Я попробую заснуть. У меня голова как будто налилась свинцом, после того как я вам все рассказал. Если во мне осталось что-либо от мужчины, я должен продолжать жить самостоятельно.

— Ну что ж, если вы этого хотите, сегодня я вас оставлю, — сказал я. — Только хочу дать совет: не стоит вам жить в таком уединенном месте. Общайтесь с людьми, с мужчинами, с женщинами, живите среди них. Разделите с ними их радости и печали, это поможет забыть о плохом. Одиночество сведет вас с ума.

— Хорошо! — пробормотал он, уже наполовину погрузившись в сон.

Я направился к выходу, и он проводил меня сонными глазами. Уже прикоснувшись к дверной задвижке, я вернулся к кровати и протянул ему на прощание руку. Он приподнялся на кровати, горячо схватил ее обеими руками.

Рассчитывая ободрить его напоследок, я сказал:

— Держитесь, старина, держитесь! В этом мире для вас еще найдется работа, Джейкоб Сэттл. Я уверен, когда-нибудь вам удастся надеть белые одежды и войти в те стальные врата!

И я ушел.

Через неделю я снова зашел к нему, но обнаружил, что его коттедж опустел. Когда я спросил у него на работе, мне ответили, что он уехал «куда-то на север», но никто точно не знал, куда именно.

С тех пор прошло два года. Я приехал на несколько дней в Глазго к своему другу доктору Мунро. Он был очень занятым человеком и не мог проводить много времени со мной, поэтому я посвятил себя экскурсиям, съездил в Тросакс, к Лох-Кэтрин [16] , полюбовался на Клайд [17] . В предпоследний вечер моего пребывания в городе я вернулся домой несколько позже, чем рассчитывал, но, как оказалось, мой друг тоже задерживается. Горничная сообщила, что его вызвали в больницу — на газовом заводе произошла авария, поэтому ужин был отложен на час. Тогда я сказал горничной, что схожу в больницу, найду ее хозяина и мы вместе вернемся. Когда я нашел его в больнице, он как раз мыл руки и собирался уходить.

Между делом я спросил его, чем он сегодня занимался.

— Обычные дела! Гнилой трос и пренебрежение элементарными правилами безопасности. Двое мужчин работали в газометре, когда лопнул трос, которым крепились леса. Это, должно быть, произошло перед самым обедом, потому что поначалу никто не заметил их отсутствия. В газометре было воды футов на семь, поэтому беднягам пришлось не сладко. Выжил лишь один из них, и нам больших трудов стоило не дать ему умереть. Похоже, жизнью он обязан своему товарищу. Никогда еще я не сталкивался с подобным самоотверженным поступком. Пока у них были силы, они держались на плаву, но в конце концов они так устали, что, когда их нашли и несколько мужчин спустилось к ним на веревке, чтобы вытащить, у них ничего не получилось. Тогда один из них просто встал на дно и приподнял товарища над головой. Эти несколько секунд и решили исход дела. Когда их вытащили, зрелище было ужасным, потому что вода в газометре от газа и смолы становится похожей на пурпурную краску. Тот мужчина, который был наверху, выглядел так, словно его с ног до головы облили кровью. Брр!

— А второй?

— О, с тем еще хуже. Но, очевидно, он был поистине благородным человеком. Борьба под водой, должно быть, была действительно ужасной. Об этом можно судить по крови, выступившей на его конечностях. Когда я смотрел на него, я начинал понимать, каким образом у религиозных фанатиков возникают стигматы. Для человека, наделенного подобной силой воли, в мире, казалось бы, нет ничего невозможного. Да что там говорить, он смог бы врата Рая сам себе открыть, если б захотел! Взгляните сами, старина, хотя предупреждаю, зрелище это может показаться вам довольно страшным, особенно перед обедом. Но вы — писатель, а этот случай действительно интересен.

Я уверен, что вы не захотите пропустить его, потому что больше такого вы нигде не увидите.

За разговором он привел меня к покойницкой больницы.

На столе лежало тело, плотно завернутое в белые покрывала.

— Чем-то похоже на куколку насекомого, не правда ли? Знаете, Джек, если в старинных преданиях, в которых говорится, что душа человека подобна бабочке, есть хоть доля правды, то эта куколка является порождением ужасно редкого и ценного вида. Все солнце собралось на его крыльях. Смотрите!

Он отбросил покрывало. Его вид был действительно ужасен. Все лицо было словно в пятнах крови, но я узнал его сразу: Джейкоб Сэттл! Мой друг стал снимать остальные покрывала.

Руки были сложены крестом на красной груди, очевидно, так уложила их какая-то сердобольная душа. Увидев эти руки, я оторопел, потому что мне моментально вспомнился тот ночной кошмар, о котором он когда-то рассказывал мне. На этих несчастных, но мужественных руках не было ни пятнышка, они были белыми как снег.

Глядя на него, я каким-то образом почувствовал, что теперь с ужасным сном покончено навсегда. Благородная душа наконец обрела покой и сумела войти в ворота. Руки, которые надевали белоснежные одежды, не оставили на них ни единого следа.

Крукенские пески

Мистер Артур Фернли Маркем, купивший недалеко от Мэйнс-оф-Крукен небольшое имение, известное в округе как Красный Дом, был типичным представителем той породы истинных лондонских торговцев, которая в народе получила прозвище кокни, так что, собираясь летом поехать на отдых в Шотландию, он посчитал своим долгом взять с собой полный комплект одежды вождя шотландских горцев, каким его изображают на хромолитографиях и на сценах мюзик-холлов. Однажды в Эмпайре он видел великого принца («Короля-невежу») в роли МакСлогана из города Слоган, который сорвал бурю оваций, исполняя старинную шотландскую песню «Что может быть лучше куска хаггиса! [18] », и навсегда сохранил в памяти тот живописный и воинственный образ, который он воплотил на сцене. И действительно, если бы имелась возможность заглянуть в потемки души мистера Маркема с тем, чтобы выяснить истинную причину, по которой он из всех мест для летнего отдыха выбрал именно Абердиншир, выяснилось бы, что в основе всего стоит колоритная фигура МакСлогана из Слогана. Впрочем, надо сказать, что ему повезло (с точки зрения эстетики) выбрать для отдыха именно Крукенскую бухту. Этот живописный уголок между Абердином и Питерхедом расположен у подножия величественных и опасных гор, известных местным жителям под названием Уступы, которые уходят с берега прямо в Северное море. Между ними и деревушкой Мэйнс-оф-Крукен, которая ютится с северной стороны гор, и расположена Крукенская бухта. Берег вокруг бухты представляет собой нагромождение песчаных дюн, в которых водятся тысячи зайцев. С обеих сторон бухта окружена скалистыми выступами, и когда солнце на закате или ранним утром на рассвете освещает глыбы красного сиенита, эффект получается просто потрясающий. Дно самой бухты покрыто песком, и вода, удаляясь далеко от берега во время отливов, оставляет на нем ставные сети и вентери ловцов рыбы. В одном уголке бухты из-под воды торчат верхушки нескольких скал. Но выступают они не сильно, и в плохую погоду, когда зеленые волны перехлестывают их, они перестают быть видны. Зато когда вода отходит, можно даже разглядеть их основания, покрытые песком, так же, как и все дно бухты. Это, пожалуй, единственное опасное место на всем восточном побережье. Между этими скалами, которые отстоят друг от друга футов на пятьдесят, выступает песчаная банка, которая подобно более известным Гудвинским отмелям [19] становится опасной только во время приливов. Один конец ее уходит в море, а второй постепенно сливается с берегом. На склоне холма, который начинается за дюнами, на полпути между Уступами и Крукенским портом и стоит Красный Дом. С трех сторон его окружает небольшой ельник, но с одной стороны из него открывается прекрасный вид на море. Ухоженный старинный сад пересекает небольшая, поросшая травой дорожка, достаточно широкая, чтобы по ней мог проехать мелкий транспорт, петляя между дюнами, она ведет к берегу.

Чтобы попасть в Красный Дом, семейству Маркемов пришлось в Блэкуэлле взойти на теплоход «Бэн Рай», затем после тридцатишестичасового плавания в клубах едкого черного дыма пересесть в Абердине на поезд до Йеллона, а оттуда проехать еще дюжину миль, чтобы потом иметь возможность в полной мере насладиться великолепием природы. Все они согласились с тем, что места более живописного, чем это, им видеть еще не приходилось. Общее приятное впечатление обуславливалось еще и тем, что, по разным причинам, все Маркемы считали, что Шотландия — не то место, где можно хорошо отдохнуть настоящему англичанину. Несмотря на то что семья была довольно большой, дело отца приносило достаточный доход, позволяющий небольшие радости жизни, среди которых не последнее место занимало и разнообразие гардероба. Частота смены платьев дочерей Артура Маркема была причиной зависти их подруг и источником тайного счастья для них самих.

О своем новом шотландском костюме Артур Фернли Мар кем не стал рассказывать своим близким заранее, поскольку все-таки побаивался насмешек или даже сарказма с их стороны. И, будучи человеком весьма чувствительным к подобного рода вещам, он решил, что лучше будет предстать перед ними во всем великолепии в соответствующем антураже. Добиться совершенного сходства с настоящим костюмом горца оказалось не так-то просто. Для этого ему пришлось много раз посещать «Магазин шотландских шерстяных изделий и тканей», который недавно на Коптхолл-коурт открыли господа МакКаллум Мор и Родерик МакДу, и просить совета у главы этого торгового предприятия, МакКаллума (который предпочитал, чтобы к нему обращались именно так, по имени, без всяких там «мистер» или «эсквайр»). Весь имеющийся в наличии ассортимент всевозможных пряжек, пуговиц, лент, брошей и украшений был внимательно изучен критическим взглядом, и в конце концов, когда было обнаружено орлиное перо подходящего цвета и размера, костюм был закончен. Только увидев костюм в законченном виде, он убедился, что броскость клетчатой ткани в достаточной степени оттеняется множеством серебряных деталей, удостоверился, что на месте и броши из желтого топаза, и килт, и кинжал, и поясная кожаная сумочка с мехом снаружи, и смог спокойно вздохнуть и порадоваться тому, что не ошибся с выбором. Поначалу ему хотелось, чтобы его костюм был выполнен в королевских цветах Ройял Стюарт, но отказался от этой идеи, когда МакКаллум указал на то, что, окажись он в окрестностях Балморала [20] , это может привести к определенным проблемам. МакКаллум, который, кстати сказать, разговаривал с весьма заметным лондонским акцентом, в свою очередь предложил другие варианты шотландки. Однако когда встал вопрос о соответствии клетки реально существующей символике, мистер Маркем забеспокоился, решив, что у него обязательно возникнут неприятности, если он случайно окажется в районе проживания клана, у которого он позаимствует расцветку. В конце концов МакКаллум решил специально заказать (за счет Маркема) ткань с клетками таких цветов, которые наверняка не использует ни один из известных кланов, но в то же время отдельными элементами напоминающую реально существующие расцветки. Заказанная ткань в основе имела схему Ройял Стюарт, но простоту клетки позаимствовала у кланов Макалистер и Огилви, а приглушенность цветовой гаммы у кланов Бьюкэнен, Макбет, Чиф оф Макинтош и Маклеод. Когда образец ткани был показан Маркему, он несколько смутился, испугавшись, что его домочадцы посчитают такую расцветку безвкусной, но, поскольку у Родерика МакДу она вызвала прямо-таки бурю восторга, решил промолчать. Он посчитал, и это было весьма разумно с его стороны, что раз уж настоящим шотландцам, таким как МакДу, подобная расцветка нравится, значит, все нормально, а тем более что младший из двух деловых партнеров фигурой и внешностью сильно напоминал его самого. Когда МакКаллум получал чек (и на весьма крупную сумму, надо сказать) в оплату за свои старания, он заметил:

— Я позволил себе заказать еще такой ткани на тот случай, если вы сами или кто-то из ваших друзей захочет пошить у нас что-нибудь еще.

Маркам был приятно удивлен и сказал, что будет только рад, если придуманная ими вместе расцветка станет популярной, в чем сам он ни на секунду не сомневается. МакКаллуму было дано разрешение производить и продавать столько изделий их фирменной расцветки, сколько он посчитает нужным.

Однажды вечером, когда все сотрудники разошлись по домам, в своей конторе Маркем переоделся в новый шотландский костюм. Результат его порадовал, но и немного испугал. МакКаллум выполнил свою работу на отлично, и к образу воинственного горца добавить было нечего.

«Разумеется, я не буду носить с собой клеймор [21] и пистолеты каждый день», — думал Маркем, переодеваясь в свою обычную одежду. Он решил, что в первый раз покажется на люди в своей обновке, когда пересечет границу Шотландии. И вот, когда «Бен Рай» стоял на рейде недалеко от маяка на Гердл-несс, дожидаясь прилива, чтобы войти в порт Абердина, он величественно вышел из своей каюты во всей красе, облаченный в новенький, с иголочки, шотландский костюм. Первый комментарий, который он услышал, последовал от одного из его сыновей, который сначала даже не узнал его:

— Ух ты! Вот это я понимаю, настоящий шотландец! Наверное, какой-то важный начальник!

С этими словами мальчишка бросился в салон, повалился на диван и, не в силах сдерживаться, захохотал, накрывшись подушкой. На воде Маркем чувствовал себя вполне уверенно и не страдал от морской болезни, поэтому его и без того румяное лицо сделалось просто-таки пунцовым, когда он ощутил, что на него устремились взгляды всех, кто в ту минуту был на палубе. Он даже несколько пожалел, что слишком лихо заломил шотландскую шапочку, потому что приоткрывшаяся часть лысой головы сильно мерзла. Однако он смело и открыто встретил взгляды незнакомцев. Его даже не смутили некоторые долетевшие до его ушей комментарии:

— Этот несчастный, должно быть, выжил из ума, — сказал один господин, настоящий кокни, судя по выговору.

— У него явно не все дома, — пробормотал высокий тощий янки, бледный от качки, который ехал в Шотландию с тем, чтобы подыскать себе для жилья местечко поближе к Балморалу.

— Неплохо придумано! Давайте выпьем по этому поводу! — воскликнул оксфордский студент, возвращавшийся в родной Инвернесс.

Но тут раздался голос его старшей дочери.

— Где он? Где же он? — закричала она и бросилась бежать по палубе, да так, что ее шляпка развевалась на ветру позади нее. Лицо у нее было возбужденное, потому что мать только что рассказала ей о том, в каком виде отец собирался предстать перед ними сегодня. Однако, увидев его, она остановилась и залилась таким бурным смехом, что в конце он чуть не перешел в истерику. Нечто подобное произошло и с остальными детьми. Мрачно понаблюдав за их весельем, мистер Маркем вернулся в свою каюту и приказал горничной жены передать всем членам семьи, что он хочет немедленно их видеть. Собравшись в каюте, все сдерживали чувства как могли. Как и подобает истинному главе семейства, сам Маркем был сдержан и спокоен:

— Дорогие мои, я даю вам достаточно денег на личные расходы?

— Да, отец! — хором ответили дети, сразу приутихнув. — Никто бы не мог быть более щедрым!

— Я позволяю вам одеваться так, как вы сами того пожелаете?

— Да, отец! — это было сказано уже робко.

— В таком случае, дорогие мои, не кажется ли вам, что с вашей стороны было бы лучше и гуманнее не заставлять меня нервничать, а наоборот, поддержать меня, даже если я надел костюм, который вам по неведению кажется смешным, но который принято носить в стране, в которой мы собираемся отдыхать?

Вместо ответа дети лишь повесили головы, потому что он вообще-то был хорошим отцом, и они это знали. Удовлетворенно кивнув, он продолжил:

— Теперь бегите, развлекайтесь. Больше мы к этой теме не вернемся.

После этого разговора он снова вышел на палубу и стал гордо и смело всматриваться вдаль, чувствуя вокруг себя общую атмосферу веселья, хотя больше ни одно насмешливое слово не достигло его ушей.

Веселье и удивление, которое вызвало на борту «Бен Рая» его появление в таком виде, было ничем по сравнению с реакцией, всколыхнувшей Абердин. Вся толпа встречающих, состоявшая главным образом из детей, женщин с грудными младенцами и просто зевак, ринулась следом за семейством Маркемов, которые пробивались к железнодорожному вокзалу. Даже грузчики со старомодными лямками и новомодными тележками покинули рабочие места у трапа и ринулись следом за веселой толпой. К счастью, поезд на Питерхед отправлялся с минуты на минуту, так что мучения англичан продлились недолго. В вагоне мистер Маркем из своего купе носа не показывал, а на станции в Йеллоне было всего несколько человек, поэтому там тоже обошлось без лишнего шума. Однако когда экипаж въезжал в Мэйнс-оф-Крукен и местные жители вышли на пороги своих домов посмотреть, кто к ним пожаловал, веселье перешло все границы. Казалось, что вся местная ребятня бросилась вслед за экипажем, размахивая беретами и весело крича. Мужчины побросали сети и удочки и двинулись следом, женщины, прижимая к груди младенцев, последовали их примеру. После долгой поездки в Йеллон и обратно лошади уже порядком устали, к тому же склон, на который въезжал экипаж, был достаточно крутым, так что толпе хватило времени, чтобы не отставать и даже уйти несколько вперед.

Миссис Маркем и старшие девочки и хотели высказать протест или как-то по-другому выразить свое недовольство по поводу всеобщего веселья, вызванного их появлением, но на лице мнимого горца застыло такое решительное выражение, что они даже немного испугались и так и не решились раскрыть рот. Вполне может быть, что орлиное перо (хоть и торчащее над лысой головой) и брошь из желтого топаза (хоть и украшающая довольно жирное плечо), дополненные клеймором, кинжалом и пистолетами (хоть и заткнутые за пояс на внушительного вида животе и высовывающиеся на объемных икрах), наполнили их благоговейным трепетом перед таким воинственным и устрашающим видом. Когда экипаж подъехал к воротам Красного Дома, их там уже поджидала толпа жителей Крукена, которые стояли молча, в знак уважения сняв шапки. Остальные обитатели деревушки усердно поднимались по склону холма. Тишину нарушил зычный мужской голос:

— Да-а-а, ему только волынки не хватает!

Приехавшие за несколько дней до этого слуги все подготовили к визиту гостей. Горячий аппетитный обед после утомительного путешествия заставил Маркемов забыть о размолвке и неприятных переживаниях, вызванных неоднозначной реакцией на злополучный шотландский костюм.

После обеда Маркем, по-прежнему в полном облачении, вышел из дому осмотреть Мэйнс-оф-Крукен. Он был один, поскольку по удивительному совпадению у его жены и обеих дочерей жутко разболелись головы, они сказали, что им необходимо отдохнуть с дороги, и ушли в спальню. Старший сын, который считал себя достаточно взрослым, чтобы самостоятельно принимать решения, отправился изучать окрестности в одиночестве. Один из младших сыновей просто куда-то запропастился, а второй, когда ему сказали, что отец хочет погулять с ним, случайно, разумеется, упал в корыто с водой, и его пришлось срочно сушить и переодевать, а так как вещи еще были не распакованы, на это потребовалось определенное время.

Прогулка не вызвала у мистера Маркема радости, поскольку ему не удалось поговорить ни с кем из соседей. Не то чтобы вокруг было мало людей, наоборот, все дома и коттеджи вокруг, казалось, были полны народа, но только на улицу они выходили, когда он уже прошел мимо их дома, ил и же показывались на дороге, но далеко впереди. Прогуливаясь по деревушке, Маркем то и дело замечал торчащие в окнах макушки и мелькающие в дверных проемах физиономии. Единственный состоявшийся разговор никак нельзя было назвать приятным. Поговорить удалось лишь с одним странным стариком, от которого вообще-то до тех пор никто никогда не слышал практически ни слова, кроме «аминь» во время общих собраний в молитвенном доме. Похоже, его единственным занятием было приходить в восемь утра к местному почтовому отделению и дожидаться часа дня, когда привозили почту. Он брал письма, укладывал их в сумку и относил в баронский замок. Остаток дня старик проводил на удобном для сидения камне в продуваемой всеми ветрами части порта, куда выбрасывали рыбьи кишки и мусор и куда приходили пировать утки.

Услышав приближающиеся шаги, Сафт Тамми поднял глаза, которые обычно были сфокусированы на какой-то одному ему ведомой точке рядом с дорогой, и, как будто ослепленный ярким лучом света, протер их и прикрыл ладонью. Потом он вскочил, вскинул руку и тоном обличителя заговорил:

— «Суета сует, — сказал Екклесиаст. — Все суета и томление духа». Человек, да будь предостережен вовремя! «Посмотри на полевые лилии. Как они растут? Не трудятся, не прядут. Но и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них». Человек! Человек! Тщеславие твое есть песок зыбучий, поглощающий все, что ступает на него. Устрашись тщеславия! Устрашись песка зыбучего, его пасть уж разверзнута и ждет тебя! Узри себя! Познай свое тщеславие! Встань к себе лицом и в тот же миг познаешь пагубную силу его. Узри! Познай! И покайся, прежде чем песок поглотит тебя!

Затем, не произнося больше ни слова, он опять сел на камень и принялся как прежде неподвижно всматриваться вдаль с отрешенным лицом.

Маркема подобная тирада не могла не задеть. Если бы эти слова были произнесены кем-нибудь другим, а не сумасшедшим с виду стариком, он бы счел это проявлением местного шотландского юмора или невежества, но серьезность и мрачность говорящего делала такое прочтение невозможным. Впрочем, несмотря на то что пока еще ему не удалось увидеть даже простого килта, он твердо решил не обращать внимания на насмешки и носить свой костюм. Вернувшись домой менее чем через полчаса, он обнаружил, что все члены семьи невзирая на головную боль отправились на прогулку. Воспользовавшись их отсутствием, он заперся в своей комнате, снял наряд горца, оделся в легкий фланелевый костюм, выкурил сигару и задремал. Его разбудили голоса вернувшихся с прогулки родственников. Он тут же снова переоделся и вышел в гостиную на чаепитие.

На улицу он в тот день больше не выходил, лишь вечером после ужина снова переоделся в шотландский костюм (ужинал он, разумеется, в обычной одежде) и отправился на морской берег, снова в одиночестве. К этому времени он уже решил, что будет постепенно привыкать к одежде горца, прежде чем начнет носить ее постоянно. На небе уже светила луна, так что он без труда находил дорогу между песчаными холмами и вскоре вышел к берегу. Было как раз время отлива, поэтому берег сделался гладким и блестящим, как мрамор. Маркем решил прогуляться вдоль кромки воды, он отправился в южном направлении и дошел почти до самого края бухты. Там его внимание привлекли две стоящие рядом скалы недалеко от дюн, и он двинулся к ним. Дойдя до ближайшей, он не удержался и взобрался на нее. Усевшись на удобном выступе на высоте примерно пятнадцати-двадцати футов над песчаным берегом, он стал наслаждаться живописным и мирным пейзажем. Луна красиво поднималась над мысом Пеннифолд, и ее свет озарил самую дальнюю вершину Уступов, до которой было не больше трех четвертей мили. Остальные горы оставались в густой тени. Одновременно с восходом луны горы, а потом и берег постепенно залились светом.

Мистер Маркем долго просидел на скале, наблюдая за появлением ночного светила. Потом он повернулся лицом к востоку и, подперев голову рукой, стал смотреть в море, упиваясь безмятежной красотой первозданной природы. Шум Лондона, а точнее мрачная, беспокойная и изматывающая столичная жизнь как бы перестала существовать, уступила место более свободному и возвышенному бытию на лоне природы. Он долго смотрел на поблескивающую воду, которая накатывалась на отлогий берег с все нарастающей силой, пока его внимание не отвлек крик. Кричали на берегу, где-то очень далеко.

«Рыбаки перекрикиваются», — решил он и посмотрел по сторонам. И в ту же секунду испытал настоящее потрясение. Неожиданно налетевшая туча закрыла луну, и в наступившей темноте он увидел самого себя, только со стороны. На какой-то миг на противоположной скале показался лысый затылок, шотландская шапочка с огромным орлиным пером. От неожиданности Маркем отпрянул назад, нога его потеряла точку опоры, и он заскользил вниз к песчаному пятачку между двумя скалами. Низвержение не испугало его, поскольку песок был всего лишь в нескольких футах внизу, и мысли его были заняты двойником, который к тому моменту уже исчез. Самым быстрым способом преодолеть оставшееся до terra firma расстояние было спрыгнуть, поэтому он сгруппировался для прыжка. На скольжение ушло не больше секунды, но разум человеческий работает быстро, он успел заметить, что ровный слой песка внизу вдруг странным образом пришел в движение и задрожал. Внезапно страх овладел им, ноги его подкосились, и вместо того чтобы спрыгнуть, он просто стал неуклюже съезжать по склону вниз, расцарапывая голые ноги. Ступни коснулись песка, прошли через него, как через воду, и лишь провалившись по самые колени, Маркем понял, что попал в зыбун. Он тут же стал хвататься за камни, чтобы не увязнуть глубже, и, к счастью, его руки нащупали подходящий выступ. К нему он и прижался всем телом, поддавшись инстинкту самосохранения. Он попытался позвать на помощь, но голос пропал. Через какое-то время ему все же удалось выдавить из себя слабый крик. Звук собственного голоса как будто наполнил его новой отвагой, поэтому он закричал еще раз, уже громче. К тому же Маркем понял, что у него хватит сил провисеть на этом выступе дольше, чем ему показалось сначала. Однако через какое-то время он заметил, что его хватка начала слабеть, но тогда же, о счастье! на его призывы о помощи откликнулся хриплый голос откуда-то сверху.

— Богу Слава! Не опоздал я! — и по склону горы начал спускаться рыбак в высоких непромокаемых сапогах. Быстро оценив степень опасности, он крикнул: — Держись, приятель, я сейчас до тебя доберусь! — и стал съезжать по склону, пока не уперся ногой в прочный выступ. Потом, держась крепкой рукой за какой-то камень над собой, он наклонился, схватил Маркема за запястье и сказал: — Держись за меня, приятель! Держись руками!

Когда Маркем вцепился в него обеими руками, он напрягся и одним могучим движением медленно, но уверенно вытащил его из песка и на скалу. Не дав бедняге опомниться, он стал тянуть и подталкивать его, заставляя перемещаться на другую сторону скалы, где внизу был обычный прочный песок, и наконец отпустил. Все еще дрожа всем телом, Маркем привалился спиной к скале. Его спаситель, спрыгнув рядом с ним, заговорил, произнося слова и строя фразы на шотландский манер:

— Это ж надо! Хорошо, что я успел. Ежели б я послушал робят и не дернул к тябе сразу, ты б к ночи уже в землю ушел, в самые ея недры! Вулли Бигри думкал, ты призрак какой, а Том МакФайл божился, что ты гоблин! Не, г’рю, то тот дурной англикашка… что, должно, с музею сбег. Я смыслил, что ты по сдуру и в зыбун поткнуться мошь! Я и стал горлать, чтоб остерегти тя, потом побег, чтоб успеть тя вытянуть, ежели что. Не ведаю, дурнык ты или гонору в тябе полно, но Богу слава, поспел я у пору!

И он почтительно снял шляпу.

Мистер Маркем был тронут и благодарен за свое спасение от неминуемой смерти, но новый упрек в тщеславии остудил его чувства. Он уже хотел сказать в ответ что-то злое, но тут в памяти всплыли зловещие слова полоумного старика-письмоноши: «Встань к себе лицом и покайся, прежде чем песок поглотит тебя!»

Еще он вспомнил своего двойника и смертельно опасный спуск со скалы. Он долго молчал, пока наконец не сказал:

— Дорогой друг, я обязан вам жизнью!

Последовал почтительный ответ:

— Не, не! Боженьке ты обязан, я ж только рад быть простым орудием милости его.

— Но позвольте же мне поблагодарить вас, — воскликнул мистер Маркем, сжимая обе крепкие руки своего спасителя. — Нервы мои еще не успокоились, а сердце бьется слишком быстро, чтобы я мог дать вам понять, насколько я благодарен, но, поверьте, я очень, очень признателен вам.

Бедняге можно было этого и не говорить, потому что выступившие на глазах слезы показывали, до какой степени он тронут.

Ответ рыбака прозвучал несколько грубо, но шел от самого сердца:

— Ну, ну, сэр. Коли хошь, благодари мя… ежели от того душе твоей несчастной добро будет. Ежел и б со мной такое сталось, я б тож благодарен был. Только, сэр, не нужно мя бладарить. Я и так радый, мяне того и хватит!

Вся глубина чувств Артура Фернли Маркема проявилась позже. Через неделю после этого происшествия в Крукенский порт вошел рыбацкий смэк [22] , красивей которого еще не видывали в питерхедской гавани. Он был полностью оснащен парусами, такелажем и лучшими рыбацкими сетями. Капитан и вся команда, высадившись на берег, разъехались по домам, оставив жене спасителя Маркема бумаги, дающие ее супругу право на владение судном.

Когда же мистер Маркем со спасшим его рыбаком возвращались в деревню вдоль берега, ловец семги посоветовал своему новому другу не рассказывать дома об этом происшествии, которое чуть не стоило ему жизни — какой смысл заставлять волноваться жену и детей? Но Маркем сказал, что непременно должен предупредить своих домочадцев о таком опасном месте, и, не откладывая дело в долгий ящик, принялся выведывать у рыбака все, что ему известно об этих одиноко стоящих скалах и песчаной прогалине между ними. Напоследок он спросил рыбака, не заметил ли он вторую фигуру на соседней скале, когда спешил к нему на помощь.

— Не! Не! — последовал ответ. — У наших краях другого такого дурныка нема. Не было с времен Джеми Флимана… то был шут лэрда [23] Адни. Вот что скажу, приятель, такого наряда, как на тябе, у нас не носят уж не знаю как давно. К тому ж, сдается мяне, штуки эти не для того делались, чтоб на каменьях холодных сядеть. Не страхаешься ревматизм или прострел какой схватить с голым-то задом на каменьях холодных? Я так и решил, что глупость то большая так рядиться, когда тя в порту увидал. Наряд такой до души мог быть или дурныку, или диоту!

Мистер Маркем решил с ним не спорить и, поскольку они уже подошли к его дому, предложил спасителю зайти и пропустить по стакану виски. Рыбак отказываться не стал, и расстались они, когда на улице уже совсем стемнело. После его ухода мистер Маркем с самым серьезным видом предупредил всех членов семьи об опасном месте на берегу моря и сказал, что сам там чуть не попал в беду. [23]

Всю ночь он не сомкнул глаз. Слушая, как часы отбивают час за часом, он изо всех сил старался не заснуть. Снова и снова он воскрешал в памяти ужасное происшествие, начиная с того момента, когда Сафт Тамми нарушил свое обычное молчание, чтобы напомнить ему о грехе тщеславия и предупредить об опасности. В голову ему лез один и тот же вопрос: «Неужели я действительно настолько тщеславен, что кажусь окружающим дураком?» И ответ звучал словами безумного пророка: «Суета сует! Все суета и томление духа! Встань к себе лицом и покайся, прежде чем песок поглотит тебя!» Как-то само собой в голове его стало складываться ощущение обреченности, предчувствие того, что зыбучий песок рано или поздно станет причиной его смерти, потому что со стороны себя он уже увидел.

Под самое утро он все же заснул, но и во сне его, очевидно, преследовали те же мысли, поскольку разбудил его раздраженный голос жены:

— Ты можешь спать спокойно? Этот дурацкий шотландский костюм тебя с ума сведет. Если не можешь не думать о нем, так хоть во сне не разговаривай!

Мистер Маркем почувствовал, что на душе у него стало как-то свободнее, словно у него с плеч свалилась огромная тяжесть, хотя причину подобной перемены он понять не мог. Он спросил жену, запомнила ли она, что он говорил во сне, на что она ответила:

— Ты повторил это столько раз, что я все запомнила поневоле. Ты все твердил: «Не лицом! Не лицом! Я видел затылок. Еще есть надежда!» Прошу тебя, спи!

И он заснул, поскольку понял, что пророчество сумасшедшего старика пока еще не сбылось. Он еще не встретился лицом к лицу с самим собой… по крайней мере, пока.

Разбужен он был рано, когда в комнату заглянула служанка и сообщила, что его дожидается рыбак, который хочет непременно с ним поговорить. Оделся он так быстро, как только мог (ему пока не хватало практики облачения в национальный шотландский костюм), и поспешил вниз, не желая заставлять ждать своего спасителя. Однако, спустившись, он был неприятно удивлен: в гостиной его ждал не ловец семги, а Сафт Тамми, который тут же набросился на него:

— Я уж должон на почте быть, но решил стратить час на тя, чтоб видеть, досель ли тя тщеславие гноит, как у вечор минулый. И вижу я, урок зазря пропал. Но час уж близко! Хотя утром-то у мя дел нема, тож за тобой наглядать буду, чтоб увидать, как ты в зыбь ту провалишься, а из ней в само пекло до рогатого! А мне уж час и дела делать.

С этими словами он развернулся и ушел, оставив ошеломленного мистера Маркема в совершенно расстроенных чувствах, ему к тому же было слышно, как служанки, которые находились недалеко и все слышали, прыскают, еле сдерживая смех. Выходя из спальни, он думал, что, пожалуй, сто́ит переодеться и походить сегодня в обычной одежде, но визит Сафта Тамми заставил его изменить решение. Он докажет им всем, что не трус и не свернет с намеченной дороги… чем бы это ни закончилось! Когда он вышел к завтраку в полном боевом облачении, все дети как один уткнулись носами в тарелки и шеи у них сделались прямо-таки пунцовыми. Но, поскольку никто не засмеялся (за исключением Тита, младшего из мальчиков, которого охватил такой приступ кашля, что его пришлось срочно увести из комнаты), упрекнуть их было не в чем, поэтому всю свою энергию он обратил на разбивание яйца. Все шло хорошо, но потом случилась неприятность. Когда супруга подавала ему чай, одна из пуговиц на его рукаве зацепилась за кружево на ее утреннем платье, и в результате весь горячий утренний напиток оказался у него на голых коленях. Естественно, он не удержался от крепкого выражения, но жена его сердито заметила:

— Что ж, Артур, если ты сам выставляешь себя идиотом в этом дурацком костюме, чего другого можно ожидать? Ты к нему еще не привык. И никогда не привыкнешь!

В ответ он голосом, полным негодования, начал:

— Мадам!..

Однако продолжить ему не удалось, поскольку миссис Маркем чувствовала, что настало время высказать все, что накипело, тем более что подвернулся удобный случай. И слова ее были не из приятных! Надо признать, высказаны они были не в самых изысканных выражениях. Жены редко бывают сдержаны, когда дело доходит до разговора «начистоту». Семейная ссора закончилась тем, что Артур Фернли Маркем принял твердое решение, о чем громогласно заявил тут же, что во время пребывания в Шотландии он будет носить исключительно тот костюм, который так раздражает его супругу. Она же по женскому обыкновению оставила последнее слово за собой:

— Очень хорошо, Артур! — выкрикнула она сквозь слезы. — Конечно же, ты имеешь право поступать так, как хочешь. Давай, выставляй на посмешище меня и наших дочерей, слава богу, молодым людям обычно нет дела до тестей-идиотов! Только запомни: когда-нибудь ты горько пожалеешь о своем тщеславии. Если к тому времени ты не окажешься в сумасшедшем доме или в могиле!

Несколько дней спустя стало понятно, что мистеру Маркему можно не рассчитывать на приятные прогулки по живописным окрестностям в сопровождении всех домочадцев. Девочки иногда выходили с ним, в основном или рано утром, или уж совсем поздно вечером, или же когда на улице шел дождь и все соседи сидели по домам. Дочери как будто и не отказывались выходить и днем в хорошую погоду, но как назло что-то постоянно этому препятствовало. Мальчишек вообще невозможно было найти, когда он высказывал намерение прогуляться, а что касается миссис Маркем, то она наотрез отказывалась выходить с ним на улицу при любых обстоятельствах до тех пор, пока он не перестанет выставлять себя дураком. В воскресенье он переоделся в обычную одежду, так как справедливо посчитал, что церковь — не место для ссор и раздражения, но уже в понедельник утром он опять вышел из своей комнаты в полном облачении горца. К этому времени он пожалел, что вообще решил шить себе этот костюм, но вечное британское упрямство не позволяло ему изменить свое решение. Сафт Тамми наведывался к нему каждое утро, но, не имея возможности ни увидеть его, ни даже передать ему какое-либо послание, обычно возвращался днем, после того, как письма были доставлены по назначению, и наблюдал за его выходом из дома. И каждый раз старик предостерегал его от тщеславия, причем точно в тех же словах, что и при первой встрече. В скором времени мистер Маркем уже стал воспринимать его как неприятную, но неизбежную напасть.

К концу недели вынужденное одиночество, постоянные огорчения и вызванные этим непрекращающиеся раздумья привели к тому, что мистер Маркем почувствовал себя нездоровым. Гордость не позволяла ему рассказать об этом кому-либо из членов семьи, поскольку он считал, что все они отнеслись к нему прескверно. У него пропал сон, а когда все же удавалось заснуть, его постоянно мучили кошмары. Чтобы удостовериться, что мужество не покинуло его, он стал приходить к зыбучим пескам как минимум раз в день, кроме того, обязательно наведывался туда, перед тем как после вечерней прогулки отправиться домой. Может быть, именно благодаря этой привычке коварные пески и то ужасное происшествие, связанное с ними, стало преследовать его во сне. С каждым разом сновидения становились все явственнее, доходило до того, что, просыпаясь, он иногда даже не мог понять сразу, что находится не в песчаной ловушке, а дома в кровати. Он даже начал подозревать, что по ночам встает из постели и, не просыпаясь, ходит на берег.

Однажды ночью видения были такими яркими, что, проснувшись, он не мог поверить, что все это был лишь сон. Он несколько раз подряд зажмурился, и каждый раз сон, если это был сон, или явь, если это было явью, вставали у него перед глазами. Он идет к зыбучим пескам, полная луна ярко освещает все вокруг. Добравшись до места и глядя на песок, он видит, как гладкая поверхность приходит в движение, перетекает, дрожит, покрывается складками и черными тенями, потом опять замирает. Спускаясь к песку, он замечает, что с противоположной скалы спускается кто-то еще. Он узнает в этом человеке самого себя и в безмолвном ужасе, влекомый неведомой силой, делает шаг вперед, потеряв волю, как кролик перед удавом, зачарованный или загипнотизированный, чтобы посмотреть своему двойнику в лицо. Чувствуя, как толща смертоносного песка смыкается у него над головой, он просыпается, задыхаясь и трясясь от ужаса. И, что удивительно, в ушах его гремят слова глупого старика: «Суета сует! Все суета и томление духа! Узри! Познай! И покайся, прежде чем песок поглотит тебя!»

Не в силах поверить, что все это было лишь сном, мистер Маркем тихо, чтобы не разбудить жену, встал с кровати, вышел из дому и отправился на берег. Все оборвалось у него внутри, когда он увидел на песке цепочку следов. Он сразу понял, что это отпечатки его башмаков. Его широкие каблуки, его квадратные носки. У него уже не осталось сомнений, что он совсем недавно побывал здесь. Нервы парализовало от страха; впав в состояние, похожее на ступор, он двинулся по следам и дошел до того места, где они терялись в камнях на подступах к песчаной ловушке.

