Book: Сальери



Сальери
Сальери

Сергей Нечаев

САЛЬЕРИ

Сальери

«Молодая гвардия», 2014


Я счастлив был: я наслаждался мирно

Своим трудом, успехом, славой; также

Трудами и успехами друзей,

Товарищей моих в искусстве дивном.

Нет! никогда я зависти не знал…

А. С. Пушкин. Моцарт и Сальери

Посмертная слава Антонио Сальери сродни незавидной славе Герострата. Однако, в отличие от поджигателя храма Артемиды Эфесской, Сальери такой скандальной известности у потомков не домогался. Во многом благодаря трагедии А. С. Пушкина, неотразимо воздействующей магией стиха и мысли, реальный исторический образ талантливого, высоко ценимого современниками и имевшего действительно большие заслуги музыканта превратился в нарицательное обозначение низкого интригана, коварного завистника, творческого импотента и угрюмого убийцы.

Лариса Кириллина, доктор искусствоведения

ДЕТСТВО И ОТРОЧЕСТВО САЛЬЕРИ

Сведений о детских годах Антонио Сальери немного — их источником является сам композитор, оставивший небольшие заметки музыкальному историку Игнацу фон Мозелю[1], который написал на их основе его первую биографию. Именно на нее опирались потом практически все работы, посвященные Сальери. К сожалению, сами заметки композитора не сохранились, и факт их существования известен сегодня только по случайным цитатам и субъективному (а как же без этого) сочинению фон Мозеля.

К неменьшему сожалению, сведения эти весьма обрывочны, а все иные источники информации о детских годах Сальери повторяют в том или ином виде данные фон Мозеля, дополняя их порой малодостоверными комментариями и личными домыслами авторов.

Совершенно точно известно, что Антонио Сальери родился 18 августа 1750 года. Во всяком случае, в большинстве источников{1} указана именно эта дата. Некоторые авторы утверждают, что Сальери родился на следующий день, 19 августа, но это не день рождения, а день, когда его крестили.

В статье «Семь смертных грехов Антонио Сальери» Арсений Волков пишет:

«Восемнадцатого августа 1750 года в Италии родились одновременно два персонажа: один из реальной истории музыки, а другой — из маленькой трагедии Александра Пушкина. По роковому стечению обстоятельств они до сих пор носят одно и то же имя: Антонио Сальери. Для читающей и не-читающей публики эти два Сальери так и остаются своего рода “сиамскими близнецами”, хотя один из них просто случайно присвоил себе имя другого и под ним самостоятельно разгуливает по галерее мифов, придуманных человечеством»{2}.

Не согласиться с подобным определением невозможно. Так вот: реальный Антонио Сальери, которого ни в коем случае не надо путать с персонажем, выдуманным А. С. Пушкиным, родился в многодетной семье состоятельного торговца в итальянском местечке Леньяго (Legnago) недалеко от Венеции. Венеция в тот момент была Светлейшей Республикой, занимавшей всю северо-восточную часть нынешней Италии, а также часть побережья Адриатического моря, принадлежащую ныне Словении и Хорватии. Леньяго — маленький городок в 40 километрах к юго-востоку от Вероны, на берегу Адидже, в том месте, где реку пересекает дорога из Падуи в Мантую.

Род Сальери происходил от некоего Францискуса Сальера. Во всяком случае, это первый человек с похожей фамилией, сведения о котором можно найти в архивном регистре Леньяго. Отец Антонио, тоже Антонио Сальери (1702—1764), был женат два раза. В первый раз, в 21 год, он женился на Элизабетте Бонаноме, девушке из богатой леньягской семьи, которая была на четыре года младше его. От этого брака «родилось пять детей, из которых до совершеннолетия дожила лишь дочь Массимилиана»{3}.

Шестого апреля 1740 года Элизабетта умерла, и ровно через 40 дней после этого Антонио Сальери женился второй раз — на этот раз на семнадцатилетней Анне Марии Скакки. Анна Мария родилась в 1723 году, то есть разница в возрасте с мужем у нее составляла двадцать с лишним лет.

От этого брака родилось девять детей, среди которых был и наш Антонио.

Франсуа Жозеф Фетис в своей «Универсальной биографии музыкантов» пишет: «Его отец, бывший торговец, в раннем возрасте поместил сына в коллеж, где в того заложили основы музыки, игры на скрипке и на клавесине»{4}.

На самом деле, отец Антонио торговал колбасами и беконом, и это делает почти невероятным тот факт, что его отпрыск все-таки стал великим музыкантом. Несмотря на то, что ни одна эпоха так не жила музыкой, как XVIII столетие, в семье Сальери никто не имел не только таланта, но и вообще склонности к ней. Тем не менее именно отец отправил своего сына Франческо в музыкальную школу, благо что недостатка в учителях, обучавших игре на скрипке, флейте или клавесине, в тогдашней Италии не было. Что же касается Антонио-младшего, то тут произошло что-то совсем уж удивительное: то ли родители каким-то непонятным образом разглядели музыкальный талант ребенка, то ли он сам очень рано проявил способности и интерес к музыке, но можно с уверенностью сказать, что маленький Антонио получил отличное музыкальное образование. При этом первые свои уроки музыки он брал именно у родного брата Франческо, родившегося 27 мая 1741 года. Тот стал скрипачом и игре на скрипке учился не у кого-нибудь, а у самого Джузеппе Тартини (1692—1770) — знаменитого итальянского скрипача-виртуоза, чьи усовершенствования приемов ведения смычка были признаны повсеместно и вошли во всеобщее употребление. В 1728 году Тартини основал школу, из которой вышло много первоклассных скрипачей. Кроме того, он написал для своего инструмента более трехсот концертов и сонат, в том числе известную «Дьявольскую трель» (Trille du diable), про которую он всем говорил, что услышал ее впервые во сне в исполнении черта.