Там его ждало новое ужасное потрясение: следов, ведущих от зыбучих песков, не было! Он понял, что здесь кроется какая-то ужасная тайна, разгадать которую ему не под силу, поскольку, если он попытается это сделать, может погибнуть.

Все это произвело на него такое впечатление, что он в дальнейших действиях совершил две ошибки. Во-первых, он никому ничего не рассказал, из-за чего любое, даже самое невинное слово или высказывание членов семьи подливало масла в огонь его разыгравшегося воображения. Во-вторых, он начал читать книги, посвященные загадкам сна и человеческой психики в общем, и в результате все безумные идеи бесчисленных шарлатанов от науки и полусвихнувшихся философов наполнили его и без того неспокойный разум целым морем новых причин для пущего беспокойства. Немалую роль во всем этом сыграл Сафт Тамми, который в определенные часы дня постоянно дежурил у ворот Красного Дома как часовой. Заинтересовавшись этой личностью, мистер Маркем навел справки о его прошлом, и вот что ему удалось узнать.

Сафта Тамми считали сыном лэрдов в одном из графств где-то рядом с Ферт-оф-Фортом [24] . Он учился в семинарии и готовился принять церковный сан, но вдруг по неизвестной причине все бросил и уехал в Питерхед, который в те времена процветал благодаря китобойному промыслу. Там он устроился на судно, где и проработал с небольшими перерывами несколько лет, постепенно становясь все более замкнутым и неразговорчивым. В конце концов остальных членов команды стало раздражать его постоянное молчание, и ему пришлось уйти с корабля. После этого он устроился на один из смэков, занимающихся ловлей рыбы в северных морях, где и провел несколько лет жизни, заслужив репутацию «полоумного». Потом он осел в Крукене, где местный лэрд, которому, очевидно, было что-то известно об истории его семьи, предоставил ему несложную работу, и он фактически превратился в пенсионера. Приходской священник, который рассказал все это, закончил так:

— Это очень странно, но, похоже, старик обладает определенным даром. То ли это «ясновидение», в которое мы, шотландцы, склонны верить, то ли какая-то другая оккультная форма знания, не знаю, только, когда случается какая-нибудь беда, люди, живущие с ним по соседству, неизменно припоминают его слова, в которых содержалось указание на предстоящее несчастье. Он начинает волноваться или тревожиться… можно даже сказать, оживает, когда предчувствует смерть!

Конечно же, это никоим образом не могло успокоить расшатанные нервы мистера Маркема, наоборот, заставило его еще сильнее задуматься о предсказании старика. Из всех книг, прочтенных за последнее время, больше всего его заинтересовала «Die Döppelganger» [25] немецкого автора доктора Генриха Ашенберга из Бонна. Из нее он впервые узнал о существовании раздвоения личности, когда человек начинает как бы вести две жизни одновременно, причем тело его, наделенное душой, остается физической действительностью, а у порожденного двойника (доппельгангера) появляется своя собственная душа. Незачем говорить, что мистер Маркем нашел, что все, что произошло с ним, полностью подпадает под эту теорию. Собственная спина, мелькнувшая на противоположной скале в тот день, когда он чуть не погиб на берегу… Следы ног, ведущие к зыбучим пескам и не вернувшиеся оттуда… Пророческие слова Сафта Тамми о том, что ему суждено встретиться с самим собой и погибнуть в песках. Все это поселило в нем уверенность, что он сам являет собой пример доппельгангера. Уверившись в собственной двойственности, он предпринял некоторые шаги, чтобы получить тому убедительные доказательства. Однажды вечером, перед тем как лечь спать, он на подошвах своих башмаков мелом написал свое имя. Во сне он как всегда видел зыбучие пески и как он сам идет к ним по берегу моря. Причем видения были такими яркими, что, выйдя серым утром и идя тем же самым путем, он не мог поверить, что все это было не наяву. Проснувшись, он, стараясь двигаться как можно тише, чтобы не разбудить супругу, встал и осмотрел башмаки.

Надпись мелом была нетронута! Он оделся и медленно вышел из дому. На этот раз был прилив, поэтому он, пройдя между дюнами, вышел к зыбучим пескам не с той стороны, как обычно, а с противоположной. О ужас! К песчаной пучине вели его собственные следы!

Домой он вернулся в подавленном состоянии. Ему казалось совершенно необъясним, как это он, деловой человек, проживший долгую и бедную событиями жизнь в самом сердце делового Лондона, оказался втянут в совершенно мистическую историю с двойниками и предсказаниями. Он не мог обсудить свою беду даже с женой, поскольку слишком хорошо знал, что она сразу же начнет донимать его расспросами, додумает несуществующие подробности и в итоге обвинит его во всех смертных грехах. В общем, мистер Маркем с каждым днем замыкался в себе все больше. Однажды вечером, когда вода далеко отошла от берега и луна уже светила вовсю, мистер Маркем дожидался в своей комнате ужина, когда к нему зашла служанка и доложила, что пришел Сафт Тамми и затевает скандал, потому что его не пускают в дом, а он непременно хочет поговорить с хозяином. Маркому это очень не понравилось, но он не хотел, чтобы служанка решила, что он чего-то боится, поэтому велел ей провести старика к себе. Тамми решительно вошел в комнату, глядя прямо перед собой, хотя обычно глаза его были опущены. Едва переступив порог комнаты, старик заговорил:

— Пришел я посмотреть на тя еще раз… еще раз, а ты сядишь, как тот попугай на сидале. Что ж, прощаю я тя, человек! Помни, прощаю! — с этими словам он развернулся и, не произнося больше ни слова, ушел, оставив хозяина дома в негодовании.

После ужина мистер Маркем решил сходить к зыбучим пескам — ему больше всего не хотелось выглядеть (даже в собственных глазах) трусом. Ровно в девять часов вечера он вышел из дому в костюме шотландского горца и двинулся по направлению к берегу. Миновав дюны, он уселся на землю у подножия ближайшей скалы. Полная луна озаряла бухту ярким светом, подчеркивающим пену на волнах, с шипением набегающих на берег, темный контур гор и стойки, на которых сушились рыбацкие сети. Из-за призрачного лунного света казалось, что окна во всем Крукене и далеком замке лэрда мигают, как звезды в ночном небе. Долгое время он просто сидел и наслаждался красотой природы, на душе было так спокойно, как не было уже много дней. Нелепые подозрения, раздражительность и глупые страхи последних нескольких недель куда-то ушли, и их место заняли святой покой и умиротворенность. Расслабившись, он стал обдумывать свои поступки, и ему стало стыдно за свое тщеславие и упрямство. Тотчас было принято решение больше никогда в жизни не надевать этот злополучный костюм, из-за которого он отдалился от всех, кого любил, и который доставил ему столько беспокойства и боли.

Однако как только он об этом подумал, в голове у него зазвучал другой голос, язвительный, который как-то даже с издевкой поинтересовался, а не слишком ли поздно что-то менять, ведь он уже однажды выбрал путь и должен следовать ему до конца.

«Нет, не поздно!» — твердо заявила лучшая половина Маркема, и он поднялся, собираясь пойти домой и раз и навсегда избавиться от ставшего ненавистным костюма. Он задержался лишь на миг, чтобы последний раз окинуть взглядом прекрасный вид на бухту. Мягкий свет как будто скрадывал все острые углы на скалах, деревьях и крышах домов. Тени казались бархатисто-черными, а вода в море наоборот сделалась светлее. Он сделал шаг от скалы и ступил на широкую гладь желтого песчаного берега в белоснежных оборках пены, которую нагонял прилив.

Но как только нога его опустилась на песок, неописуемый ужас свел судорогой все его тело и кровь застыла у него в жилах. Он увидел, как с противоположной стороны зыбучих песков от второй скалы отделилась роковая фигура его двойника. Потрясение было усилено тем, что видение явилось именно в ту секунду, когда все вокруг казалось таким спокойным и прекрасным. Парализованный ужасом, он застыл на месте и стал смотреть на двойника, а жуткий зыбучий песок, разделявший их, пришел в движение, задрожал, как будто засасывая в свои пучины что-то невидимое. На этот раз ошибки быть не могло. Хоть луна и светила двойнику в затылок, отчего полностью рассмотреть его лицо было невозможно, мистер Маркем отчетливо видел бритые щеки, такие же, как у него самого, и щетинистые усы, которые он начал отпускать несколько недель назад. Клетчатый шотландский плед и орлиное перо над головой озарялись лунным светом. Лысина, видимая с одной стороны из-под заломленной набок шапочки, поблескивала так же ярко, как желтая топазовая брошь на плече и серебряные пуговицы. Рассматривая двойника, мистер Маркем почувствовал, что его ступни немного погрузились в песок, он все еще стоял на краю топкого места, поэтому сделал шаг назад. Фигура, стоявшая у подножия противоположной скалы, сразу же сделала шаг вперед, то есть расстояние между ними сохранилось.

Две фигуры стояли друг напротив друга в каком-то удивительном оцепенении. В ушах Маркема загремели слова пророчества: «Встань к себе лицом и покайся, прежде чем песок поглотит тебя!» Что ж, он стоит, он покаялся, и песок медленно поглощает его! Предсказание начинает сбываться.

Вдруг над головой закричала чайка, одна из тех, что кружили над бухтой в поисках пищи. Этот звук вернул его к реальности. Он поспешно сделал несколько шагов назад, подальше от опасного места, но фигура напротив наоборот пошла вперед, и оказавшись в цепких объятиях смертоносного песка, стала тонуть. Маркему показалось, что он со стороны наблюдает за собственной страшной гибелью, и, не выдержав, громко вскрикнул. Тут же раздался душераздирающий крик двойника. А когда Маркем в отчаянии вскинул руки, фигура повторила его движение. Округлившимися от ужаса глазами он наблюдал, как его отражение все глубже и глубже погружается в зыбучий песок. Затем, поддавшись какой-то неведомой силе, он снова подошел к краю песчаной бездны, чтобы встретить свою судьбу, но когда выставленная вперед нога уже начала уходить в песок, снова раздались крики чаек, вернувшие ему способность мыслить трезво. Казалось, что песок вцепился в ступню мертвой хваткой и не отпустит ее никогда, но неимоверным усилием Маркем вытащил ногу, оставив в пучине башмак, развернулся и, охваченный ужасом, бросился прочь. Он бежал, пока силы не оставили его, и тогда он рухнул на поросшую травой тропинку между хмурыми песчаными дюнами.

* * *

Артур Маркем решил не рассказывать семье о страшном приключении, которое ему пришлось пережить… По крайней мере, до тех пор, пока не придет в себя окончательно. Теперь, когда двойник, его вторая личность, погиб в глубине зыбучих песков, ему стало казаться, что обычная умиротворенность возвращается к нему.

Придя домой тем вечером, он забылся крепким сном, лишенным всяких сновидений. Уже утром он почувствовал, что стал совершенно таким же обычным человеком, каким был раньше. Он был уверен, что его вторая личность, которая теперь казалась ему олицетворением всего плохого, что было в нем, исчезла навсегда. К тому же оказалось, что Сафт Тамми не пришел как обычно на свой пост у дверей Красного Дома, с того дня он вернулся к своей старой привычке сидеть в бухте в окружении гор мусора и смотреть пустыми глазами в никуда. В соответствии с принятым решением Маркем больше ни разу не надел шотландский костюм. Как-то вечером он связал его в узел и вместе с ютеймором, кинжалом, килтом и остальными причиндалами, улучив момент, когда его никто не видит, тайком снес их на берег моря и швырнул прямо на середину площадки, в зыбун. С чувством истинного наслаждения он наблюдал, как желтая масса поглотила связку предметов и снова превратилась в мраморную гладь. После этого он вернулся домой и объявил семье, собравшейся в гостиной для вечерней молитвы:

— Дорогие мои, я уверен, вы будете рады узнать, что я решил больше не носить костюм горца. Теперь я понимаю, каким самодовольным болваном я был все это время. Больше вы его не увидите!

— А где же он, отец? — спросила одна из дочерей, посчитав, что раз уж человек пошел на такую жертву, его поступок не должен остаться без внимания. Ответ был таким красивым, что она подошла к отцу и поцеловала его в щеку. Вот что он сказал:

— В зыбучих песках, моя дорогая! И я надеюсь, что все плохое, что было во мне, исчезло вместе с ним и не вернется никогда!

* * *

Остаток лета, проведенный в Крукене, доставил всем членам семьи настоящее удовольствие. Вернувшись домой, в Лондон, мистер Маркем почти забыл случай с шотландским костюмом. Но однажды ему вручили письмо от МакКаллума Мора, которое заставило его крепко задуматься, хотя никому из родственников о письме он не рассказал и по определенным причинам оставил его без ответа. Вот это письмо:

...

МакКоллум Мор и Родерик МакДу.

«Магазин шотландских шерстяных изделий и тканей»

Коптхолл-коурт, Е. С.

30 сентября, 1892.

Дорогой сэр. Смею надеяться, что Вы простите меня за то, что я обращаюсь к Вам, но мне крайне необходимо получить определенную информацию, а поскольку мне стало известно, что Вы провели это лето в Абердиншире (Шотландия, Северная Британия), я решил, что Вы сможете мне помочь. Мой деловой партнер, мистер Родерик МакДу (под таким именем он в интересах бизнеса фигурирует на наших бланках и в рекламе, его настоящее имя — Эммануэль Мозес Маркс, уроженец Лондона) в начале прошлого месяца отправился в путешествие по Шотландии (Северной Британии), но, поскольку с тех пор я получил от него лишь одно письмо, которое было отправлено в самом начале, я начинаю подозревать, что с ним, возможно, произошло какое-нибудь несчастье. Поскольку, предприняв все, что в моих силах, я так и не смог ничего узнать о его судьбе, я взял на себя смелость обратиться к Вам. Его письмо было явно написано в состоянии душевного упадка, в нем он сообщал, что ему кажется, что для него наступил судный день за то, что он решил ступить на землю Шотландии в образе шотландца, так как вскоре после приезда в одну из ночей в лунном свете он увидел призрак, похожий на него самого как две капли воды. В письме он упоминал тот факт, что перед отъездом пошил себе костюм шотландского горца, точно такой же, как тот, который мы имели честь пошить для Вас, и которым, как Вы, возможно, помните, он восторгался. Однако я не могу сказать с уверенностью, надевал ли он его хоть раз, потому как, насколько известно мне, у него были некоторые сомнения относительно этого костюма. Припоминаю даже, что он говорил мне, будто собирается поначалу надевать его лишь поздно вечером или рано утром и только в безлюдных местах, чтобы постепенно привыкнуть к нему. К сожалению, он не сообщил мне, каким маршрутом собирается путешествовать, поэтому я нахожусь в совершенном неведении относительно его нынешнего местопребывания. Моя просьба заключается в следующем: если Вы видели или слышали что-либо о костюме шотландского горца, сходного с Вашим, или кто-нибудь в разговоре с Вами упоминал, что подобный костюм был замечен где-нибудь в той местности, в которой, как мне известно, Вы приобрели недвижимость и провели определенное время этим летом, прошу Вас, дайте мне знать. Если же Вам по существу дела ничего не известно, прошу Вас не утруждать себя ответом на это письмо. Я предполагаю, что он мог находиться недалеко от Вас лишь потому, что на конверте его письма, которое не было датировано, стоит штамп Йеллона, который, как я выяснил, находится в Абердиншире, недалеко от Мэйнс-оф-Крукен.

Остаюсь Вашим слугой.

С уважением,

Джошуа Шини Коэн Бенджамин («МакКоллум Мор»)

Барон Олшеври Вампиры Из семейной хроники графов Дракула-Карди

Это произведение, полное название которого «Вампиры. Фантастический роман барона Олшеври из семейной хроники графов Дракула-Карди» был выпущен в 1912 году Московской типографией Саблина. Это очередная литературная мистификация, русский роман о вампирах, стилизованный под западные источники и якобы переведенный. Его истинный автор неизвестен, а псевдоним вызывает улыбку — б. Олшеври есть не что иное, как «больше ври». Уже по одному только названию видно, что сильное влияние на автора книги оказал роман Стокера «Дракула», чьей «предысторией» являются «Вампиры». В заброшенный карпатский замок древнего рода Дракул приезжает молодой, богатый и энергичный американский наследник старинного рода — Гарри Карди, которого сопровождают неразлучные друзья: храбрый капитан Райт, любознательный юноша Джеймс, прозванный друзьями Шерлоком Холмсом, и спокойный, рассудительный доктор Вейс.

…Не зря окрестные жители поговаривают недоброе о замке — скептически настроенным друзьям вскоре приходится лицом к лицу столкнуться с родовым проклятьем Дракул… Читая дневники и письма тех, кто жил здесь задолго до появления Гарри, он и его друзья постепенно начинают понимать, что им предстоит сразиться с вампирами: двумя очаровательными графинями и старым, могущественным Хозяином… Далее следует классический набор готических «ужасняцких» штучек — привидения, мрачные интерьеры, склеп, тайная комната, древняя интрига, открывающаяся посредством дневника и прочих бумаг. Роман вторичен, это явное и открытое подражание. Но при этом он очень легко и приятно читается. Довольно просто проникнуться его настроением и получить от чтения удовольствие.

Рекомендуется читать всем, кого не раздражает использование старых приемов и кому не столь важны оригинальность и новизна.

Посвящается Е. Л. X

Пролог

He любо — не слушай,

А врать не мешай.

Сегодня большая комната деревенской гостиницы ярко освещена и убрана по-праздничному. Там собралось большое и богатое общество. Вот уже неделя, как вся гостиница снята для американского миллионера мистера Гарри Карди.

Его приезду предшествовали целые легенды. Говорили, что он несметно богат, что его хлопчатобумажные плантации — целое королевство. Что в его происхождении много таинственного, что он потомок мексиканского короля Монтезумы и что он тайно поклоняется Вицли-Пуцли.

Вымысла в рассказах, конечно, было больше, чем правды. Одно оставалось неоспоримым: мистер Гарри богат, молод, страстный охотник, и страсть эта заставила его побывать и в Африке, и в Индии. В Европу его привело дело и любопытство путешественника.

В деревне болтали, что приезд этого сказочного принца в Карпатские горы был сопряжен с вводом во владение древним замком графов Дракула.

Замок этот лет сорок, если не больше, стоял покинутым. Все хозяева вымерли, а последний, как говорят, оставил мир и отрекся от жизни, похоронив себя в монастыре, где и умер.

Одни уверяли, что мистер Гарри купил замок ради титула, другие — что замок перешел к нему по наследству.

Что один из графов Дракула уехал в Индию и изучал там черную магию под наблюдением браминов, и что уже оттуда его потомки попали в Америку. Мистера Гарри сопровождал целый штат служащих, друзей и прихлебателей.

Самыми близкими к миллионеру были: доктор Вейс, небольшого роста полный господин, весельчак и милый собеседник; капитан Райт — англичанин, доведший свое хладнокровие до апогея. Рассказывали, что, находясь в плену, в подземельях кровожадной Бовами, где его ожидала неминуемая смерть, он не изменил своему обычаю и не выпускал сигары изо рта, а при почти чудесном освобождении спросил стакан рому и выпил его так же спокойно, как и на дружеской пирушке. К этому неразлучному трио присоединился еще Джемс Уат, также американец, но в жилы которого, несомненно, попала живая кровь француза. Он был подвижен и всегда желал до всего допытаться, ко всему, его занимающему, прикоснуться руками. За желание потрогать золотой лотос на груди какого-то индийского истукана он чуть не заплатил всей рукой. И посейчас красный шрам, как змея, обвивает его руку. Этот шрам — память от удара одного фанатика. За страсть Джемса к наблюдениям и выводам доктор называл его Шерлоком Холмсом.

Затем шли: управляющий Смит; личный камердинер Гарри — Сабо; слуга и помощник доктора Джо (он же заведовал аптекой и всеми перевязочными средствами, столь нужными при опасных охотах); повар и лакей. Остальной штат нанимался из местных жителей и при отъезде распускался. Общество друзей-прихлебателей тоже менялось по месту жительства.

Теперь Гарри сопровождала больше молодежь — любители охоты или же люди, умевшие вообще пожить за чужой счет.

Надо отдать справедливость, Смит умел занять гостей хозяина. В настоящее время охота сменяла охоту, одна лучше другой, а по вечерам всех ждал роскошный ужин с обилием лучших вин.

Вино развязывало языки. После трапезы шли разговоры. Вначале болтали о скачках и женщинах, но чем дальше в горы забирались охотники, тем чаще прежние темы сменялись охотничьими байками и рассказами о приключениях в лесах Америки и джунглях Индии.

Сегодня хозяин изобрел новую забаву — чтение. Недавно он принял на службу старика библиотекаря, Карла Ивановича Шмидта, для разборки нужных бумаг, а главным образом для отыскания в местном церковном архиве документа о смерти или погребении одного из графов Дракула. Каждый вечер библиотекарь давал отчет, что им найдено за день, и вот сегодня он принес хозяину бумаги, вернее, дневники или записки, взятые из церковного архива. Записки эти показались Гарри интересными, и он попросил Карла Ивановича прочесть их вслух после ужина, для развлечения гостей.

Часть I Дневник учителя

Глава 1

С этой ночи никто из жителей не видел его.

Что это, случайность или новая жертва?

Я сказал жертва, но жертва чего?..

Глава 2

Вот уже полгода, как я не брал в руки эту тетрадь. Все было спокойно. Мое подозрение, что между «случайностями» есть связь, что-то роковое, что заставило меня вести эту летопись несчастий, улеглось. Мне даже было стыдно, что я поддался такому суеверию…

Вчера мои сомнения вспыхнули вновь. Пропал Генрих-охотник.

Генрих — это предмет тайных мечтаний всех деревенских невест. Молод, красив, всегда весел. Первый танцор и первый храбрец. Говорили, что он не знает страха, черта не боится, а перед Божьей Матерью, покровительницей нашей деревни, склоняется почтительно и даже носит ее изображение и образок на груди на зеленом шнурочке.

В пятницу утром Генрих ушел на охоту, обещав вернуться ко времени службы в костеле. Но ни в воскресенье, ни в понедельник его не было. Сестра его, Мария, очень беспокоится: не случилось ли с ним несчастья. Она пришла к нам на кухню, плакала и просила совета.

Среда — Генриха нет. По деревне уже идет слух, что он погиб и искать его надо не иначе как в Долине ведьм…

Но зачем он туда попадет? Если кузнец Михель и нашелся в Долине ведьм, то он был пьян… Генрих не пьет, да и промысел его лежит не близ проезжей дороги, а по другую сторону, в горах…

— Здесь, видимо, вырвано несколько листов, — сказал библиотекарь, сдвигая очки на лоб.

— Вот и отлично, перерыв, мы можем выпить по стакану вина! Эй, Сабо… — вскричал веселый хозяин. — Кстати, господа, — продолжал Гарри, — по расписанию мы завтра после охоты ночуем в Охотничьем доме. Он как раз на холме, при входе в Долину ведьм. Вот, капитан Райт, тебе случай показать свою храбрость.

— Пока я еще ничего не понимаю, — пробурчал Райт.

— Поймешь, когда ведьма завладеет тобой.

— Да объясни лучше, что это за знаменитая Долина ведьм?

— Долина ведьм — прекрасное место, — вмешался один из гостей, местный уроженец. — Говорят, туда собирается нечистая сила и ведьмы справляют там свои мерзкие праздники. Кто дорожит спасением души, не должен на них смотреть.

— Видите ли, друзья мои, — вновь начал Гарри, — Долина ведьм — это небольшая прелестная равнина, лежит она у подножия скалы, на которой стоит замок. Но скала настолько крута, что из долины подъезда на него нет. С другой же стороны протянулась цепь лесистых гор. В одном конце равнины стоит наш Охотничий дом, а недалеко от другого конца проходит проезжая дорога. На дне долины лежит небольшое озеро, сплошь заросшее мертвыми розами ненюфарами. Берега его болотисты, и на закате солнца на нем клубится туман.

— Вот этот-то туман, конечно, и подал, по моему мнению, мысль к созданию всех легенд о долине, — вставил свои слова доктор.

— Не слушайте его, у него нет ни капельки поэзии в душе, — перебил хозяин. — Туман, особенно при свете месяца, принимает образы прекрасных молодых женщин… На голове венок из мертвых роз, а по плечам вьется белое легкое покрывало… Глаза горят, как звезды, а тело светится розоватым оттенком…

— Недурно, — промычал Райт.

— Да, но немного найдется желающих испытать эту любовь. Всякого, кто волей или неволей попадал в полнолуние в Долину ведьм, находили мертвым, а если он и приходил оттуда, то умирал через месяц — в следующее полнолуние. Женщины с озера вместе с поцелуями выпивают его жизнь. Он слабеет, бледнеет и умирает.

— Еще бы не умереть, когда вода в озере стоячая, гнилая, и туман несет бог знает какие ядовитые испарения, — прибавил доктор.

— Смотри, доктор, поплатишься за свое неверие, — смеясь, сказал Гарри.

— Напротив, я вполне верю, что если пьяный зайдет на болото, то он или утонет, или, проспав на сырой земле, схватит лихорадку, а болотные лихорадки шутить не любят.

— А что ты скажешь о ранках, находимых на теле тех, кто умер в долине? Положим, ранки крошечны, едва заметны.

— Ну, это очень просто, укус змеи или пиявки. Ведь ты сам говоришь, что ранки едва заметны.

— Впрочем, что, господа, говорить о том, что было да прошло, — с печальной миной продолжал хозяин. — Вот уже больше тридцати лет никто не погибал в Долине ведьм, и храброму капитану Райту не придется отличиться. Нам остается только жалеть, что мы живем в век, когда нет ни спящих красавиц, ни драконов, ни даже самых простых упырей. И нам остается слушать о чужих подвигах. Еще по стакану вина и внимание! — закончил Гарри.

Библиотекарь надвинул очки и начал:

— Только когда он пришел в себя, нам удалось разжать судорожно сведенные пальцы. В них оказался образок Божьей Матери, который он всегда носил на себе.

15-е

Сегодня Генрих заговорил — сбивчиво, неясно. Но если хорошо обдумать, то, видимо, дело было так: он заблудился, что довольно странно для Генриха, и к ночи попал к озеру Долины ведьм. Чувствуя, как и все простолюдины, страх перед этим местом, он бросился бежать: взобрался на высокую скалу, куда не достигает туман, и решил не спать. Сев на выступ скалы, недалеко от куста боярышника, он, как хороший католик, прочел «Аве Мария» и задумался.

Луна ярко сияла. На озере клубился туман, воздух был прорван серебристыми нитями, и цветы боярышника странно благоухали. «Точно вонзались мне в голову», — говорил Генрих. Было жарко. Небывалая, приятная истома напала на него… Вдруг порыв ветра качнул куст, и ветка ударила его в грудь, в туже минуту он был осыпан белыми лепестками.

«Словно белое покрывало окружило меня», — говорил он. Луна померкла.

Покрывало засветилось, и ясно было видно прекрасное женское лицо, бледное и чудное, с большими зеленоватыми глазами и розовыми губами. «Оно все приближалось — я не мог от него оторвать глаз, — говорил Генрих. — Хотел молиться, но слова путались в голове. Хотел схватить свой образок, но представьте себе мой ужас, — с дрожью прибавляет Генрих, — образка и шнурка не было на мне». «Оно» сорвало его покрывалом! Наконец «оно» прильнуло к моим губам… все зашаталось и пошло кругом… Я потерял сознание», — добавляет он.

Очнулся он от сильной боли в шее. Не успел открыть глаз, как в голову ударил одуряющий запах свежей крови…

«У меня вновь закружилась голова, и я упал», — говорил Генрих, падая, рукой он ухватился за что-то — и дальше он не помнит ничего.

Генрих убежден, что сама Божья Матерь спустилась, чтобы спасти его от вампира. Он уверяет, что видел сияние вокруг ее лица и слышал злобный хохот побежденного дьявола. Ведь то, что, падая, он схватил рукой — был его заветный образок!

16-е

Мне, сельскому учителю, представителю просвещения, не подобает верить в вампиров.

Да, если спокойно разобрать историю Генриха, то все выйдет очень просто.

Он заблудился. Ночь на воскресенье была очень темная. Увидав себя в Долине ведьм, он, как всякий крестьянин нашей деревни, испугался и, вместо того чтобы быстро пересечь долину и идти в деревню, бросился в горы.

Ведь, пересекая долину, надо пройти мимо озера, ну а это было выше его храбрости.

Усевшись на камень, он задремал и все остальное видел во сне. Со сна упал и ударился головой, отчего и потерял сознание: да, это так.

Почему только он слаб?

Фельдшер говорит, что такая слабость бывает от сильной потери крови.

Ран на теле у него нет, и фельдшер предполагает, что просто от жары и волнения у него пошла носом кровь, так как рубашка спереди была в кровавых пятнах. Фельдшера удивляет только то, что, судя по пятнам, крови вышло не так много, а Генрих, такой молодой и здоровый, ослабел столь сильно от сущего пустяка.

17-е

Сегодня я был в Долине ведьм и нашел место, где заснул Генрих. Это было нетрудно: ружье его все еще стояло прислоненным к скале, и шляпа валялась рядом. Сев на камень, я отлично понял, как порывом ветра наклонило боярышник и тот колючкой сорвал шнурок с образка и ею же уколол и шею бедняги. Кстати, и шнурок висел тут же на ветке. Осмотрев подножие камня, я нашел следы колен и рук Генриха. Падая, он рукой нечаянно уперся в оборванный образок и стиснул его пальцами. Если б я нашел признаки, куда полилась кровь из носа, то все было бы ясно. К сожалению, этого я не нашел. Кругом все тихо.

Возвращаясь домой, я увидел под ногами цветок ненюфара. Откуда он?

Немного завядший, но все еще прекрасный. Генрих не говорил, чтобы он срывал его, да он и не подходил к озеру.

Я поднял цветок и принес его домой. Сейчас он стоит передо мной в стакане воды. Как прекрасен! Завялости нет и следа, лепестки прозрачно-белы и точно дышат, а внутри сверкают капли воды, как дорогие камни, нет, как милые глазки… Что это, аромат? Нет, игра воображения, ненюфар, мертвый розан, ничем не пахнет.

Пора спать. Слава Богу, дело с вампирами окончено: все так просто и естественно.

21-е

…Три дня я не брал пера в руки… Такая творилась со мной чепуха.

Обдумав хладнокровно все приключения Генриха, я успокоился и лег спать.

По-видимому, тотчас же заснул…

Сколько прошло времени — не знаю, но мне показалось, что я не сплю.

Комнату наполнял серебристый свет: он переливался и мерцал. Это был не холодный свет луны, а напротив, свет, полный желаний и трепета… Откуда он?.. Он точно родился в моей комнате. Следя за волнами, я увидел, что он идет от моего письменного стола.

Смотрю, ненюфар уже не плавает беспомощно в стакане воды, а гордо качается на высоком стебле, да это уже не стебель, а стройное женское тело, а на месте цветка чудная головка. Бледное лицо с большими печальными глазами и чуть-чуть розовыми губами, золотистые волосы падают красивыми волнами на грудь.

Фигура тихо качается и с каждым движением растет, приобретая нормальный размер, только тело прозрачно, точно соткано из серебряных нитей.

Вот она двинулась от стола, и комната наполнилась ароматом и неуловимыми звуками. Движения призрачны; фигура словно плывет в воздухе…

Все ближе и ближе; она уже качается около моей кровати, что-то шепчет, но я не могу разобрать слова…

Она склоняется ко мне, я холодею; она хочет припасть ко мне на грудь, но страх придает мне силы; дико вскрикнув, отталкиваю видение…

Раздается грохот и звон разбитого стекла…

В комнату вбегает испуганная Мина, и я вскоре могу разобрать ее ворчание:

— Кричат, столы со сна роняют, и графин разбили, а купили-то его всего как два года, новенький.

Итак, это сон!

Недоверчиво кошусь на письменный стол: там беспомощно увядает бедный ненюфар… Только сон!

Мне стало смешно и стыдно.

22-е

День прошел как всегда.

К ночи мне показалось, что ненюфар ожил.

Улегшись в постель, я взял книгу и начал читать, невольно время от времени посматривая на цветок.

Положительно я не ошибаюсь: он становится нежнее и светлее. Еще немного, и он закачался на высоком стебле. Я сел на кровать. Я не сплю.

И это уже не цветок, а женщина… Опять звенит воздух, опять наполняется ароматом…

Но она не подходит ко мне, а смотрит, смотрит… точно молит о чем-то…

Чего она хочет?

Мне пришло на ум, не душа ли это какой-либо самоубийцы, просящей молитвы за себя.

Призрак застонал и исчез…

Как я заснул — не помню.

23-е

Утро. Ненюфар почти завял.

Что же, опять был сон? Нет и нет!

Целый день меня преследует мысль: что она хотела, о чем просила?

Сегодня я ее спрошу.

Вечером, после ужина, я хотел взглянуть на ненюфар, но его не оказалось на столе. Мина на мой вопрос ответила, что выбросила увядший цветок. Жаль, я привык к нему.

Ночью сон бежал меня. Я ждал.

Но все было тихо. Стол стоял пустой и темный. Воздух был спертый. Я ждал.

Но все напрасно…

Наконец, больше не мог выдержать, встал и открыл окно.

Луна сияла. Далеко по направлению Долины ведьм вился туман, принимая различные очертания. Мне казалось, она там, она ждет меня.

Чего она хочет?

Как я ни всматривался в туман, ее не было. А между тем я ясно чувствовал, что она там и ждет.

Не пойти ли? А если правда, что говорят о Долине ведьм?

Пока я колебался, выглянуло солнце и туман рассеялся, вместе с ним ушли и мои желания и сомнения. Все-таки спрошу у фельдшера нервных капель.

24-е

Был на деревне, сказал, что болит голова, и просил капель.

Фельдшер смеется: «Уж и вам, как Генриху, не снятся ли девы, сотканные из тумана, с ненюфарами в волосах?»

Кстати, Генрих поступает в помощники к церковному сторожу. Он говорит, что не может видеть свежей крови и что должен отмолить свою душу. Его сильно подстрекает старик сторож, да и немудрено, старик страшно дряхл, говорят, ему больше ста лет и он нуждается в молодом помощнике.

Он уверил Генриха, что если вампир попробовал крови человека, то тому очень трудно от него спастись. А в церкви, кроме защиты Божьей Матери, старик предлагает и свою помощь.

— Я умею возиться с этими паскудами! — утверждает он.

25-е

Пью капли и сплю отлично, не лучшее ли это доказательство, что дело не в вампирах, а в нервах.

И чего я струсил? Надо было посмотреть, что было бы дальше. Все идет своим порядком, только Генрих с усердием кладет поклоны и звонит на колокольне.

Попробовал расспрашивать его. Молчит. Сознался только, что ранка на шее плохо заживает.

— И не заживет, пока она не укусит кого другого, — буркнул старик сторож, слышавший наш разговор.

У старика, видимо, «не все дома», как говорится. Над окнами, над дверями, на подоконниках — всюду нарисованы кресты. Щелки, замочные скважины забиты чесноком; около кровати Генриха висят венки из омелы и цветов чеснока. Сад полон этим же вонючим растением.

На мой вопрос:

— Что это?

— Она не любит! — ответил старик.

Когда же я стал объяснять ему, что наука не признает существование вампиров и что мертвые не встают из гробов, он только покосился на меня и прошамкал:

— Молод еще, поживи с мое!

Мина говорит, что старик знал лучшую жизнь. Он был дядькой одного из молодых графов Дракула и жил в замке. Но семью постигло какое-то несчастье, которое и свело в могилу почти всех из рода. Замок забросили, и он пришел в упадок. Говорят, есть дальние родственники где-то в Америке, но никто не знает, где они.

— Стойте, — прервал чтение один из молодых людей. — Гарри, да не вы ли этот американский наследник? Я что-то слышал подобное.

— Пожалуй, вы правы, — сказал молодой хозяин, — что дело идет обо мне, вернее, о моем дяде. Дядя со стороны матери оставил мне, умирая, свои хлопчатобумажные плантации и какие-то права на замок и титул. Первое время у меня не было времени думать об этом: наступил кризис в торговле хлопком — надо было спасать доллары. И вот только полгода назад я решил ехать в Европу. Оказалось, что замок и земли существуют, но все страшно запущено. Замок с виду представляет руину, и я даже не был в нем, тем более что не могу получить ввода во владение — не хватает акта похорон двоюродного деда или указания места, где находится его могила. Вот я и просил Карла Ивановича разобрать школьно-церковный архив. Нужной бумаги нет, а он выудил какие-то записки и рассказы о здешних вампирах. По правде говоря, мне некогда было его выслушать, тем более что местный священник все объясняет старинными легендами, а деревенский староста уверяет, что вот уже тридцать лет, как у них в деревне не было ни одного случая убийства или загадочной смерти. Раз только и случилось, что пьяный столяр зарубил свою жену, да и та после этого жила целый год. Зиму, как вы знаете, я провел в Париже. А весной меня и потянуло на охоту. Вот я и предложил вам поехать в мое, хотя еще и не утвержденное, поместье в Карпатских горах. Замок выглядит сумрачно, и я велел пока отделать Охотничий дом.

Карл Иванович забрался сюда раньше и глотает архивную пыль.

— Если б мистер Гарри разрешил посмотреть архив замка, — заявил старый библиотекарь.

— Хорошо, хорошо. Это от вас не уйдет, мы все пойдем осматривать замок. Друзья, по последней сигаре, — предложил хозяин. — Продолжайте, Карл Иванович.

27-е

Ночи стали темнее, сплю хорошо, и нервы совершенно успокоились.

Вчера заходил к Генриху. Он бледен, но, видимо, тоже успокоился. Старик усердно подмалевывает крестики и разводит чеснок.

На мои насмешки по поводу чеснока ответил:

— Эх, связываться с тобой только не хочу, а уж порассказал бы!

Надо подпоить старика, авось развяжет язычок.

28-е

Все идет спокойно и скучно. По ночам запах чеснока из церковного сада проникает даже и в мою комнату.

29-е

Сегодня зашел к нам церковный сторож, принес Мине в чистку какие-то церковные вещи.

Я его зазвал в кабинет и угостил чаем, куда успел влить ложки две рому.

Старика живо развезло, и он начал ораторствовать: говорил о замке, о порядках в нем, о гончих, о прекрасной бедной графине.

— А вот поди ж ты, — развел он руками, — чуть она меня не загрызла!

— Кто, гончая сука? — спрашиваю я.

— Какая там сука, графиня. Умерла это она, а как полнолуние, так и пойдет ходить. Пристанет к кому — известно, погиб человек! Иной тянет месяца два, а иной и сразу ноги протянет. Выпьет у человека жизнь. Много тогда народу из замка разбежалось… А вот однажды идем это мы опушкой, а матерый-то волк и прысь на меня, повалил; я уже Богу душу представил! А она-то, моя голубка Нетти, красавица, как разъярится да ему, паскуде, в загривок впилась…

— Кто, графиня мертвая? — удивился я.

— Ну тебя, путаешь все только! Гончая Нетти, я сам ее вынянчил; и ни за что пропала собака! В ту ночь и погибла, когда змея укусила молодую графиню. Знаешь, та, с зелеными глазами…

Чем дальше, тем рассказ его путался все больше и больше, и окончательно нельзя было уже отличить, о ком идет речь: о суке Нетти, о графине или о змее. Кто кого укусил и у кого были зеленые глаза.

— Я ее утопил в старом колодце! — с гордостью закончил старик.

Он пошел домой, я его не удерживал. На пороге он оглянулся и, смеясь, спросил:

— Что, помогает?

Глава 3

5-е

Наступило полнолуние. Я тоскую, меня гнетет неведомое желание, кругом какая-то пустота.

Что она хотела, о чем просила?

Каждую ночь, помимо своей воли, я жду ее и прислушиваюсь…

Тихо.

Только противный чесночный запах стоит в комнате. При открытом окне он легче, несмотря на свободный доступ воздуха.

Чего я жду? Сна?.. Видения?..

Днем я совершенно покоен, но к ночи становлюсь раздражительным, не могу найти себе места. Меня тянет куда-то, что-то надо сделать, но все неясно, неопределенно, а потому еще мучительнее. Состояние становится невыносимым.

Завтра пойду и принесу ненюфар.

6-е

Днем я был сам не свой, к вечеру пробрался за деревню, сбежал в долину, к озеру, и сорвал прекрасный ненюфар. Причем по колено попал в болото.

Крадучись, точно вор, принес его в комнату.

Сижу у стола и жду. Ничего! Надо лечь.

Всю ночь не мог спать, ждал и ждал — ничего!

Ненюфар недвижим, и только запах чеснока царит в комнате.

Что делать? Как добиться ее возвращения? Чувствую, она страдает, но как и что?!

11-е

Был на озере несколько раз, но, кроме промоченных ног и испачканных сапог, ничего не добился.

Тоска моя нарастает… она для меня не видение, не призрак, а любимая, желанная…

13-е

Был у Генриха. Старик хитро улыбается. На мой вопрос о суке Нетти довольно обстоятельно объяснил, что у графов в замке была отличная стая гончих, а Нетти была любимицей самой графини и имела привилегию лежать у ее ног.

— Уж не иначе как старый американский дьявол уходил ее, — говорил старик. — С первого же дня она его невзлюбила! Чуяла. Как завидит, ощетинится, оскалит зубы… а в ночь, как захворала графиня, на Нетти смотреть было страшно. Когда я вбежал в комнату, Нетти стоит и трясется, шерсть на ней вся дыбом, изо рта пена, а глаза дикие, зубы щелкают. Некогда было тогда заняться ею, а помню, это я хорошо помню, как открыл я дверь на террасу, Нетти как сумасшедшая бросилась вон и скрылась по направлению старой капеллы… Больше ее и не видели…

— Ты думаешь, что змея укусила Нетти? — спросил я.

— Нет, змея укусила графиню.

— Откуда же взялась змея в замке? — удивился я.

— Из футляра, старый дьявол привез…

Когда я уходил, старик спросил меня: хорошо ли я сплю и перестал ли ходить на озеро.

— Кто тебе сказал, что я был на озере?

— Да где же вы сапоги-то пачкаете, ведь все в тине, не ототрешь. Ничего, будете спать хорошо, — прибавил он и засмеялся.

Придя домой, я все раздумывал, почему старик интересуется, хожу ли я на озеро, и почему он уверен, что я буду спать хорошо.

Раздумывая, я ходил по комнате и нечаянно задел занавес у окна: из-под него что-то скользнуло и упало на пол — поднимаю, и что же!.. Гирлянда засохших цветов и луковиц чеснока! Так вот откуда этот противный запах, а я думал из церковного сада. Не иначе как старик подкинул мне ее.

— Здесь опять перерыв, — сказал старик библиотекарь.

— И отлично. Пора спать, а то половина гостей дремлет, капитан Райт так и похрапывает, — заявил хозяин. — Доброй ночи и побольше прекрасных сновидений.

Все охотно разошлись по комнатам деревенской гостиницы — усталость охотничьего дня давала себя знать.

Глава 4

Утром за чаем веселый хозяин спросил:

— Господа, кого посетили ночью здешние девы? Неужели никого!

— Меня, — робко заявил один молодой человек, скорее мальчик — лет шестнадцати, болезненный, нервный.

— Что, как, расскажите? — посыпались вопросы.

— Она пришла и просила открыть дверь, где она давно томится, и сказала, что берет меня в свои рыцари, — конфузясь, сообщил мальчик.

— Какую дверь, где? — спросил Гарри.

— Не знаю. Она сказала «ищи».

— Ну, конечно, она была с распущенными волосами и с ненюфарами? — смеясь, сказал доктор.

— Совсем нет, — ответил юноша, — я рассмотрел ее хорошо и узнаю из тысячи. У нее темные волосы, и большой черепаховый гребень держит их на затылке.

— Галлюцинация, — пробормотал доктор.

— Лошади готовы! — доложил слуга. Все бросились к ружьям, сумкам, патронташам, и все женщины и вампиры мира были забыты. Охота.

Глава 5

Вечером охотники собрались вместе. Трофей был великолепен, а потому и состояние духа у всех повышенное. После хорошего ужина и многих стаканов вина разговор с охотничьих приключений снова перешел на вурдалаков.

Вытребовали старика библиотекаря и подступили к нему с вопросами, не нашел ли он продолжения дневника учителя.

— Нет, господа, в церкви идут приготовления к празднику Богородицы, а потому ризница и архив подле нее замкнуты. Но если мистер Гарри позволит, то я могу прочесть письма, найденные сегодня в Охотничьем доме. Мы были там с управляющим, и дом, как уже известно, не успели приготовить к сегодняшнему вечеру. Он очень запущен. Даже к завтрашнему будет готова только часть дома: столовая и несколько спален, — говорил библиотекарь. — Убирая одну из спален, управляющий нашел в столе пачку писем и передал мне. Я просмотрел их, мне кажется, что письма эти имеют связь с дневником учителя, и вот если господа пожелают, я их прочту, — предложил Карл Иванович.

— Просим, просим!

— Я предполагаю, — продолжал Карл Иванович, — что это пишет один товарищ другому; место отправления, судя по пометке, Венеция, Италия.

Письма к Альфу

Письмо первое

Милый Альф!

Ты не можешь себе представить, как я счастлив. Мне разрешено, вернее, я могу вернуться на родину, которую оставил семилетним мальчиком. До сих пор для меня тайна, почему я был отослан из родительского дома.

Я много раз тебе рассказывал, как богато и весело жилось в родовом замке отца, но я как-то стеснялся рассказать тебе последние мои впечатления.

Сегодня мне хочется это сделать. Не знаю сам, что побуждает меня к тому.

Начинаю.

Был прекрасный весенний вечер, солнышко еще не закатилось, сад благоухал запахом цветов; все собрались на террасе. Я и малютка Люси, моя сестренка, также присутствовали. Любимая собака мамы лежала около нас.

Вдруг входит слуга и докладывает, что старый чужой господин просит разрешения переговорить с отцом.

На разрешение отца ввести его на террасу явился старый седой господин, одетый в длинное полумонашеское платье. Я заметил, что у него были красноватые глаза и пунцовые губы на бледном лице.

При первых звуках его голоса Нетти, любимая собака матери, вскочила и, ощетинившись, бросилась на него. Она точно хотела вцепиться в его ноги, но страх перед палкой, которую держал незнакомец, заставил ее отступить.

— Поразительно, что с Нетти, — сказала моя мать. — Извините, — обратилась она к незнакомцу, — это первый раз, что Нетти бросается на чужих.

— Петро, выведи собаку, — приказал отец.

Незнакомец, казалось, не обратил никакого внимания на выходку Нетти и с низким поклоном подал отцу большой запечатанный конверт.

Пробежав несколько строк, отец обратился к матери и начал сообщать ей содержание письма. Я, конечно, не понял, да и не все слышал. Дело кончилось тем, что отец и мать предложили посланному сесть и изъявили свое согласие на его просьбу.

Пропустив первое мимо ушей, незнакомец спросил:

— Когда же позволите привезти гроб?

— Завтра, если хотите, — ответила мать.

Поклонившись, незнакомец удалился.

О чем говорили отец с матерью, я не разобрал; поминали капеллу, деда, старый портрет, но какую все это имело связь, я тогда не понял.

Вчера мне не удалось кончить письма: пришел Сильвио и уговорил прокатиться на Лидо. Вечер был чудесный. Гондола наша тихо скользила по воде. Отблеск заходившего солнца золотил облака. Кругом нас раздавались пение и музыка с соседних гондол.

Я, настроенный на воспоминание о прошлом, думал о моей матери и ее преждевременной кончине. Она умерла, когда я уже был в Нюрнберге. Как прекрасна она была и как быстро увяла. До сих пор я не знаю болезни, что свела ее в могилу. На мои вопросы отец не отвечал, так же, как не объяснил мне причины, почему я был отослан из замка. «Это желание твоей матери».

Но почему? Она так любила меня!

Я ясно представлял себе мою мать: высокая, стройная, с тяжелыми русыми косами. Голубые глаза любовно и нежно смотрят на меня… Я точно чувствую их… и что же… два глаза смотрят на меня, но это не голубые глаза матери, а жгучие, черные.

Они промелькнули и исчезли… а я не могу их забыть!.. Мне необходимо их еще раз видеть!..

Пока прощай.

...

Твой Д.

Письмо второе

Милый Альф.

Вот уже две недели, как я не писал тебе. Представь, я даже не заметил, что прошло так много времени!.. Ты простишь мне, если я скажу, что счастлив, безмерно счастлив!!

Я нашел ее, то есть нашел обладательницу тех черных глаз, что смотрели на меня на Лидо. Глаза эти при свете солнца еще прекраснее. Да и вся она хороша! Возьми описание красавиц Венеции, и ты будешь иметь понятие, но думай не о ней, а только о ее тени…

Она знатного рода, но сирота и небогата. Живет под присмотром своей кормилицы; вот все, что пока я о ней знаю.

Я уже тебе сообщал, что мое невольное изгнание с родины кончилось и я могу вернуться в родительский дом.

Возвращение мое невесело, так как возможность вернуться я получил только благодаря смерти отца.

Много лет я уже не имел известий из родного дома. Отец, под угрозой его проклятий, запретил мне самовольно явиться в замок: «Когда придет время, я позову тебя».

И вот старый слуга пишет, что отец скоропостижно скончался от разрыва сердца, как определил врач.

Петро был моим дядькой и отвозил меня в Нюрнберг. Он просил прислать нотариуса для продажи замка и прибавляет, что это желание отца. О моем возвращении он не говорит ни слова. Точно этого и быть не может…

Нет и нет! Я еду домой, хотя бы это стоило мне жизни! Я хочу наконец знать тайну, что окружает смерть матери.

Да и сказать ли тебе, я мечтаю, что поеду туда не один…

Прощай!

...

Твой Д.

Письмо третье

Милый Альф!

Может ли кто-либо быть несчастнее меня? С семи лет у меня не было матери, и я не знал ее забот и ласк; не было родины; никто меня не любил; ты скажешь, что я жил в довольстве, окруженный достатком. Да, но это не то! Я все же чужой; вот и она прошла вчера мимо меня и даже не взглянула! А я знаю, знаю, что она видела, знала, что я стою за колонной и жду ее взгляда. А прошла мимо. Несчастный я, ты можешь плакать на могиле матери, а я… Еду, еду домой!

Ты спрашиваешь, о каком гробе я писал тебе, да о гробе дедушки, который слуга привез из Америки. Отчего дед был в Америке и что с ним там было — сказать тебе не сумею. Есть какое-то предание, но детская моя память его не удержала. Знаю одно, что дед завещал перевезти себя в родовой замок из страны ацтеков.

— Как ацтеков? — вскричал молодой хозяин. — Ведь и я из страны ацтеков, я потомок их.

— Быть может, это и есть тот самый родственник, документов о погребении которого недостает, чтобы быть введенным в права наследства, — сказал доктор.

— Жаль, что нет здесь нашего нотариуса. Но дальше, дальше, — торопил Гарри.

На другой день, — опять читал Карл Иванович, — после посещения старика с красными глазами перед вечером в ворота нашего замка въехали дроги, а на них большой черный гроб.

Отец и мать весь день были заняты хлопотами к его принятию.

Открыли двери склепа, что из капеллы. Капеллу всю убрали зеленью и свечами, решили пригласить священника. Склеп также очистили от пыли и паутины, и на одном из запасных каменных гробов отец приказал высечь надпись с пометкой «Привезен из Америки».

Долго ожидали старика, и только к вечеру он явился со своей печальной кладью.

Гроб оказался страшно тяжел.

Старик с красными глазами выразил сомнение, пройдет ли гроб по узкой и крутой лестнице, что вела из капеллы в склеп.

— Не лучше ли открыть западные двери склепа, выходящие в сад? — сказал он.

— Откуда вы можете все это знать? — удивился отец.

— По рассказам графа, — сумрачно ответил старик.

Пришлось отказаться от внесения тела в капеллу и от похоронной службы, что очень огорчило мою мать.

Наскоро открыли западные двери склепа и через них внесли гроб и опустили в назначенное место.

Когда хотели снова замкнуть двери замком, который изображал крест и, по словам стариков слуг, был прислан самим Папою из Рима, не оказалось ключа.

Поднялись суматоха и спор — кто держал ключ, но ключ не находился.

Красноглазый старик попросил у отца разрешения поселиться в развалившейся сторожке, близ дверей склепа, обещая их охранять, как собака.

— Да ведь сторожка непригодна для жилья, — сказал отец.

— Ничего, я ее поправлю, а для меня только и осталось на свете, что посещать могилу моего господина.

— В таком случае — хорошо.

Старик низко поклонился и, вынув из кармана большой темный футляр, подошел к моей матери.

— По словесному приказанию моего умершего господина, графа, на память о нем, — сказал он, передавая футляр.

На нежно-голубом бархате лежало чудное колье из жемчуга. Застежкой к нему служила голова змеи художественной работы, с двумя большими зелеными глазами. Изумруды, их изображавшие, были большой стоимости и как-то загадочно мерцали.

Все колье было особенно и стоило немало денег, конечно.

Вдруг Гарри прервал чтение.

— Не знаю, известно ли вам, что на груди у Вицли-Пуцли было ожерелье из жемчуга, вернее из жемчужной змеи с зелеными глазами, и оно имело какую-то таинственную силу. Ожерелье пропало, когда испанцы разорили храм Вицли-Пуцли.

Подождав минуту, но видя, что Гарри молчит, Карл Иванович продолжал:

Мать взглянула на отца, тот утвердительно кивнул головою.

Мать приняла подарок. Лучше бы она отказалась от него!..

Но прощай, «она» послала за мной… о, я счастливейший из людей!

...

Д.

Письмо четвертое

Альф, милый Альф, дорогой Альф, она меня любит, любит… мы объяснились!

Она меня любит. Это нарочно она прошла мимо. Ей хотелось, чтобы я пошел за ней. Как я счастлив! «Она» и родина, что нужно еще человеку?

Прощай. Бегу за розами.

...

Д.

Письмо пятое и письмо шестое

Как я уже писал тебе, все шло по-старому, и если смерть дочери садовника и огорчила мать, но все же она была совершенно здорова.

— Какая смерть, когда? — раздались вопросы.

— Видимо, пропущено одно письмо, — ответил Карл Иванович.

— Ну, дальше, — сказал хозяин.

…совершенно здорова, вплоть до роковой ночи.

Происшествия этой ночи крепко врезались мне в память, хотя до сих пор во многом они для меня загадочны.

Люси и я, мы спали через комнату от матери, под надзором Катерины.

Среди ночи меня разбудил страшный крик: откуда он, я не знал. Сев на кровати, я стал слушать: в доме была суматоха, хлопали двери, слышались шаги и голоса.

Окликнув Катерину, я убедился, что ее нет в комнате. На меня напал страх.

Босиком, в одной рубашке, я бросился в спальню матери. Там было много народа.

Мать лежала без чувств на высоко приподнятых подушках, бледная, как ее белые наволочки и ночная кофта. На груди, на белом полотне, я заметил кровавые пятна. Отец наклонился над больной, а старый наш доктор вливал ей лекарство в рот.

Кругом толпились испуганные слуги.

Через несколько минут мать очнулась и боязливо осмотрела комнату.

— Фред и, это ты, Фред и, ты прогнал его?

— Кого его, моя дорогая?

— Его, дедушку, не пускай его, не пускай!

— Успокойся, милая, никого нет, дедушка умер, а ты видела сон.

— Сон, да, сон, но как ясно, — пробормотала мать.

— Нет, это не сон!.. — снова заговорила она. — Правда, я уснула, но вдруг почувствовала, что кто-то вошел в комнату, лампада перед образом зашипела и погасла… Нет. Быть может, она и раньше погасла, а это шипела змея. Не знаю… В комнате был полумрак, — продолжала больная после короткого перерыва, — но я ясно узнала его, деда. То же бархатное платье и золотая цепь, а главное, те же злые глаза, чуть-чуть отливающие кровью. Горбатый нос и сухие губы. Это был он и не он!

— Полно, успокойся, — прервал ее отец.

— Нет, слушай. Он наклонился ко мне. «Почему ты не хочешь носить моего подарка? — тихо спросил он. — Попробуй». — В руках его было ожерелье с головою змеи. Он надел его на меня, целуя в губы. — При этих словах мать вытерла рот. — Губы были холодные, точно лягушки, и от него скверно пахло: гнилью, сыростью… Вместо ожерелья на моей шее висела змея, которая тотчас же меня и укусила… Тут я потеряла сознание и ничего не помню… — закончила мать.

— Где же змея, мама? — не вытерпел я. Сразу же две хорошо знакомые руки подхватили меня и быстро унесли из комнаты.

— Где это видано, бегать ночью босиком, — ворчала Катерина.

— Да где же змея, няня? — не унимался я.

— Какая змея там, барыня видела сон и закричала.

— А кровь на кофте, ведь я видел кровь!

— Ну, это не знаю. Надо спросить доктора. Да спи ты, спи, — ворчала няня, укрывая меня.

На другое утро солнце так ярко светило в нашу комнату, Люси так звонко смеялась и болтала, что я совершенно забыл и о ночном страхе, и о змее.

Когда мы были готовы, Катерина, как всегда, повела нас здороваться с родителями. При входе в столовую она просила нас не очень шуметь, так как мамаша не совсем здорова.

На кушетке, обложенная подушками, полулежала наша мать. Даже мой детский взгляд заметил, как она побледнела и осунулась за ночь.

Почти не обратив на нас внимания, она обратилась к лакею:

— Где же Нетти, почему вы не приведете ее сюда? Вот уже полчаса, как я ее жду.

— Нетти нет дома, — отвечал заикаясь лакей, — все утро мы ищем ее и не знаем, куда она делась.

— Но где же она, что это значит? — волновалась мать.

Лакей молчал.

— Разыщите, узнайте, кто видел ее последним, — распорядилась мать.

Лакей выптел.

Отсутствие собаки удивило и меня; я так привык ее видеть у ног матери, но все же судьба змеи интересовала меня больше, и с несдержанностью избалованного ребенка я спросил:

— Мама, ты нашла змею?

В ту же минуту отец сердито дернул меня за руку и прошептал:

— Молчи.

С недоумением я посмотрел на него и на мать. Брови отца были грозно сдвинуты, а мать с легким стоном откинулась на подушки.

Прежде чем я опомнился, отец спокойным тоном спросил меня, не хочу ли я верхом съездить в деревню, что давно было уже мне обещано.

Удовольствие верховой поездки заслонило все. С криком радости я бросился на шею отца.

— Прикажи оседлать тебе Каряго и пусть едет провожать Петро. Когда лошади будут готовы, зайдите сказать, я дам Петро поручение.

— Да, только поезжай осторожно, не скачи, особенно под гору, — кончил отец.

Через час мы уже выезжали из ворот замка. Пропуская нас, привратник просил Петро узнать, нет ли в деревне Нетти.

— До сих пор мы не можем ее найти, а барыня изволят сердиться.

Петро проворчал что-то вроде «старого дьявола», и мы осторожно начали спускаться под гору.

Я устал, Альф, до завтра.

...

Твой Д.

Письмо седьмое

Воспоминания, как рои потревоженных пчел, осаждают меня, и мне остается одно — писать и писать.

Итак, мы отправились с Петро в деревню.

Петро, старый слуга нашего дома, обожал отца и меня, да и вообще любил всю нашу семью. Это был добрый веселый старик, всегда готовый помогать мне во всех шалостях — достать ли птичье гнездо, смастерить ли удочку, принести ли живого зайца… В Петро я всегда находил усердного помощника.

Но за последнее время Петро очень переменился: его уже не интересовали больше ни наши зайцы, ни ловля рыбы, ни даже молодой ворон с перебитым крылом, что подарил мне кучер.

Петро молчал по целым часам, и только глаза его страшно бегали и как-то загорались злобой, когда он хотя издали видел проходившего старого слугу графа, привезшего гроб.

Он что-то бормотал, и слова «старый дьявол» частенько срывались с его губ.

Вся дворня знала ненависть старика к приезжему американцу, и всех это удивляло, так как добрее и обходительнее, чем Петро, не было человека в замке.

Чем вызвал американец к себе ненависть — трудно сказать. Он был так тих и так непритязателен. Все время он проводил или в своей сторожке, которую исправил, или в склепе, у гроба своего господина. Реже он тихо бродил в той части сада, где было его жилье.

Ни в людской, ни в кухне он никогда не появлялся. От общего содержания он тоже отказался.

— Мой господин оставил мне достаточно, чтобы не умереть с голода, — объяснил он отцу.

Кое-кто из наших привилегированных слуг думали свести знакомство с новым жильцом; но живо отстали, обиженные его гордыми и холодными ответами.

Отказ от общего стола тоже задел самолюбие многих, а над выражением «не умру с голоду» слышались шутки.

— Ишь ты, приехал сухой да серый, а теперь так растолстел, что в дверь не войдет, да и губы красные, что твоя кровь! — смеялась Марина, молодая веселая поломойка.

— Не верещи! — крикнул на нее Петро. — Вот заест тебя, еще не так потолстеет.

— Подавится, — заливалась смехом Марина.

Пока довольно, Альф.

Ты спросишь, какие дела с Ритой? Великолепно. Бросая перо, я сбрасываю и все прошлое и принадлежу только моей чудесной невесте.

Иногда мне приходит на ум — время ли теперь заниматься воспоминаниями, не лучше ли наслаждаться настоящим?

Но в тиши ночи, после горячих поцелуев меня тянет к воспоминаниям, а следовательно, и к перу. Что это? Видимо, за долгую жизнь изгнанника назрела потребность высказаться… и даже сама любовь не в силах заглушить ее.

Итак, до следующего раза. Завтра иду отыскивать подарок, достойный моей милой.

...

Д.

— Господа, я продолжаю разговор о снах, — сказал хозяин, как только Карл Иванович прервал чтение.

— Что! Спать! Рано еще, — раздались голоса.

— Ну, кто как, а я ухожу, — встал первый капитан Райт. — Сегодня так и не добрались до Охотничьего дома, а все эти ваши чтения. По правде говоря, и разобрать-то в них ничего нельзя.

Молодежи только и осталось, как покориться решению старших.

Библиотекарь аккуратно сложил старые, пожелтевшие листки и, поклонившись, вышел из комнаты.

— Завтра в Охотничьем доме, — кричали ему вслед.

— Хорошо.

Охотничий дом

Назавтра за час до захода солнца вся компания собралась у Охотничьего дома.

На высокой башне развевался флаг свободной Америки (голубое поле с серебряными звездами) — это была лесть владетельному американцу.

Дом был невелик, странной архитектуры; видимо, его построили не сразу, а надстраивали и пристраивали понемногу. Стены из серого камня облупились, выветрились, но все это скрадывали сильно разросшийся дикий хмель и вьющиеся розы. Окна нижнего этажа до половины были закрыты боярышником и жасмином. И вообще растительность, никем не сдерживаемая, цвела во всей красе, часто являясь почти непроходимой. У крыльца общество было встречено управляющим Смитом и его помощником, местным уроженцем Миллером.

Из довольно темной прихожей с допотопными колоннами гости прошли в ярко освещенную столовую.

Комната, большая, но узкая, видимо, всегда имела свое теперешнее назначение: большой камин, несколько встроенных в стену шкафов, украшения из рогов и голов убитых зверей подтверждали это предположение. Охотничьи картины своей аляповатостью ясно говорили о своем местном происхождении и невольно наводили на мысль, что изображенные на них сцены взяты из жизни владельцев.

Вот седой старик наступил на голову убитого медведя. Рядом картина, изображающая прекрасную породистую собаку, впившуюся зубами в загривок волка. Ноги хищного животного упираются в лежащего на земле человека: судя по одежде — егеря. Молодой человек в бархатном плаще держит наготове ружье, чтобы прийти на помощь собаке. А вот у ног прекрасной охотницы лежит благородный олень.

Когда-то дорогие, тисненные золотом обои отстали и потемнели, но хитрый янки самые плохие места закрыл флагами в честь гостей, а так как гости были разной национальности, то флаги своей пестротой напоминали ярмарочные палатки. На стене против камина висел красивый бархатный ковер, усиливая пестроту комнаты. Мебель была тяжелая, орехового дерева.

Слуги торопливо бегали, приготовляя ужин. В ожидании его хозяин предложил осмотреть дом. Все охотно согласились.

Из столовой вел узкий с несколькими поворотами коридор. В конце его было круглое окно с разноцветными стеклами, часть стекол была выбита и заменена белыми. При таком скудном освещении даже днем коридор был темен.

По коридору шли небольшие комнаты, видимо спальни. Каждая имела одну или две кровати. Кровати были все старинные, деревянные, но с новыми тюфяками, набитыми свежим сеном.

На одном из поворотов управляющий открыл дверь в сторону, противоположную той, куда выходили окна спален.

Общество весело вошло в открытую дверь. Новая комната была большая, с широкими окнами, смотревшими на озеро. Обстановка здесь отличалась богатством и роскошью. Высокая резная кровать под парчовым балдахином, с золотыми амурами в головах, конечно, не могла служить ложем для мужчины; да и остальная меблировка напоминала о прекрасной избалованной женщине.

Изящный туалет с дорогим венецианским стеклом, шкапики, этажерки, столики — все это могло удовлетворить самую прихотливую красавицу.

— Э, Гарри, да мы никак попали в замок фей! — вскричал всегда спокойный Райт.

Все с интересом принялись осматривать комнату.

— Да, несомненно, это жилище женщины, смотрите, — сказал доктор, открывая один из столиков.

Там, прикрытые легким слоем пыли, лежали принадлежности дамского рукоделия: шелка, еще сохранившие свой яркий цвет, шерсть, немного истлевшая, а особенно много бисера и мелкого жемчуга. Крошечный золотой наперсток со вставленным опалом, красивые ножницы, иголки и все прочее, без чего не может обойтись женщина.

— Мы ничего здесь не трогали, — как бы извиняясь, сказал управляющий, посматривая на пыль.

— Отлично сделали, — ответил хозяин. — Осмотр жилища феи доставит удовольствие мне и моим друзьям.

И в подтверждение своих слов он открыл дверцу одной из шифоньерок.

Тонкий аромат лаванды наполнил комнату. На полках лежало прекрасное белье, отделанное настоящими кружевами; вороха лент, бантов, цветов. Тут же стоял и изящные маленькие туфельки.

— А вот и ларец с драгоценностями, — указал доктор на довольно большую шкатулку. Шкатулка неоспоримо японской работы была украшена золотом и перламутром.

— Посмотрим, что прятала в нем красавица, — прибавил Гарри, беря ящик в руки.

Но все старания открыть крышку ни к чему не привели. Ларец имел свой секрет! А что он не был пуст, доказывала его тяжесть.

— Придется оставить до другого раза, — сказал Гарри, ставя на прежнее место и закрывая шкаф.

— Идите сюда, это стоит посмотреть! — раздался голос Райта.

Он стоял на балконе, колонны и перила которого заплел хмель, спелые шишки с сильным запахом свешивались целыми гирляндами.

Все столпились на балконе. Зрелище в самом деле было чудесное!

Последние лучи солнца скользили по долине. От озера поднимался туман и, пронизанный лучами, отливал то нежно-розовым, то золотистым. А там, где туман несколько расходился, проглядывала голубая вода и зеленый берег.

Слева была рамка из темной зелени сосен, а справа поднималась мрачная скала, увенчанная угрюмым замком.

— Недурно… Чудесно… Восхитительно, — слышалось со всех сторон.

— Ну, теперь еще больше, чем прежде, я отказываюсь здесь видеть злых дев с гусиными лапами [26] , — громко заявил доктор.

— Это и понятно, все вампиры при заходе и восходе солнца прикованы к своим гробам, — сказал старик немец, староста деревни, приглашенный хозяином на ужин из любезности за разрешение осмотреть школьно-церковный архив.

Вдруг в комнате раздался раздраженный голос хозяина.

— Вы с ума сошли, Смит, если воображаете, что я соглашусь спать на старых тюфяках, да еще под пыльными занавесями. Нет и нет. Свежее сено и отсутствие тряпок.

— Извините, мистер, но я полагал, что это лучшая комната в доме, — отвечал сконфуженный управляющий.

— Ну а теперь прикажите снести мои вещи в одну из маленьких спален.

Управляющий и его помощник Миллер начали быстро переговариваться и, видимо, были в большом затруднении.

— В чем еще дело? — спросил хозяин.

— Мы не знаем, как быть, кому из господ предложить эту комнату, так как число кроватей заготовлено по числу гостей, — с низким поклоном сказал Миллер.

— В наказание за вашу непредусмотрительность ложитесь сами в это пыльное гнездо, — смеясь, ответил Гарри.

— Я, мне… спать… остаться… — бормотал бледный как полотно растерявшийся помощник. — Нет, я не могу… Пощадите!..

— Да что с вами? Говорите толком.

— Да ведь здесь жила невеста, здесь она и умерла, и люди на деревне болтают, что она ходит здесь, стонет и плачет по ночам, — говорил, боязливо оглядываясь, Миллер.

— Ну, господа, дело дошло уже до привидений. Жаль, я не знал этого раньше, непременно бы поселился в этой комнате. Но мое правило — не брать назад раз отданного приказания. Кто желает свести знакомство с невестой с того света? Не ты ли, Райт? — предложил, улыбаясь, Гарри.

— Что же, я не прочь, если мне дадут стакан рома и десяток сигар.

— При десятке сигар, да еще с примесью опиума, как ты любишь, ручаюсь, ты увидишь не только невесту-привидение, но белого слона и зеленого змея, — пробормотал доктор.

— Итак, решено, капитан Райт ночует здесь. Показывайте дальше, Смит.

— Но, мистер, это все.

— Как все? Дом выглядит гораздо больше.

— Я хочу сказать: все, нами приготовленное; другую половину, быть может, даже бо́льшую, мы почти и не осматривали.

— Все равно, проведите нас туда.

— Вам придется идти через сад, так как два хода из этой половины мы заколотили и завесили коврами.

Все шумно прошли через столовую, прихожую и вышли на крыльцо.

Глава 6

Солнце закатилось, и начало быстро темнеть.

Пройдя густо разросшийся сад, все подошли к большой крытой веранде.

Управляющий открыл дверь, из нее пахнуло плесенью и затхлостью, как из нежилого помещения.

Было темно. Пришлось позвать лакеев со свечами. Первая комната не представляла интереса, да и трудно было определить ее назначение: сюда поставили лишние вещи и мебель из приготовленных уже комнат, и она походила на лавку старьевщика. Тут же, прислоненный к окну, стоял большой письменный стол с подогнувшейся ножкой.

— Карл Иванович из этого стола взял пачку писем, — указал на стол управляющий, — но там еще есть бумаги.

— Не трогайте их до Карла Ивановича, — приказал Гарри.

Двинулись дальше.

Комнаты ничем особенным не выделялись, но были выдержаны в одном стиле. Там, где мебель была черная, там и рамы картин были черные. Комнаты, отделанные дубом, имели и мебель дубовую. Все массивное и мрачное.

В одном из помещений обратил на себя общее внимание портрет. В темной обстановке богатая золотая рама невольно бросалась в глаза. Казалось, что портрет этот попал сюда случайно, тем более и висел-то он как-то сбоку, около двери. Чувствовалось, что его повесили наскоро, на первое попавшееся место.

По желанию Гарри портрет хорошо осветили. Высокий сухой старик в богатом бархатном платье, с золотой цепью на шее и в высокой, того времени, шляпе гордо глядел из рамы. Большой нос и тонкие губы говорили о породе и злом характере, глаза…

— Э, да он в самом деле смотрит! — вскричал один из юношей.

При неверном, мигающем свете свечей глаза блестели злобным красноватым отливом. Все согласились, что живопись великолепна. Глаза жили.

Доктор, большой любитель старинной живописи, заходил то с одной, то с другой стороны, очень живо выражая свое восхищение. При одном из поворотов он нечаянно толкнул старосту деревни, а тот, чтобы не упасть, сильно оперся рукой о стену. В ту же минуту он с криком полетел в темное пространство.

Портрет был забыт. Все бросились на помощь старику.

Оказалось, что староста, думая опереться на крепкую стену, оперся на потайную дверь. Дверь сдала, и старик упал.

К счастью, он отделался только испугом. Все с большим интересом вошли в новую комнату, так неожиданно открытую.

Управляющий и его помощник уверяли, что не видели этой комнаты при осмотре дома. Им можно было легко поверить, так как комната имела совершенно иной характер и заметить ее было невозможно.

По своим большим венецианским окнам, по изяществу и дороговизне обстановки она подходила к спальне невесты-привидения.

Если б не слой пыли, можно было бы думать, что комната не так давно оставлена своей обитательницей.

На столах лежали книги, гравюры, какое-то женское рукоделие. Около кушетки, стоявшей почти посредине комнаты, на изящном столике в дорогой серебряной вазе — увядший букет полевых цветов. В головах кушетки — шелковая подушка, еще сохранившая следы женской головки, покоившейся на ней. Рядом стул с брошенной на него лютней.

Подойдя ближе, доктор на что-то наступил. Это что-то оказалось небольшой книгой в черном переплете и с золотым обрезом.

Католический молитвенник! На заглавном листе красивым женским почерком, но, видимо, слабеющей рукой, написано: «Помолитесь о несчастной!»

В ногах кушетки прекрасная плюшевая дамская накидка ярко-пунцового цвета и несколько засохших розанов.

После того как доктор прочел просьбу умершей: «Помолитесь о несчастной!», смех и разговоры смолкли, все сдерживались, точно труп был тут же, в комнате.

Этому чувству способствовала никем не нарушенная обстановка помещения.

Даже стакан и графин с открытой пробкой свидетельствовали, что комнату оставили неожиданно.

Видимо, какое-то большое несчастье выгнало ее обитателей, а раз ушедши, никто уже не вернулся.

Такое предположение еще более подтвердилось видом птичьей клетки. На дне за раззолоченными прутьями лежал полуистлевший скелет птички. Бедняга погибла от голода: в кормушке в виде раковины ни одного зерна.

Было тихо, свечи тускло горели, а белые кружевные занавесы на окнах, выглядывая из-под тяжелых шелковых портьер, казались крыльями улетевших ангелов.

— Черт возьми, Гарри, да это точь-в-точь из спящей красавицы, только где она сама, чтобы ты мог разбудить ее поцелуем, — не выдержал наконец Райт.

Очарование было снято: зашумели, заговорили; посыпались догадки, предположения.

Управляющий, подойдя к последнему окну и раздвинув портьеры, увидел, что это дверь. Она оказалась запертой, но ключ торчал в замке.

С неприятным скрипом, точно со стоном, замок поддался, и дверь открылась.

Ночной свежий воздух ворвался в комнату. Свечи замигали, занавесы и сухой букет задвигались, точно дух усопшей ворвался в комнату, озлобленный нарушением покоя.

— Так я и думал, эта комната примыкает к большой дамской спальне, — заявил Смит. — Отсюда это нетрудно определить: эта сторона дома выходит к замковой горе и вида на далекое озеро отсюда нет, а за углом будет большой балкон.

Гарри убедился, что Смит прав. Балкон, на который он сейчас вышел, был крошечный, словно гнездо ласточки.

Тотчас же нашли и дверь, ведущую в спальню; ее не заметили сразу только потому, что она представляла художественное произведение и могла быть принята за картину. Дверь не была заперта, но тем не менее открыть ее не могли.

— Да это потому, что с той стороны стоит тяжелый шифоньер, тот самый, в котором мы видели столько вещей. Недаром мне показалось, что он стоит как-то не у места: занимает лучший простенок, тогда как его место скорее в углу, — сказал Гарри. — Завтра это разберем, а теперь ужинать. Все эти новости прибавили мне аппетита.

Все повиновались хозяину и пошли обратно. Возвращаться пришлось через сад.

Глава 7

Усталость охотничьего дня и новые впечатления от осмотра старинных комнат заставили компанию весело и с наслаждением приняться за роскошный ужин и дорогие вина.

Вначале все были заняты закусками, заливными, паштетами, и только утолив голод, а тем более жажду, начали разговаривать. Против обычая, об охоте не было и речи, а весь разговор вертелся вокруг таинственных комнат и их обитателей. Слышались разные мнения: одни предполагали, что обитательница комнат умерла, вернее, погибла внезапно; другие, что она была похищена, но все сходились на том, что в таинственных комнатах произошла трагедия.

Также очень занимал вопрос, почему в таком специальном здании, как Охотничий дом, оказались жилые покои, да еще прекрасной молодой женщины. В том, что она была молода и прекрасна, как-то никто не сомневался. Это казалось очевидным!

— Эта дама была из чужой земли, — вмешался староста.

— А вы как это знаете? Кто вам сказал?

— Моя бабушка говорила, что заморская красавица умерла от тоски по родине. Что она была очень красива, но не нашей веры и умерла без покаяния, оттого ее душа и бродит по дому, не знает покоя и просит молитв своему Богу.

— Но отчего она жила здесь, а не в городе или не в замке?

— Этого бабушка не говорила.

— Карл Иванович, быть может, вы можете что-либо сказать на этот счет? Вы разбирали сегодня церковный архив?

Оба управляющих и Карл Иванович сидели на дальнем конце стола и не вмешивались в разговоры почетных гостей.

— Нет, мистер Гарри, ризница еще закрыта и только завтра я получу от нее ключ.

— Это верно, — подтвердил и староста.

— Вот, если вам угодно, то я приготовил к чтению письма, — предложил Карл Иванович.

— Да, да, пожалуйста! — вскричала молодежь.

— Вина и сигар, — распорядился лакеям хозяин.

Когда приказание было исполнено, слушатели разместились поудобнее и закурили. Карл Иванович начал.

Письмо восьмое

Извини, Альф, что после последнего письма я сделал такой большой перерыв.

Все эти дни я был сильно занят, так как искал подарок, достойный моей милой невесты. Ты, конечно, думаешь, что это нетрудно сделать в таком городе, как Венеция. Да, найти возможно, и я нашел.

Один старый еврей, торговец старинными вещами, предложил мне шкатулку, по его словам, принадлежавшую какой-то римской императрице. Он клянется богом Адонаем в верности своих слов. Это, понятно, не важно, но вещь правда из ряда вон выходящая…

Уже сама шкатулка — чудо искусства. Ее перламутровые цветы и золотые птицы напоминают что-то сказочное. Наружного замка нет, а внутренние застежки делают честь своему изобретателю.