Но вернемся к маленькому Антонио. Ребенком он был здоровым и румяным, но при этом отличался необыкновенной кротостью, а посему ходил в любимцах всего дома. Его выразительное личико, порой задумчивое, но чаще жизнерадостно улыбающееся, не носило, однако, отпечатка никакой яркой особенности. Обычно о людях судят по глазам, но его темные глаза не давали предугадать в нем ни замечательного ума, ни пылкой души.

Эльза Даль Монего описывает юного Сальери так: «Он был невелик ростом, ни толстый, ни тонкий, смуглый, с ярко-черными глазами и волосами. <…> Одевался он модно, но избегал излишеств, очень любил конфеты и варенье, но при этом не любил вино и пил только воду. У него была мания чистоты и порядка, и это может стать интересной темой для фрейдистских исследований. Он был щедр со всеми, очень религиозен и весел. Его хобби составляли литература и долгие прогулки в одиночестве, которые, возможно, помогали ему медитировать»{5}.

Как уже говорилось, его старший брат Франческо оказался очень способным скрипачом. Ему часто приходилось играть на церковных торжествах в районе Леньяго. Антонио сопровождал его и помогал, чем мог. Когда Антонио было десять лет, Франческо уехал играть в соседнюю деревню и не взял с собой брата. Но мальчику очень хотелось послушать замечательную музыку. А посему, не спросив разрешения у родителей, он самовольно отправился туда пешком. Естественно, родители были очень обеспокоены исчезновением сына, а когда он вернулся домой, отец пригрозил запереть его в комнате на неделю и посадить на хлеб и воду. Конечно, это была всего лишь угроза — любящий отец никогда бы так не поступил. Но мальчик, очень любивший сладкое, воспринял всё всерьез и стал, на всякий случай, запасаться сахаром у себя в комнате.

Похоже, Антонио, как и его старшему брату Франческо, приходилось часто испытывать терпение отца, разрывавшегося между необходимой строгостью воспитания и тщательно скрываемой всепрощающей любовью.

Вундеркиндом юный Сальери, «скорее всего, не был, но имел красивый голос, отличный слух и незаурядные способности»{6}.

Научившись кое-чему у старшего брата, мальчик затем упражнялся в игре на клавесине под руководством соборного органиста Джузеппе Симони, который, в свою очередь, был учеником знаменитого падре Мартини[2] из Болоньи.

Когда Антонио чуть подрос, он начал бунтовать против показной суровости отца и при этом достиг значительных успехов в области понимания музыки. Для этого, как утверждает его друг Игнац фон Мозель, он стал все чаще и чаще убегать в соседние города, чтобы слушать там музыку, и посещал мессы в находившемся поблизости монастыре. На неизбежные, но не слишком суровые наказания он со временем вообще перестал обращать внимание.

Музыкальное обучение Антонио шло успешно. Занимался он усердно, строго следуя тогдашним строгим музыкальным правилам. Его трудолюбие и сосредоточенность (и это отмечали все) были просто изумительны.

Безоблачное детство Антонио Сальери, однако, было недолгим. 23 февраля 1763 года умерла его мать — ей едва минуло сорок. А вскоре, 27 ноября 1764 года, вслед за ней ушел в мир иной и отец, потерявший к тому времени всё состояние в результате неудачных торговых махинаций. Ему было 62 года. Злополучные торговые операции совершенно разорили его, и он «умер от огорчения»{7}.

Так четырнадцатилетний Антонио остался полным сиротой. Некоторое время он жил в соседней Падуе со своим старшим братом, а затем его приняли на воспитание друзья отца. Это была семья Мочениго — одна из самых богатых и аристократических в Венеции. Ее глава, Джованни Мочениго, состоятельный меценат и любитель музыки, был хорошим знакомым отца Антонио, и он «проявил интерес к пятнадцатилетнему мальчику и взял его к себе в Венецию», где талантливый подросток «поселился в одном из дворцов семейства Мочениго»{8}. По всей видимости, именно Джованни Мочениго решил дать мальчику более серьезное музыкальное образование. Во всяком случае, в Венеции Антонио Сальери с 1765 года изучал basso continuo[3] у композитора и второго органиста собора Святого Марка Джованни Баггиста Пешетти[4], а также обучался гармонии и основам пения у известного тенора Фердинандо Пачини.

* * *

Венеция, подобно Венере, возникшая из недр моря, в то время уже давно прекратила войны с турками и пребывала «в сладостном бездействии».

Притаившись в глубине своих лагун, она не принимала больше участия в серьезных политических событиях, совершавшихся в Европе, заботясь исключительно о сохранении своего спокойствия и ограждении себя от соприкосновения с новыми идеями, со всех сторон проникавшими на территорию нынешней Италии.

Правил тогда в Венеции 118-й по счету дож Альвизе Мочениго IV, родственник Джованни Мочениго. Обессиленная роскошью и бездействием, Светлейшая Республика еще не была разбужена Великой французской революцией, и ее руководство все более и более склонялось к нейтралитету. Точнее, одна партия выступала за союз с Австрией, а другая — за союз с Францией.