На крышке с левой стороны есть птица, готовая схватить яблоко. Нужно вдвинуть это яблоко ей в клюв, и застежки откроются.

В шкатулке несколько отделений, и все они заполнены дамскими украшениями. Почти все великолепной старинной работы, но главную красоту представляет большой черепаховый гребень, украшенный золотом и желтым жемчугом. Как бы он был красив в черных кудрях Риты!

Хороша еще булавка из розового сердолика с острым золотым концом, но что рассказывать! Купить этого сокровища я не мог… Средства, посылаемые из дома, были большие для одинокого студента, а теперь я чувствую всю их мизерность.

Вместо подарка императрицы пришлось купить тряпки: кружева, материи, ленты и так далее.

Рита, когда открыли сундуки, была в неописуемом восторге. Она то разбирала вещи, то примеряла на себя, то бросалась мне на шею, мечтала сшить себе такие платья, как видала на старинных портретах в галерее.

Восхищение Риты радовало меня, но все же я был забыт ради атласа и бархата!

«О, женщины, ничтожество вам имя», — сказал поэт.

Мне ничего не оставалось, как проститься и пораньше идти домой.

А потому займусь окончанием моих воспоминаний.

Итак, до сих пор, если не считать ночного припадка матери и исчезновения собаки, все было просто и естественно.

Теперь же наступает какой-то сумбур. Но слушай.

Жизнь в замке течет мирно. Мать почти совершенно оправилась, только боится еще оставаться одна. Первые ночи после припадка в ногах ее кровати всю ночь сидел отец, теперь его место заняла старая Пепа. Пепа с давних пор занимает должность экономки в нашем замке.

Днем мать также не остается одна: отец, мы — дети, старик доктор и посетители не дают ей время задумываться. После обеда она выходит на площадку в саду и там ложится на кушетку.

Площадка — это лучшее место в нашем саду. Она находится над обрывом, и вид с нее превосходный, от людских глаз и заходящего солнца она защищена непроницаемой стеной зеленого душистого хмеля.

Тут же мы с Люси играем в разбойников и строим песчаные пирамиды. Мать порозовела, но прежняя живость все еще к ней не вернулась. Она по большей части лежит тихо, устремив глаза вдаль.

Первые дни она скучала о Нетти, судьба которой так и осталась неизвестна, но взять другую собаку мать наотрез отказалась.

Играя с Люси в разбойников, я спрятался в хмеле и слышал часть разговора отца с доктором, конечно, относившуюся к ночному приключению.

— …У малокровных, а тем более нервных людей это часто бывает, — говорил врач, — наверное, положила футляр на ночной столик и ночью, не отдавая себе отчета, вздумала надеть ожерелье и, конечно, со сна сильно уколола шею острой застежкой, а уже от боли явилась галлюцинация змеи и все прочее. Единственное, что меня беспокоит в этом случае, это то, что ранки заживают с большим трудом, — прибавил задумчиво доктор.

— Все это так, доктор, но как попало ожерелье в постель? Мы нашли его на складках одеяла.

— Да говорю вам, она сама его надела!

— Так-то оно так, только странно, футляр оказался на туалете в соседней комнате… — Доктор замолчал.

— Теперь я принял меры, — продолжал отец, — она не увидит больше ожерелья, я запер его к себе в бюро.

— Поймала, поймала, — лепетала Люси, таща меня из хмеля.

Насколько у нас на горе было тихо, настолько в долине в деревне нарастала тревога. Там появилась какая-то невиданная эпидемия, которая уносила молодых девушек и девочек.

Не проходило недели, чтобы смерть не брала одну или даже две жертвы. Все они умирали скоропостижно. Накануне веселые, жизнерадостные, наутро были холодными трупами. Наружных признаков насилия не было, и трупы не вскрывали.

Вначале на случаи смерти не обращали внимания, но частая повторяемость при одинаковых условиях взволновала умы. Всюду затеплились лампадки и загорались ночники, а те, у кого были девочки-подростки, ложились спать в их комнатах или же девочек клали с собою в кровать.

Болезнь приутихла, точно испугалась. Но вот пропала дочка старосты, девочка лет тринадцати, поднялась тревога. Подруги сказали, что она пошла в соседнее поле за васильками. Бросились туда и у самой межи нашли труп ребенка. Васильки были еще зажаты в ее ручке. Лицо было испуганное, а на шее заметили две небольшие ранки. По просьбе отца труп также не вскрывали.

Дня через три погибла дочь зажиточного крестьянина. Веселая восьмилетняя девочка, любимица семьи. Она находилась всегда возле матери, а с наступлением неведомой опасности мать, что называется, не спускала с нее глаз.

В роковой день мать работала на огороде, а вблизи нее, в кустах смородины, резвился ребенок, перекликаясь с нею. Не слыша некоторое время смеха ребенка, женщина его окликнула и, не получив ответа, бросилась в кусты. Там все было тихо. Побежав в сад, который сейчас же примыкал к огороду, несчастная мать наткнулась на свою дочку.

Ребенок был мертв. Ручки были еще теплые, и глазки два раза широко открылись и затем сомкнулись навеки. На шее ребенка было две ранки, и кровь обильно залила платье.

На этот раз вмешались власти. Труп вскрывали, но ничего не нашли, кроме ранок на шее, но ведь эти ранки могли появиться от укола о сук или шип, когда ребенок падал.

Опросы и допросы ни к чему не привели, разве только затемнили дело. Обнаружились свидетели, которые говорили, что видели большую черную кошку, которая шмыгнула в рожь, когда с поля уносили дочь старосты. Находились и такие, которые уверяли, что это была не кошка, а большая зеленая ящерица.

Но общее мнение гласило — кто-то скрылся во ржи. Но при последнем случае даже этого не могли сказать. Домик стоял на краю деревни, и сбежавшиеся люди не видели ни одного живого существа. Только нищенка старуха, сидевшая у ворот, видела одного пожилого, хорошо одетого господина, который прошел из деревни по направлению замка.

Загадка осталась загадкой. Тревога все росла; девочек-подростков оберегали; но, несмотря на это, ужас охватывал даже самых спокойных и уравновешенных, так как никто не знал, откуда может прийти беда.

А все это еще усугублялось тем, что время в деревне было рабочее, тяжелое.

Понемногу тревога перешла и в замок. Между дворней были люди, имевшие в деревне и родню, и знакомства. По приказу отца от матери скрывали появление эпидемии. Иногда, когда ветер дул со стороны деревни, к нам ясно доносились удары погребального колокола. Мать вздрагивала и бледнела.

Всем, даже нам, детям, становилось жутко. Все крестились. Разговоры на минуту смолкали. Но тотчас же отец, доктор и другие старались отвлечь внимание матери от печальных звуков. Многие заметили, что при первом же ударе колокола старый американец как-то съеживался и не шел, а прямо бежал в свою сторожку.

Прошла неделя, и разразилась новая беда.

У одной вдовы крестьянки была дочь восемнадцати лет. Красавица, хохотунья, кумир всех деревенских женихов. Домик их был окружен садом, одна сторона которого выходила на большую дорогу. По приказу матери девушка и молодая работница собирали в саду крыжовник.

Со стороны дороги подошел пожилой высокий господин и попросил чего-либо напиться. Просьбу свою он сопроводил серебряной монетой, отправившейся в руку служанки.

Ничего не подозревая, она бросилась в ледник за квасом.

Возвратясь через четверть часа, она нашла свою госпожу без чувств на садовой дорожке. Незнакомца нигде не было.

Служанка подняла страшный крик. Сбежались соседи, мать, работники, а когда приподняли новую жертву, то на песке дорожки осталось темное кровавое пятно.

С большими усилиями девушку привели в чувство, но она была так слаба, что доктор запретил всякие расспросы.

О появлении незнакомца и его исчезновении сообщила, заикаясь и путая, испуганная служанка. Одно, на чем она крепко стояла, это что при ее возвращении с ледника на дороге никого не было, а дорога прямая и открытая.

— Когда я подходила, то мне было видно всю дорогу, и я подумала, что «он» вошел в сад, — твердила она. Обыскали дом и сад. Никого и ничего.

Все-таки рассказу служанки пришлось поверить: на заборе на солнышке нежился большой черный кот и, конечно, пройди здесь чужой человек, кот неминуемо бы убежал.

Известие о новом несчастье дошло до замка и не миновало ушей моей матери.

Она заволновалась и послала нашего старика доктора на помощь молодому деревенскому врачу.

Целую ночь провели доктора у постели больной, и к утру она начала говорить. Но рассказ ее был так фантастичен, что его приняли за бред.

Она бормотала, что черный господин прыгнул на забор, а потом в сад, запрокинул ей голову руками и впился в шею, но это уже был не господин, а большая черная кошка… Все это она говорила несвязно и со стонами, боязливо озираясь по сторонам.

Молодой врач рассказы объяснил нервностью, галлюцинациями, а слабость малокровием.

Наш старый эскулап молчал у постели больной.

— Не могу же я у молодой деревенской красавицы допустить нервы и малокровие! — признался он отцу.

Больше всего его занимали ранки на шее.

— Несомненно укус! — бормотал он. — Но чей?

Прошло несколько дней. Девушка оправилась, но была слаба и бледна.

На расспросы матери, как положение больной, — доктор отвечал:

— Должен признаться, что у нее малокровие, и в сильной степени. Нужно хорошее питание, молоко, вино, — добавлял он. Мать распорядилась все это послать в дом вдовы.

Наконец беда разразилась и над нашим замком. Умерла одна из служанок, веселая Марина, та самая, которую Петро пугал американцем.

Накануне она по обыкновению работала за троих, и шутила, и смеялась. Утром, не видя ее на работе, пошли в ее комнату. Она жила под самой крышей, и туда вела маленькая крутая лесенка. Дверь оказалась незапертой.

На кровати лежала Марина, поза и лицо были совершенно спокойны, никакого беспорядка в комнате также не было, и только ветер, врываясь в открытое окно, путал волосы покойницы. В первую минуту думали, что она спит, но потом убедились, что, несомненно, она была мертва, мертва и даже начала уже застывать. На шее зловеще краснело пятно ранки с белыми, как бы обсосанными краями.

Весть об этой смерти поразила всех как громом. Страшное, незнакомое чудовище вошло в наш дом!..

На женщин напала паника, мужчины угрюмо молчали. Покойницу обрядили и положили в притворе капеллы. В этот притвор-прихожую был ход не только из зала замка, но и со двора. Старые слуги замка взялись по очереди читать положенные молитвы.

Ночь от 12 часов до утра досталась конюху. И он уверял, что покойница не иначе как самоубийца, так как ее душа всю ночь билась за окном, скреблась, выла и мяукала. Одни верили, другие смеялись, потому что в кармане рассказчика нашли пустой штоф из-под водки. Марину похоронили. Колокол капеллы печально вторил колоколу на деревне.

Родители и мы, дети, проводили гроб до ворот замка, большинство же дворни отправилось на деревенское кладбище.

Ни на прощаньи, ни на похоронах американца не было, а когда проходили мимо его сторожки, то ставни и дверь были плотно заперты.

— А старик-то боится смерти, — заметил отец.

Вскоре умерла девочка лет трех, круглая сиротка, жившая в замке из милости. Ее нашли на краю обрыва между камнями. Плакать о ней было некому, и ее живо похоронили.

Но так как труп нашли недалеко от площадки, где моя мать проводила время после обеда, то отец вздумал переменить место отдыха хотя бы на несколько дней.

Он выбрал большой балкон, с которого был прекрасный вид на долину и на заходящее солнце.

Балкон примыкал к парадным, вернее, к нежилым комнатам замка, и был во втором этаже. Комнаты эти служили прежним владельцам для шумных пиров, при отце они совсем не открывались, но сохраняли всю свою богатую и старинную обстановку.

Балкон очистили и убрали цветущими растениями, коврами и легкой мебелью.

Несколько прекрасных дней мы провели на нем.

Из-за глупой случайности опять все пошло вверх дном.

Как-то раз, кончив беседу, мать встала, чтобы под руку с отцом идти к себе вниз. Мы и гости двинулись следом.

Лакей распахнул дверь.

Мать сделала два или три шага по зале, вдруг страшно, дико вскрикнула и, протягивая руки в соседнюю залу, проговорила:

— Он смотрит, смотрит… это смерть моя! — и упала в обморок на руки отца.

Все невольно взглянули по указанному ею направлению, и у многих мороз пробежал по коже.

В соседней комнате, как раз против двери, висел портрет одного из предков нашего рода.

Высокий сухощавый старик в бархатном колете и в большой шляпе точно живой смотрел из рамы. Тонкие губы сжаты, а злые, с красными белками глаза прямо наводили ужас своей реальностью. Они жили.

Общество было поражено. Воцарилось молчание.

К счастью, один из молодых гостей сообразил, в чем дело; он бросился к большому готическому окну и с силой открыл его. Глаза на портрете сразу потухли.

Перед нами висел простой, заурядный портрет — правда, мастерской кисти, но и только. Теперь в лучах заходящего солнца блестела и сверкала дорогая золоченая рама.

Весь эффект произошел оттого, что луч солнца, падая на разноцветное готическое окно, прошел как раз через красную мантию изображенного на нем короля и придал адскую жизнь глазам портрета.

— Чей это портрет? — спросил один из гостей.

— Предполагают, что это портрет того самого родственника, чей труп недавно привезли в гробу из Америки, — ответил доктор.

— Чтобы он провалился в преисподнюю! — сказал Петро, грозя портрету кулаком. — Ну, чего рты разинули, убирайте все! — крикнул он на лакеев. — Больше сюда не придем!

Мать, против всякого ожидания, скоро успокоилась, когда ей объяснили причину.

Несмотря на видимое спокойствие матери, с этого дня ей часто казалось, что злые, с красным оттенком глаза смотрят на нее. В комнатах они не появлялись, но все чаще и чаще преследовали ее в саду; то они смотрели из-за выступа обрыва, то сверкали между листьями хмеля.

Когда она сообщила об этом отцу, он засмеялся и сказал:

— Полно, милая, даже портрета-то, тебя напугавшего, нет больше в замке; я отправил его в ссылку.

А все же, милый Альф, мать была права: глаза на нее смотрели, и смотрели с жадностью… Я сам видел их, но не одни — между листьями хмеля мелькали и нос, и губы, а все вместе напоминало американского слугу.

Я не догадался тотчас же броситься к стене хмеля, а когда сообразил, там никого уже не было. Американец сидел на крыльце своей сторожки.

Теперь мне предстоит перейти к заключительным ужасным дням, но я прямо чувствую себя не в силах сделать это сегодня. Итак, до завтра или, вернее, до следующего раза.

...

Твой Д.

Письмо девятое

Вот видишь, милый Альф, я делаюсь аккуратным и пишу тебе на другой же день. Это оттого, что радость моя так велика, что один я не могу ее вместить в себя!

Представь, я богат, несметно богат!

Сегодня утром ко мне явился Петро, старый слуга отца и бывший мой дядька: он передал мне книгу вкладов в банки. Оказывается, отец жил последние годы совсем отшельником и вклады сильно возросли. Более миллиона флоринов лежит в Венеции! Как это тебе покажется?

Кроме того, он принес шкатулку с драгоценностями моей матери. Если не считать особенного гребня, то вещи по красоте и стоимости не уступают знаменитой шкатулке римской императрицы.

Жемчуга и камни наилучшего качества.

Перебирая их, я вспомнил об ожерелье со змеиной головой и спросил о нем у Петро.

Он сильно побледнел, странно покосился на меня и ответил, что такого ожерелья не было.

Когда я стал настаивать и вспоминать, он резко меня оборвал и спросил:

— Что же вы думаете, что я его украл?

Пришлось замолчать.

Сам Петро сильно состарился, хотя лет ему не так много: выглядит угрюмо и страшно молчалив. Часто делает вид, что не слышит вопроса, а на настоятельные повторения отвечает либо «да», либо «нет».

Где можно добиться от него толку, то это только насчет наследства.

Деньги и драгоценности он привез сам: замок и принадлежащую к нему лесную дачу запер и оставил караульных. Земли и другие доходные статьи сданы на прежних условиях арендаторам. Деньги и отчеты будут присылаться, куда я прикажу.

Сам он просится отпустить его на поклонение какому-то святому для замаливания грехов. Обещает через полгода вернуться обратно в замок.

Я ему сказал, что в память о матери назначаю ему приличную пенсию и право жить в замке. От паломничества не отговариваю, а даю деньги на путевые расходы.

— Не надо, пойду пешком! — сурово оборвал он меня.

Когда же я сказал ему, что женюсь и поеду в свой замок, старик точно сошел с ума. Он вскочил, как молодой, глаза его засверкали; он замахал руками и закричал:

— Туда, туда… нет и нет… никогда… ты не смеешь. (Раньше он почтительно говорил мне «вы».)

Лицо его горело, а волосы беспорядочно торчали.

На мои вопросы и заявление, что я так решил, он понес такую чушь, что и не разберешь: тут было и обещание, и клятва, и проклятие, смерть и любовь — одним словом, бред сумасшедшего.

Я напоил его вином, позволил успокоиться и тогда хотел обстоятельно все выспросить. Но это было невозможно.

При первых же словах старик бросился передо мной на колени, целовал мои руки и умолял не ездить в замок.

Тут я понял, что есть какая-то тайна, но он под страхом проклятия не смеет мне ее открыть.

— Ваша мать отослала вас, вы должны ее слушаться, — кончил он с усилием.

Я говорил ему, как всю жизнь рвался на родину, как тосковал и что теперь я должен, прямо должен поклониться могилам отца и матери. Если даже для этого придется загубить и свою, и его душу.

Конечно, это я говорил для красоты слога, но с Петро снова сделался припадок исступления; он катался по полу и рвал свои седые волосы; пена шла у него изо рта…

Наконец он ослаб и притих.

— Подождите меня, вместе поедем туда, — просил он.

Желая его успокоить да и отвязаться от сумасшедшего, я обещал:

— Поторопись вернуться в замок, а через полгода и я приеду туда.

Он поклонился и вышел.

Вечером, когда я спросил о нем, то мне сказали, что, придя от меня, он живо собрал котомку и, никому не отвечая на вопросы и не говоря ни слова, ушел из дому.

Видимо, он торопился.

Ясное дело, ждать его я не буду, выясню все дела и поеду.

Но странно, Альф, после старика у меня точно камень на сердце… нервы натянулись, как струны. Прощай.

...

Твой Д.

* * *

Карл Иванович замолчал. Он аккуратно сложил письма и перевязал их старым шнурком.

— Это все, — сказал он.

— Как все? А где же конец?

— Где разгадка тайны?

— Читайте дальше, — слышались голоса.

— Я говорю: это все, — повторил Карл Иванович. — В пачке нет больше писем.

— Какая жалость!

— Это так интересно, неужели нет конца? По-видимому, больше всех был опечален сам хозяин.

— Карл Иванович, господин Смит говорит, что в столе есть еще бумаги, разберите их, нет ли там окончания, — сказал Гарри.

— Хорошо, мистер, завтра я посмотрю.

— Ну а сегодня нам ничего не остается, как идти спать, — сказал доктор.

Все распрощались и разбрелись по спальням.

Глава 8

Ночь прошла спокойно.

Утром за кофе хозяин обратился к капитану Райту, к которому, видимо, чувствовал симпатию, и спросил смеясь:

— Ну что, милый капитан, как ты почивал, не беспокоила тебя хозяйка комнаты?

Капитан Райт угрюмо сосал свою сигару и не сказал еще никому ни слова.

— Что же, ты полагаешь, что и я верю всем этим бредням… и боюсь, — пробурчал он сердито.

— Не волнуйся, никто не заподозрит тебя ни в суеверии, ни в трусости, — поспешил успокоить его Гарри.

— Ну а я бы не решился лечь в той комнате, — с дрожью в голосе заговорил Жорж К., молодой мальчик, тот самый, что один раз уже видел привидение.

— Лечь на ее постель, под ее занавесы, — продолжал он, — а вдруг ночью она вздумает их открыть! Бр… благодарю…

— Что вы за чушь городите! — вскричал Райт, с треском отодвигая стул.

Все изумленно на него взглянули: спокойный, холодный Райт так сердится на безобидную болтовню мальчика. Это что-то новое.

Наступило неловкое молчание.

— Господа, — поспешил на помощь хозяин, — охоты сегодня нет, и я предлагаю отправиться в замок. Ввода во владение еще нет, но местные власти в лице деревенского старосты, нашего милого гостя, — говорил Гарри, кланяясь в сторону старосты, — ничего не имеют против осмотра. Конечно, ни один камень не будет оттуда взят.

От любезного поклона будущего владельца замка лицо старосты засияло, и он предложил себя в проводники.

— Итак, после завтрака, — решил Гарри. — А вы, Карл Иванович, займитесь бумагами и постарайтесь найти нам что-нибудь для вечернего чтения.

Осмотр замка

За завтраком ни Карла Ивановича, ни старосты не было. Они оба ушли в деревню. Один разбирать архив, а другой взять ключи от замковых ворот из церковной ризницы.

Место встречи было назначено у ворот замка, куда общество из Охотничьего дома, а староста из деревни должны были прийти разными дорогами.

Замок стоял недалеко от Охотничьего дома, он как бы царил над долиной, но подняться на скалу с той стороны долины было невозможно. Прямая и отвесная скала не привлекала пешехода.

Пришлось идти через лес с противоположной стороны от деревни. Подъем был не крут и почти незаметен. Выйдя из кустов, которыми кончался вековой лес, компания тотчас же очутилась под стенами замка. Серые, мрачные, без украшений, без бойниц, они производили тяжелое впечатление.

Обогнув угол, дошли до ворот. Здесь пришлось немного обождать.

Ворота были массивные, дубовые, обитые железными полосами. Как на них, так и на маленькой калитке висели замки и печати.

Вскоре на дороге, ведущей из деревни в замок, показался староста. Он быстро шел.

Дорога эта была короче, но много круче и сильно запущена.

По знаку Гарри староста, сняв печати, толкнул калитку; с тяжелым скрипом она открылась.

Все вошли во двор.

Когда-то этот двор был мощен, но теперь зарос бурьяном; всюду по углам валялся мусор, снесенный туда ветром; стояли лужи ночного дождя — одним словом, картина запустения была полная.

Сад тоже заглох. Здесь рука времени сказалась еще сильнее: все перемешалось, перепуталось, дорожки исчезли. О цветочных куртинах не было и помину, бассейны являлись в виде заглохших мусорных ям. Площадки сохранились лучше. Так, с одной из них, с самого обрыва, открывался чудный вид на долину. В глубине виднелось голубое озеро, а справа вдали белела деревенская колокольня. В ясном воздухе слышались удары вечернего колокола.

— А эта площадка походит на ту, что описана в письмах к Альфу, — заявил молодой охотник Джемс, приехавший с Гарри из Америки. Несмотря на свойственную ему подвижность и впечатлительность, он был серьезен не по годам, любил до всего додуматься и все знать. Это был самый внимательный слушатель Карла Ивановича.

— Вот и обрыв с камнями по краю, здесь, вероятно, была стена из хмеля — ведь это западная сторона, отсюда виден заход солнца, — продолжал он, — тут же недалеко найдем и сторожку американца.

— А ты, Джемми, пожалуй, и прав! — вскричал Гарри. — Если сторожка найдется, то и место действия определено. Ура, наш Шерлок Холмс!

Все начали оглядываться, а потом и искать; думали, что разросшиеся деревья скрывают сторожку. Но все было тщетно — нигде ни признака постройки.

— Господа, пожалуйста, подъезд открыт! — крикнул торжественно староста.

Он до сих пор возился с замком, в чем помогал ему его рабочий.

Прекрасные двери из темного дуба были открыты, и ветер, врываясь в мрачную и холодную переднюю, поднял такую пыль, что ничего не было видно, особенно после яркого дневного света.

Поэтому общество поспешило в соседнюю залу. По знаку Гарри открыли окна. Повторилась та же история: с солнечным лучом ворвался и ветер, пыль поднялась как туман, охватывая всех и каждого.

— Точно серое покрывало привидения! — уверял Жорж К.

Окно поспешили закрыть и второй раз решили не открывать.

Пришлось осматривать в полутьме.

Окна были до того запылены и загрязнены, что пропускали только сероватый свет, а иные при этом были еще сделаны из цветных стекол.

Все же можно было разглядеть, что комнаты полны мебели, картин и всего прочего. Большинство вещей было закрыто чехлами. Ни книг, ни других мелких предметов обихода не валялось. Все было прибрано. Видимо, жильцы ушли спокойно, а не бежали, как из Охотничьего дома.

Комнат было много, и, судя по мебели, тут были спальни, гостиные и прочее, но при столь тусклом освещении они ничем не привлекали внимания общества.

Поднялись во второй этаж. Здесь сохранилась обстановка более жилая; этот этаж был покинут позднее, чем нижний. Можно было наткнуться на много неубранных, обыденных вещей. Вот лежит забытый хлыст и пара перчаток, вот на полу роскошный голубой бант: несомненно, от дамского туалета, а вот и раскрытая книга.

Джемс не преминул в нее заглянуть:

— Латынь. «Сказание о ламниях и выходцах с того света», — объявил он.

— Гарри, когда ты получишь замок, позволь мне прочесть эту книгу.

— Конечно, Джемми, тогда ты можешь взять ее совсем.

— Что это, разбитое зеркало?

И правда, гладкая черная рама была пуста.

Прошли еще несколько комнат. Вот большая зала, стены которой сплошь увешаны портретами: семейная галерея.

Гарри и Джемс, отделившись от общества, были в соседней комнате.

— Смотри, Гарри, эта дверь определенно ведет на балкон. Значит, выходя отсюда, хозяйка дома увидела тот страшный портрет. Теперь его место, должно быть, пусто.

— Да будет тебе, сыщик, — смеялся все слышавший доктор. — Как ты ни смотри, а пустого места на стенах нет. Не эту ли красавицу ты называешь «страшный портрет»? Да и рассуди логично: если место действия здешний замок, то письма писал его владелец, каким же образом они попали обратно сюда, не писал же он их сам себе. А раз они здесь, то значит, он их не писал, а получал.

— Но замок стоит на горе, и в народе рассказывают о нем разные чудеса, — не унимался Джемс.

— Замков на горах много, а легенд про них еще больше! — отрезал доктор.

Говоря так, они подошли к портрету. Высокая, стройная, с чудным цветом лица и лучистыми черными глазами, она заслуживала вполне название красавицы. Черные волосы был и высоко подобраны под жемчужную сетку, и красивый большой гребень удерживал их на макушке. Его резной край, тоже с жемчугом, выглядел как корона над волнами волос. Белое шелковое, затканное серебром платье фасона Екатерины Медичи выказывало стройность фигуры, а большой воротник из настоящих кружев, с драгоценными камнями, подчеркивал изящество белой шеи. В руках ее были розы.

Напротив висел портрет мужчины. Белокурый, прекрасно одетый, он, казалось, даже с портрета любовался своей соседкой и обожал ее.

— Какая прекрасная пара, — восхищался доктор, — но поспешим, нас ждут.

Все общество остановилось у запертых дверей.

Массивные, чугунные двери были покрыты золоченым орнаментом такого тонкого и изящного рисунка, что казались легкими. Главным украшением были кресты на обеих половинках.

Это украшение прямо указывало, что двери ведут в капеллу.

Попробовали их открыть и убедились, что они не просто замкнуты, а заделаны. Как щели, так и замочная скважина были залиты каким-то металлом.

На ручке дверей висел венок из цветов, но что за цветы составляли этот венок, сказать было нельзя, до того он истлел. От одного прикосновения венок разлетелся прахом.

Глава 9

Компания отправилась дальше.

В третьем этаже были помещения для прислуги. Из них на наружной веранде можно было спуститься прямо в сад, что и сделали.

Восточная сторона сада представляла ту же картину запустения, что и западная.

Прошли в самый конец.

Оказалось, что общий массив скалы здесь еще приподнимается и образует высокий красивый выступ, по гребню которого и проходит замковая стена.

Скала под стеной, видимо, была отделана рукой человека. Оставив красивую площадку у подножья, она отвесно опускалась в сад и вся сплошь была закрыта вьющимися растениями, точно завешана дорогой портьерой.

Скоро между растениями рассмотрели две пары колонн: они были из темного порфира и поддерживали небольшой фриз. Когда отодвинули лишние ветки, то образовался как бы вход в маленький храм. К нему вели несколько совершенно расшатанных ступеней. Двери не оказалось, а была ниша и в ней недюжинной работы мраморная статуя.

Доктор, поклонник искусства, рискуя свернуть себе шею, взобрался по шатким ступеням и принялся осматривать статую.

— Великолепный мрамор, итальянская работа, — сообщал он.

— Постойте, да тут что-то написано: «Покойся твое тело, а мятежный дух…» — читал доктор.

Вдруг он вскрикнул и полетел со ступеней. Желая лучше разобрать полустертую надпись, он оперся о статую, а та, точно только того и ждала — рухнула с пьедестала и, падая, ударила Смита по голове, да так сильно, что и он упал, а статуя разбилась на куски. Только мраморная чудной работы голова отлетела на мох и не очень пострадала. С крепким ругательством поднялся Смит и грубо толкнул ногой прекрасную голову богини.

Гарри остался недоволен и приказал ему отнести голову в Охотничий дом.

Незаметно Смит передал это распоряжение рабочему.

На доктора посыпались насмешки и шутки. Раздосадованный падением и зная по опыту, что не так-то скоро отделается от насмешек, он решил до известной степени восстановить свое реноме и прочесть надпись, которая стоила ему синяков.

Снова взобравшись на ступени, он наклонился к пьедесталу и через минуту торжественно объявил:

— Не смейтесь, я открыл тайну. Пьедестал пуст, а в нем плита с кольцом. Ясно, подъемная дверь. Смотри же, Гарри, третья часть найденного клада моя. Посмотрю, засмеетесь ли вы, господа, когда я получу мешок золота или пригоршню бриллиантов, — шутил доктор.

Двое рабочих довольно легко подняли плиту.

— Конечно, ход в подземелье, — сообщал доктор стоявшим внизу. — Дайте веревку, я спущу сначала Джо, он посмотрит, крепка ли лестница.

— А, да вы, доктор, боитесь синяков! — кричали голоса снизу, но веревку все-таки подали.

Джо, молодой и ловкий слуга и помощник доктора, обвязался веревкой и охотно начал спускаться.

— Лестница превосходная, — сообщал Джо, — здесь целая комната, только темно, плохо видно. Подождите, у меня есть спички, — продолжал он.

Через мгновение раздался крик ужаса, и Джо одним прыжком не только очутился наверху лестницы, но и выскочил в сад.

Он был бледен, и губы его дрожали.

— Что, что такое, что там? — засыпали его вопросами.

— Там… я не пойду туда больше! Там сидит мертвец.

— Какой мертвец, что ты мелешь, трус, говори толком.

— Господин доктор, я и говорю толком, там сидит мертвец. Мне ли не узнать человеческого черепа, — прибавил он.

— Так я и думал, — проворчал доктор, — скелет, а не мертвец. Дурья ты голова. Скажи-ка лучше — ступени крепкие?

— Да, господин доктор, такие крепкие, что не только вас, а целого слона выдержат.

— Ну, помолчи, — и доктор, кряхтя и охая, полез по узкой лесенке.

Наступило молчание. Было жутко.

Гарри не выдержал и, поднявшись на ступени, крикнул в отверстие:

— Жив ли ты, доктор?

— Ну конечно жив. Сейчас вернусь и расскажу. — Немного погодя он и сам показался из люка, и Гарри помог ему выбраться.

— Прикажите закрыть люк, ничего особенного там нет, то есть я хочу сказать, там нет ни золота, ни бриллиантов, и от своей трети находки я отказываюсь в пользу деревенского кладбища.

Потом доктор, не торопясь, принялся готовить себе сигару.

— Да говорите, что там? Правда ли есть скелет? Где он лежит? — спрашивала любопытная молодежь.

— Подождете, вам бы только смеяться над пожилыми людьми, а небось к мертвецу никто не пошел, струсили поди, — бурчал доктор.

— Не будем больше, не будем, вы доказали свою храбрость, падайте теперь вверх тормашками, не будем смеяться, — уверяли молодые люди.

— Ну то-то! — сказал наконец удовлетворенный доктор. — Слушайте же. Там небольшая комната, ну, скажем, сажень в квадрате, пустая. На стене, что упирается в гору, мраморная плита с надписью: «Здесь покоятся Фредерик и Мария, из древнего и знаменитого рода графов Дракула».

— Ну а где же мертвец? — не унимались любопытные.

— Погодите, будет и мертвец! — отвечал доктор.

— С той стороны, что, по моему расчету, выходит на озеро, на обрыв, есть в стене щель; через нее проникает свет. Щель или расщелина настолько широка, что через нее может протиснуться человек, конечно, не такой, как я или капитан Райт. Вот возле этой-то щели на полу и сидит мертвец — точнее, скелет, приложив голову к выступу скалы. Кожа на лице почти не сохранилась, а судя по зубам, покойник был не стар. Волос на голове тоже нет, они или обриты, или же их съела какая-нибудь порода моли. Одежда настолько истлела, что определить материал или покрой невозможно. Какой-то плащ или халат.

— Вот и все, — закончил доктор, затягиваясь приготовленной сигарой.

— Но как он туда попал? — спросил Жорж К.

— Это вопрос трудный. Быть может, добровольно, быть может, и нет. Мог сойти через люк, и тот ожиданно или неожиданно закрылся. Наконец, мог прийти через расщелину и не имел сил выйти обратно, но последнее предположение сомнительно. Расщелина должна пройти как раз посередине утеса, на котором стоит замок. Так что добраться до нее нелегко. Но если даже представить, что кто-либо ради любопытства и проник в нее, то почему он не пошел обратно и уже на дороге не завяз и не умер, а остался ждать смерти у входа, на пороге спасения, так сказать. Все это очень темная история.

— Одно несомненно: расщелина образовалась уже после постройки склепа, не мог же строитель оставить незаделанной такую огромную щель. Какой был смысл? — закончил свой рассказ доктор.

Предположения, догадки сыпались градом. Но ни одна не выдерживала логических возражений.

— Странно, что склеп сделан не под капеллой, как принято, а в стороне, — заметил Джемс.

— Да это скорее не склеп, а одиночная могила, так как других надписей нет, — добавил доктор.

Находка скелета удручающе подействовала на общество, и было решено дальнейший осмотр прекратить.

Через хозяйственный двор прошли мимо конюшен, людских, кухонь прямо к воротам.

Староста аккуратно запер калитку и повесил новую печать.

До заката оставалось еще часа два, а потому решили идти по новой дороге в деревню, навестить Карла Ивановича в его архиве.

Дорога была крутая и очень испорчена временем. Шли молча.

Никто не заметил, что староста исчез.

При входе в деревню он встретил Гарри низкими поклонами, прося удостоить чести его дом.

— У меня в саду приготовлено пиво, его варили мои дочери, — говорил он.

Ничего не оставалось, как зайти, да и после жаркой и пыльной дороги глоток пива казался им не лишним.

Когда общество разместилось под тенью цветущей липы да холодное вкусное пиво принесли две хорошенькие дочери хозяина, то стаканы начали быстро пустеть и вновь наполняться.

Только доктор отказался от пива и попросил стакан колодезной воды.

А на насмешки товарищей ответил:

— Не люблю я деревенского пива, в нем всегда есть примесь дурмана. Вы, Жорж, не налегайте, вам и без дурмана снятся красавицы.

Жорж К. в ответ выпил огромную кружку пива.

— За здоровье здешних красавиц! — воскликнул он задорно, кланяясь дочкам старосты.

— За здоровье наших милых хозяек! — подхватила молодежь, весело смеясь.

Дочки старосты даже вспыхнули от удовольствия и стыдливости.

Это были девушки шестнадцати-восемнадцати лет, здоровые, свежие, а при опрятности костюма и роскошных косах даже привлекательные и не для таких скучающих шалопаев, как наши охотники. Так что когда Гарри в сопровождении доктора и старосты вышел из сада, компания и не сдвинулась с места.

— Оставьте их! — сказал Гарри доктор.

Пошли к церкви.

Ризница была открыта, и сторож беспрекословно пропустил старосту и его спутников.

В ризнице хранилось запасное облачение священника, хоругви, кресты и прочая утварь.

Гарри обратил внимание на большой крест, будто бы сделанный из мозаики.

— Что это за дерево? — обратился он к сторожу.

— Это омела, — отвечал сторож. — Крест сделал один из моих предшественников. Мне бабушка говорила, что этот сторож был древний старик и имел много странностей, — добавил староста. — Он целыми днями делал кресты разных размеров и дарил их всем жителям деревни. У меня в доме тоже есть. В сторожке, где он жил, было полно крестов, но главное то, что он делал их только из омелы. Летом старик разводил чеснок, до которого был большой охотник, и остролист. Когда его спрашивали, почему он не сделает креста из дуба или березы, а все из омелы, он хитро улыбался и шамкал: «Не любит, боится», — рассказывал сторож, польщенный вниманием Гарри.

Вошли в архив. На полу небольшой полутемной комнаты с крошечным пыльным окном сидел Карл Иванович. Кругом лежали целые вороха бумаг. Карл Иванович только тогда заметил гостей, когда его окликнули.

Увидав Гарри, он быстро вскочил, точно ему было не шестьдесят пять, а двадцать пять лет, и с сияющим лицом подал ему церковную выписку.

Там значилось, что родоначальник линии графов Дракула-Карди был привезен в гробу и спущен в семейный склеп такого-то числа и года. В чем и свидетельствуют такие-то.

— Теперь вас можно поздравить — владелец замка, сказал Карл Иванович, увидев, что Гарри кончил чтение.

Посыпались поздравления. Гарри снял дорогой перстень и, подавая Карлу Ивановичу, сказал:

— В память сегодняшнего дня!

Когда кончились поздравления и пожелания и случайный свидетель, церковный сторож, получил золотой на чай, Гарри спросил Карла Ивановича, не нашел ли он что-либо об учителе.

— Дневника я еще не нашел, но не теряю надежды, — ответил старик, — вот все эти связки еще мною не просмотрены, — и он указал на целые кипы бумаг.

Затем, подавая Гарри толстую синюю тетрадь, он добавил:

— Посмотрите, это так называемые «скорбные листы» из больницы. Тут есть записи о больном, вернее сумасшедшем, записанном как Петр Дорич, сельский учитель. У меня есть предположение, что автор дневника и Петр Дорич одно и то же лицо. На эту мысль наводят много раз встречающиеся в дневнике монограммы из букв П и Д. Затем звание сельского учителя, да и другие мелочи.

Гарри отошел к окну и прочел «скорбные листы из больницы».

Такого-то числа и месяца, по приказу доктора, открывается запись для сельского учителя Петра Дорича, несмотря на то, что в больницу он не поступал.

Третьего дня доктор Брасе и я были приглашены госпожой Дорич, сестрой учителя, для осмотра ее брата Петра, которого она считает сумасшедшим.