Приехав из маленького провинциального Леньяго, Антонио Сальери первое время был буквально ослеплен великолепным зрелищем, представшим перед его глазами. Всё, что он прежде слышал об этом уникальном городе, не могло сравниться с увиденным. Пламенное и романическое воображение юноши даже в самых смелых грезах не создавало ничего, подобного настоящей площади Святого Марка, Дворцу дожей и Большому каналу, протекавшему через город, разделяя его на две неравные части, связанные красивейшим мостом Риальто. Сердце его наполнялось гордостью при взгляде на великолепные дворцы, в которых каждый камень свидетельствовал о славе народа, где все были дворянами, художниками, музыкантами или моряками. Антонио гордился тем, что принадлежит к нации, сыгравшей столь значительную роль в мировой истории, и в своем юношеском тщеславии был счастлив, что оказался связан со старой аристократией, считавшей своим наследием славу и могущество Венеции.

Со времени своего приезда в «город тысячи каналов» Антонио ощущал в себе какую-то внутреннюю силу. Само собой разумеется, эти мечты пятнадцатилетнего юноши были пока так же неопределенны, как и цели, к которым он стремился. Он просто шел по пути, который указывало ему воображение, и был очарован мыслью, что принадлежит к небольшому числу избранных.

На занятиях с Джованни Баггиста Пешетти и Фердинандо Пачини он трудился с терпением монаха и жаром новичка, который поставил перед собой цель — во что бы то ни стало завоевать место на пиру жизни. Врожденная сообразительность позволяла ему быстро извлекать из преподававшегося самые драгоценные песчинки. Ну а Джованни Мочению, видевший все это, всей душой привязался к своему воспитаннику и старался ни в чем ему не отказывать.

Палаццо Мочениго слыл одним из самых великолепных в Венеции. В нем собирались все, кто выделялся среди прочих знатностью, умом, обходительностью или талантом. Ни один иностранец, посещавший город, не упускал случая представиться синьору Джованни Мочениго, великому распорядителю и судье всего, что касалось музыки и прочих искусств. Кстати, все известные венецианские композиторы и виртуозы середины XVIII века собирались во дворце Мочениго, потому что были уверены, что найдут там наиотборнейшее общество.

Однако вторым отцом Антонио стал не блестящий синьор Мочениго, а совсем другой человек.

Этим человеком оказался приехавший в это время по театральным делам в Венецию видный венский композитор Флориан Леопольд Гассман[5].

Уроженец Чехии Гассман занимал весьма заметное положение в Вене. Он был придворным композитором балетной и камерной музыки, капельмейстером и, что особенно важно, членом небольшой группы музыкантов, с которой ежедневно музицировал император Иосиф II, старший сын Франца I и Марии Терезии[6].

Пораженный музыкальным даром (пением и игрой на фортепиано) Сальери, Гассман предложил мальчику переехать в Вену. Антонио — ему было тогда шестнадцать — охотно согласился с этим предложением.

Профессор Питсбургского университета и исследователь судьбы Сальери Борис Кушнер по этому поводу пишет: «Гассману пришелся по душе талантливый и скромный юноша, и он взял его с собой в Вену. Гассман и Сальери прибыли в Вену в воскресенье 15 июня 1766 года. День этот значил очень много для Сальери. Вена стала его родным городом, где, за исключением творческих поездок, прошла вся его жизнь»{9}.




ПЕРВЫЕ МУЗЫКАЛЬНЫЕ УСПЕХИ

В Вене Сальери стал жить в доме Гассмана, ставшего его заботливым покровителем, учителем и фактически приемным отцом. При этом сам Гассман, отмечая талант Сальери, выделял его как самого способного своего ученика и даже стал считать юношу своим преемником.

Именно Гассман взял на себя продолжение музыкального и общего образования Антонио. Для изучения более специальных предметов он пригласил квалифицированных учителей. При этом все расходы он нес сам, и было трудно не восхититься бескорыстием и благородством этого человека.

В конечном итоге именно благодаря Гассману началась музыкальная деятельность Сальери в качестве исполнителя. Он не только отлично освоил рояль и скрипку, но и начал вполне профессионально петь. Кроме того, он обучался немецкому и французскому языкам, латыни и всему, что могло иметь хоть какое-то отношение к его будущей специальности. Гассман старался познакомить Антонио со светским обществом, научил его обращению с незнакомыми людьми, что было нетрудно для общительного юноши. Фактически, именно Флориан Леопольд Гассман не только дал Сальери превосходное образование, но и ввел его в приватный круг Иосифа II, который страстно любил музыку и почти ежедневно музицировал на клавесине или виолончели в компании нескольких приближенных.

В 1769 году Антонио начал работать в театре в качестве ассистента Гассмана. Вскоре он уже имел должность клавесиниста-концертмейстера придворного оперного театра и за достаточно короткий срок сделал головокружительную карьеру. Дело в том, что император Иосиф II, считаясь просвещенным монархом, «как это было принято в роде Габсбургов, был также и прекрасным музыкантом»{10}. Он очень ценил Гассмана и обожал его музыку. Узнав о том, что у его фаворита появился удивительно талантливый ученик, он изъявил желание его послушать. Гассман немедленно привел Антонио Сальери во дворец, где ему предложили спеть и поиграть. Естественно, сначала Сальери сильно смущался, но потом мало-помалу разошелся. В результате Иосифу «понравился талантливый и скромный итальянец. Так началось императорское покровительство, сыгравшее важнейшую роль в дальнейшей карьере Сальери»{11}.

Дальше всё происходило как в сказке. Гассман отправился в Рим писать там заказную оперу для рождественского карнавала. Но тут выяснилось, что именно в это время Джованни Боккерини, танцор Венской оперы и родной брат знаменитого итальянского композитора и виолончелиста Луиджи Боккерини, написал комическое либретто, к которому Гассман тоже должен был придумать музыку. Но придворный композитор находился в Италии и никак не мог разорваться на две части. И тогда к работе над музыкой приступил молодой Антонио Сальери, который уже имел некоторый профессиональный опыт в композиции.

Откуда? Считается, что в 1768 году (по некоторым данным, годом позже) им была написана его первая опера «Весталка» (La Vestale); во всяком случае, именно так утверждает Игнац фон Мозель. Это, по словам историка Джона Раиса, была «небольшая итальянская опера для четырех голосов и хора, которая не сохранилась и о которой больше ничего не известно»{12}. Кроме того, уже в 1770 году двадцатилетний Сальери сочинил «Мессу а капелла» для четырех голосов и концерт для гобоя, скрипки, виолончели и оркестра.

За новую работу он взялся с огромным энтузиазмом. Он работал день и ночь, отрываясь только на сон и прием пищи, и написал необходимую музыку за рекордно короткий срок. Так появилась на свет опера-буффа «Образованные женщины» (Le Donne letterate), первое произведение, которое сделало Сальери имя в австрийской столице.

Премьера оперы состоялась в Вене во время карнавала 1770 года. Сальери сильно волновался и в утро премьеры бродил по улицам города от одной афишной тумбы, объявлявшей о его опере, к другой. Его трясло одновременно от страха и от нетерпения. А уже после спектакля он смешался с выходившей из театра шумной толпой, чтобы незаметно послушать отзывы своих первых слушателей. Отзывы оказались вполне благосклонными, и опера даже удостоилась похвалы жившего тогда в Вене знаменитого композитора Кристофа Виллибальда фон Глюка[7].

Первый успех окрылил Сальери, и он принялся работать с утроенной энергией. В результате появились театральный дивертисмент «Дон Кихот на свадьбе Гамачо» (Don Chisciotte alle nozze di Gamace) и, в сотрудничестве с тем же неизменным Джованни Боккерини, пастораль «Невинная любовь» (L'amore innocente).

Так началась карьера одного из самых успешных мастеров оперного жанра конца XVIII века.

А потом вернувшийся в Вену Флориан Леопольд Гассман представил Сальери знаменитому поэту и либреттисту Пьетро Метастазио[8], в доме которого собирались столичные интеллектуалы и артисты.

В то время Метастазио имел в Вене должность придворного поэта. У итальянцев он считался писателем классическим, как Корнель или Расин у французов. Профессор И. И. Давыдов в 30-х годах XIX века характеризовал его творчество так: «В нем совершенная чистота, ясность, нежность, прелесть языка. <…> Часть поэтическая развита слабо, между тем как музыкальная представляет развитие богатое. Метастазий везде музыкален. <…> Мелодии его легки и приятны, но повторяются с небольшой переменой; кто читал один отрывок, тот знает всё. В целом его сочинение часто не имеет значения. Герои любезны, как у Корнеля; героини нежны, как у Расина; в этом его некоторые обвиняли слишком строго, не обращая внимания на потребность оперы. <…> Неоспоримо, что выражение неги в чувствах приобрело Метастазию любовь его современников. Впрочем, у него есть места, совершенно соответствующие достоинству и сильным порывам трагедии. Удивительному успеху произведений Ме-тастазия в целой Европе еще способствовало то, что он был поэт придворный не только по должности, но и по направлению, подобно трагикам века Людовика XIV. Блестящая наружность без глубины; прозаические чувства и мысли, выраженные языком поэтическим; совершенная умеренность в изображении страстей человека; соблюдение приличий со стороны внешней: вот качества, которыми трагические очерки Метастазия заслужили одобрение высшего общества. <…> Немногие произведения Метастазия удержались на театре; изменившийся вкус к музыке требовал и другого содержания драматического. У него мало хоров и почти все арии для одного голоса; они однообразно служат заключением каждой сцене пред отбытием действующего лица»{13}.

Удивительно, но Метастазио, почти всю жизнь прожив в Вене, не знал ни слова по-немецки. При этом каждое воскресенье его дом был открыт для всех желающих поговорить о поэзии и послушать его поэтические импровизации — на итальянском конечно же. Стихи Метастазио, как уже говорилось, были очень музыкальны, и «тонкое ощущение слова, ритма, интонации в устах поэта производило особенно чарующее впечатление. Здесь Сальери смог приобщиться к самым изысканным тонкостям просодии[9] итальянского стиха и их интонационно-музыкального выражения; эти знания он впоследствии по возможности пытался передать и своим ученикам»{14}.

Многие историки музыки отмечают тот факт, что «Сальери был страстным поклонником и приверженцем Метастазио»{15}. В любом случае, несмотря на большую разницу в возрасте, знакомство с этим мастером оперного либретто оказалось для Сальери чрезвычайно важным.

В свою очередь, живший по соседству Глюк так проникся работами молодого Сальери, что вызвался быть его вторым покровителем и учителем. Для Антонио же творчество Глюка стало настоящей путеводной звездой. Как отмечает биограф Сальери Фолькмар Браунберенс, благодаря этому влиянию Сальери стал в Вене не олицетворением «проитальянского» стилевого направления, а представителем «проглюковского тренда» (to the «Gluckist» trend){16}.

В связи с этим музыковед Л. В. Кириллина особо подчеркивает: «Многое в творчестве Сальери совпадает с эстетическими устремлениями венских классиков и несколько расходится с тогдашней итальянской оперной практикой»{17}.