По ее словам, она уже давно замечала странности в поведении брата, но не придавала им значения. Тем более что порядок дня ничем не нарушается, и только к заходу солнца и по вечерам, в особенности, когда светит луна, он становится беспокойным, не слышит, что ему говорят, и запирается в своей комнате.

Она также заметила, что он стал часто уходить гулять вечерами, чего прежде никогда не делал.

За последние дни странности усилились, но все же большей частью они проявляются по ночам.

При закате солнца учитель запирается в своей комнате и не выходит до следующего утра.

Сестра пробовала подглядывать в замочную скважину и видела, что он ходит по комнате, раскинув руки, точно летит; на голове что-то вроде короны, а на плечах дамская шаль.

Затем все смолкает, точно его нет больше в комнате.

Часто сапоги его бывают в грязи, но когда именно он выходит, она не может уследить.

Дверь все время закрыта.

Ее больше всего заботит то, что брат худеет и бледнеет не по дням, а по часам. Ничего не ест и превратился в скелет.

Все это она сообщила доктору в больнице и просила его зайти к ним как бы случайно, посмотреть и поговорить с братом.

По приказу доктора я сопровождал его в этом визите и должен вести «скорбный листок».

27-го

Мы зашли к Доричу перед вечером. Учитель был дома и принял нас радушно, он правда исхудал, а главное, как-то истощен, внутренне.

Нас угощали чаем в саду. Все было мило.

К закату солнца хозяин стал беспокоен: вставал, ходил, не отвечал на вопросы, точно их и не слышал, глаза как-то бегали по сторонам.

Наконец, схватил шляпу и палку и, что-то пробормотав, ушел из сада.

Доктор прописал бром и посоветовал выследить, куда ходит больной.

28-го

Бром больной пьет беспрекословно, не спрашивая, что и зачем ему дают.

Он день ото дня становится все апатичнее. Где он бывает, узнать не удалось, но установлено, что он вылезает из окна.

3-го

Сегодня его доставили в больницу. Сестра хотела его задержать при выходе из сада, но он набросился на нее в исступлении и Бог знает, чем бы это кончилось, но, к счастью, больной запутался в распущенной шали, накинутой на его плечи, и упал.

Его связали и привезли к нам. Дан морфий.

Днем состояние спокойное, полное отсутствие аппетита и слабый пульс.

Вечером припадок бешенства и опять морфий.

4-го

Утром — спокойно. Стащил чернила и бумагу, что-то пишет и прячет. Приказано не трогать. Вечером заблаговременно морфий. Спит.

Неделя по тому же режиму.

Прибавил в весе.

12-го

Начал становиться беспокойнее. Доктор предполагает влияние наступающего полнолуния, хотя окна хорошо закрыты. Приемы морфия увеличены.

Беспокойство усиливается, и морфий уже действует не сразу, а через некоторое время.

18-го

Начинается бурный период. Обрили голову и надели смирительную рубашку.

При борьбе нечаянно оцарапали шею, не знаю только чем; ранка небольшая, но сочится кровь. Приказано мазать цинковой мазью. Больной дает, не сопротивляясь, но при этом хитро улыбается.

Припадки по-прежнему приходятся на вечер и первую половину ночи.

Днем спокоен.

Кормим почти силой.

Сестра и доктор хлопочут о перевозке больного в город. Здесь нет никаких приспособлений, даже удобной комнаты. А на действие морфия все меньше и меньше надежды.

20-го

Полнолуние.

Ночной прием морфия.

Спит.

21-го

Наутро больной исчез. Окно открыто, а железный крест, наколоченный на него по приказу доктора, отогнут с одной стороны. Гвозди вытащены.

Поиски всей деревней ни к чему не привели.

Следы, которые видны благодаря выпавшему с вечера дождю, ведут к озеру.

Озеро обыскали.

Оно мелко, и трупа нет.

С восходом солнца начнут поиски в лесу.

22-го

Ничего, ни малейших признаков.

Дали знать по окрестностям.

При очистке палаты нашли в печной трубе листки, писанные рукой учителя.

От сажи и небрежного письма многое прочесть нельзя; вот, нижеследующее, можно было восстановить:

Записки учителя

…Темные силы на меня ополчаются… бороться… дракон силою своих чар опутал меня, и я упал… Но, будь покойна, я приду. Приду… говорят мне: вы в больнице, вот это господин доктор: ладно, я понимаю отлично — обман… Это твой муж заключил меня, он думает, можно заключить дух! Ха-ха-ха, ведь я дух, дух… и… я чувствую, наступает час, золотые нити тянутся ко мне, впиваются в голову, в сердце… тяжело. Боже, как тяжело… Приду, при…

Место на шее, куда ты любишь меня целовать, горит, а они мажут его мазью, думают обмануть меня!.. Твой принц, твой милый скоро придет…

46-е

Я был прав, что сижу в тюрьме. Теперь это больше не скрывают, приколотили железную решетку на окно… Ха-ха… я все понял… это не твой муж, а Вельзевул. Он колет меня жалом, а потом уносит мой ум и сердце. И я их должен всюду искать…

70-е

…Сегодня нашел в трубе.

…Ну, да ладно, все рыцари страдали за своих дам…

…Меня хотят купить. Надели тогу римского императора и остригли волосы для короны.

…Глупые, не видят, что гвозди уже вынуты… Ни корона, ни порфира меня не удержат… Я знаю путь к тебе и приду…

20-го

…Вчера он опять воровал мое сердце. Но я догадался и спрячу его сегодня под подушку, а сам прикинусь спящим!.. Жди.

…Близко счастье… Тихо… все спят…

Конец.

Учителя не нашли. Доктор предполагает, что он зашел далеко в лес и под влиянием морфия уснул. А затем погиб от волков или лисиц.

Одежды тоже не нашли.

Сегодня панихида. Мир его праху.

Фельдшер Фриц руку приложил.

— Странно, все очень странно, — пробормотал Гарри, передавая книгу доктору.

Когда доктор кончил чтение, Карл Иванович сказал:

— В церковной книге тоже есть запись о смерти сельского учителя Петра Дорича с пометкой: «Причина неизвестна». — Вообще некоторые здешние церковные книги в своем роде раритет, — продолжал Карл Иванович. — Вот в том году, когда был похоронен ваш родственник, значится много умерших, все больше молодежь и все с пометкой «причина неизвестна» или «от сердца», что, собственно, то же, что причина неизвестна. Видимо, была эпидемия, но так и не определено — какая. Через пятнадцать лет эта эпидемия повторилась и опять не была определена, — закончил Карл Иванович, снимая очки.

Глава 10

Вечером, по обычаю, все собрались вместе. Известие, что документ найден и препятствий по вводу во владение больше нет, на всех подействовало возбуждающе.

Поздравляли, пили за здоровье Гарри, строили планы новоселья и прочих торжеств и празднеств по этому случаю. Молодежь уже справлялась о красоте и именах молодых девушек и женщин из ближайших окрестностей.

— Господин Смит, вы прежде всего позаботьтесь о похоронах того несчастного, что мы нашли сегодня в склепе, — сказал Гарри. — Прикажите также исследовать трещину в скале и заделать ее. Мне этот скелет, найденный в первый день моего владения замком, представляется грустным предзнаменованием, — закончил хозяин.

На минуту всем стало не по себе.

— Похороните беднягу под именем Петра Дорича, — прибавил Гарри.

Все удивленно переглянулись; только доктор и Карл Иванович поняли реплику Гарри, но оба промолчали. Скоро вновь воцарилось веселое настроение.

Когда шумные порывы стихли и количество пустых бутылок было достаточно, Гарри попросил библиотекаря дочитать дневник учителя, если он его разыскал.

Карл Иванович тотчас приступил к выполнению желания хозяина, надел очки и развернул старую тетрадь.

Дневник учителя

Сознаюсь, это мучительно, но составляет сущность моей жизни. Целый день я не живу, а жду, страстно жду ночи, а день тянется, такой бесконечный…

Сестра и Мина стряпают пироги с морковью и уверяют, что я их люблю. Не знаю. Не помню. Должно быть, правда.

Но вот наступает ночь, желанная, долгожданная; восходит луна! Воздух делается ароматным, от луны бегут серебристые волны.

Тихо. Тихо. Лист не шелохнется… Но слушайте, слушайте… Вот шелестит, звенит… Это она, моя милая. Как ты хороша, как прекрасна! Ты надела сегодня ненюфары, они идут тебе. Но входи же, входи… Окно открыто, я убрал чеснок, его нет больше.

Но все напрасно.

Она протягивает руки, покрывало бьется около нее, как крылья; глаза горят желаньем, но она не входит, точно невидимая сетка протянута через окно и не пускает ее.

Со стоном она исчезает… и так каждый вечер… С голубого неба по серебряным волнам месяца спускается она ко мне…

20-го

Я решил.

Сегодня я сяду на окно и схвачу ее. Ах, эта сестра, как она мне надоедает!.. «Ты бледен, что с тобой, покушай… то того, то этого».

Прямо несносно, ходит по пятам.

А старик церковный сторож, кажется, вместо своей церкви сторожит меня.

Придется замыкать комнату.

Да что они, наконец, за сумасшедшего, что ли, меня считают!

Я просто ради науки хочу исследовать это явление природы.

Скоро ночь.

21-го

Вчера я исполнил свое намерение, сел на окно, схватил ее за руку и привлек к себе. Она не сопротивлялась, прильнула ко мне, покрывало обвилось вокруг меня, я потерял равновесие и через окно упал в сад.

К счастью, падать было невысоко, и я отделался пустяками: порядком только оцарапал щеку и шею.

Все-таки от падения я потерял сознание, а когда очнулся, то ее уже не было, и луна померкла.

Был сегодня на деревне. Старик на меня косится, а Генрих совсем оправился, даже ранка на шее затянулась.

Что делать сегодня? Падать из окна мне вовсе не хочется, а видеть ее я должен. Вывод прост — вылезу в окно и буду ждать в саду.

25-е

Провел несколько чудесных ночей! Сидел на скамейке, и она припадала ко мне… Закинет голову и так целует, что больно делается.

Но проклятый старикашка тут как тут. Пришел, и милая моя исчезла. От злости я так ослабел, что только с его помощью дотащился до кровати.

Три дня я вылежал. За это время старик навесил чесноку, наставил крестов.

Смех, да и только. Уверяет, что иначе бы я погиб, что вампир уже присосался ко мне.

Конечно, это вздор. Но что со мной было? Сон или видение? Для сна слишком ясно. А видение? Ну, оно не целуется и не кусается. Значит, действительность?

Вампир. Пустяки, что я, старая баба разве?!

Темнеет, скоро вечер, взойдет луна. Засветится и зазвенит воздух, цветы раскроют чашечки, ночные бабочки полетят высоко, высоко… Почему и мне не полететь?

Стоит только захотеть, и я буду царем бабочек, их принцем. Глупая Мина закрывает мне ноги и думает, это шаль. Как бы не так, я отлично вижу, что это царская мантия, даже больше, волшебный плащ.

Сегодня я отправлюсь на озеро…

26-е

Ловко я провел вчера старого дурака церковного сторожа. Он уселся на «нашу» скамью не то с колом, не то с крестом, а я потихоньку прополз сзади него, плащ-невидимка помог мне, а может быть, и глухота старика, да и был таков.

Сегодня опять проделаю то же…

27-го

Вчера забрался на озеро рано, в саду у нас затеяли чаепитие, угощали доктора и фельдшера, я их приветствовал, а потом и исчез незаметно.

Маленькое разочарование: я думал, что моя милая спускается с луны по серебряной лестнице, и ступеньки звенят, звенят под нею, а вчера видел, что она выходит из замка, даже правильнее — из горы, на которой стоит замок. Должно быть, есть подземный ход — во всех замках бывают подземные ходы.

Надо посмотреть днем. Иду…

Ну конечно, я прав. В половине горы есть коридор, только такой узкий, как щель, и я едва ли в него пролезу.

Слаб я страшно. Это, конечно, усталость. Шутка ли — подняться почти по отвесной скале. Поднимаясь, я не замечал ни трудности, ни опасности, а только спустившись обратно к озеру, сообразил, что это нелегко.

И вот она спускается каждый вечер, и это для меня, для простого учителя… да что я говорю, какой я учитель, я принц. Недаром же она любит меня…

И как она хорошеет! Не только губы, но и щеки у нее стали розовые.

Одно я не люблю, она целует меня в шею и так крепко, что не дает зажить моим царапинам… они горят и садня…

Сегодня я опять пойду на озеро…

— Дальше идут чистые страницы, — сказал Карл Иванович, — и продолжения, наверное, нет, — прибавил он, смотря на Гарри.

— Жаль, что не выяснилось, был это в самом деле вампир или мы имеем дело только с сумасшедшим, — заметил Джемс.

— А вы верите в существование вампиров? — спросил Жорж К.

— Я не имею привычки отрицать то, чего не знаю вполне, — ответил Джемс. — Наука говорит: «их нет», а народное верование: «есть»… Кто прав?

— На свете так много еще неведомого, — подтвердил Гарри. — Что такое наши сны, наши предчувствия? Наконец, даже галлюцинации?

— Но это ужасно, если они существуют, — прошептал, бледнея, Жорж К.

— Не бойтесь, у нас в горах их больше нет. Бабушка говорила, что прежде, правда, они шлялись, но стоит забить в спину осиновый кол, тогда уже не встанут. Моя бабушка сама видела, как забивали… — болтал подвыпивший староста.

— А я слышал, что их можно удержать заклинанием, скромно вмешался помощник управляющего Миллер.

— Я это тоже знаю, — перебил староста, — но бабушка говорит, что кол лучше. Заклинание или случайно, или нарочно можно снять…

Гарри и еще несколько человек вышли на террасу освежиться. Остальные же продолжали свой спор о вампирах.

Ночь была чудная, тихая, яркий свет луны делал ее еще фантастичнее.

Тумана в долине не было, озеро блестело, как металл, а за ним белела деревенская колокольня.

Слева чернел лес, а справа стояла мрачная скала, точно с заколдованным замком.

Мечтательный Жорж К. залюбовался им, и вот ему кажется, что из сада замка по горе тихо спускается облако. Странно, откуда оно? Высокая ель загораживает вид. Недолго думая, Жорж спускается с террасы и идет к калитке сада.

Ничего. Облако исчезло. Постояв немного, он внезапно почувствовал холод и точно присутствие кого-то рядом… Жорж оглянулся и обмер.

Около него стояла прозрачная женская фигура, золотистые волосы распущены, лицо бледное-бледное, и в руках ненюфар.

С криком ужаса в три прыжка Жорж был на террасе и, влетев в столовую, со стоном упал на кушетку.

Все вскочили.

Жорж молча указывал на сад. Доктор налил стакан воды и поднес Жоржу.

Тот послушно выпил.

— Ну, говорите теперь, что вы видели? — сказал врач.

— Чары сняты, она в саду.

— Что за черт, кто она?

— Женщина-вампир! С золотыми волосами, — заявил Жорж.

Доктор в ответ только свистнул.

— Обыщите сад, — приказал Гарри слугам.

— Напрасно, Гарри, — остановил его доктор.

— Скажите-ка лучше, молодой человек, сколько кружек пива выпили вы в деревне? — спросил он. Жорж с недоумением смотрел на врача.

— Много? — допрашивал тот.

— Да.

— А потом шампанское?

— Да, — виновато прошептал Жорж.

— Если вы сейчас наденете простыни и, вообразив себя царем бабочек, вздумаете полететь, я нисколько не буду удивлен. Знаю я это деревенское пиво! Дурман! — продолжал доктор. — Вообще, господа, я советовал бы лечь спать. Тем более что едва ли ночь пройдет тихо. Я боюсь, что наши храбрые молодые люди будут под влиянием дурмана сражаться если не с вампирами, то с волками или другими чудовищами, — закончил доктор.

Совет его был принят, и, распрощавшись, все разошлись по спальням.

Последним оставил столовую капитан Райт.

Глава 11

Предсказание доктора сбылось. Среди ночи раздался дикий крик ужаса. Все выскочили в коридор. — Что случилось, кто кричал? — задавали друг другу вопросы испуганные, полуодетые гости. И никто не получал ответа. Никто ничего не знал.

Нельзя даже было решить, из какой именно спальни раздался крик.

— Я предполагаю, что из спальни номер два, если считать от окна, — сказал Джемс. — Я первый был в коридоре и видел, что из этой спальни вышла фигура и направилась к окну, а потом повернула налево по коридору. Пойдемте туда. Вошли в спальню номер два.

На кровати лежал виконт Рено, тихий и обыкновенно незаметный член компании. Руки его были вытянуты, а на лице застыл ужас. Он был без чувств.

После растираний и приема лекарства он очнулся, но на все расспросы конфузливо отвечал, что ничего не помнит, ничего не видел и не кричал.

— Ну а твоя фигура, конечно, была с золотистыми волосами и ненюфарами? — насмешливо спрашивал доктор у Джемса.

— Это был лунный свет, что падает прямо на пестрое окно, а остальное дополнила тень от рамы, — спокойно ответил Джемс на насмешку.

Понемногу все успокоились и вновь разошлись по спальням.

До утра тишина ничем не нарушалась. Утром Смит сообщил Гарри, что ночью случилось несчастье.

Внезапно умер один из молодых рабочих.

— Что с ним?

— Неизвестно еще. Доктор со слугой находятся у тела, — отвечал почтительно Смит.

— Как звали рабочего?

— Блено.

— Блено? Я что-то не помню такого имени, — сказал Гарри.

— Это не тот ли молодой парень, которому вы, Смит, отдали нести отломленную голову статуи? — спросил Джемс.

— Да, сударь, это он. Голова и сейчас лежит на окне в ногах его кровати.

— Где же он умер?

— Во время сна в постели. Он спал в общей людской, налево по коридору. В комнате спало пять человек, и никто ничего не слыхал ночью. Он умер тихо, — докладывал почтительно Смит.

В это время вошел доктор и на общий немой вопрос ответил:

— Ну конечно, паралич сердца.

— Похороните как следует, да справьтесь, есть ли у него родня в деревне, — приказал Гарри.

— У Блено старая тетка, — почтительно сообщил один из лакеев.

— Выдайте ей сто долларов, — прибавил Гарри.

Кругом начались похвалы его доброму сердцу и отзывчивости.

Желая их поскорее прекратить, Гарри обратился к Джо, слуге доктора, и спросил:

— Что с вами, вы хромаете?

— Пустяки, мистер, поскользнулся и вытянул связку. И угораздило же этого Блено бросить ненюфар около своей кровати, а я впопыхах недосмотрел и поскользнулся.

День обещал быть скучным. Гарри получил большую почту из Америки и заперся в своем кабинете. Управляющий занялся похоронами, и гости были предоставлены сами себе.

Лошади, собаки, слуги — все было в их распоряжении.

Одни поехали в город, другие занялись письмами и книгами. Многие болтали. Только капитан Райт угрюмо молчал: он забрался в угол террасы и курил сигару за сигарой. На вопросы и предложения товарищей он только сопел и мычал. Его оставили в покое.

— Это на него действует воздух Европы, — смеялся Джемс.

— Ну нет, отсутствие женщин, — возразил Жорж К.

— То или другое, но капитан Райт сильно изменился за эти последние три дня. Он осунулся, похудел. Сейчас он напоминает мне то время, когда нам пришлось выдержать осаду диких индейцев, — рассказывал доктор, — тогда приходилось не спать по три, четыре ночи кряду; да это бы еще ничего, но надо было быть все время начеку и ждать опасности, не зная, с которой стороны и в каком виде она придет. Это страшно действует на нервы.

— Доктор, и вы сами испытали это? — посыпались вопросы любопытной молодежи.

— Ну конечно. Райт, Гарри, Джемс и я в числе других охотников попали в ловушку, ну и досталось нам. До смерти не забудем. Зато с тех пор мы почти не расстаемся. Опасность сдружила нас, — закончил он.

К доктору пристали с расспросами, и он долго рассказывал свои охотничьи приключения не только в Америке, но и в Индии.

Глава 12

Вечером все собрались в столовой. Последними пришли доктор и капитан Райт. Райт хмурился, а доктор озабоченно на него поглядывал. Ужин прошел оживленно.

За пуншем обратились к Карлу Ивановичу, прося что-либо почитать.

— Очень рад, я нашел между бумагами и книгами вторую пачку писем. Несомненно, это продолжение, хотя и с большим перерывом во времени, — говорил Карл Иванович, видимо довольный, что может услужить обществу.

— Читайте, читайте! — заторопила молодежь.

— Тише. Я начинаю.

Письмо десятое

Ты, наверное, считаешь меня изменившим нашей дружбе, милый Альф, считаешь, что я наслаждаюсь семейным счастьем и оттого не пишу тебе.

Ошибаешься.

Семейное мое счастье еще в далеком будущем, а сейчас, кроме работы и забот, ничего.

Как видишь, пишу тебе с нового места жительства. Я на родине.

По милости старого дядьки, затеявшего идти на богомолье, мне пришлось изменить весь план жизни.

Раньше я предполагал, повенчавшись с Ритой, ехать в замок, старый Петро должен был его к тому приготовить, а теперь готовить замок пришлось мне самому. Не мог же я тащить Риту неведомо куда. Пришлось на время расстаться.

Я здесь, а Рита приедет на днях со старой кормилицей и двумя служанками.

Наряды ее готовы, и она ими довольна. Каюсь, не утерпел и купил шкатулку императрицы.

Замок запущен гораздо более, чем я ожидал. По словам сторожа, отец уже давно не жил в замке, даже не входил в него. Он ютился в комнатах, предназначенных для прислуги, что лежат близ конюшен и кухонь.

Прислуга частью сама разошлась, частью была уволена отцом.

Ни лошадей, ни коров, ни даже собак я в замке не нашел.

Отец жил вполне отшельником. В лице одного Петра совмещалось и общество, и весь штат прислуги.

Из-за такого порядка вещей даже сад страшно запущен: он весь зарос чесноком. Противный запах так и стоит в воздухе.

Чистим и жжем чеснок, не покладая рук.

Старый колодезь пришлось бросить: решил выкопать новый.

Ни куртин, ни цветов еще нет. И куда все это делось? Прежде, при матери, сад тонул в цветах.

Старой сторожки, где жил американец, тоже нет, на ее месте стоит большой крест.

Надо думать, старик умер.

Пришли работники с расчетом, пока прощай.

...

Твой Д.

Письмо одиннадцатое

Уф! И устал же я!

Встаю в шесть часов утра, тут же сажусь на лошадь и еду в замок на работу.

Впрочем, я забыл сказать тебе, что живу в лесном доме, недалеко от замка.

Мне здесь очень нравится, и я охотно привез бы сюда Риту.

Даже, признаюсь, эта мысль так меня занимала одно время, что я почти приготовил для нее здесь две комнаты.

Пришлось кое-что переменить и пристроить, но меня постигло разочарование. Рита непременно хочет въехать прямо в замок, «как владелица», пишет она.

Прощай, мечта и несколько тысяч дукатов!

Работы в замке идут тихо; все приходится выписывать из города.

Сегодня весь день жарился на солнце; планировали с садовником куртины и клумбы.

Безобразный крест мы уничтожили и предполагаем сделать тут маленький розариум.

Ведь Рита обожает розы.

Оранжерея для роз уже готова. Сад представляет много работы. Все дубы заражены омелой, точно кто нарочно разводил этого паразита.

Несколько лучше сохранилась восточная часть сада. Там, в скале, стоит мраморная богиня — при мне ее еще не было. Не поставил ли ее отец в память матери; на эту мысль наводит то, что кругом лежит много старых засохших венков. За неимением других цветов они сделаны из цветов чеснока.

Приказал сжечь.

Еще странность: в склепе не нашел гробов ни отца, ни матери.

Впрочем, я очень спешил. До завтра, засыпаю от усталости.

...

Твой Д.

Письмо двенадцатое

Сегодня ко мне явился молодой человек в каком-то фантастическом костюме и с церемонными поклонами передал мне сверток, сопровождая его вычурными приветствиями, от моей невесты.

Моя малютка вошла в роль «владетельницы замка».

Первым моим желанием было спустить с лестницы средневекового посла, но, развернув сверток, я все забыл… передо мной была Рита! Моя умница прислала свой портрет для семейной галереи.

Она одета в тот наряд, что готовит ко дню венчания. Знаменитый гребень украшает ее волосы.

Милая, милая. Я так засмотрелся на дорогие черты, что забыл и о посланном. И только при его вопросе: «Когда же могу начать?» — я очнулся.

Оказывается, он художник. Недаром отрастил такую гриву и оделся чучелом и по желанию Риты должен написать и мой портрет. Пришлось согласиться.

...

Твой Д.

Письмо тринадцатое

И надоел же мне этот художник! Изволь надевать рыцарский костюм — Рита же его и прислала. Видите ли, иначе не будет ансамбля с ее портретом!

Оденешься каким-то попугаем и сиди, как истукан.

Пишу урывками.

Дел куча, а тут сиди позируй.

Утешаюсь тем, что повешу наши портреты в зале, там, как нарочно, есть пустое место.

Сад почти готов.

Сегодня чуть не вздул «косматого».

— Не делайте хмурых глаз, я их рисую! — говорит он.

О, чтоб тебя!

Догадался, велел повесить портрет Риты, и я смотрю на мою голубку, любуюсь ею.

Молчит чучело, значит, «мрачных глаз» нет.

...

Твой Д.

Письмо четырнадцатое

Ура! Рита завтра будет.

Почти все готово. Только мой портрет запоздал. Художник уверяет, что я так мало и так плохо позирую, что это не его вина, и что принцинесса, это Рита-то принцинесса, не может на него сердиться.

Как жаль, милый Альф, что ты далеко и не можешь радоваться со мной.

...

Твой Д.

Письмо пятнадцатое

Вот уже неделя, как Рита здесь. Как и было условлено, Рита приехала в сопровождении своей кормилицы, старой Цицилии, и двух молодых девушек.

Только девушки эти не наемные служанки, а бедные дальние родственницы Риты.

Моя голубка очень извинялась, что привезла их без моего разрешения. А я, напротив, очень доволен: у Риты будет женское общество и она не будет оставаться одна в те часы, когда мне по делу придется отлучаться из замка.

Да и при этом Франческа и Лючия милые, здоровые девушки, и их веселая болтовня оживляет наши обеды и вечера.

Кроме того, Рита говорит, что они так ее любят, что отдадут свою жизнь за нее.

Общество наше совсем маленькое. Кроме нас с Ритой и двух кузин его составляют косматый художник, архитектор и его помощник.

Утро, хочешь не хочешь, мне приходится посвящать работе. В это время Рита и кузины усердно вышивают. Я это знаю, но что вышивается, от меня тщательно скрывают. Это мне подарок.

— Потерпи, — говорит Рита, — а зато мы весь бордюр сделаем из настоящего жемчуга.

За обедом нам служат два лакея-итальянца, также привезенные Ритой.

Вечер проходит в болтовне и шутках. Лючия превосходно играет на лютне; впрочем, и Рита, и Франческа также играют и поют.

Через две недели наша свадьба; мне бы так хотелось, чтобы ты приехал… Приезжай! Когда я сообщил Рите это свое желание, она пришла в восторг и от себя очень и очень просит тебя приехать.

Постарайся, Альф, доставь нам обоим это удовольствие.

...

Твой Д.

Письмо шестнадцатое

Эх, милый Альф, твой отказ меня сильно огорчил, но еще больше он опечалил Риту. Она даже выразилась: «Нет на свете истинной дружбы».

И как я ей ни доказывал, что отказ приехать на свадьбу не мерило дружбы, что, если б нас постигло горе и мы позвали тебя на помощь, ты немедленно бы явился, — она только покачивает в ответ своей хорошенькой головкой.

Ты этим не огорчайся; Рита в последние дни мрачно настроена. Она побледнела и вся зябнет, уверяет, что «немецкое солнце» не так греет, как итальянское.

А не только дни, но и ночи стоят небывало жаркие.

Этот «нервный озноб», иначе я его и назвать не могу, начался с того дня, как я по своей глупости сводил ее в склеп.

Склеп, конечно, вычищен и проветрен.

Кстати, знаешь ли, я так и не нашел гробов ни отца, ни матери! Странно, и даже очень.

Рита с любопытством осматривала гробницы и читала надписи: одни прекрасны своей наивностью, другие дышат тщеславием и гордостью.

Уставши, она оперлась об огромную каменную гробницу, ту самую, в которую был поставлен гроб деда, привезенного из Америки.

— Как холодно, — с дрожью в голосе сказала Рита, отходя от гробницы.

На ней было легкое кружевное платье с открытой шеей и руками. Только при восклицании Риты: «Как холодно» я сообразил, какую глупость я сделал! В жаркий день позволил ей в одних кружевах спуститься в склеп, где холодно и сыро.

Осел я, дурак!

Вечер прошел по обыкновению. Рита играла на лютне и пела: «guella fiamma shk…».

Она, видимо, забыла о неприятном ощущении. Когда все разошлись, я еще долго стоял в саду под открытым окном Риты, беседуя с ней.

Назавтра она встала бледная и утомленная, отказалась от работы и все грелась на солнышке.

На другой день то же самое.

Я хотел послать за доктором в деревню, но она запретила мне это делать.

Даже кормилица, советов которой она обыкновенно слушается, на этот раз не могла ее убедить.

— Вот синьорина отказывается от доктора, а сегодня ночью я сама слышала из соседней комнаты, как она жалобно стонала, — докончила старуха.

— Что тут особенного, — с неудовольствием ответила Рита, — я ночью уколола себя булавкой и от боли застонала.

И она показала мне небольшую ранку под подбородком, на шее.

Ранка была небольшая, но на меня подействовала как удар грома. В первые минуты я даже не мог понять, почему вид этого красного пятнышка так взволновал меня.

Позже я уже сообразил причину: такое пятнышко я видел на шее моей матери!

Умерла она не от него, конечно, но тем не менее вид его на белой шейке Риты пронзил мне сердце.

Я стал расспрашивать.

— Все очень просто, — ответила Рита, — заснула я с открытым окном и ночью почувствовала, как из него дует холодом и сыростью.

— Рита, помилуй, ночь была жаркая и душная, — вскричала Лючия.

— А я тебе говорю, подуло холодом, могильным холодом, — упрямо ответила моя невеста. — Я закуталась в теплый платок, — продолжала она. — И чтобы не спугнуть сон, не открывая глаз, взяла с ночного столика булавку. На мое несчастье, попалась розовая, сердоликовая, та, которую ты мне подарил; я ее так люблю! А у нее, ты сам заметил, какая длинная и острая игла. Во всяком случае, это сущие пустяки и завтра ничего не будет, — закончила Рита.

Сам отлично понимаю пустячность этой ранки, а все же мне не по себе: вспоминается умершая мать… и все…

Я почти забыл, что недосказал тебе своей истории; извини, и сегодня этого не сделаю. Нет времени: решил тотчас же отправиться в город и завтра к утру привезти оттуда врача.

Рита наотрез отказалась от медицинской помощи, придется прибегнуть к хитрости.

Я уже знаю, что в городе живет старый домашний доктор моих отца и матери. Он очень стар, но не дряхл. Практику он совсем оставил, а живет на ренту, полученную от отца, и весь погрузился в науку.

Попрошу его приехать в замок не как доктора, а как старого друга.

Пока прощай; письмо в одну сторону, а я в другую.

...

Д.

Глава 13

Не довольно ли на сегодня? — сказал Гарри. — Я вижу, у Карла Ивановича такая толстая пачка, что хватит еще на целый вечер.

Гости не могли не согласиться с желанием хозяина и, прощаясь, один за другим стали выходить из столовой. Скоро остались только Джемс и капитан Райт.

Райт молча курил; он точно тянул время пребывания в столовой.

Джемс, весь вечер за ним наблюдавший, был поражен его серым цветом лица.

— Райт, что с тобой? Ты болен? — спросил озабоченно Джемс.

Капитан вздрогнул и сердито взглянул на говорившего, но, увидев дружеское выражение лица Джемса, тяжело вздохнул и, положив ему руку на плечо, сказал:

— Джемми, ты, кажется, прав: я болен, я схожу с ума.

— Райт, что за идея, что с тобой? — вскричал Джемс.

— Хорошо, Джемми, я скажу тебе, но ты никому ничего не должен говорить. Согласен?

— Ну конечно же, говори.

Капитан закурил новую сигару и после непродолжительного молчания начал:

— Это началось недавно. Вернее, с той ночи, как я согласился лечь в комнату привидений. Нечего тебе и говорить, что в привидения я не верил и ничего не боялся.

— Ну, еще бы, — искренне вставил Джемс.

— В комнате было душно; я открыл окно и вскоре задремал. Сколько прошло времени, не знаю, но внезапно, точно от толчка, я очнулся: в комнате слышался шелест, ну точь-в-точь как от женского шелкового платья; пряный запах лаванды ударил в нос. «А, это из шифоньера, что открывал давеча Гарри, и шелестят от ветра занавесы на окне», — подумал я и совершенно спокойно взял сигару и зажег спичку. При свете спички между складок кроватных занавесей я ясно увидел прекрасную женскую ручку, на пальце которой сверкал дорогой бриллиант. Занавесы тихо шелохнулись, и в образовавшуюся щель заглянуло женское личико. Страшно бледное, с большими черными глазами. Черные локоны были украшены чем-то вроде короны, а на шее лежала нитка розовых кораллов. Я остолбенел. Догоравшая спичка обожгла мне пальцы и заставила очнуться. Все погрузилось во мрак. Вскочить, зажечь свечу было делом одной минуты. Занавесы на окне тихо колебались, хотя на воздухе не было ни малейшего ветерка; в этом я вполне убедился, поднеся зажженную свечу к открытому окну. Осмотрев еще раз двери и замки, я снова лег. Сон бежал от меня. С сигарой во рту, вспоминая все мелочи, я старался дать себе отчет в увиденном, время от времени невольно посматривая на то место, где явилось видение. Ты, конечно, знаешь свойство лучших бриллиантов Индии — быть мертвыми при хорошем освещении и напротив, в темноте, при малейшем луче света, играть и блестеть, как звезды.

— Ты вспоминаешь об ожерелье индийской богини Дурги? — спросил Джемс.

— Ну да. Такой же точно свет, вернее, игру света я видел при вспышках моей сигары между складок постельных занавесей. Докурив, я снова встал, снова все осмотрел — и опять тщетно. Больше я уже не ложился. На другой день Гарри приказал сдвинуть шифоньер в угол, и за ним, как и предполагали, оказалась дверь в таинственную комнату. Воспользовавшись присутствием слуг, я распорядился подобрать занавесы у кровати, объясняя это невыносимой жарой. Днем я совершенно забыл о ночном приключении и, ложась спать, даже не вспомнил о нем. Среди ночи чувствую струю холодного затхлого воздуха. Открываю глаза. Широкая полоса лунного света тянется от окна, где осталась щель между занавесами, через мою кровать, прямо к тому месту на стене, где стоял шифоньер. Смотрю. Дверь в таинственную комнату открыта, и на дороге стоит женская фигура. То же самое лицо, что я видел накануне; только теперь я вижу ее всю. Чудная, сказочная красавица: высокая стройная фигура, голубое шелковое платье не скрывает роскошных форм, его складки в лучах луны как-то особенно мерцают и переливаются. Розовые кораллы покачиваются от дыхания груди. То, что я принял за корону на голове, край красивой высокой гребенки. Через минуту она тихо приблизилась к моей кровати и остановилась. Ощущение холода стало сильнее, также и смешанный запах лаванды и затхлости. Большие черные глаза были устремлены на меня; я не выдержал и поднялся. В тот же миг она исчезла. Ушла ли она назад в комнату, скрылась ли за оконными занавесами — не знаю. Она точно растаяла.

Целую ночь я не спал, снова поджидая ее. Что это, Джемми? — закончил Райт.

— Галлюцинация.

— Помилуй, Джемми, у меня, капитана Райта, — и галлюцинация! Но слушай, я жду ночи, как любовник свидания и… и боюсь, ведь это путь в сумасшедший дом.

— Почему ты ничего не сказал доктору?

— Что доктор, я или сам должен с этим справиться, или погибнуть.

— Хочешь, Райт, я посижу сегодня с тобой, — предложил Джемс.

— Хорошо, Джемми.

Приказали подать рому и сигар в спальню Райта и отпустили слуг.

Долго беседовали друзья. В открытое окно лился лунный свет и аромат сада.

Вспоминали прошлое, говорили о будущем, но мало-помалу разговор становился вялым, одолевала дремота…

В полной тишине вдруг раздался нежный звук, точно кто тихо коснулся лютни, еще и еще аккорд…

Друзья насторожились… И вот таинственная дверь плавно открылась, и в ней показалась женщина.

Джемс должен был сознаться, что Райт, не преувеличил, назвав ее сказочной красавицей. Однако ему показалось, что где-то когда-то он уже видел ее. Быть может, наяву, быть может, во сне, но видел, видел.

Царственная, но в то же время нежная осанка, черные локоны, мраморная шея, и как красиво покоятся на ней розовые кораллы. А глаза, эти черные звезды!..

— Ты видишь? — тихо спросил Райт.

— Да, — прошептал Джемс.

Но как ни тихо они говорили, призрак точно испугался и мгновенно пропал.

До утра молодые люди просидели, не проронив ни слова.

Глава 14

Утром за кофе Гарри опять извинился перед гостями.

— Охоты сегодня не будет. Ввод во владение окончен, — сказал он, — и Смит приготовил рабочих, чтобы открыть капеллу. Представьте, он говорит, что дверь в нее из сада не только заперта и замкнута, но так же заделана, как и та, что ведет из второго этажа замка. Меня это интригует, и я сам хочу все видеть.

Некоторые из гостей попросили у Гарри разрешения сопровождать его.

Доктор, Райт и Джемс также отправились.

Райт свирепо молчал. Всегда веселый, Джемс также был не в духе.

Дорога от Охотничьего дома к замку была уже очищена, и обществу подали охотничьи экипажи. Поездка через густой зеленый лес, пересекаемый кое-где веселыми солнечными лужайками, была прелестна. Вскоре все общество прибыло к большим воротам замка.

Ворота сегодня были широко открыты для приема владельца. Ни печатей, ни замков больше не было.

Двор успели очистить от мусора и сорной травы. Когда-то он был прекрасно вымощен, но неумолимое время и на камни наложило свою печать.

В углу двора близ замка лежали две доски крест-накрест, и на вопрос Гарри: «Что это?» — Смит ответил:

— Тут старый колодец, каменная стенка обвалилась, и я боюсь, чтобы кто-нибудь не оступился.

— А сколько у нас колодцев? — осведомился хозяин.

— Не считая тех, что близ конюшен, два. Этот и второй, более новый, в саду, — ответил Миллер.

— Приведите оба в порядок, — закончил Гарри. Пока шли разговоры о колодцах, рабочие усердно трудились над большими чугунными дверями капеллы.

Отпаять олово, которым были залиты створки и притвор, было не так просто.

Наконец все щели и замок очищены. Но двери заперты. Из всех ключей, что были переданы старостой управляющему Смиту, не подошел ни один.

Пришлось слесарю, приглашенному предусмотрительным Смитом, применить отмычки.

Долго он возился, но вот замок щелкнул, и в ту же минуту двери сами собой распахнулись, точно кто силою изнутри толкнул их.