В том же 1771 году Сальери была создана опера «Армида» (Armida) по либретто Марко Кольтеллини[10], основанному на знаменитой поэме итальянского поэта Торквато Тассо[11] «Освобожденный Иерусалим», написанной в 1575 году. Это уже была не комическая опера, а настоящая музыкальная драма. Барочная по своему великолепию «Армида» имела большой успех уже не только на венской сцене, но и на оперных сценах других европейских городов: Гамбурга, Берлина, Майнца, Брауншвейга, Копенгагена и Санкт-Петербурга. Она стала первым полностью опубликованным произведением Сальери.

Эта опера обозначила решающий прорыв в карьере со всеми любезного и остроумного молодого композитора.

А дальше — пошло-поехало. Всего через несколько месяцев из-под пера Сальери вышла комедийная опера «Венецианская ярмарка» (La Fiera di Venezia), вновь созданная по либретто Джованни Боккерини и также имевшая повсеместный успех. Впервые она была представлена в Вене 29 января 1772 года, а потом ставилась с неизменным успехом по всей Европе и имела более тридцати постановок при жизни автора.

Категорически не понравилась «Венецианская ярмарка» лишь одному человеку — его звали Леопольд Моцарт. Он слушал эту оперу в Зальцбурге и отзывался о ней весьма резко. И дело тут не в качестве произведения, а в том, что господина Моцарта к тому времени просто раздражало всё, что имело отношение к Сальери. И всё потому, что у него был сын, который появился на свет 27 января 1756 года. Его звали Иоганнес Вольфганг Готлиб Моцарт (позднее имя Готлиб, «любящий Бога», было заменено на его латинский эквивалент Amadeus — Амадей).

Сам Леопольд Моцарт неплохо разбирался в музыке и достаточно хорошо играл на скрипке. Одно время он был четвертой скрипкой в оркестре архиепископского двора своего родного города Зальцбурга. Но ему этого было мало, и все свои несбывшиеся надежды он перенес на сына, росшего не без его участия «чудо-ребенком» — уже в три года он играл на скрипке и клавесине, а в шесть начал сочинять музыку, хотя его успехи в этой области были явно преувеличены отцом.

Кроме непомерных амбиций Леопольда Моцарта постоянно мучило отсутствие денег, а так как люди XVIII века были без ума от всевозможных «вундеркиндов», то есть детей, в которых вселился божественный гений, он решил извлечь из этого выгоду. Его план был прост — надо показать своего мальчика влиятельным людям, а дальше его несомненный талант уже сам пробьет себе дорогу к какой-нибудь хорошо оплачиваемой должности. В результате Леопольд Моцарт начал возить своего малолетнего сына по гастролям, и в октябре 1762 года тот получил возможность выступить перед императорским двором в Шёнбрунне. Маленький Моцарт играл на клавесине, и перед ним с каждым разом ставились всё более трудные задачи. Он справлялся со всем, вызывая всеобщее восхищение.

Потом Леопольд Моцарт вывел сына на международную арену, отправившись с ним в Париж и Лондон. Безусловно, бесконечные гастроли утомляли ребенка, но он старался не показывать вида. Кончилось же всё это тем, что юный Моцарт тяжело заболел, как тогда говорили, «злокачественной малярией». Пришлось вернуться домой в Зальцбург. Там «вундеркинд» начал сочинять музыку, которая казалась его отцу гениальной, но время шло, а желанных назначений всё не следовало. В 1772 году Вольфгангу Амадею Моцарту исполнилось 16 лет. К тому времени он уже был автором нескольких симфоний, ораторий и опер, но при этом «всего лишь» третьим концертмейстером придворной капеллы провинциального Зальцбурга.

Положение юного Моцарта в Зальцбурге было не слишком завидным, и его отца это бесило. Зальцбургские аристократы-меломаны покровительствовали юному Вольфгангу, охотно слушали его игру, но видели в нем только артиста, то есть человека низкого сословия, общение с которым унизительно для их достоинства. Леопольду Моцарту хотелось «продвинуть» сына в столицу, но тот был еще слишком молод, слишком неопытен, слишком горяч, не умел владеть собой и частенько давал волю языку. Естественно, аплодисменты, сыпавшиеся в Вене на какого-то итальянца, выводили из себя желчного папашу Леопольда. Как во все времена, он и многие подобные ему видели главную причину своих неудач в «понаехавших», которые будто бы протаскивали друг друга на выгодные должности, оттесняя местных музыкантов на второй план.

Тем временем работоспособности Антонио Сальери можно было только удивляться. В том же 1772 году появилась его опера «Похищенная бадья» (La Secchia rapita) по либретто Джованни Боккерини, созданному по поэме Алессандро Тассони.

«Похищенная бадья» — наиболее известное сочинение Тассони. Поэма была завершена в 1615 году, но из-за цензурных сложностей вышла в свет только через шесть лет в Париже. В центре сюжета находилась война, развернувшаяся вокруг деревянной бадьи, стоявшей на городской стене Болоньи и захваченной моденцами. Сюжет поэмы был основан на реальных, но произвольным образом трактованных событиях XIII-XIV веков.

За пять месяцев до «Похищенной бадьи» была написана опера-буффа «Барон старой горы» (Le Barone di rocca antica) на либретто Джузеппе Петроселлини. В 1773 году была создана комическая опера в трех актах «Трактирщица» (La Locandiera) на либретто Доменико Погги по известному произведению Карло Гольдони «Хозяйка гостиницы». Ее премьера состоялась в июне. После этого 23-летний Сальери получил весьма почетное и выгодное приглашение от шведского короля Густава III, которое он, однако, отклонил, рассчитывая на более престижное покровительство в Вене. Будущее показало, что в этом нелегком решении Сальери оказался прав. Дело в том, что летом 1773 года придворный композитор и первый капельмейстер императорской капеллы Флориан Леопольд Гассман серьезно заболел и оказался при смерти. Возник вопрос о преемственности. Тут же в австрийскую столицу примчался из Зальцбурга семнадцатилетний Моцарт — его отец надеялся, что он получит хотя бы одну из должностей Гассмана, когда она окажется вакантной.