Слесарь с порядочной шишкой на лбу отлетел прочь.

Из раскрытой двери вылетело огромное облако пыли, и на минуту все невольно закрыли глаза.

Райт и Джемс, все еще находившиеся под впечатлением ночного приключения, стояли в стороне. Они видели, что с клубом пыли вылетело что-то живое.

Это что-то было большой серой летучей мышью.

Она, против обычая своих сородичей, которые любят ночь и не видят ничего при дневном свете, весело и радостно «потянула», как говорят охотники, к лесу, по направлению к Охотничьему дому и скоро пропала из виду, утонув в синеве ясного неба.

— Можно подумать, что она вылетела из капеллы, — сказал Райт.

— Ну, этого быть не может, — возразил Джемс, — капелла давно закрыта, а просто у нее гнездо за карнизом двери, и напор воздуха заставил ее покинуть свое убежище.

— Знаешь, Джемми, — сказал Райт, — я ненавижу мышей; представь, я их боюсь, не смешно ли это? Как многие не могут видеть змей, так я не могу без содрогания видеть мышей.

Осмотр капеллы

Пыль улеглась. Все вошли в капеллу… и были поражены видом разрушений.

Стены, когда-то покрытые черным сукном, были оголены, ткань свисала унылыми лохмотьями, серебряные подсвечники и кадки с засохшими лавровыми деревьями лежали на полу.

Барельефы из жизни Авраама и Исаака, покрывавшие кое-где простенки, разбиты и исцарапаны; тут не хватает носа, а здесь благословляющей руки.

В окнах вставлены деревянные решетки.

Над окнами и с хоров, куда выходила дверь второго этажа замка, висели венки и гирлянды, видимо, из цветов. Странно было видеть, что ни то ни другое не тронуто рукою времени.

Посредине капеллы, на возвышении, стоял гроб, обитый белой парчой. Три ступени, ведущие к нему, были прямо засыпаны высохшими розами, а гроб прикрыт вышитым покровом. Темный бархат почти сплошь зашит цветными шелками и бисером. По краю шла широкая кайма.

— Художественная работа, — сказал Жорж К.

— И настоящий жемчуг, — прибавил доктор, рассматривая покров. Под его пальцами истлевшая ткань лопнула, и жемчужинки посыпались на пол. — Интересно, для кого приготовлен был этот гроб или, вернее, кто в нем лежит, — продолжал он.

Слесарь по знаку Гарри попробовал приподнять крышку гроба, и она тотчас же соскользнула со своего места.

Гроб был пуст.

Белый атлас, тонкие кружева и ленты придавали ему вид дорогой красивой бонбоньерки.

Вся внутренность гроба прекрасно сохранилась, только чуть-чуть пожелтела.

Являлся странный контраст: полное разрушение снаружи и уютный уголок внутри.

— Что тут произошло? Какая драма разыгралась? Легкие венки и гирлянды висят нетронутые, кружева и ленты даже не помяты, а тяжелые подсвечники, кадки с цветами опрокинуты, ткань в лохмотьях, штукатурка отбита. Что за загадка?

— Ну, Шерлок Холмс, объясняй, — прервал наконец Гарри тяжелое молчание, обращаясь к Джемсу.

— Не знаю! — отрезал тот сурово.

— В деревне есть предание, — вмешался староста, — что давно, очень давно была страшная гроза. Казалось, вся нечистая сила спустилась на землю и напала на замок. Чуть его совсем не снесло тогда с горы!.. Земля тряслась, как живая… Только молитвы старого капеллана и спасли жителей… Если б замок снесло ветром, то засыпало бы всю деревню… Бабушка говорила, что даже крестный ход был учрежден по этому случаю. Скоро после грозы замок и бросили… — закончил староста.

— Что же, очень вероятно, что землетрясением повалило тяжелые предметы, а легкие остались нетронутыми, это обычное явление, — сказал доктор.

— По вашему объяснению выходит, что нигде в замке, кроме капеллы, не было тяжелых предметов. Ведь погрома нигде больше нет, — сказал один старик.

— Что тут особенного, там привели все в порядок, — заметил доктор.

— Странно, почему же капеллу оставили в беспорядке? — не отставал старик.

— Ну, потому что она была заперта, — не сдавался доктор.

— Кстати, чем ты объясняешь этот факт? — обратился Гарри к доктору.

— Ну это, знаешь: «У всякого барона своя фантазия», а у графов и подавно, — развел тот руками.

Сколько ни говорили и ни спорили, так и не пришли ни к какому выводу.

Разгром капеллы, заделанные двери, пустой гроб так и остались загадками, да и молодежь, занятая радостями жизни, скоро и забыла об этом.

— А вот и еще дверь, — обратил внимание Гарри все видящий и все знающий Смит.

И правда, из капеллы крутая лестница вела в самый склеп. Оттуда пахло затхлостью и гнилью, и охотников спуститься туда не нашлось.

— Очистите капеллу, снимите решетки с окон, а гроб опустите в склеп, — отдал распоряжение хозяин.

Замок наполнился движением и шумом. Двери и окна были открыты, и десятки рабочих чистили, мыли, снимали паутину.

Смит как ветер носился из комнаты в комнату, из одного этажа в другой.

Грозным окриком, обещанием хорошей платы он умело подгонял рабочих.

То же самое проделывал Миллер в отделении служб. Конюшни, сараи быстро приготовлялись к приему новых постояльцев: лошадей, коров, собак…

Гарри, довольный деятельностью своих ставленников, не вмешивался в их распоряжения.

Он с частью общества прошел в дом, в комнату, которую взял себе для рабочего кабинета.

По-видимому, и при прежнем владельце она имела то же назначение.

Большой рабочий стол стоял прямо против окна; несколько шкафов с книгами ютилось по углам, удобные кресла, курительные столики и многое другое. Все говорило о назначении этой комнаты.

В ней был такой порядок, что стоило ее вычистить, хорошо проветрить и протопить, и она была бы готова принять нового хозяина.

Все дело портило разбитое зеркало: пустая рама неприятно притягивала внимание.

— Позаботьтесь вставить другое, — заметил Гарри, указывая на раму тут же вертевшемуся Смиту.

— Уже выписано, мистер, здесь, в городе, не нашлось подходящего, — ответил тот.

— Джемс, — снова заговорил хозяин, внимательно рассматривая старую книгу в кожаном переплете, — ты хотел иметь эту старинную книгу. Она твоя, только едва ли ты найдешь в ней что-либо интересное — это, кажется, страшное старье. Вот кожаный переплет иное дело: если я не ошибаюсь, он сделан из человеческой кожи.

Со словами благодарности взял Джемс книгу и на первой странице прочел:

«По приказу высокочтимого барона Фредерика Зун сия книга переплетена в кожу конюха Андрея».

— Ты прав, Гарри, это человеческая кожа, которая принадлежала какому-то конюху Андрею и, наверное, была снята с него с живого.

Староста набожно перекрестился.

— И несмотря на это, вы, мистер Джемс, берете книгу, — не утерпел Жорж К., — а если конюх придет за своей собственностью?

— Да, милый Жорж, несмотря ни на что, беру, и уж, конечно, конюх не получит обратно своей собственности, а вот для вас, — добавил Джемс, подавая Жоржу пышный голубой шелковый бант.

— Что же, я не прочь быть рыцарем этой дамы, — смеялся Жорж, стараясь приколоть бант к груди.

— Даже если эта дама привидение, — заметил доктор.

Бант выпал из рук Жоржа, и он побелел как полотно.

— Полно шутить, доктор, — вмешался Гарри, — наш молодой товарищ и так стонет по ночам.

Побродив по саду, общество разошлось по своим делам, и только уже вечером все были опять в сборе.

Глава 15

Весело сели за стол. Один прибор был никем не занят.

— Где же виконт Рено? — спросил внимательный хозяин.

— Они изволили уехать верхом в город и еще не возвращались, — доложил почтительно лакей.

— Позаботьтесь, чтобы к приезду господина виконта ужин был горячим, — тихонько отдал приказание Смит. — Слушаю-с!

По обыкновению за ужином много ели, а еще больше пили. Разговоры не смолкали: капелла и ее загадки были неистощимой темой. Да и правда, было над чем поломать голову. Находка гроба не подействовала удручающе на общество, напротив, присутствие его придавало больше романтичности и пикантности случаю. Так что в связи с таинственными комнатами Охотничьего дома гипотезы сыпались со всех сторон. Но все они рушились одна за другой при холодном рассуждении и логических выводах.

Доктор выступал самым рьяным скептиком и разрушителем фантазий.

Ни до чего не договорились, зато царили шум и веселье. Лакеи не успевали наполнять осушаемые бокалы.

Уже к концу ужина дверь со стороны террасы шумно открылась, и в комнату быстро вошел, скорее даже вбежал, один из слуг.

Видно было, что бедный парень пережил страшный испуг.

В комнате воцарилась тишина.

— Да говорите же, черт вас возьми! — не выдержал, наконец, Смит.

— Я не виноват, право, не виноват, что господин виконт умерли!

— Как умер?

— Кто умер?

— Виконт Рено умер? — раздались голоса.

Все шумно поднялись из-за стола.

— Выпейте и расскажите толком, — сказал доктор, подавая испуганному слуге стакан крепкого вина.

Тот с жадностью его выпил и сразу, видимо, пришел в себя.

— Сегодня, при заходе солнца, — начал он, — господин Смит приказали мне съездить в город и заказать на завтра бочку пива. Я оседлал Ленивого и поехал. Справив поручение, я… я…

— Ну, конечно, заехал в трактир и напился, — подсказал Смит.

— Виноват, господин Смит, я заехал, но только, вот вам Бог, не напивался.

— Знаю, знаю.

— Уверяю, господин Смит, только одну кружку, да и то…

— Довольно, — крикнул Джемс.

— К делу, — строго потребовал Гарри.

— Ну, я отправился домой, луна хорошо светила. Ехал я шагом, ведь кучер, сами знаете, не позволяет нам гонять лошадей, да и Ленивого трудно заставить скакать. Благополучно проехал мимо озера и поднялся на горку. Самая прямая дорога идет около ограды сада. Не доезжая до калитки, что выходит на озеро, Ленивый вдруг остановился, уперся передними ногами и весь затрясся. Я взглянул и обмер. В калитке стояла белая женщина, длинные золотые волосы были распущены, зеленые глаза горели, и адский дым клубился вокруг нее. Ленивый встал на дыбы и бросился в сторону. Я, мистер, не кавалерист и не учился ездить верхом, да еще на лошади, которая встает на дыбы… ну я и упал, а Ленивый убежал.

— Дальше, — коротко сказал Гарри.

— Шляпа с меня слетела, да и шишку на голову я посадил хорошую, — продолжал парень, щупая голову. — Пока я еще лежал, «оно» прошло мимо меня. От страха и холода зубы мои начали стучать. Как я вскочил, как бросился в калитку… не помню. У меня на ногах точно крылья выросли. Мне казалось, что «оно» стоит в кустах. Я бросился к дому. Подбежав к террасе, я увидел, что господин виконт сидит на перилах. Я его сразу узнал, да и как было не узнать, когда я сам помогал ему одеваться утром. «Господин виконт, господин виконт!» — кричал я, но он оставался неподвижен… Поднявшись на террасу, я притронулся к его плечу, вижу: глаза стеклянные, руки холодные… Тут я понял, что он мертв.

Гарри, а за ним и другие, не слушая больше рассказчика, высыпали на террасу.

Там на перилах, прислонив голову к колонне, сидел виконт Рено, он точно отдыхал. Поза его выражала полное спокойствие. Шляпа, сдвинутая на затылок, открывала молодое, страшно бледное лицо с остановившимися холодными глазами. На нем были рейт-фрак и высокие сапоги. За пуговицу фрака был прикреплен цветок ненюфара.

Сомнения в смерти быть не могло, и все грустно молчали.

Слуга, первым увидевший мертвеца, все еще был страшно возбужден и продолжал рассказывать своим товарищам лакеям, как он испугался русалки.

Теперь он уже прибавлял, что видел у нее гусиные лапы из-под платья, а вместо адского дыма ее окружало покрывало из тумана.

Что она была белая и легкая и даже летела с ним рядом, когда он бежал, и только не посмела выйти на освещенную площадку перед террасой, а осталась там, в тени, в кустах, и он показал вглубь сада.

— Да смотрите, смотрите, она еще там белеет в кустах, — взвизгнул он не своим голосом. Толпа шарахнулась.

В кустах, правда, что-то белело. За минуту Гарри и капитан Райт оказались там.

— Опомнитесь, глупые, это белая лошадь, наш Павлин, — раздался властный голос Гарри, и тотчас же он вывел из кустов на площадку прекрасную белую верховую лошадь.

Страх прошел. Все ободрились, Павлина знали и гости и слуги, это была одна из лучших лошадей конюшни миллионера.

Лошадь была под мужским седлом и тяжело дышала, белая пена клочьями покрывала удила и потник.

— Хорошо же тебя отделал господин виконт, — ворчал старик кучер, лаская лошадь, — а еще обещал поберечь!

— Теперь это не к месту, Матвей, — строго прервал кучера Гарри.

— Вот если б бедный Рено поберег Павлина, то и сам бы он был цел и невредим. Разве можно с пороком сердца скакать сломя голову? — закончил доктор.

— Откуда он достал ненюфар, он свеж, как только что сорванный, — заметил Джемс.

— Ну, этого добра на озере сколько хочешь, — ответил Жорж К.

— Но для этого надо останавливаться, а не скакать, — не унимался Джемс.

Но ответа ни от кого не получил.

По знаку хозяина слуги взяли труп и отнесли в дом.

Об окончании ужина, конечно, не было и речи.

Все рано разошлись по комнатам, условившись утром отправиться в город дня на три, чтобы отдать последний долг усопшему.

Капитан Райт и Джемс, не сговариваясь, отправились в комнату Райта.

Молча закурив сигары, уселись в кресла. Шли часы.

В помещении был полумрак. К полуночи луна высоко поднялась на небо и комната наполнилась волнами света. Еще немного, и волны начали мерцать и переливаться.

Молодые люди ждали, но дверь оставалась закрытой. Там, за дверью, слышались легкие шаги, шуршало шелковое платье, звякали струны лютни, точно от нечаянного прикосновения… Вот скрипнула дверь балкона, и все стихло.

Часы шли.

Райт и Джемс очнулись от стука.

Ясный день. Комната ярко освещена солнцем, лучи его играют на гранях туалетных вещиц и бегают «зайчиками» по потолку и стенам. Они оба сидят в креслах, сигары давно потухли. Без всякого сомнения, спали, и крепко спали.

Стук повторился.

— Войдите.

Вошел молодой лакей и доложил:

— Господ ожидают к утреннему кофе, и похоронный кортеж уже готов. Пожалуйте.

Джемс и Райт не сразу поняли, в чем дело, но все же поспешили привести себя в порядок и отравились в столовую.

Глава 16

Прошло три дня.

Гарри вернулся в свой Охотничий дом, с ним вернулись и его верные друзья: Джемс, доктор и капитан Райт.

Из гостей вернулись очень немногие. Смерть виконта Рено, молодого и полного сил, повлияла неприятно на нервных и впечатлительных, и многие из них уехали: кто совсем, а кто с обещанием вернуться в замок к праздникам новоселья.

Райт и Джемс хорошо выспались в городе, нервы пришли в порядок, и они подсмеивались друг над другом, и Джемс свое приключение с привидениями называл «галлюцинация скопом».

— Что нового? — спросил Гарри по возвращении из города.

— Все, слава Богу, хорошо! — ответил помощник управляющего Миллер.

После отъезда в город Гарри и Смита Миллер остался полновластным и ответственным лицом.

— Замок совершенно очищен; с садом дело идет тише, но все же та часть сада, которая примыкает к замку, уже в порядке, и садовый колодец вычищен. На днях очистят и тот, что на дворе, но, кажется, в нем не будет воды, — докладывал он.

— Извините, мистер, вы, быть может, будете мною недовольны, — продолжал Миллер нерешительно, — я не знаю, но я был в затруднении, жена его плакала, а бедность, правда, очень большая, ну я и дал от вашего имени 25 талеров на похороны, — закончил он свой доклад.

— Опять похороны, чьи похороны? — вскричал нетерпеливо Гарри.

— Конечно, мистер, он не был нашим постоянным рабочим, ему платили за каждый раз отдельно, но очень большая бедность, — бормотал сильно смутившийся Миллер.

— Постойте, вы меня не поняли, дело не в деньгах, а я хочу знать, кто умер, — сказал Гарри.

— Слесарь, мистер, тот самый, что открывал нашу капеллу.

— Он казался не старым и здоровым.

— Да и заболел он в тот же день, нет, вернее, в ту же ночь. С ним случился обморок; долго ли он продолжался, никому не известно, так как жена заметила это только утром. Отлегло. Целый день больной работал, но молчал и был невеселый, как она говорит. Ночью обморок повторился. Жена спала в соседней комнате и, заслышав шорох и стоны, прошла к больному. Он опять был без памяти. Утром он уже встать не мог и весь день пролежал в постели. Ночью он тихо скончался. Жена страшно плачет, она потеряла своего единственного кормильца. Но глупая крестьянка утешается тем, что ангел взял душу ее мужа, — рассказывал Миллер.

— При чем тут ангел? — спросил Джемс.

— Видите ли, — продолжал Миллер, — жена слесаря решила последнюю ночь не спать, а стеречь больного мужа. Ну и, ясное дело, после тяжелого рабочего дня уснула и видела сон.

— Где же тут ангел, какой сон? — допытывался Джемс.

— Глупая баба, сударь, уверяет, что она не спала, а нашел на нее столбняк, по-ихнему это, если человек не может пошевелиться, а все видит и слышит. И вот явилась прекрасная женщина в небесном платье и с короной на голове. Наклонилась над больным и поцеловала его. Потом в луче месяца она улетела в небо и унесла его душу, — кончил Миллер.

— А чем объяснил смерть деревенский доктор? — спросил Гарри.

— Доктора, мистер, и не было. Его и не звали. Я уже вам докладывал, что у них страшная бедность. Недавно они погорели и теперь ютятся, как попало.

— Смит, завтра вы позаботитесь о вдове, а на сегодня довольно, — решил Гарри.

Потом он откланялся гостям и друзьям и пошел со Смитом работать в кабинет. Он даже отказался от ужина, прося доктора занять председательское место.

Ужин прошел вяло, несмотря на шутки и анекдоты доктора. Сказывалось отсутствие хозяина. Чтения тоже не было. От пунша отказались и рано разошлись по своим спальням.

Глава 17

К утреннему кофе Райт вышел последним. Он был страшно зол, и губы его нервно подергивались. Подойдя к столу, вместо обычного поклона он бросил на пол большую пунцовую розу и, наступив на нее, сказал: — Господа, я не женщина, и бросать мне розы в окно по меньшей мере глупо. Считаю это себе оскорблением и на будущий раз отвечу острием моей шпаги.

Все удивленно смотрели на Райта и переглядывались между собою.

Хорошо вышколенный лакей быстро подобрал бедную растоптанную розу.

— Откуда он ее взял, в саду нет таких, — сказал он, показывая розу камердинеру Сабо.

— На горе в замке уже есть, вчера привезли, — заметил Миллер.

День тянулся скучно и бесконечно. Вечером в столовой собралось все оставшееся общество, оно сильно убавилось. Все хмурились.

Хозяин, желая развлечь гостей, да и сам отдохнуть от пережитых неприятностей, попросил Карла Ивановича дочитать письма.

Карл Иванович заметно поколебался, замялся, хотел что-то сказать, но потом махнул рукой и надел очки.

— Итак, я начинаю, — сказал он.

Письмо семнадцатое

Альф, между моим последним письмом и сегодняшним прошли только сутки, но в эти сутки я пережил целую жизнь, и она сломала во мне все светлое и дорогое. Личное счастье погибло. А Рита? Чем же она виновата? Нет, с камнем на душе я должен если не быть, то казаться счастливым! Это для Риты.

Но слушай по порядку.

Поручив Риту заботам кормилицы и кузин, сделав распоряжение по хозяйству, я отправился в город искать старого доктора.

Искать, собственно, мне не пришлось, так как в гостинице, где я остановился, на первый же мой вопрос ответили, что знают, и указали его адрес.

— Только напрасно вы к нему поедете, — прибавил коридорный, — доктор давно никого не лечит да и редко кого пускает к себе. Он чудной. Позвольте, сударь, я лучше проведу вас к другому доктору — Фришу. Он отличный доктор и стоит в нашей гостинице.

Я поблагодарил и отказался от Фриша…

— А почему вы зовете старика чудным? — поинтересовался я.

— Да как же, сударь, все его так зовут. Говорят, он не в своем уме.

Я отправился.

Извозчик свез меня на окраину города, к небольшому деревянному дому. Во дворе меня встретила пожилая женщина и угрюмо сказала, что доктор не лечит и никого не принимает.

— Проводите меня к нему, — сказал я, и золотой «пропуск» был в ее руке.

Меня тотчас же провели в сени, а затем и в комнаты.

Первая комната ничего из себя не представляла, самая обыденная, мещанская обстановка. Но зато следующая была совершенно иного характера.

Это какой-то кабинет алхимика или ученого: темные шкафы, полные книг, банки, реторты, несколько чучел и в конце концов человеческий скелет.

У окна в большом кресле сидел старик. В первую минуту я думал, что ошибся и попал не по адресу. Так трудно было узнать в высохшем, худом человеке когда-то полного и веселого доктора. Он был совершенно лыс и в огромных очках.

Если я, зная, к кому иду, с трудом уловил знакомые черты, то он, конечно, совершенно меня не узнал.

— Что вам нужно? Я не практикую, — сказал он резко, вставая с кресла.

Я назвал себя.

Минуту он стоял неподвижно, точно не понимая меня, потом странно вытянул шею и спросил — голос его дрожал:

— Кто вы?

Я повторил.

Альф, нужно было видеть его ужас, он побелел, как бумага, очки упали на пол, и он этого даже не заметил. Протянув вперед руки, точно защищаясь, он бормотал:

— Нет, не может быть! — ноги его тряслись, и, не выдержав, он со стоном сел в кресло.

Я подал ему стакан воды и, взяв за руку, стал говорить:

— Доктор, милый доктор, разве вы забыли своего любимца, маленького Карло?

Я старался припомнить из детства разные мелочи, его шутки, подарки…

Понемногу старик успокоился и начал улыбаться:

— Так это в самом деле ты, Карло, ты живой и здоровый. Как же ты вырос и какой красавец. Эх, не судил Бог моему другу, твоему отцу, и полюбоваться тобой.

— Да, доктор с семи лет я был лишен и отца, и матери, а почему — и до сих пор не знаю.

Старик отодвинулся от меня и замолчал.

— Зачем и надолго ли ты приехал в наш город?

— Приехал я сегодня, а сколько проживу, зависит от вас, доктор. Если вы согласитесь на мою просьбу, то завтра же утром мы выедем в замок.

Старик снова весь затрясся:

— Что, ехать в замок, в твой родовой замок, зачем? Что тебе в нем? — закричал он сердито.

— Как зачем? Вот уже два месяца, как я живу в нем, — смеясь, заявил я.

— Ты в замке, рядом, два месяца, — бормотал он. Зубы, то есть нижняя челюсть старика, дрожали.

— Ты жив, здоров, совершенно здоров. Поклянись Божьей Матерью, что ты говоришь правду, — он повелительно указал на угол.

Весь угол был занят образами, большими и маленькими; перед ними горела лампада, стоял аналой с открытой книгой. Войдя в комнату, я не заметил этого угла, и теперь он поразил меня диссонансом: лампада и человеческий скелет!

— Клянись, говорю тебе, крестись! — настаивал грозно старик.

Думая, что имею дело с сумасшедшим, и не желая его сердить, я перекрестился и сказал торжественно.

— Клянусь Божьей Матерью, я жив и вполне здоров.

Старик заплакал, вернее, как-то захныкал и, вытаскивая из кармана огромный платок, все повторял:

— Зачем ты приехал, зачем ты приехал? Чего ты хочешь?

Когда он совершенно успокоился, я ему рассказал, что с детства скучал по родине, но не смел ослушаться приказания отца и жил в чужих краях. Внезапная его смерть сняла с меня запрет, и я явился поклониться гробам родителей.

— И представьте, доктор, я не нашел их в склепе, — закончил я.

— Не нашел. В склепе не нашел! — радостно шептал старик. — А новый склеп ты не трогал?

— А разве есть новый склеп? Где же он?

— Хорошо, очень хорошо, — потирал старикашка руки.

Я ничего не понимал и страшно раскаивался, что связался с полоумным. Соображая, как бы поудобнее выбраться из глупого положения, я молчал.

Молчал и старик.

— Когда ты едешь обратно в чужие края? — наконец спросил он.

— Обратно? И не собираюсь! — возразил я с удивлением. — Замок вычищен, отремонтирован заново, и через две недели моя свадьба.

Глаза старика опять выразили ужас.

— Ты намерен навсегда поселиться в замке и хочешь жениться, быть может, уже наметил невесту. Безумец, безумец, разве старый Петро не был у тебя, разве он не сказал тебе, что по завету отца ты не должен приезжать в замок, а не то что жить тут, да еще с молодой женой! — кричал, весь трясясь, старик.

Все эти глупые охи и крики окончательно мне надоели, и я резко сказал:

— Отец ни разу не писал мне ничего подобного, да и теперь поздно об этом говорить; невеста моя уже приехала и находится сейчас в замке.

— Пресвятая Матерь Божия, помилуй ее и спаси! — горестно прошептал старик. — Ну, Карло, не думал я, что судьба заставит выпить меня и эту горькую чашу. А видно, ничего не поделаешь! Мы оберегали тебя от этого ужаса, но ты сам дерзко срываешь благодетельный покров. Твой отец взял с меня и Петро странную клятву, что тайна эта умрет с нами… но теперь я должен, я обязан открыть ее тебе… Да простит меня Пресвятая Заступница… Дорогой друг, ты говорил: «Смотри, ни на духу, ни во сне ты не должен говорить, из могилы я буду следить за тобой», а сейчас, если ты можешь слышать, пойми и прости: но ведь Карло надо спасти, избавить, хотя бы ценой моей души — души клятвопреступника! — печально и торжественно проговорил старик.

Он замолчал и скорбно поник головою.

Хотя все его слова представляли какой-то бред, но я не считал его больше сумасшедшим, что-то говорило мне об их правде и об ужасе, что ждет меня.

Я молчал, боясь нарушить думы доктора, и в то же время старался догадаться, что за тайну должен он мне открыть. Первая моя мысль была насчет моего большого состояния: честно ли оно нажито? нет ли крови на нем? И я давал себе слово исправить, что можно.

Нет, невероятно.

Смерть матери, не повинен ли в ней отец?

Тоже нет. Он обожал ее и пятнадцать лет хранил верность ей и чтил ее память.

Что же, наконец?

Доктор все молчал… потом спросил меня:

— Карло, что помнишь ты из своего детства?

Я стал рассказывать, вспоминая то и другое.

— Ну а что ты думаешь о смерти своей матери?

Холод пробежал по мне — неужели?

Я рассказал то, что ты уже знаешь, то есть что мать видела во сне змею, которая ее укусила, закричала ночью и от страха заболела. Потом ей было лучше, но после обморока в зале болезнь ее усилилась.

Затем, этого ты еще не знаешь, она начала сильно слабеть день ото дня, и все жаловалась, что по ночам чувствует тяжесть на груди: не может ни сбросить ее и ни крикнуть.

Отец начал вновь дежурить у ее постели, и ей опять стало легче. Устав за несколько ночей, отец решил выспаться и передал дежурство Пепе.

В ту же ночь матери сделалось много хуже.

Утром, когда стали спрашивать Пепу, в котором часу начался припадок, она ответила, что не знает, так как ее в комнате не было.

— Господин граф пришел, и я не смела остаться, — сказала она.

— Я пришел? Что ты выдумываешь, Пепа? — засмеялся отец.

— Да как же, барин, вы открыли дверь на террасу, оттуда так и подуло холодом, и хоть вы и укутались в плащ, но я сразу вас узнала, — настаивала служанка.

— Ну, дальше, — сказал, бледнея, отец.

— Вы встали на колени возле кровати графини, ну я и ушла, — кончила Пепа.

— Хорошо, можете идти, — сказал отец и, поворачивая к доктору свое бледное лицо, прошептал:

— Я не был там!

— Так, — качнул старик головой, — так.

— Чем кончилось это дело, кто входил в комнату матери, я не знаю и до сих пор, — закончил я.

— Дальше, дальше, — бормотал старик.

— Дальше, через три дня Люси, мою маленькую сестренку Люси, — продолжал я свой рассказ, — нашли мертвою в кроватке. С вечера она была здорова, щебетала, как птичка, и просила разбудить ее рано… рано — смотреть солнышко. Утром, удивленная долгим сном ребенка, Катерина подошла к кроватке, но Люси была не только мертва, но и застыла уже.

— Так! — снова подтвердил доктор.

— Люси похоронили, и в тот же день мать подозвала меня к своей кушетке и, благословляя, сказала: «Завтра рано утром ты едешь с Петро в Нюрнберг учиться. Прощай», — и она крепко, со слезами на глазах меня расцеловала. Ни мои просьбы, ни слезы, ни отчаяние — ничего не помогло… меня увезли.

Даже через столько лет старое горе охватило меня, голос дрогнул, и я замолчал.

— Так, — опять качнул головою старик, — так. А не помнишь ли ты еще чьей-нибудь смерти, кроме Люси? — спросил он.

— Еще бы, тогда умирало так много народу: все больше дети и молодежь, — ответил я, — а похоронный звон из деревни хорошо был слышен у нас в саду, и я отлично его помню. Да и у нас на горе было несколько случаев смерти, — закончил я.

Опять длинное молчание. Точно старик собирал все свои силы. Он тяжело дышал, вытащил свой платок и отер лысину.

— Ну, теперь слушай, Карло. — После твоего отъезда смертность не прекращалась. Она то вспыхивала, то затихала. Я с ума сходил, доискиваясь причины. Перечитал свои медицинские книги, осматривал покойников, расспрашивал окружающих… Ни одна из болезней не подходила к данному случаю. Одно только сходство мне удалось уловить: это в тех трупах, которые мне разрешили вскрыть, — был недостаток крови. Да еще на шее, реже на груди — у сердца, я находил маленькие красные ранки, даже, вернее, пятнышки. Вот и все. Странная эпидемия в народе меня очень занимала, но я не мог вполне ей отдаться, так как болезнь твоей матери выбила меня из колеи. Она чахла и вяла у меня на руках. Вся моя латинская кухня была бессильна вернуть ей румянец на щеки и губы. Она явно умирала, но глаза ее блестели и жили усиленно, точно все жизненные силы ушли в них. Эпизод с господином в плаще пока остался неразъясненным. Только с тех пор ни одной ночи она не проводила одна: отец или я — мы чередовались у ее постели. Лекарства ей я тоже давал сам… но все было тщетно… Она слабела и слабела. Однажды днем меня позвали к новому покойнику; твой отец был занят с управляющим. Графиня, которая лежала в саду, осталась на попечении Катерины. Через два часа я вернулся и заметил страшную перемену к худшему.

— Что случилось? — шепнул я Катерине.

— Ровно ничего, доктор, — отвечала Катерина, — графиня лежит спокойно, так спокойно, что к ней на грудь села какая-то черная невиданная птица. Ну, я хотела ее согнать, но графиня махнула рукой «не трогать». Вот и все.

Что за птица? Не выдумывает ли чего Катерина. Расспрашивать больную я не решался, боялся взволновать. Прошло три дня. Мы, то есть твой отец и я, сидели на площадке; графиня по обыкновению лежала на кушетке, лицом к деревне. Солнце закатилось. Но она просила дать ей еще немного полежать на воздухе. Вечер был чудный. Мы курили и тихо разговаривали. От замка через площадку тихо-тихо пролетела огромная летучая мышь. Совершенно черная: таких раньше не видывал. Вдруг больная приподнялась и с криком: «Ко мне, ко мне!» — протянула руки. Через минуту она упала на подушки. Мы бросились к ней, она была мертва. Как ни готовы мы были к такому исходу, но когда наступил конец, мы стояли как громом пораженные. Первым опомнился твой отец.

— Надо позвать людей, — сказал он глухо и пошел прочь. Он шел, покачиваясь, точно под непосильной тяжестью.

Я опустился на колени в ногах покойницы. Сколько прошло времени, не знаю, не отдаю себе отчета. Но вот послышались голоса, замелькали огни, и в ту же минуту с груди графини поднялась черная летучая мышь, та самая, что мы видели несколько минут назад. Описав круг над площадкой, она пропала в темноте.

О вскрытии трупа графини я не думал. Твой отец никогда бы этого не допустил. Меня как врача поражало то, что члены трупа, холодные, как лед, оставались достаточно гибкими. Покойницу поставили в капеллу.

Читать над нею явился монах соседнего монастыря. Мне он сразу не понравился: толстый, с заплывшими глазками и красным носом. Хриплый голос и пунцовый нос с первого же взгляда выдавали его как поклонника Бахуса.

После первой же ночи он потребовал прибавления платы и вина, так как «покойница неспокойная». Его удовлетворили.

На другую ночь мне не спалось: какая-то необыкновенная тяжесть давила сердце. Я решил встать и пройти к гробу. Попасть в капеллу можно было через хоры: так я и сделал. Подойдя к перилам, взглянул вниз.

Там царил полумрак. Свечи в высоких подсвечниках, окружающие гроб, едва мерцали и давали мало света. А свеча у аналоя, где читал монах, оплыла и трещала. Хорошо всмотревшись, я увидел, что сам монах лежит на полу, раскинув руки и ноги, и на груди его была накинута точно белая простыня. Нечаянно взглянув на гроб, я остолбенел…

Гроб был пуст!.. Дорогой покров, свесившись, лежал на ступенях катафалка.

Я старался очнуться, думая, что сплю; протер глаза, нет, как ни неверен свет свечей, как ни перебегают тени… но все же гроб пуст и пуст… Не помня себя от радости, я бросился к маленькой темной лесенке, что вела с хор в капеллу. Недаром я заметил подвижность членов; это только сон, летаргический сон… мелькало у меня в уме. Слава Богу, слава Богу.

Кое-как, в полной темноте, я скорее скатился, чем спустился с лестницы. Врываюсь в капеллу, бросаюсь к гробу… Боже… что же это!.. Покойница лежит на месте, руки скрещены, и глаза плотно закрыты. Даже розаны, которые я вечером положил на подушку, тут же, только скатились набок. Снова протираю глаза, снова стараюсь очнуться от сна…

Обхожу гроб. На полу лежит монах; руки и ноги раскинуты, голова запрокинулась. Мелькает мысль: где же простыня? и… исчезает. Не доверяю своим глазам… в висках стучит…

Нет, это стучат во входные двери со двора. Машинально подхожу, снимаю крючок. Свежий ночной воздух сразу освежает мне голову.

— Что случилось? — спрашиваю я. Входит ночной сторож в сопровождении двух рабочих.

— Ах, это вы, доктор! — говорит сторож и облегченно вздыхает. — А я-то напугался. Иду это по двору, а за окнами капеллы точно кто движется; ну, думаю, не воры ли? Боже избави, долго ли до греха. На графине бриллиантов этих самых много-много; люди говорят, на сто тысяч крон! Подхожу. Шелестит, ходит да как заохает, застонет… Ну, я бежал, позвал парней, одному-то жутко, — закончил сторож.

— Вы пришли кстати, с монахом дурно, надо его вынести на воздух, — приказываю я.

— Ишь, как накурил ладаном, прямо голова идет кругом, — сказал один из рабочих, поднимая чтеца. — Ну и тяжел же старик! — прибавил он.

В это время из рукава монаха выпала пустая винная бутылка и покатилась по полу. Парни засмеялись.

— Отче-то упился, да и начадил без меры. Недаром же он и стонал, ребятушки, страсть страшно! — ораторствовал сторож.

Вынеся монаха во двор и положив на скамью, мы стали приводить его в чувство. Это удалось не сразу. Угар и опьянение тяжело подействовали на полного человека. Наконец он открыл глаза: они дико бегали по сторонам. Я приказал дать ему стакан крепкого вина. Он жадно выпил, крякнул и прошептал:

— Неспокойная, неспокойная.

Начало рассветать: послышался звон церковного колокола к ранней службе. Я пошел к себе, желая все обдумать, но едва сунулся на кровать, как моментально заснул. День прошел обычно. Монах совершенно оправился и просил только двойную порцию вина «за беспокойство». Я видел, как экономка Пепа подавала ему жбан с вином, и шутя сказал ей:

— Смотрите, Пепа, возьмете грех на душу, обопьется ваш монах.

— Что вы, доктор, да разве они постольку выпивают в монастыре! А небось только жира нагуливают, — ответила Пепа.

Ночью я часто просыпался, но решил не вставать. Рано поутру слышу нетерпеливый стук в мою дверь. «Несчастье!» — сразу пришло в голову. В один момент я готов. Отворяю. Передо мной Пепа; на ней, что говорится, лица нет.

— Доктор, доктор, монах… монах умер… — заикаясь, произносит наконец она и тяжело опускается на стул.

Спешу.

На той же лавке, что и вчера, лежит монах.

Он мертв. Глаза его широко открыты, и все лицо выражает смертельный ужас.

Кругом вся дворня.

— Кто и где его нашел? — спрашиваю я. Выдвигается комнатный лакей.

— Господин граф приказали вставить новые свечи ко гробу графини, я и вошел в капеллу, а он и лежит у самых дверей.

— Верно, выйти хотел, смерть почуял, — раздаются голоса.

— Да не иначе как почуял, через всю капеллу притащился к дверям.

— В руке у него было два цветка, мертвые розы. Вчера ребята из деревни целую корзину их принесли, весь катафалк засыпали.

— Верно, беднягу покачивало; он и оперся и зацепил их.

— Хорошо еще, что покойницу графинюшку не столкнул, — рассказывают мне один перед другим слуги.

Я слушал, и в голове у меня гудело, и в первый раз в душе проснулся какой-то неопределенный ужас.

Смерть была налицо, и делать мне, собственно говоря, было нечего. Но все-таки я велел перенести труп в комнату и раздеть. Первое, что я осмотрел, была шея, и на ней я без труда нашел маленькие кровяные пятнышки — ранки.

Тут у меня впервые зародилась мысль, что ранки эти имеют связь со смертью. До сих пор, не придавая им значения, я их почти не осматривал.

Теперь дело другое. Ранки были небольшие, но глубокие, до самой жилы. Кто же и чем наносил их?

Пока я решил молчать.

Монаха похоронили. Графиню спустили в склеп. Для большей торжественности ее спустили не по маленькой внутренней лестнице, а пронесли через двор и сад.

И в день похорон члены ее оставались мягкими, и мне казалось, что щеки и губы у ней порозовели.

Не было ли это влияние разноцветных окон капеллы или яркого солнца?

На выносе тела было много народа.

После погребения, как полагается, большое угощение как в замке, так и в людских.

Когда прислуга подняла «за упокой графини», начали шуметь и выражать неудовольствие старым американцем. Он ни разу не пришел поклониться покойнице. И утром, на выносе тела, его также никто не видел. Напротив, многие заметили, что дверь и окно сторожки был и плотно заперты.

Под влиянием вина посыпались упреки, а затем и угрозы по адресу американца. Смельчаки тут же решили избить его. Толпа под предводительством крикунов направилась в сад к сторожке.

Американец, по обыкновению, сидел на крылечке.

С ругательствами, потрясая кулаками, толпа окружила его.

Он вскочил, глаза злобно загорелись, и, прежде чем наступающие опомнились, он заскочил в сторожку и захлопнул дверь.

— А так-то ты, американская морда! — кричал молодой конюх Герман. Он вскочил на крылечко и могучим ударом ноги вышиб дверь.

Ворвались в сторожку, но она была пуста. Даже искать было негде, так как в единственной комнате только и было, что кровать, стол и два стула.

— Наваждение, — сказал Герман, пугливо оглядываясь.

Всем стало жутко. Все так и шарахнулись от сторожки.

Выбитую дверь поставили на место и молча один за другим выбрались из сада.

В людской шум возобновился.

Обсуждали вопрос, куда мог деться старик. Предположениям и догадкам не было конца.

Многие заметили, что комната в сторожке имела нежилой вид. Стол и стулья покрыты толстым слоем пыли, кровать не оправлена. Где же жил американец, и как, и куда он исчез?

И опять слово «наваждение» раздалось в толпе. Чем больше говорили, промачивая в то же время горло вином и пивом, тем запутаннее становился вопрос. И скоро слово «оборотень» пошло гулять из уст в уста.

Прошла неделя.

Отец твой почти безвыходно находился в склепе, часто даже в часы обеда не выходил оттуда.

Смертность как в замке, так и в окрестностях прекратилась.

Дверь сторожки стояла по-прежнему прислоненной, — видимо, жилец ее назад не явился.

Из города поступило какое-то заявление, и отец твой должен был, хочешь не хочешь, уехать туда дня на три, на четыре.

На другой день его отъезда снова разразилась беда.

После опросов дело выяснилось в таком виде: после людского завтрака кучер прилег на солнышко отдохнуть и приказал конюху Герману напоить и почистить лошадей.

К обеду конюх не пришел в людскую, на это не обратили внимания. К концу обеда одна из служанок сказала, что, проходя мимо конюшен, слышала топот и ржание лошадей.

— Чего он там балует, черт, — проворчал кучер и пошел в конюшню.

Вскоре оттуда раздался его крик: «Помогите, помогите!» Слуги бросились.

Во втором стойле, с краю, стоял кучер с бичом в руках, а в ногах его ничком лежал Герман.

Кучер рассказал, что, придя в конюшню, он увидел, что Герман развалился на куче соломы и спит.

— Ну я его и вдарил, а он упал мне в ноги да, кажись, мертвый!

Германа вынесли.

С приходом людей лошади успокоились: только та, в стойле которой нашли покойника, дрожала всеми членами, точно от сильного испуга.

Позвали меня. Я тотчас отворотил ворот рубашки и осмотрел шею. Красные свежие ранки были налицо!

Что Герман мертв, я был уверен; но ради прислуги проделал все способы отваживания. Затем приказал раздеть и внимательно осмотрел труп.

Ничего. Здоровые формы Геркулеса! Так как никто не заявлял претензии — я сделал вскрытие трупа. Прежние мои наблюдения подтвердились: крови у здоровенного Геркулеса было очень мало.

Не успел я покончить возню с мертвецом, как из деревни пришла весть, что и там опять неблагополучно.

Умерла девочка, пасшая стадо гусей. Мать принесла ей обедать и нашла ее лежащей под кустом уже без признаков жизни.

Тут в определении смерти не сомневались, так как мать ясно видела на груди ребенка зеленую змею. При криках матери гадина быстро исчезла в кустах.

Все-таки я пошел взглянуть на покойницу под благовидным предлогом — помочь семье деньгами.

Покойница, уже убранная, лежала на столе. Выслав мать, я быстро откинул шейную косынку и приподнял голову. Зловещие ранки были на шее!

Ужас холодной дрожью прошел по моей спине… Не схожу ли я с ума?! Или это и впрямь наваждение!

Всю ночь я проходил из угла в угол. Сон и аппетит меня оставили. При звуке шагов или голосов я ждал известия о новой беде…

И она не замедлила.

Умер мальчишка-поваренок. Его послали в сад за яблоками да назад не дождались…

Опять я проделал с трупом все, что полагалось, проделал, как манекен, видя только одни ранки на шее.

Наконец вернулся твой отец. Ему рассказали о случившемся; он, к моему удивлению, отнесся ко всему совершенно холодно и безразлично.

Тогда я осторожно ему рассказал мои наблюдения о роковых ранках на шее покойников. Он только ответил:

— А, так же, как у покойницы жены, — и ушел на свое дежурство в склеп.

Я опять остался один перед ужасной загадкой.

Вероятно, я недолго бы выдержал, но, на мое счастье, вернулся Петро: хотя ранее и предполагалось, что он останется с тобою в Нюрнберге.

За недолгое время отсутствия он сильно постарел с виду, а еще больше переменился нравственно: из веселого и добродушного он стал угрюм и нелюдим.

В людской ему сообщили все наши злоключения и радостно прибавили, что американец исчез и что он был совсем и не американец, а оборотень.

Один говорил, что видел собственными глазами, как старик исчез перед дверью склепа, а двери и не открывались.

Другой тоже собственными глазами видел, как американец, как летучая мышь, полз по отвесной скале, а третий уверял, что на его глазах на месте американца сидела черная кошка.

Были такие, что видели дракона. Только тут возник спор.

По мнению одних, у дракона хвост, по мнению других — большие уши; кто говорил, что это змея, кто — что это птица. И после многих споров и криков решили:

— Дракон, так дракон и есть!..

Петро обозвал всех дураками, ушел в свою комнату.

Глава 18

На другое утро Петро долго разговаривал с твоим отцом, о чем — никто не знает. Только после разговора он вышел из кабинета, кликнул двух рабочих и именем графа приказал разбирать сторожку американца. Люди повиновались неохотно.

Сняли крышу и начали разбирать стены. При ярком дневном свете еще яснее выступило, что сторожка была необитаема.

Скоро от сторожки остались небольшая печь и труба.

Доски и бревна, достаточно еще крепкие, Петро распорядился пилить на дрова и укладывать на телеги.

Печь и трубу он приказал каменщику ломать, не жалея кирпича. Когда повалили трубы, мы с твоим отцом стояли в дверях склепа.

Из трубы вылетела большая черная летучая мышь и метнулась к нам. Я замахнулся палкой, тогда она, круто повернув, исчезла за стеной замка.

— Ишь, паскуда, гнездо завела, — проворчал каменщик.

Теперь мне стало ясно, откуда взялась черная летучая мышь на груди твоей матери в день ее смерти. Всем известно, что летучие мыши любят садиться на белое; вот ее и привлекло белое платье покойницы.

А что мышь была черная, а не серая, как обыкновенно, и что бросилась мне тогда же в глаза, объяснялось теперь тем, что она пачкалась о сажу в трубе.

Телеги с дровами Петро отправил в церковный двор для отопления церкви как дар от графа. Кирпич вывезли далеко в поле.

Площадку Петро сам вычистил и сровнял, ходя как-то по кругу и все что-то шепча.

На другой день из деревни привезли большой крест, сделанный из осины, конец его был заострен колом.

Крест вколотили посредине площадки. Петро кругом старательно разбил цветник, но, к удивлению и смеху слуг, засадил его чесноком.

На мой вопрос, что все это значит, твой отец махнул рукой и сказал:

— Оставьте его.

В один из следующих дней отец твой, спускаясь по лестнице, оступился и зашиб ногу. Повреждение было пустячное, но постоянное сидение в затхлом, сыром склепе и неправильное питание заставили уложить его в постель на несколько дней.

В тот же день, после обеда, когда я читал ему газеты, прибежал посыльный мальчик и просил меня спуститься вниз.

Сдав больного на руки Пепе, я спустился в сад. Там был полный переполох!

Подняли без памяти молодого садовника Павла. Он тихо и жалобно стонал, и казалось, вот-вот замолкнет навеки.

Я приказал перенести его в мою аптеку. Все слуги, кроме моего помощника, были удалены. Смотрю, роковые ранки еще сочатся свежей кровью! Тут для оживления умирающего, хотя бы на час, я решил употребить такие средства, какие обыкновенно не дозволены ни наукой, ни законом. Я хотел во что бы то ни стало приподнять завесу тайны.

Влив в рот больного сильное возбуждающее средство, я посадил его, прислонив к подушкам. Наконец он открыл глаза. При первых же проблесках сознания я начал его расспрашивать.

Вначале невнятно, а потом все яснее и последовательнее он сообщил мне следующее.

По раз заведенному обычаю, после обеда все рабочие имеют час отдыха.

Он лег под акацию, спать ему не хотелось, и он стал смотреть на облака, вспоминая свою деревню. Ему показалось, что одно облако, легкое и белое, закрыло ему солнце. Повеяло приятным холодком… смотрит, а это не облако уже, а женщина в белом платье, точь-в-точь умершая графиня! И волосы распущены, и цветы на голове.

Парень хотел вскочить. Но она сделала знак рукою не шевелиться, и сама к нему наклонилась, да так близко, близко, стала на колени возле, одну руку положила на голову, а другую на шею… «И так-то мне стало чудно, хорошо! — улыбнулся больной. — Руки-то маленькие да холодненькие! А сама так и смотрит прямо в глаза… глазищи-то, что твое озеро — пучина без дна… Потом стало тяжело. Шея заболела, а глаз открыть не могу, — рассказывал больной, — потом все завертелось и куда-то поплыло. Только слышу голос старшего: «Павел, Павел». Хочу проснуться и не могу, — продолжал Павел. — На груди, что доска гробовая, давит, не вздохнуть! — и опять слышу: «Рассчитаю, лентяи!» Тут я уже открыл глаза. А графиня-то тут надо мной, только не такая добрая и ласковая, как бывало, а злая, глаза, что уголья, губы красные. Смотрит, глаз не спускает, а сама все пятится, пятится и… исчезла… а… Голос его все слабел, выражения путались, и тут он снова упал в обморок.

Употребить второй раз наркотик я не решился, да и зачем, я узнал достаточно.

Сдав больного помощнику, я поспешил в сад, к обрыву: мне нужен был воздух и простор…

Немного погодя, туда же пришел Петро.

Помолчали.

— Это не иначе как опять «его» дело! — сказал Петро как бы в пространство.

— Кого «его», о ком ты говоришь? — обрадовался я, чувствуя в Петро себе помощника.

— Известно, об этом дьяволе, об американце.

— Слушай, Петро, дело нешуточное, расскажи, что думаешь?

— Ага, небось сами тоже думаете… а ранки-то у Павла на шее есть? — спросил он меня.

— Есть.

— Ладно, расскажу, слушайте. Как приехал американец в первый-то раз да Нетти, бедняга, на него бросилась, начал Петро, — так и у меня сердце екнуло: «не быть добру», что это, с покойником приехал, а лба, прости Господи, не перекрестит, глаза все бегают, да и красные такие. И стал я за ним следить… и все что-то неладно. Ни он в церковь, ни он в капеллу. Не заглянет, значит. Живет в сторожке один, ни с кем не знается, а свету никогда там не бывает. Да и дым оттуда не идет: не топит, значит. Как будто и не ест ничего, а сам полнеет да краснеет. Что за оказия? А тут все смерти да смерти… доктора… Вот и вы тоже, мол, крови в покойниках мало. Тут мне и пришло на ум — оборотень он, по-нашему вурдалак. Это значит, который мертвец из могилы выходит да кровь у живых людей сосет. Принялся я следить пуще прежнего… — Петро замолчал.

— Ну и что же ты нашел?

— Да тут-то и беда, батюшка, доктор. Ничего больше-то не нашел, на месте, с поличным ни разу не поймал. Хитер был! А так всяких мелочей много, да что толку, сунься расскажи, не поверили бы, — горестно говорил Петро. — Одна графинюшка, покойница, смекала кое-что, недаром же она просила и потребовала, чтобы увезли Карло да подальше. Какое такое ученье в семь-то годков! — закончил он.

Снова молчание.

— Вернулся я, а графини уже и в живых нет! Может, и тут без «него» не обошлось? Вы, доктор, не уезжали, так как думаете?

Я предпочел промолчать.

— Знаю я от старух, — продолжал Петро, — что «он» не любит осинового кола и чесночного запаха. Колом можно его к земле прибить, не будет вставать и ходить. А чесночный запах, что ладан, гонит нечистую силу назад, в свое место. Говорят еще старухи, что каждый вурдалак имеет свое укромное место, где и должен каждый день полежать мертвецом, — это ему так от Бога положено, вроде как запрет. А остальное время он может прикинуться чем хочет, животным ли, птицей ли. На то он и оборотень, — ораторствовал Петро. — Сторожку я уничтожил, свез на дрова, в церковь; кол забил, чеснок скоро зацветет, а «он»… все озорничает… — печально окончил старик.

— Что делать? Привез дьявол из Америки старого графа да проклятое ожерелье, с которого и болезнь к нашей графинюшке прикинулась; нет ли тут закорюки? Как по-вашему, доктор? — Петро пытливо посмотрел на меня.

— Не знаю! — пожал я плечами.

— Вот что я надумал, — продолжал Петро. — На каменный гроб старого графа положу крест из омелы, говорят, это хорошо, да кругом навешу чесноку, а вот вы, от имени графа, скажите всем слугам, что склеп будет убирать один Петро, и ходить туда запрещено-де, а то озорники все поснимут, да и разговоров наделаешь. А надо все в тайне, чтобы «он» не догадался да не улизнул.

Я обещал.

Петро усиленно принялся за изготовление креста.

За те дни, пока он возился, на деревне умерло двое детей и у нас на горе мужик-поденщик.

Наконец все готово.

На закате солнца, когда все слуги замка сильнее заняты уборкою на ночь, мы с Петро спустились в склеп и он все сделал, как говорил: положил крест, навесил чеснок. Сверху же гроб мы закрыли черным сукном, чтобы не обратить на него внимания графа.

— А слышите, как воет и стонет, — обратился ко мне Петро.

Я прислушался, правда, что-то выло, но трудно было определить, что и где. Скорее всего это был ветер в трубе или в одной из отдушин склепа.

Петро был весел, он верил в успех! А у меня были причины очень и очень бояться за будущее.

И что же, в эту же ночь погиб личный лакей графа. Его нашли умирающим в постели, и он мог только прошептать: «Графиня, гра…»

Пока слуги судили и рядили, подошел Петро, поднял голову покойника и со стоном опустился на пол. Он был белый как мел.

Испуг и обморок Петро были последней каплей в неспокойном настроении наших слуг.

Большинство, вместо того чтобы помочь старику, бросились вон из комнаты и через час же несколько человек попросили расчета. К вечеру ушли поденщики.

Смех и песни замолкли. Слуги шептались и сговаривались о чем-то, ясно чувствовалось: еще один смертельный случай, и мы останемся одни. К вечеру…

— Господа, — прервал доктор, — как ни интересны все эти чудеса в решете, а все же спать надо. Скоро два часа ночи. Я полагаю, что все наши вампиры и оборотни уже нагулялись и завалились спать. Итак, я ухожу. — И доктор решительно встал с места.

— Делать нечего, подождем до завтра, — сказал один из гостей.

— Не бойтесь, ни Карл Иванович, ни его «сказки» не сбегут, — шутил доктор.

— А разве вы думаете, что все это сказки? — спросил удивленно Жорж К.

— Какое вы еще дитя, Жорж, если могли в этом сомневаться, — заметил один старик.

Глава 19

День прошел очень оживленно. Катались верхом, много гуляли по лесу, молодежь занималась гимнастикой и борьбой. Никто ни разу и не вспомнил о вчерашнем чтении.

Вечером усталые, голодные, но в хорошем расположении духа все были в сборе.

Сытно поужинав, приступили к Карлу Ивановичу с просьбой дочитать «сказки».

Тот, против обыкновения, очень неохотно взял свой портфель и долго в нем разбирался.

— Ну-с, какой ерундой вы нас сегодня угостите? — спросил доктор.

— Быть может, можно сегодня и не читать? — точно обрадовался Карл Иванович, закрывая портфель.

— О нет, нет, мы хотим знать конец, — запротестовала молодежь.

— Вы кончили на том, Карл Иванович, что все слуги из замка убежали от страха, — напомнил Жорж К.

Карл Иванович вздохнул и начал.

Продолжение письма к Альфу

К вечеру Петро объявил, что не отойдет от двери склепа, пока не выследит «проклятого дьявола»…

Ночь прошла тихо. Даже утром и днем Петро отказался сойти со своего поста. Он взял у меня только кусочек хлеба. И день прошел хорошо.

Минули еще сутки. Что делать с добровольным сторожем? Он ест один хлеб и совсем не спит. Долго ли он выдержит?

Еще сутки.

Никакие уговоры, никакие доводы не помогают.

Я решился оставить упрямца еще на ночь, а утром подсыпать сонного порошка в вино и заставить его выпить.

Приготовив покрепче снотворное, я сидел у себя в комнате. Пробило два часа.

Вдруг в комнату, пошатываясь, входит Петро. Он иссиня-бледен, точно мертвен, волосы всклокочены, сам весь дрожит. Беспомощно опустившись на стул, он залился слезами.

Первых его слов разобрать было невозможно, до того стучали его зубы.

Наконец я уловил:

— Графинюшка… ужас… наша графинюшка ходит… мертвец…

— Успокойся, Петро, расскажи все по порядку, я и сам думаю, что виноват не американец, а графиня, — сказал я, стараясь казаться спокойным.

— Наша графинюшка, это ангел-то во плоти и вурдалак, вампир… — И он снова зарыдал.

Когда припадок прошел, Петро сообщил мне следующее.

И в эту ночь, как и ранее, он сидел на скамейке против входа в склеп и не спускал глаз с двери. Ключ от нее лежал у него в кармане.

Ночь лунная, и все видно отчетливо.

— Смотрю, — говорил он, — перед дверью стоит графиня. Белое нарядное платье, локоны по плечам и на голове цветы и бриллианты. Ну, точь-в-точь как она наряжалась, когда ехала на бал.

На минуту я забыл, что она умерла, и бросился к ней:

— Графинюшка, милая!

Она ласково посмотрела да и говорит:

— Петро, за что ты меня преследуешь?

Тут я вспомнил, что она мертвая, отскочил, а она за мной.

— Оставь меня в покое, и я тебя не трону, — и голосок у ней такой нежный.

— Бог с вами, — говорю, — графиня, ведь вы же умерли… и похоронены.

— Умерла… и все-таки живу. Не мешай же мне. — И сама отстраняет это меня с дороги рукой.

Я хотел перекрестить ее, а она как бросится да схватит меня за плечи.

Сильная такая, глаза злые и лицо совсем как чужое. Хочу вырваться и не могу, вот-вот повалит… Так мы все пятились, пятились и дошли до грядки с чесноком.

Я запнулся и упал к подножию креста. Она тоже повалилась. Ну, думаю, загрызет!.. Да Бог помиловал.

Почуяла чеснок, соскочила, застонала тяжко, тяжко и исчезла.

Долго я лежал: боялся пошевелиться. Ну, а потом и к вам, доктор.

— Что нам делать? Ведь графинюшку-то я не могу колом, рука не выдержит… — прошептал верный слуга и опять заплакал.

До утра мы сидели с Петро, обдумывая, как поступить. Надо обезопасить замок и деревню от вампира, а в то же время, ради Карло и старого графа, пощадить имя графини в народе.

Мы еще ничего не решили, как пришли мне сказать, что умер сынишка кучера, мальчик лет десяти.

А затем потянулись, один за другим, слуги, прося расчета. Причина была одна:

— У нас в замке нечисто.

Пришлось всех отпустить. Осталось два-три человека, которым абсолютно некуда и не к кому было идти.

Надо было волей-неволей посвятить в дело и твоего отца.

С большими предосторожностями и понемногу я сообщил ему все.

К моему удивлению, и на этот раз он остался почти спокоен. И только спросил, кто, кроме меня и Петро, знает про «то». И когда узнал, что никто, остался очень доволен.

Видимо, он уже знал страшную тайну покойницы. Не оттого ли он и сидел целые дни в склепе?

Немедленно граф распорядился продать лошадей, коров и прочую живность — одним словом, все, что требовало ухода, заперев почти все комнаты замка, и отпустил слуг с наградою.

Затем по его приказу поденщики из города живо приготовили новый склеп в скале, на два гроба.

Не решаясь пригласить священника, на восходе солнца, когда по чистому воздуху так хорошо доносится колокольный звон из деревни, перенесли мы сами гроб с графиней из старого склепа в новое помещение и с разными предосторожностями заделали его в стену.

После того отец твой взял с меня и Петро страшную клятву молчать обо всем случившемся. Он щедро обеспечил нас.

Петро как милости выпросил позволения остаться с ним в замке, где и прожил пятнадцать лет.

Как твой отец намерен был поступить с тобой и замком — он нас не посвятил. Смерть унесла его неожиданно для него самого.

Мы похоронили его в новом склепе, в том месте, которое он себе приготовил.

Петро по обещанию пошел пешком в Рим, а я вернулся домой.

Теперь, Карло, уходи. Я нарушил ради тебя клятву, оставь меня, дай отдохнуть. — И старик скорбно, тяжело поник головою. Я вышел.

Где и как я провел эту ночь, не могу вспомнить… ходил и ходил… И вот на заре пишу тебе, Альф. Это последнее средство хоть немного разобраться в своих ощущениях и попробовать успокоиться и обсудить. Что это?

Не сошел ли я с ума? А все слышанное, да и сам старик доктор в придачу — не что иное, как один бред больного мозга.

Или доктор существует, и он сошел с ума, быть может, от старости?., или же, или это все страшная правда? Какая правда?.. Правда… Я сын вампира!

Нет, я сумасшедший… Впрочем, что лучше? Реши сам.

Ах, почему ты не здесь, ты бы со стороны вернее это определил. Альф, спаси меня!

Сознаю все безумие верить рассказам старика и… верю. Почему? Как опровергнуть его слова? Где кончается действительность и начинается вымысел? Все так логично и так неправдоподобно!.. Господи, а Рита! Я забыл о ней!

Что же с ней будет? Могу ли я жениться теперь? Имею ли я право вовлечь ее в свое несчастье?

Нет, надо отослать ее на родину. Но как? Что ей скажу, что объясню!.. Это убьет, обесславит ее! Нет, это невозможно… Но что же делать… где выход…

Альф! Помоги, приезжай!

...

Д.

Письмо восемнадцатое

Уже три дня, как я отослал тебе роковое письмо, Альф.

А я все еще в городе — нет сил вернуться и взглянуть на Риту.

Если б ты был возле, мне было бы легче… Знаешь ли, у меня есть лесной дом, он далеко от деревни и хоть лежит у подножия замка, но попасть в него можно, только сделав порядочный крюк.

Не кажется ли тебе, что это хорошее место для такого ученого, как ты?

Никто мешать не будет. Я строго запрещу слугам ходить в лесном доме, а для тебя там будет смирная хорошая верховая лошадь.

Что ты на это скажешь?

Ты можешь целыми днями рыться в своих книгах; я даже сам не буду к тебе ходить, а только писать. Но сознание, что ты близко, для меня уже утешение и большая поддержка… Альф, Альф, сжалься надо мной. Кроме тебя, у меня нет никого.

Приезжай.

...

Д.

Письмо девятнадцатое

Весть, сообщенная мне доктором, так страшна и так меня выбила из колеи, что я даже забыл, зачем сюда приехал.

Сейчас я опять был у него и вот теперь-то я знаю, что значит ужас, невыносимый ужас. Все прежнее — пустяки в сравнении с этим! Но слушай.

Сегодня, придя к старику, я сказал ему первоначальную причину моего приезда сюда, что невеста моя, Рита, не то что хворает, а бледнеет и скучает.

Он вскочил как ужаленный.

— Твоя невеста хворает, она слабеет, бледнеет; есть у нее рана на шее? — воскричал он.

Ноги у меня подкосились… Я не мог выговорить ни слова…

— Отвечай, есть рана? Как же ты мне сказал, что не нашел гробов отца и матери, ты солгал мне, ты выпустил «его»! — кричал старик, бешено тряся меня за плечи. Откуда у него сила взялась.

Тут я очнулся.

— Доктор, погодите, с моего приезда никто не только не умер в замке, но и не хворал, — наконец мог я выговорить.

— А в деревне?

— И там не было покойников. Повторяю, клянусь, я не видел нового склепа, — сказал я серьезно и веско. Доктор несколько успокоился и пробормотал:

— Слава Богу, я ошибся. Быть может, правда, что здешний горный воздух не годится для здоровья такой южанки, как твоя Рита. Поезжай. Через день я приеду в замок как друг твоего отца. И ты только устрой, чтобы я мог видеть шею твоей невесты.

— Это нетрудно, доктор; Рита любит и всегда носит открытые платья. Она знает отлично, что шея ее прелестна.

И вот, только придя домой, я вспомнил эпизод с розовой сердоликовой булавкой…

А что, если… Господи, спаси и помилуй! Альф, а если… боюсь выговорить… если все правда… если Рита… Альф, ради всего святого приезжай.

Спешу домой, что-то там? Ах я дурень, сидел здесь, а что там, что…

Жду тебя.

...

Д.

Письмо двадцатое

Не нахожу слов, благодарю тебя, ты приедешь, да! Теперь мне не страшно, ты будешь со мной.

Спешу тебя порадовать, у нас все спокойно. Правда, Рита слаба и бледна, но она ни на что не жалуется.

Доктор сдержал слово и приехал.

Рита приняла его ласково и дружественно.

Он ловко выспрашивает Риту, как она проводит ночи, не чувствует ли тяжести, удушья и так далее. Какие видит сны.

На все получаются самые спокойные ответы. Единственно, что до сих пор мне не удалось показать доктору шею Риты.

Она выдумала носить кружевные косынки, на шею навязываются какие-то фантастические банты и ленты.

А когда я стал просить снять это и позволить любоваться ее шеей, она грустно проговорила:

— У меня до сих пор не было кружев и лент, позвольте мне их поносить…

Ну, как тут не отступиться!

А когда я спросил, зажил ли укол булавкой, она нервно передернула плечами и нехотя ответила:

— Ну конечно, что об этом говорить.

Свадьбу Рита отложила.

Лесной дом был готов для приема дорогого гостя. До свидания и скорого.

...

Твой Д.

Чтение кончено.

Все молчат, всем не по себе, у многих залегла тяжелая дума. Что это?

— И больше ничего нет, Карл Иванович, — спрашивает хозяин, — никаких объяснений?

— В связке нет больше писем, — отвечает и сразу Карл Иванович.

— Господа, что же это, по-вашему, сказка, бред сумасшедшего? Или, наконец, истинное происшествие? — спрашивает один из гостей.

— По некоторым мелочам можно предположить, что место действия — твой замок, Гарри. Неужели у тебя водились вампиры? — продолжает он.

Гарри молчит.

— А почему бы им и не водиться здесь, даже и теперь, раз вы признаете возможности и верите в их существование, — насмешливо вместо Гарри отвечает другой гость.

— Хватили, «даже и теперь»! За кого вы меня считаете, сударь?

И ссора готова вспыхнуть.

Зная вспыльчивый характер заспоривших, капитан Райт быстро вмешивается и говорит:

— Постойте, сам я не был в склепе, но ты, Джемс, спускался и ты, Гарри, тоже. Есть там большой каменный гроб графа, привезенного из Америки?

— Нет, нету, — отвечает Гарри. — У нас есть только церковная запись, что старый граф привезен из Америки и похоронен в фамильном склепе.

— Мало ли графов привезено и похоронено в фамильных склепах, нынче это не редкость, — вмешивается доктор.

— И что за идея предполагать, что все эти россказни приурочены к здешнему замку. Во всех письмах ни разу не говорится, что дело идет именно о замке Дракулы. Подпись Д. может означать и «Друг», и первую букву от имени «Джеронимо», а это имя часто уменьшается в Карло. Да, наконец, отсутствие в склепе «знаменитого гроба» не лучшее ли доказательство вашей ошибки? — продолжал доктор.

— Жаль, нет больше писем, а то, быть может, мы бы и нашли ключ ко всей этой загадке, — промолвил Гарри.

— Вот пустяки, какая там загадка, я скорее склонен думать, что все эти письма — просто ловкая шутка заманить друга к себе на свадьбу, — не унимался доктор.

— Что-то не похоже на шутку, — заметил Джемс.

— А по-твоему, надо верить, хотя бы и в давно прошедшее время, в существование вампиров? Нет, слуга покорный, — раскланялся доктор перед Джемсом.

— А теперь прощайте, желаю каждому из вас видеть графиню-вампира. Я иду спать. — И доктор, забрав сегодня привезенные газеты, ушел в свою комнату.

Часть II

Я покончила с ним,

Я пойду к другим,

Чтоб на свете жить,

Должна кровь людей пить.

Невеста вампира

Глава 1

Время шло.

Наступили темные вечера. Гарри со своими друзьями и гостями давно перебрался из Охотничьего дома в замок.

Там все было в порядке. Деньги миллионера преобразили запущенное графское жилище. На дверях и окнах вместо пыли и паутины повисли дорогие кружевные занавесы и шелковые портьеры.

Паркет в зале и картинной галерее блестел, как зеркало, и молодые ноги уже не раз кружились в вихре вальса с воображаемой дамой в объятиях. В других комнатах пол исчез под мягкими восточными коврами.

На столах, столиках, этажерках появилась масса дорогих и красивых вещей, в большинстве случаев совершенно бесполезных, но существующих как необходимая принадлежность богатой обстановки.

Появились растения, цветы.

Зажглось электричество с подвала до чердаков. Всюду было светло, уютно, весело.

Даже старинные фамильные портреты, покрытые свежим лаком, ожили и смотрели приветливее из своих старых рам.

Красавица в платье с воротником Екатерины Медичи, казалось, была готова не отставать от молодежи в упражнении в танцах. Она, как живая, улыбалась со стены.

Прекрасный рояль, отличный бильярд, масса самых разнообразных игр и занятий наполняли дни. Книги и журналы со всего мира некогда было и просмотреть.

Жизнь веселая и беззаботная била ключом. Каждый вечер замок горел огнями, вина лились рекою. Разбежавшиеся было гости вновь начали съезжаться.

Смерть виконта Рено была забыта. Неприятное впечатление от чтения писем неизвестного Д. отошло в область сказок, и никто о них не вспоминал. Все оживились.

Даже капитан Райт, перебравшись в замок, перестал хмуриться и молчать.

Напротив, он показал себя как интересного собеседника и отличного рассказчика. Его охотничьи и любовные приключения могли заинтересовать кого угодно.

Хозяин был весел и обещал все новые и новые удовольствия.

Всем очень понравилась мысль устроить бал-маскарад. Надо было только заручиться согласием соседей и представителей города.

Это оказалось совсем нетрудно, тем более что Гарри обещал после обеда сделать визиты и просить на настоящее новоселье.

Балу-маскараду придавался вид шутки. Новая затея внесла и новое оживление в общество. Обсуждались проекты костюмов, выписали портных, материалы. Ежедневно почта и телеграф несли все новые и новые приказания.

Балу предполагали придать индийский колорит. Конечно, раджей, индийским набобом, должен был быть сам Гарри.

Доктор хотел быть брамином, «дважды рожденным». И как знак своего достоинства требовал толстый золотой шнур.

Джемс соглашался изображать одного из сказочных героев Рамаяны.

— А кем будет капитан Райт? — спросил Жорж К.

— Да ему больше всего подходит быть служителем богини Бовами, — сказал доктор.

Большинство в первый раз слышало имя богини Бовами.

Начались расспросы. Бовами, или Кали, считается супругой бога Шивы.

Шива — это третье лицо индуистской троицы (тримутри). Шива — бог-разрушитель, и на алтарях, посвященных его супруге, всегда должна быть свежая человеческая кровь. Поставкой жертв занимается секта тугов, или душителей.

— Что, как богиня, на алтаре которой никогда не высыхает человеческая кровь! Да это сказки. Вы смеетесь над нами! — слышались голоса.

— Да, но эти сказки многим стоили головы, — ответил серьезно доктор. — Спросите Райта; они с Джемми могут кое-что рассказать.

— Как, капитан Райт, у вас было приключение, которое чуть не стоило вам жизни, и вы молчите…

— Что же, я не прочь, — отозвался Райт. — Только одно условие: не просите объяснения, что это было… сон, гипноз, галлюцинация… Я сам не знаю.

— Что тут не знать!

— Это правда, — вмешался Джемс.

Райт начал.

Рассказ капитана Райта

В начале 18… года наш полк стоял недалеко от Дели; как видите, дело происходит в Индии. Нам для постоя отвели заброшенный храм и сад какого-то местного бога.

Сад был чудесный, полный тени и роскошных цветов. Тропические деревья: пальмы, музы, чинары — все это переплеталось вьющимися лианами и представляло густую чащу, где змеи и обезьяны спокойно от нас укрывались.

Полковник жил в небольшом бунгало, а нам, офицерам, отвели для помещения самый храм. Что ж, это было недурно.

Толстые каменные стены умеряли жар, а узкие окна давали достаточный приток свежего воздуха. Мягкие маты и кисейные полога обещали спокойные ночи. Изысканный стол с обилием дорогого вина дополнили наше благополучие. Но мы были недовольны; скука, томящая скука пожирала нас. Полное отсутствие общества, книг, а главное — женщин.

Дели, с его городскими удовольствиями, хотя и был близко, но ездить туда, ввиду неспокойного времени, было почти невозможно: требовалось разрешение командира, и отпуск давался неохотно и на срок.

Мы сильно скучали.

Крупная картежная игра, излишество в вине, соединенные с непривычной жарой, расстраивали наши нервы и воображение. Рассказы достигли такой фантастичности, что оставалось только молчать и верить.

В самый разгар скуки нас посетил один из старожилов Индии, бывший офицер, теперь богатый плантатор и зять одного из раджей.

Он приехал по делу к командиру полка, но общество офицеров так его просило остаться на сутки и принять от них товарищеский ужин, что он, наконец, согласился.

К вечеру главный зал храма был приспособлен для пиршества.

Если стол и не ломился под тяжестью хрусталя и серебра, зато вся окружающая обстановка имела сказочно-поэтический характер.

Стены помещения были разрисованы фантастическими чудовищами: огромные слоны, пестрые тигры, зеленые змеи и между ними прелестные женщины в самых сладострастных позах. А кругом всех фигур тропическая растительность, где первое место занимали цветы лотоса.

Краски были яркие, свежие, так что при мерцающем, неровном свете свечей весь сказочный мир жил и двигался. Впечатление жизни еще усиливалось тем, что изображения были нарисованы не на гладких стенах. Одни прятались в глубокие ниши, другие ярко выступали на огромных колоннах, поддерживающих потолок храма. У северной стены находился мраморный пьедестал, тут когда-то стояла статуя бога, теперь пьедестал был пуст.

Пиршество началось обильной выпивкой. Ужин подходит к концу.

Гость наш, до сих пор занятый паштетами, маринадами и вином, в первый раз внимательно взглянул на стены. Он вдруг побледнел и замолчал.

— А у вас, полковник, не пропадают люди? — спросил он внезапно.

Вопрос показался странным.

— За все время мы потеряли трех человек. Двух унесли тигры, а один, как думают, утонул, — ответил полковник.

— Ну, это еще милостиво! — как бы про себя сказал гость.

Ужин, или вернее попойка, продолжался дальше. Скоро языки окончательно развязались.

— Господа, знаете ли вы, где мы пируем? — неожиданно сказал гость. — Это храм богини Вовами, — продолжал он, — самой кровожадной богини Индии. Она самая прекрасная из женщин, но алтарь ее должен всегда дымиться свежей человеческой кровью: будь то кровь иноземца или своего фанатического поклонника. Не так давно здесь происходили чудовищные оргии. В то время, когда у ног богини, истекая кровью, лежала принесенная жертва, баядерки, служительницы храма, прикрытые только собственными волосами да цветами лотоса, образовывали живой венок вокруг пьедестала. Они тихо двигались, принимая различные позы; то свивали, то развивали живую гирлянду голых тел. Тихая страстная музыка неслась откуда-то из пространства… Она не заглушала стонов умирающего, а, напротив, аккомпанировала им. Одуряющий запах курений обволакивал все сизыми облаками. Наконец страдалец испускает последний вздох, музыка гремит торжественно и победно. Танец баядерок переходит в беснование. Огни тухнут. Все смешивается в хаосе. Все это приезжий говорил беззвучно, смотря в одну точку, точно в забытьи.

Он замолк.

Наступила тишина.

Точно кровавые тени жертв, здесь замученных, пронеслись над пирующими… Затем посыпались вопросы:

— Откуда вы знаете, что этот храм был посвящен Бовами?

— Разве вы присутствовали на ее мистериях?

И так далее.

Гость выпил стакан сельтерской воды и как-то сразу отрезвел. Натянуто улыбаясь, он ответил всем в один раз.

— Господа, не забывайте, что после вашего прекрасного вина остается только пропеть: «Ври, ври, да знай меру!»

В ответ раздался дружный хохот.

Разговор перешел на культ Бовами. Нашелся еще старожил Индии, подтвердивший существование кровавого культа.

— Я только слыхал, — сказал он, — что главное служение происходит в подземельях храмов, а жертв доставляет секта тутов, или душителей. Говорят еще, что в подземельях есть особые помещения, в которых держат живыми запасные жертвы и по мере надобности закалывают их у ног идола.

— Да, в Индии все храмы имеют свои подземелья, известные только жрецам, и нет ничего удивительного, если там существуют и тюрьмы, — сказал кто-то из офицеров.

— Что подземелья, что кровавая богиня, вот бы сюда десяток-другой молодых баядерок, да еще в костюмах из лотоса! — мечтал молодой прапорщик.

— Ну, этого-то добра всегда довольно, было бы золото, — возразил старожил.

— Вот капитан Райт у нас самый богатый, за деньгами бы он не постоял! — кричал прапорщик.

Я вынул полный кошелек золота и, помахивая им, смеясь, проговорил:

— За пару баядерок: кто больше!

Вид золота напомнил о картах. Живо составились партии, и игра началась.

Мы с Джемсом отказались и вышли под колоннаду храма в сад. Бронзовый слуга-индус принес нам сигары. Курим.

— Знаете, Райт, в этих сигарах что-то примешано, — говорит Джемс.

Я и сам чувствую какой-то особенно приятный вкус. А главное, после каждой затяжки в голове шумит и куда-то тянет; хочется, а чего — и сам не знаешь. Любви, страсти, приключений. Кровь толчками приливает к сердцу.

Мы сидим в глубоких креслах. В двух шагах от нас начинается непролазная стена деревьев. В темноте блестят два глаза… Они смотрят на меня… «Не тигр ли?» — проносится в голове.

Нет. Это человек. Вернее, скелет, обтянутый темно-бронзовой кожей, вся одежда которого состоит из лоскута бумажной материи вокруг бедра. Лицо окаменелое, только глаза блестят и живут.

— Кошелек, баядерки, тайна, — шепчет он, наклоняясь близко ко мне.