Отец и сын добились аудиенции у Марии Терезии. Императрица была наделена прекрасным голосом и ярко выраженным талантом оперной певицы. Музыку он любила и разбиралась в ней очень хорошо. Так что дело тут было не в том, что ей не нравился юный Моцарт, а совсем в другом. Во-первых, после смерти мужа она всё больше и больше погружалась в траур, оставив сыну — Иосифу II — управление империей. Во-вторых, Моцарт в Вене был не один, а среди обилия других прекрасных музыкантов. Наконец, Марии Терезии были неприятны постоянные интриги и скандалы Леопольда Моцарта, тянувшиеся за ним длинным шлейфом и отражавшиеся на репутации сына.

Осознав в конце концов, что шансов на получение какого-либо места при дворе нет, Моцарты в октябре того же года снова вернулись в Зальцбург.


ПРИДВОРНЫЙ КОМПОЗИТОР

Флориан Леопольд Гассман скончался 21 января 1774 года в Вене в возрасте неполных сорока пяти лет. После этого основное его место первого капельмейстера императорской капеллы получил 63-летний композитор Йозеф Бонно[12], а 24-летнему Антонио Сальери досталась должность придворного композитора камерной музыки. Кроме того, Иосиф II назначил Сальери заместителем капельмейстера итальянской оперы в Вене, а это означало, что молодой человек занял один из самых важных музыкальных постов в Европе.

Столица Австрии в то время стала главным центром распространения оперы — точнее двух ее главных разновидностей: опера-сериа (серьезной) и опера-буффа (комической). В начале XVIII века Северная Италия оказалась под властью австрийцев, и ее уроженцы ответили на это музыкальным «завоеванием» Вены. Это означало, что наиболее почитаемые вокальные произведения — оперы, оратории, мессы — писались и исполнялись в основном итальянцами и по-итальянски, хотя композиторы-неитальянцы вполне могли получить заказ на итальянскую оперу или ораторию. Впрочем, в музыке, писавшейся на немецкие тексты, действовали примерно те же правила.

Неизвестно, встретился ли в ту пору Сальери с семнадцатилетним Моцартом. Мы знаем только, что последний присутствовал на представлениях опер Сальери «Венецианская ярмарка» и «Трактирщица». И хотя «Венецианская ярмарка» не понравилась его отцу, один из мотивов оперы потом послужил Моцарту-сыну основой при создании вариации для клавира, а Йозеф Гайдн ввел эту же тему в менуэт дивертисмента.

Австрийский музыковед Леопольд Кантнер в своей статье «Сальери: соперник Моцарта или образец для подражания?» рассказывает об отношениях Моцарта и Сальери следующее: «В чем состояли претензии Моцарта к Сальери? К примеру, он пишет, что в глазах императора Сальери имел большой вес, а сам он, Моцарт, никакого. Не надо, однако, думать при этом, будто дело обстояло так, что Сальери втерся в доверие к императору, оттеснив Моцарта. Было как раз наоборот. Это Моцарт пытался оттеснить Сальери, чего ему не удалось. От своего отца унаследовал Моцарт вот эту фобию — “итальяшки” — и всё валил на “итальяшек”. Действительно, итальянцы были очень влиятельны в Вене, и это ему представлялось препятствием для собственного успеха. Обстоятельство, не имеющее никакого отношения к качеству произведений Моцарта. Конечно, они заслуживают самой высокой оценки. И все же именно Моцарт пытался оттеснить от императора итальянцев ради собственного преуспевания. <…> За свою игру на фортепиано Моцарт удостоился от императора нескольких комплиментов, однако в опере он еще не мог преуспеть. Ему было нечего показать, кроме “Идоменея”, а эту оперу в Вене никто не знал. Поэтому дело обстояло совсем не так, как это представляет Моцарт: будто итальянцы строили против него козни. Скорее, это он пытался делать карьеру за счет итальянцев. И это ему не удалось. Затем он переворачивает всю картину и представляет себя жертвой какой-то камарильи, которой, собственно говоря, и не было»{18}.



Пока отец и сын Моцарты злобствовали, Сальери после смерти Гассмана принял на себя заботу о его двух малолетних дочерях и «подготовил их к оперной карьере. Обе они сохранили признательность своему воспитателю и педагогу»{19}.

Об этом периоде жизни композитора Арсений Волков в своей статье «Семь смертных грехов Антонио Сальери» с некоторым оттенком пренебрежения пишет:

«Итальянец, хваткий провинциал, с шестнадцати лет активно работавший в имперской столице Вене, он служил капельмейстером в Итальянском департаменте Венской оперы, не отказывался ни от каких спектаклей — и пользовался среди певцов репутацией “удобной подставки под голос”: всегда ждал, никогда не забегал вперед, чутко аккомпанировал и аккуратно разучивал чужие арии с капризными премьерами и примадоннами. Можно было спокойно заниматься этим всю жизнь, но тогда бы классический “трудоголик” Сальери в историю вообще не попал, даже с черного хода»{20}.

С подобным мнением трудно согласиться. «Удобная подставка под голос» стала не просто руководителем оркестра — именно так с немецкого языка переводится слово Kapellmeister (Kapelle — оркестр или хор, Meister — руководитель). Чтобы иронии стало поменьше, подчеркнем, что в 1778 году Сальери стал первым императорским капельмейстером, а это была самая высокая в Вене музыкальная позиция, на которую случайные люди не попадали. Например, главным капельмейстером в Вене много лет был композитор Глюк, начавший реформу оперы и балета и предопределивший тем самым славу венской классической музыкальной школы.

Мнение чешского музыковеда Камилы Халовой только подтверждает сказанное:

«Опера в XVIII веке была ведущим видом искусства и модным развлечением. Вполне естественно, что человек, которому было поручено сочинять оперы для императорского двора и который отвечал за представления в императорском театре, пользовался большим уважением и доверием высших представителей монархии»{21}.

В биографии Моцарта Марселя Бриона читаем: «Несмотря на свои первые венские успехи, Вольфганг остается непризнанным и почти неизвестным. Люди восхищались его блестящими качествами и виртуозностью. <…> Им нравились то легкое опьянение, которое приносила его музыка, живое волнение, тут же рассеиваемое улыбкой, драматичность, которая давала понять, что ее не следует принимать всерьез. В столице восхищались прежде всего виртуозом, исполнителем, о котором император сказал на своем немного странном французском, что у него решительный талант, а потом уже автором этой веселой музыки, которая ласкала слух и трогала сердце достаточно для того, чтобы напомнить о его существовании, но не до такой степени, чтобы заставить страдать»{22}.

Особую сложность положению Сальери придавало то, что он был иностранцем на должности, о которой австриец Моцарт и мечтать не смел. Оклад и чин, на который претендовали многие местные музыканты, достался, как сейчас принято говорить, «инородцу», человеку, говорившему по-немецки плохо и с заметным акцентом. Это было удивительно и вполне доказывает то, что Сальери не был всего лишь «трудоголиком», как это утверждают некоторые современные авторы. Конечно, об этом более авторитетно могли бы рассказать такие ученики Сальери, как Бетховен, Лист или Шуберт, но к их отношениям с нашим героем мы вернемся позже.


ЖЕНИТЬБА

В 1774—1775 годах из-под пера Сальери вышли еще две оперы-буффа: «Сердечное бедствие» (La Calamita de'cuori) и «Притворная дурочка» (La Finta scema). А потом он полюбил и удостоился ответного чувства. Подругой жизни мечтательного и пылкого юноши стала дочь чиновника финансового ведомства Терезия Хельферсторфер (Helferstorfer), которая была почти на четыре года моложе его.

Терезия родилась в 1754 году и была дочерью Карла Якоба Хельферсторфера. Кстати сказать, она была не чужда музыке и приходилась кузиной ставшей в скором времени известной венской пианистке Йозефе Барбаре Ауэрнхаммер (1758-1820).

Когда они поженились? Вопрос этот спорный: одни авторы утверждают, что в 1774 году, другие — что годом позже. Например, справочник Кристиана Бланкенштейна-Халамы уверяет, что «Сальери в 1774 году женился на дочери чиновника Терезии Хельферсторфер, от которой у него родилось восемь детей»{23}. С другой стороны, в авторитетной «Биографической энциклопедии композиторов» Грина сказано: «В 1775 году он женился на Терезии Хельферсторфер»{24}.

Так когда же Сальери женился? Получить надежный ответ на этот вопрос удивительно сложно, и для этого имеются две причины. Во-первых, Сальери сам немного мистифицировал точную хронологию событий; во-вторых, все его современные биографы обращались к одному первоисточнику, который они не в состоянии были правильно интерпретировать.

Например, сам Сальери писал, что ухаживать за своей будущей женой начал в 1775 году. Вот его слова: «В течение этого года я познакомился с ангелом, которого Бог назначил моей женой. В 1775 году я давал уроки музыки одной молодой графине, которая получала образование в монастыре Святого Лоренца. <…> В этом монастыре находились и другие девушки <…> и, когда заканчивались занятия, они в сопровождении своих опекунов обычно проходили через музыкальную комнату в столовую. В первый же день моих уроков одна из этих девушек со стройной фигурой, несколько более высокая, чем остальные, примерно восемнадцати лет, одетая в розовую тафту[13], произвела на меня очень сильное впечатление»{25}.

Далее Сальери описывает свои душевные терзания, когда он не решался подойти к незнакомой девушке, которая тоже испытывала робость. В конце концов он всё же осмелился заговорить с ней по-французски, и ему было разрешено сопровождать ее от собора Святого Стефана до дома. Сальери навел справки: отец Терезии был уважаемым человеком и жил в собственном доме недалеко от собора. Тот факт, что отец Терезии был еще жив во время ухаживания, доказывает, что 1775 год указан Сальери неправильно — ведь Карл Якоб Хельферсторфер, родившийся в 1722 году, умер от инсульта 24 января 1774 года. Опекуном своей дочери и двух сыновей он оставил Леопольда Хофмана. Это был весьма состоятельный вдовец средних лет, и Сальери поспешил к нему, чтобы сделать официальное предложение Терезии.

О богатом опекуне Терезии можно еще сказать, что он служил капельмейстером в соборе Святого Стефана и тоже был одним из претендентов на пост Флориана Леопольда Гассмана при дворе. После смерти своей первой жены Марии Терезии (урожденной Майер) Хофман быстро утешился, женившись вновь — на этот раз на дочери ювелира Анне Киермайер.

В 1955 году Роберт Хаас впервые опубликовал брачный контракт Сальери, датированный 10 октября 1774 года. Но почему же мы до сих пор находим в литературе совсем другие даты?