Но Джемс слышит, хватает меня за руку и говорит:

— Идем, идем!..

Кошелек в ту же минуту в руках соблазнителя. Он прикладывает палец к губам и делает знак следовать за ним.

Мы ныряем в узкий проход между стеною храма и кустарником. Затем входим в храм по боковому входу. Отсюда нам слышны голоса наших друзей и при плохом освещении можно разобрать, что мы позади внутренней колоннады.

Таинственный спутник нажимает невидимую пружину, и большой хобот слона тихо-тихо поднимается, а под ним узкая дверь и крутая лестница вниз.

Лестница вьется все ниже и ниже… Мы в темном коридоре. Где-то вдали мерцает светлая точка.

— Тише, — шепчет проводник, и мы скользим, как привидения.

— Ждите, — вновь шепчет он, и мы остаемся одни. Воздух подземелья, пропитанный запахом пряностей, еще больше кружит нам головы.

Время идет, мы теряем терпение.

А свет впереди так заманчиво мерцает.

— Вперед, вперед, — коридор тянется бесконечно, но вот и зал. Огромный, темный, сколько ни всматриваешься направо и налево — видишь только лес колонн, выстроенных из черного гранита, украшенных золотым рисунком.

Проходим.

Перед нами занавес, тяжелая золотая парча стоит как стена. Наверху круглое отверстие, из которого и идет свет, видимый из коридора, и который чуть-чуть освещает зал.

— Вперед! — Мы за занавесом и стоим ослепленные. Стены из розового, прозрачного сердолика, из них или через них льются волны розовато-желтого света; с потолка идут голубые волны эфира и, смешиваясь с розовыми, дают небывалый эффект.

Что-то волшебное. На полу пушистый шелковый ковер, усыпанный белыми свежими цветами лотоса.

Перед нами небольшое возвышение, пьедестал, и на нем стоит женщина неземной красоты. Она совершенно голая. Черные густые волосы подобраны сначала кверху, а потом заплетены в четыре толстые косы. На голове корона в виде сияния из самоцветных камней. Две косы висят по обе стороны лида, как рама, и спускаются на пышную грудь; две другие косы висят вдоль спины.

Ожерелье и пояс на бедрах также из самоцветных камней. Лодыжки ног обвивают изумрудно-сапфировые змейки, положив головы на ступни.

В руке у нее голубой лотос.

Драгоценные камни ее наряда блестят и переливаются, но лучше их блестят черные большие глаза. Это чудные, огромные звезды! Коралловые губки плотно сжаты. Линии лица и тела так чисты, так безукоризненны, так прекрасны!

— Кто ты, прекрасная из прекрасных? Будь ты небожительница или исчадие ада — мы твои верные рабы. — И под влиянием опьянения становимся на колени.

Чудное видение улыбнулось и, тихо скользя, приблизилось к нам. Белая ручка поднялась, и голубой лотос прикоснулся к левому плечу каждого из нас. В ту же минуту мы потеряли сознание.

Нас привел в себя адский шум, визг, стоны, завывания. Мы лежим связанными посреди зала с черными колоннами, и кругом нас беснуются желтые дьяволы. В них мы без труда узнали индийских фанатиков, факиров: нечесаные, всклокоченные волосы, испитые лица, тела факиров в клубах черного дыма, они были истинными представителями ада.

— Богиня оскорблена! Жертву, жертву, да льется кровь нечестивцев! — можно было разобрать среди визга и стона.

Нас повлекли куда-то. Наступила полная тьма.

Опять замелькали факелы, и скоро свет их позволил разглядеть другую картину.

Ужас сковал нас! Перед нами страшная богиня Бовами… Сомневаться мы не могли.

Грубо высеченный из темного мрамора истукан-женщина. На черной шее у ней ожерелье из белых человеческих черепов; пояс состоит из бахромы ног и рук — тут есть черные, желтые и белые, большие и маленькие, видимо, руки детей и женщин. И все это свежее, не успевшее еще разложиться!

Огромная ступня богини попирает человеческую голову, и в этой голове мы узнаем голову нашего солдатика, якобы унесенного тигром, из израненного тела бегут струйки крови, омывая подножие кровожадного идола. Тело еще содрогается последними судорогами.

— Жертву, жертву! — кричат кругом, и через мгновение мы совершенно обнажены. Смерть неизбежна.

Но какая смерть! Бесславная, постыдная, у ног омерзительного истукана, от ножа фанатика!

Судьба.

Мы лежим рядом: я грызу потухшую сигару. Джемми молчит.

К нам подходит высокий худой брамин. На голове золотой обруч, белая одежда в виде хитона подпоясана шнурком, в руках широкий жертвенный нож.

Закрываю глаза.

Вдруг наступает мертвая тишина. Жрец, с высоко поднятой рукой, где зажат страшный нож, откинулся назад, на лице изумление и страх. Еще минуту, и нож со звоном катится по полу.

Жрец, а за ним и все остальные падают на колена с криком: «Избранники, избранники!»

Нас осторожно поднимают, развязывают, завертывают в мягкие шелковые одежды и несут прочь. Вот мы на ложе из душистых лепестков роз, вокруг носятся волны курений.

Музыка сладостно звучит.

Перед нами прежняя красавица, но при блеске огней это не живая женщина, а статуя.

Кругом нее целый хоровод прекрасных молодых женщин: это баядерки храма. Ноги и руки украшены браслетами, звон которых мелодично звучит в ушах. Одежда их только из одних тонких цветных покрывал еще больше усиливает впечатление наготы.

Они пляшут, они подходят к нам и подают янтарные кубки с питьем. Как вкусно, как освежительно оно! Это напиток богов.

Нас окружают, ласкают, увлекают в танцы. Нам вновь подают вино, дарят поцелуями…

— Господин капитан, господин капитан!

Открываю глаза. Передо мной вестовой.

— Господин капитан, приказ от командира. — И он подает мне пакет.

Не могу опомниться, сажусь.

День. Моя спальня. Вот и гамак Джемса: он спит спокойно. Открываю пакет: приказ о выступлении через несколько часов.

Наконец соображаю. Сон.

— Джемс, Джемс, выступление, вставайте, пора, — бужу я товарища.

Джемс вскакивает и изумленно смотрит на меня.

— Фу ты, черт, ведь это сон! — наконец произносит он. — Наверное, сигары вчера были с опиумом, ну и сыграли они со мной шутку!

Я начинаю расспрашивать.

Джемс рассказывает «мой» сон.

И когда в середине я его перебиваю и продолжаю рассказ, он стоит с открытым ртом от удивления и спрашивает, откуда я знаю «его» сон. Дело мало-помалу выясняется; мы видели один и тот же сон до мельчайших подробностей.

Вопрос: возможно ли это?

Наскоро отдав приказание готовиться к походу, мы бросились осматривать стену храма, ища боковой ход. Но стена совершенно гладкая, не только хода, даже трещины нет.

Осмотрели храм изнутри за колоннами.

— Ну а ваш кошелек? — вспомнил Джемс.

Ищу в карманах, на столе, всюду: нет. Спросили денщика, и он подал пустой кошелек, поднятый в зале пиршества одним из слуг.

Вскоре забил барабан и пришлось оставить храм, сделавшийся для нас очень интересным.

Капитан Райт замолчал.

— И это все? — спросил кто-то из гостей разочарованно.

— Все или почти все, — ответил Райт.

Только через месяц, купаясь в море, мы увидели с Джемсом друг у друга вот это, — и он, сбросив тужурку, отворотил рукав рубашки.

Все присутствующие увидели на белом плече татуированный рисунок лотоса.

Рисунок безукоризненно изящен и прекрасного голубого цвета.

— Вы нас мистифицируете, капитан? — спросил старый гость.

— Помните условие: не просить объяснений, — отрезал сухо Райт и этим прекратил всякие расспросы.

Глава 2

Наступил день маскарада.

С утра все, и гости и слуги, в хлопотах и волнении. Хотя ночь предвидится светлая, так как наступило полнолуние, но все же в саду развешаны фонари и расставлены плошки.

Залы, и без того блестящие и нарядные, украшены зелеными гирляндами.

Темная зелень дубов и елей еще ярче оттеняет белое электрическое освещение.

Во многих комнатах под тенью тропических муз, пальм и магнолий устроены укромные поэтические уголки. Буфеты ломятся под тяжестью изысканных закусок и вин.

Маленькие киоски в виде индийских пагод, с шампанским, фруктами и прохладительными напитками, разбросаны всюду.

Над главным дамским буфетом красиво спускается флаг Америки. Голубое шелковое поле заткано настоящими золотыми звездами.

Зимний сад, по приказу Гарри, только полуосвещен, и для прохлады в нем открыты окна.

Смитт и Миллер летают вверх и вниз, устраивая и отдавая последние приказания прислуге и музыкантам.

Кухни полны поваров и их помощников.

Гости тоже в волнении; каждый занят своим нарядом. Выясняется, у одного все еще не доставлен костюм из города; у другого оказались узкими сапоги; доктор ворчит, что золотой шнурок «дважды рожденного» недостаточно толст. Парикмахеры и портной завалены просьбами, их рвут на части…

Гарри тоже озабочен: он примеряет костюм набоба. Райт сидит перед ним в кресле с сигарой, а Джемс с усердием хлопочет возле Гарри.

— Отлично, отлично, ты настоящий раджа! Теперь бы вокруг тебя штук десять нотчей, индусских танцовщиц, — восклицает он.

— А по-моему, не мешало бы побольше бриллиантов и вообще камней на тюрбан и на грудь, — говорит Райт.

— Это правда, — соглашается Гарри, — но где взять теперь?

— Постой, ты, Гарри, не открывал шкатулку, что стояла на шифоньере, в комнате умершей невесты, помнишь, ту, что мы видели в первый день приезда в Охотничий дом? — спросил Джемс. — Она была тяжела, и в ней, вероятно, дамские украшения.

— А ведь ты, пожалуй, прав, Джемми, пошли сейчас же за ней Смита.

Сказано — сделано.

Смит отряжен, через полчаса шкатулка привезена. Что за чудная, тонкая работа.

Но молодым людям не до красот шкатулки: они спешат открыть ее. Но открыть нельзя: крышка крепко сидит на своем месте, нет и признаков замка.

Гарри вертит ее из стороны в сторону.

— Какая досада, что я раньше не подумал о ней и не призвал мастера, — сожалеет он.

— Ну мастер-то едва ли бы что тут сделал: замка ведь нет, — говорит Райт и в свою очередь вертит шкатулку.

— Постой, постой, дай мне! — перебивает Джемс и берет ящик.

Он нажимает что-то, и крышка с мелодичным звоном открывается. Ура!

Увлеченные костюмом, ни Гарри, ни Райт не обратили внимания на то, что Джемс так легко открыл шкатулку. Им не пришло в голову спросить его, откуда он знает секрет замка.

Сам же Джемс только слегка сдвинул брови, что у него было признаком запавшей думы.

В шкатулке несколько отделений-этажей, и все они наполнены дамскими украшениями старинной художественной работы: тут кольца, браслеты, серьги, ожерелья и прочее, и все лежит на своих местах-выемках.

Порядок образцовый.

В одном из средних отделений не хватает ожерелья из каких-то кораллов или бус. Осталась пустая ложбинка с ямочками. Да в нижнем этаже такая большая пустота. Трудно определить, что тут лежало… Скорее всего, что большой дамский гребень.

На месте его лежит тоненькая тетрадка, исписанная женским почерком.

Друзья ее раскрывают и не знают, на каком языке она написана.

— Должно быть, по-итальянски, — решает Джемс.

— Это дадим перевести Карлу Ивановичу, а теперь пора выбирать подходящие украшения, — спешит Гарри и кладет тетрадку на место.

Украшения выбраны, и наряд набоба сразу выиграл вдвое.

— Это в самом деле набоб, богач, увешанный драгоценностями, как индусский идол.

Глава 3

Вечер. Близко полночь. Бал удался на славу! Залы переполнены гостями.

Множество дорогих и интересных костюмов. Шелк и бархат всех цветов и оттенков. Кружева, ленты, бриллианты…

Вот гордая венецианская догаресса в жемчужной шапочке и с длинным парадным шлейфом, который несет голубой паж.

Вот благородная испанка в черных кружевах и с огромным красным веером.

А вот маленькая японская мусмэ в расшитом цветами и птицами халатике.

Здесь турчанка в шелковых шальварах и белой воздушной чадре.

А сколько боярынь, боярышень, полек, румынок и даже китаянок!

Кажется, все нации мира прислали своих лучших представительниц на этот пир.

Между костюмами мужчин преобладают домино. Музыка гремит. Танец сменяет танец. Хозяин, хотя и под маской, но всеми узнанный, по богатству костюма раджи, внимателен и приветлив со всеми.

Всюду разбросанные буфеты-пагоды с шампанским, дорогими винами и фруктами не успевают удовлетворять желающих.

Уютные уголки под тенью пальм и муз, где розоватый или голубоватый свет фонарика располагает к излияниям любви, скрывают счастливые парочки.

Джемс, Райт и даже сам доктор ухаживают вовсю. Каждый выбрал даму по своему вкусу.

Вскоре после полуночи хозяин входит в главный зал под руку с новой гостьей.

Между публикой пробегает шепот одобрения. И правда, более красивой пары не найти. Но кто она?

Раньше ее не видели, не заметить же ее было невозможно. Она так хороша!

Высокая стройная фигура, маленькая головка с пышными черными локонами, подобранными под большой гребень. Тонкое венецианское кружево заложено за гребень и прикрывает собою лицо, вместо маски, до самых глаз.

Глаза — большие, черные, полные неги и страсти, — открыты. Под кружевом можно рассмотреть правильные черты лица, коралловый ротик с белыми острыми зубками.

Незнакомка одета в голубое шелковое платье: материя старинная и фасон средних веков. На шее у нее нитка розовых кораллов. У корсажа пучок пунцовых роз. На пальцах дорогие кольца.

Она идет по залу с видом владелицы замка, едва отвечая на поклоны.

В глазах ее властная, притягательная сила.

Гарри совершенно очарован своей дамой. Он проходит с ней все бальные залы и подходит к главному буфету.

Но на все предложения любезного хозяина незнакомка качает отрицательно головкой.

Умоляя ее отпить из бокала шампанского, Гарри берет ее за руку.

— Боже, какая холодная ручка. Вам холодно! — И он торопливо отдает приказание затопить камин у себя в кабинете.

Кабинет, спальня и уборная хозяина — почти единственные комнаты в этом этаже, закрытые для гостей.

Музыка играет веселый вальс.

Гарри делает несколько туров со своей дамой. Она танцует превосходно, точно скользит по полу, отдаваясь в объятия своего кавалера.

— Довольно, — шепчет она, и Гарри тотчас же останавливается.

Джемс на другом конце зала занят усиленным флиртом с маленькой испанкой в желтой шелковой юбке; он в это время поднимает голову, и взгляд его падает на красавицу рядом с Гарри.

Он слегка вскрикивает, и веер, который он выпросил у своей дамы, со стуком падает к ее ногам.

Кое-как проговорив «извините», Джемс бросается через зал к Гарри, но пока он пробирается между танцующими, пара исчезает.

Он хочет бежать дальше… Рука Райта его останавливает.

— Джемми, что с тобою, ты бледен как мертвец? — говорит капитан.

— Но это она, она, я узнал ее, пусти меня, — вырывается Джемс.

— Нет. Кто «она», говори, — властно приказывает Райт.

— Та, в голубом платье, из Охотничьего дома.

Райт вздрагивает и бледнеет, в свою очередь.

— Где она? — тревожно спрашивает он.

— С Гарри под руку, с Гарри, надо предупредить; я чувствую сердцем, Гарри грозит опасность, — взволнованно твердит Джемс, порываясь бежать.

— Да, ты прав; надо искать, надо узнать, кто она! — решает Райт.

Они обегают все залы, невежливо толкая танцующих, нахально заглядывают в уютные уголки, прерывая жаркие признания. И уже готовы спуститься в сад, как Райту приходит на ум спросить камердинера: «Где господин хозяин?»

— Мистер приказал затопить камин в кабинете; вероятно, он там, — отвечает Сабо.

— Идем туда!

Глава 4

Между тем Гарри, окончив вальс, повел свою даму к двери кабинета.

— Я сейчас вас согрею, — шептал он, — там топится камин, и никто туда не войдет.

Его тешила мысль остаться наедине с красавицей и упросить ее снять кружево с лица.

Лакей распахнул перед ними двери кабинета.

«Сейчас я увижу ее рядом с собою, — подумал Гарри, — зеркало висит как раз против двери».

Они входят. Что за странность: Гарри видит себя в зеркале, но одного; рядом нет ничего; видно только, как лакей закрывает дверь.

Прежде чем ошеломленный Гарри мог что-либо сообразить, спутница увлекает его на низенький диван, кладет себе под руку мягкую подушку. Она это делает с таким видом, точно бывала не раз в этой комнате.

Грациозным движением вытаскивает розовую сердоликовую булавку и откидывает кружево.

Если через кружево она казалась красавицей, то теперь она была еще лучше.

Гарри позабыл весь мир: он соскальзывает с дивана на ковер к ногам красавицы и кладет голову на ручку дивана.

Дама наклоняется низко-низко. Гарри чувствует одуряющий запах лаванды и неизъяснимую сладкую истому. Глаза сами собой закрываются.

Он сознает, как сквозь сон, что холодные пальчики с острыми ногтями ищут, как расстегнуть ворот его костюма…

Вдруг дверь с шумом открывается: это Райт и Джемс, вопреки настоянию лакея, входят в кабинет.

Женщина поднимает голову, и взгляд, полный злости и ненависти, на минуту останавливает молодых людей.

Она встает, а Гарри безжизненно падает на ковер. Он в глубоком обмороке.

Райт бросается к незнакомке, чтобы задержать ее; но уже поздно. Она у двери, портьера скрывает ее.

Друзья, не зовя слуг, освещают и обыскивают все: спальню, уборную — никого. Все двери заперты и заложены изнутри.

Гарри кладут на диван и приводят в чувство. Первое его слово о красавице.

Райт старается уверить его, что он ошибся, что душный воздух зала был причиною его обморока.

— Полноте, я отлично все помню. Она была здесь; вот и подушка, на которую она опиралась; вот и ямка от локтя.

Затем он быстро нагибается, что-то поднимает и с торжеством, показывая сердоликовую булавку, восклицает:

— А это что? Вы и теперь будете отрицать ее существование! И какая у вас цель? — И ревность, горячая ревность загорелась у него во взгляде.

— Полно, Гарри, только не это! — вскрикивает Райт.

— Мне одно странно, — продолжает Гарри, — когда мы вошли, я не видел ее в зеркале, хотя она и была рядом со мной.

При этих словах Джемс вздрагивает и испуганно смотрит на Райта.

— Все это мы разберем после, а теперь нельзя оставлять гостей одних, — благоразумно замечает капитан.

Гарри послушно поднимается, и все выходят из кабинета.

Джемс берет капитана под руку и шепчет ему:

— А мне эта история не нравится; тут что-то неладно… И скажи, где я ее видел, а что видел, то это несомненно.

— А заметил ты странность, — продолжал Джемс, — в спальне Гарри, на обеих стенках его кровати, есть знак пентаграммы? Видел ты его?

— Пентаграммы? Ты хочешь сказать о том каббалистическом знаке пятигранной звезды, что, по преданию, в средние века употребляли как заклинание против злых духов?

— Ну да, — подтвердил Джемс.

— Неужели Гарри сам велел их приделать к спинкам? Я ясно рассмотрел; они не входят в рисунок кровати, а помещены сверху.

— Не вижу тут ничего особенного, — сказал спокойно Райт. — Знак пентаграммы, видимо, почему-то был любим бывшим владельцем замка. В вещах, перешедших к Гарри по наследству, он часто встречается, и я видел золотую цепь, на которой висит знак пентаграммы из чистого золота, усыпанный бриллиантами. Вещь в высшей степени художественная, и Гарри сказал, что она нравится ему больше всех остальных вещей и что носить ее он будет охотно.

— Райт, мне необходимо сегодня же говорить с тобою, — заявляет Джемс.

— Хорошо, когда проводим гостей. Смотри, к тебе идет твоя испанка.

— А ну ее к черту, не до того теперь! — ворчит Джемс.

Веселье, ничем не нарушаемое, царит в залах; гости по-прежнему танцуют, пьют, любезничают. Только хозяин стал холоднее; он не замечает ни страстных взглядов, ни вздохов, ни милых улыбок, которыми щедро дарят его красивые и некрасивые особы женского пола.

Он молча бродит по комнатам.

Красавица в голубом платье как внезапно появилась, так внезапно и исчезла, унеся с собою и веселье хозяина.

Джемс тоже потерял охоту к флирту. Он хотя и ходит под руку со своей дамой и говорит любезности, но, видимо, думает о другом и сильно озабочен.

Испанка, не зная, как вернуть к себе внимание своего кавалера, предлагает пройтись по саду.

Они спускаются. Сад красиво освещен, но довольно свежо и публики немного.

Подходят к обрыву. Долина залита лунным светом, под ногами блестит озеро.

— Как странно, — говорит испанка, — погода ясная, а по скале тянется полоса тумана.

И правда: с середины горы, кверху, поднимается столб белого светящегося тумана: он ползет выше и выше и пропадает в соседних кустах.

— Если б я не была с вами, — шепчет нежно испанка, прижимаясь к Джемсу, — я бы боялась этого тумана: в нем точно кто-то есть.

Как будто в подтверждение ее слов из кустов выходит женщина в белом платье и легкой походкой направляется в замок.

Джемс и слегка упирающаяся испанка следуют за ней.

«Кажется, я не видел еще этой маски, — думает Джемс, — и она хороша, не хуже “той”».

В зале белую фигуру тотчас же окружает рой кавалеров и увлекает в танцы.

Белое легкое платье, как облачко, носится по залу. Золотистые локоны рассыпались по плечам, и их едва сдерживает венок из мертвых роз. Лицо плотно укутано газом, только большие голубые глаза ясно и ласково осматривают всех.

Маска имеет большой успех.

Но больше всех за ней ухаживает молодой корнет Визе, одетый словаком; он, как тень, следует за ней всюду. Да и она сама, видимо, выказывает ему предпочтение.

Так что понемногу кавалеры отстают, и словака с белой дамой предоставляют друг другу.

Глава 5

Начинается разъезд.

Гарри стоит наверху лестницы, откланиваясь и благодаря. Он уже без маски.

Залы мало-помалу пустеют. Огни гаснут.

По комнатам быстро проходит молодой человек в костюме пажа и спрашивает лакеев, не видел и ли его товарища, корнета Визе, в костюме словака, — белая, широкая, с открытым воротом рубашка.

Одни не видели, другие заметили, как он проходил с дамой в белом платье, с цветами в волосах, но где сейчас, не знают. Паж еще раз пробегает темные уже залы. Визе нет.

«Амурничает в зимнем саду!» — проносится в голове товарища, и он спешит туда.

В саду все погашено, и он освещен только светом луны через огромные зеркальные стекла.

При изменчивом и неверном свете предметы принимают какие-то неясные и сказочные очертания. Листья пальмы образуют хитрый узор; темный кактус выглядит чудовищем; филодендрон протягивает свои лапы-листья и точно хочет схватить; вот там в углу, под тенью большой музы, точно раскинулось белое, легкое платье; а здесь от окна, по песку, тянется белая полоса, точно вода.

— Визе, тут ли ты? — окликает паж.

Тихо. «Фу, как тут сыро», — думает паж, и в самом деле, из темного угла к дальнему открытому окну плывет полоса тумана. Она колеблется и от ветра и лунного света странно меняет очертания; в ней чудятся то золотистые локоны, то голубые глаза. Туман уплывает в окно.

— Визе! — еще раз окликает паж.

Из-под листьев большой музы раздается стон. И то, что паж принял за белое дамское платье, оказывается белым костюмом словака.

Визе лежит на полу и болезненно стонет.

— Что с тобой? — ответа нет.

Испуганный паж бросается в комнаты за помощью и возвращается в сопровождении доктора, Райта и слуг. Приносят свечи.

Визе поднимают и сажают на садовую скамейку. Он бледен и слаб.

На участливые расспросы товарища вначале он молчал, а потом рассказал какую-то сказку. Он много танцевал, много пил, затем устал и пошел отдохнуть в зимний сад вместе с дамой в белом платье.

Тут он объяснился ей в любви, и она дала согласие на поцелуй.

Газовый шарф был снят. Но когда он наклонился к ее лицу, она так пристально смотрела ему в глаза, что он растерялся и не мог двинуться с места.

Дама закинула назад его голову и укусила его в горло.

Но ему не было больно, а напротив, такого наслаждения он никогда не испытывал!

С помощью товарища Визе поднялся и, раскланявшись, уехал в город.

— Натянулся паренек-то изрядно! — пошутил доктор.

Когда отъехал последний экипаж, то на востоке уже показались первые лучи солнца.

Все были так утомлены, что через час замок спал так же крепко и повсюду, как и в спящей красавице.

Джемс, желавший немедленно говорить с Райтом, похрапывал так же исправно, как и сам Райт.

Глава 6

На другой день вечером все общество собралось в столовой.

Гарри был угрюм, несмотря на целую кучу писем и визитных карточек, выражавших благодарность и восхищение за вчерашний роскошный праздник.

Несколько более знакомых лиц явилось лично благодарить его.

— А слышали новость? — спросил вновь вошедший аптекарь, не успев даже и поздороваться. — Умер скоропостижно корнет Визе. Я был у него.

— Как, что, расскажите! — послышались вопросы. Довольный общим вниманием, аптекарь начал:

— Вчера на балу с Визе был обморок.

— Обморок? А я и не знал, — сказал Гарри.

— Да, его товарищ корнет Давинсон нашел его без чувств в зимнем саду, — продолжал аптекарь. — Визе был выпивши и бормотал какую-то чушь. Но потом он оправился, и они прямо с бала поехали в лагерь в офицерскую столовую. Там обильно позавтракали. Визе был здоров, хотя и очень бледен.

Собирались к часу ехать в город с визитами, но вдруг в двенадцать часов Визе объявил, что он так устал и так хочет спать, что не в силах держаться на ногах.

И правда, он очень ослабел, так что только с помощью Давинсона добрался до своей палатки и упал на постель.

Больше не суждено ему было с нее встать.

Перед вечером денщик нашел его мертвым. Лицо спокойное, даже радостное, а в кулаке зажата поблекшая мертвая роза-ненюфар. Надо думать, дорогое воспоминание прошедшего бала, — ораторствовал с азартом аптекарь.

Все жалели покойного: корнет Визе был еще так молод!

Многие, в том числе и Гарри, спрашивали, когда похороны, и тут же условились поехать отдать последний долг усопшему.

Только Джемс и Райт угрюмо молчали…

Закурив сигары, они откланялись обществу и вышли в сад на обрыв.

— Ну, что? — первый прервал молчание Джемс. Райт молчал.

— Не прав ли я, дело неладно. Я едва ли ошибусь, если скажу, что участь Визе грозила вчера и Гарри.

Райт все молчал.

— Что ты молчишь, как истукан! — вспылил Джемс.

— Что ты пристал ко мне! Разве я что понимаю в этой чертовщине, — огрызнулся Райт.

— Не сердись, голубчик, подумай, что нам делать, просил взволнованно Джемс.

— Если б это были команчи или туги — дело другое, а тут я ничего не понимаю, — хмурясь, ответил Райт.

— Но я ее видел, но где, когда? А видел, видел, — не унимался Джемс.

— Ты говоришь «она», а кто она? Дама в голубом платье, а что мы можем о ней сказать?.. Видение в Охотничьем доме и вчерашняя маска. Да, быть может, это совпадение! А если предположить, что мы видели ее призрак прежде, чем увидели ее самое. Разве ты не знаешь: «Есть много, друг Горацио, такого, чего не снилось нашим мудрецам!» — задумчиво говорит Райт. — Но где тут опасность? — как бы про себя продолжал он.

— Еде опасность? Вот в том-то и вопрос! А что опасность есть, то это я чувствую, чувствую, — горячо убеждал Джемс.

— Да еще бы тебе не чувствовать опасности или преступления, на то ты и Шерлок Холмс, — засмеялся Райт.

— Ладно, посмотрим, кто будет смеяться последним! — сердито проворчал Джемс и, круто повернувшись, ушел в дом.

Райт еще долго сидел на краю обрыва, куря сигару за сигарой, машинально следя за колечками дыма, и тяжелое предчувствие томило его сердце.

Глава 7

После бала прошла неделя. Веселая жизнь в замке плохо налаживалась.

Гарри с утра до вечера делал обещанные визиты, что очень утомляло и раздражало его.

Райт молчал, как истукан, а Джемс, всегда веселый и живой Джемс, просто переродился. Целые дни он сидел у себя в комнате, обложенный книгами и словарями. Причем он тщательно скрывал свою работу.

Только один Карл Иванович имел доступ в его комнату. Да и вообще за последнее время Джемс очень сдружился со стариком и много ему помогал в разборке архива и библиотеки.

Таким образом на доктора и Смита упала вся забота о веселье замковых гостей. Они усердно устраивали облавы на коз и зайцев; ездили с гостями на вечерние перелеты уток; травили лисиц… и все, по обыкновению, кончалось обильными ужинами и вином, но все это было не то, не прежнее.

Рассеянность и какая-то нервность хозяина давали себя чувствовать.

Доктор часто ворчал под нос:

— И что это с Гарри, влюбился, что ли, он на балу? Да в кого? Говорят, была какая-то красавица в голубом платье. Не она ли? — соображал толстяк.

Был у доктора и пациент — молодой поденщик, но он не доставил доктору много хлопот: захворал ночью, а к закату солнца и умер.

На вопрос Гарри о причине смерти доктор ответил:

— А черт его знает, точно угас!

В деревне также было два случая смерти и также почти внезапной. Но так как умирали люди бедные, то никто на это и не обратил внимания. В обоих случаях Джемс и Карл Иванович лично вызвались отнести помощь, пожертвованную Гарри.

Угнетенное состояние духа хозяина замка заразило, наконец, и гостей. От охоты и поездок понемногу начали отказываться или уклоняться.

Доктор выходил из себя, не зная, как развлечь общество. Он предлагал и то, и другое; устраивал кавалькады, карты, игру на бильярде…

Он зорко следил за малейшими желаниями и нуждами гостей.

— Что с вами, — обратился он однажды к молоденькому мальчику Жоржу К., — вам что-то нужно, не стесняйтесь.

— Я бы хотел другую спальню, — стыдливо сказал мальчик.

— Почему? — осведомился доктор.

— Видите ли, моя… моя очень холодна, — сказал, краснея, Жорж.

— Холодна летом? — удивился доктор, но видя, что Жорж покраснел еще более, проговорил:

— Хорошо!

Вечером он увел Жоржа к себе в комнаты и начал расспрашивать.

— Вы не стыдитесь, мой милый, доктору, что духовнику, все можно сказать.

— Ах доктор, как я вам благодарен, но мне, право, неловко, — бормотал мальчик.

— Смелее, смелее, я курю и на вас не смотрю, — шутил доктор.

— Еще там, в деревне, в гостинице, она приходила ко мне, — начал Жорж.

— Кто она?

— Она, красавица, с черными локонами и большим гребнем.

— Ну, дальше, — поощрял доктор.

— В Охотничьем доме она опять была у меня и оставила голубой бант, вот этот. — И Жорж вынул из кармана голубой шелковый бант.

Доктор взял его и, рассмотрев, весело захохотал:

— Жорж, милый, да ведь это тот самый бант, который наш повеса Джемми преподнес вам в день осмотра замка. Припомните.

— Но я же бросил его, — пробормотал мальчик.

— Что из этого, кто-нибудь из слуг видел шутку Джемми и отнес бант в вашу комнату. У нас очень строго следят за чужими вещами, — проговорил доктор, — мистер Гарри в этих случаях неумолим.

— Не знаю… быть может… вы и правы, доктор, но…

11 Жорж замолчал.

— Ну а еще видели вы ее?

— Да, видел.

— Как, где, когда? — торопил доктор.

— Вчера, в моей спальне. Она еще похорошела и говорит, что любит меня и даст мне счастье, — совсем застыдившись, проговорил Жорж.

Доктор молчал.

— Она даже обняла меня и хотела поцеловать, но потом раздумала и спросила, зачем я ношу вот это, — и при этих словах Жорж показал черные мелкие четки с крестиком. — Это благословение бабушки: она привезла их из Рима, пояснил он. — А еще она пообещала подарить мне розу.

— А потом что было? — спросил заинтересованный доктор.

— А потом… потом я уснул, — сказал конфузливо Жорж. — Мы так много играли в этот день в лаун-теннис, и я был очень уставшим, — прибавил он.

— Знаете, Жорж, ложитесь сегодня у меня в кабинете на кушетку, на которой сидите. Спальня у меня рядом и дверей нет, а только одна портьера. Так что мы, не стесняя один другого, будем спать как бы в одной комнате.

Жорж, видимо, с радостью согласился. Приготовили постель. Доктор по обыкновению запер дверь на ключ и ушел в свою спальню.

Он, благодаря кочевой, полной приключений жизни, привык спать чутко, и вот среди ночи ему послышались шаги и подергивание двери, ключ от которой лежал на его письменном столе.

Доктор живо встал и заглянул за портьеру.

Жорж стоял у двери и старался ее открыть. Глаза его были плотно закрыты.

— Э, да ты, голубчик, лунатик, — прошептал доктор. — Это интересно.

Жорж между тем вернулся к кушетке и лег на нее.

Доктор подошел к окну, отдернул занавесы и открыл одну половинку. Лунный свет наполнил комнату.

— Понаблюдаем! — решил доктор и уселся в кресло в своей комнате так, чтобы видеть кушетку и окно.

Жорж спал спокойно. Незаметно для себя уснул и доктор.

Рассвет застал доктора в кресле. Протерев глаза, он вспомнил приключения ночи и первым делом подошел к кушетке.

Жорж спал тихо и спокойно, на груди у него лежала свежая пунцовая роза.

Доктор взял ее, повертел и поставил в вазочку на свой письменный стол.

— Досадно, что я не видел, как он ухитрился вылезти в окно и спуститься в сад, а что он лунатик и ходит ночью — доказательство налицо, — бормотал доктор.

Доктор оделся и тогда уже начал будить Жоржа.

— А, это вы, доктор, как я рад! — Потом поискав вокруг себя, Жорж спросил: — А где же роза?

— Какая роза?., — притворился доктор непонимающим.

— Она была, дала мне розу, вот такую же, как стоит на вашем столе, и велела снять вот их. — Он указал на четки.

— Полноте, Жорж, ни розы, ни красавицы не было. Адам я вам сегодня снотворного.

«Не говорить же ему, что он лунатик!» — подумал доктор.

— А теперь нас с вами ждут к кофе. Торопитесь.

Эпилог

(Из семейной хроники графов Дракула-Карди. По желанию Е. Л. X.)

Палуба большого американского парохода. Чудный закат солнца; огненный шар вот-вот погрузится в волны, море охвачено светом, точно пожаром. Волны плещут о борт парохода и навевают на душу безотчетную грусть.

В привилегированном месте палубы сидит общество мужчин. Это Гарри, теперь граф Дракула-Карди, и его спутники, все старые, неизменные друзья: капитан Райт, доктор Вейс, Джемс и старый библиотекарь Карл Иванович. В памятную ночь бегства из старого замка в Карпатских горах Карл Иванович бежал со всеми, как-то не возник даже вопрос, что он может остаться, что ему лично опасность не грозит.

Позднее, когда уставшие, грязные, оборванные, после тяжелого и опасного спуска с горы, они явились в город, то Гарри не захотел расстаться со стариком. Тем более когда выяснилось, что Карл Иванович одинок на свете, ничего не имеет и существует тем, что занимается библиотекарством, где и когда случится.

— Нет, мистер Гарри, я не могу, я слишком стар, я буду вам в тягость, — твердил старик.

Гарри с всегдашним своим тактом уверил Карла Ивановича, что он будет не только полезен, но даже прямо необходим ему, самому Гарри, что ему нужен личный секретарь, а в Америке огромная библиотека в полном беспорядке.

Карл Иванович со слезами на глазах согласился, и у Гарри с этого дня стало одним верным человеком больше.

Вот уже три дня, как пароход отошел из Гамбурга. Спешные сборы, ликвидация дел, расчеты поглотили последние дни перед отъездом. Теперь все хлопоты и заботы отошли в область прошедшего, и друзья вздохнули наконец свободно.

— Слава Богу, кончено; теперь долго не заманите меня в Европу, — говорит Гарри. — По мне уж лучше иметь дело с команчами или хищными зверями, чем с прекрасными женщинами, которые спускаются по лучу месяца и кусаются, как гадюки; достаточно с меня всякой чертовщины!

— Кстати, Гарри, мы до сих пор ничего не знаем, о чем сообщил тебе граф Карло, — сказал доктор.

— Да, да, за тобой рассказ, — подхватил Джемс.

— Извольте, если это вас еще интересует, — согласился Гарри.

Закурили новые сигары, уселись поудобнее и приготовились слушать.

— И время-то самое подходящее: закат солнца, — сказал Джемс.

— Вы, конечно, поймете, — так начал Гарри, — мое удивление, когда монах, которого я принял за бедного просителя, оказался графом Карло, а следовательно, и настоящим владельцем «моего» замка.

С первых же слов он уверил меня, что никаких прав на замок более не имеет и не желает иметь, что он давным-давно отказался от всякой собственности и посвятил свою жизнь посту и молитве. Что страшный грех тяготил его душу, и он надеялся, вдали от света, замолить и забыть его. Он дал обет больше не покидать своей кельи.

Вдруг до него дошли слухи о здешних событиях; о моем приезде в замок и о появлении в окрестности загадочной смертности.

Известие это поразило его, как громом!

Ведь он-то знал, что это за болезнь, откуда она, это и был его грех. Но его слабости, когда-то близкие ему женщины: мать и невеста — не были уничтожены, сделавшись вампирами. И вот теперь они губили окрестное население, выпивая его кровь. Он знал также, что с годами их вампирическая сила увеличилась и бороться с ними людям непосвященным очень трудно.

Сердце и разум сказали ему, что он обязан нарушить свою клятву не посещать мир и идти вновь в замок в Карпатских горах; несмотря на весь ужас и тяжесть его положения, он должен хоть и поздно, но исполнить свой долг.

Он спросил совета у своего духовника, очень ученого и старого прелата, который давно знал всю печальную историю Карло. Прелат одобрил решение графа, дал ему священных облаток, без которых человек бессилен против нечистой силы, и предупредил, что по старым книгам ему известно существование «не мертвого» в горах Карпат, как очень сильного и хитрого, и гибель которого зависит от мужественной женщины, но что время гибели еще не настало.

Относительно женщин, как более слабых, граф Карло предложил мне борьбу под его наблюдением и помощью. Это, как вы знаете, не удалось. Мятеж вспыхнул скорее, чем мы рассчитали.

Видя подобную случайность, граф решился остаться один и силою заговора вернуть женщин в положение спящих, ограничив их подвижность стенами замка.

В замке же без моего разрешения никто жить не может и не будет. Вы уже знаете, что через комиссионную контору все имущество замка, мною приобретенное, распродано, осталось только то, что до меня нахо