Историк Джон Райе, который, несомненно, обратил внимание на несоответствие даты контракта словам самого Сальери, пишет в своей книге «Ан-тонио Сальери и венская опера» следующее: «Согласно брачному контракту, Антонио женился на Терезии 10 октября 1774 года. Но Мозель, цитируя Сальери, перенес его ухаживания и брак на следующий год — 1775-й. Как мы можем объяснить неправильное определение Сальери даты такого важнейшего события? Возможно, имело место обычное помутнение памяти или же он чувствовал себя неловко из-за того, что его ухаживания и брак оказались слишком близки к дате смерти Гассмана»{26}.

Объяснение этой путаницы довольно просто: Сальери женился 10 октября 1775 года, и дата его официального брачного контракта неправильна.

Если всмотреться в этот документ, легко увидеть, что дата написана другой рукой и, очевидно, была добавлена через какое-то время. Это рука Сальери, который после смерти жены в 1807 году должен был представить документ в гражданский суд Венского магистрата, чтобы заявить о своем праве на наследство. Очевидно, он увидел, что документ не имеет даты, вписал ее по памяти и ошибся. В конце концов, 1774 год ознаменовал собой поворотный момент в его биографии — он получил должность при дворе, что позволило ему жениться. Задержка же свадьбы до 10 октября 1775 года, по всей видимости, была вызвана распределением наследства умершего отца невесты.

В записи, хранящейся в архиве собора Святого Стефана, четко указана дата 10 октября 1775 года. Там написано:

«Благородный герр Антон Сальери, императорский и королевский музыкант и композитор, бакалавр, родившийся в городе Леньяго в Венеции, живущий на улице Фрайунг в епископском доме № 316.

Благородная фройляйн Терезия Хельферсторфер, родившаяся здесь, законная дочь Карла Хельферсторфера, клерка банка депутации министерства, живущая в монастыре Святого Лоренца.

Свидетелями были герр Леопольд Аугенбрюкер, доктор медицины, и герр Леопольд Хофман, капельмейстер при соборе Святого Стефана.

Оба вступили в брак после принятия присяги. Они были обручены 10октября 1775 года»{27}.

Комментируя этот документ, Микаэль Лоренц отмечает, что «Ева Мария Терезия Хельферсторфер родилась 22 апреля 1754 года и была первым ребенком Карла Якоба Хельферсторфера, работника банка администрации министерства финансов; ее матерью была Катарина, урожденная Тиммер, внучка регента церковного хора Матиаса Тиммера»{28}.

Таким образом, проблему неправильной датировки свадьбы Сальери можно резюмировать следующим образом: Роберт Хаас упоминает правильную дату свадьбы Сальери мимоходом, а более надежным источником является архив собора Святого Стефана. Соответственно, если бы Роберт Хаас, заметив некоторые несоответствия в датах, прямо бы указал на них, многих недоразумений можно было бы избежать. Рудольф Ангермюллер, другой биограф Сальери, не попытался проверить оригинал брачного контракта и опубликовал версию Хааса со всеми его ошибками. Соответственно, Фолькмар Браунберенс, также указывающий на октябрь 1774 года, просто привел данные Хааса, не проверив их.

Вместе со своими младшими братьями Энгельбертом и Иоганном Баптистом Хельферсторферами Тереза владела домом 1115 — сегодня это Шпигельгассе, дом 11, замененный на новое здание в 1848 году. Это позволило Сальери жить в собственном доме всю оставшуюся жизнь.

Богатство семьи Хельферсторфер было основано на двух обстоятельствах. Прежде всего, на имени прадеда Терезии, итальянца по происхождению и шляпника, Антона Зерлети (Zerleti): он умер в 1694 году, и его вдова София, умершая в 1737 году, завещала дом трем своим внукам, одним из которых был Карл Якоб Хельферсторфер. А также — на экономических навыках Карла Якоба, который не только выкупил акции у двух других наследников в 1752 году, но в 1763 году также сумел приобрести соседнее здание в Геттвейгергассе. В 1771 году два старых дома уже были заменены на новые здания, одно из которых в конечном итоге стало собственностью будущей жены Антонио Сальери и двух ее братьев.

* * *

Итак, познакомились Антонио и Терезия в начале 1774 года или даже в конце 1773 года, и условием женитьбы стала возможность будущего главы семьи самостоятельно нести расходы по ее содержанию. Сальери заявил, что получает ежегодно 300 дукатов как капельмейстер итальянских опер, 100 дукатов как композитор и 300 дукатов за уроки. Ему дали понять, что этого недостаточно. Когда император узнал о подобного рода проблемах, он поднял композиторскую зарплату Сальери со 100 до 300 дукатов[14].

Те, кто общался с Сальери в то время, описывают его как человека маленького роста с приветливой улыбкой, большого педанта по части костюма — он не блистал дорогими или вычурными деталями, но как раз этим весьма эффектно выделялся из среды придворных «павлинов». Он был всегда элегантен, подтянут, в парике и безупречно выбрит. В свою очередь, Терезию вряд ли можно было назвать красавицей, но женщиной она считалась доброй и порядочной. У них с Антонио получилась отменная семья, давшая счастливым родителям восьмерых детей.

Первый ребенок (дочь Йозефа Мария Анна) появился на свет 9 января 1777 года, второй (дочь Франциска Ксаверия Антония) — 9 августа 1778 года, третий (дочь Франциска Антония) — 10 марта 1781 года. 18 сентября 1782 года наконец-то родился сын, которого назвали Алоисом Энгельбертом. Потом родились еще четыре дочери. К сожалению, из этих восьмерых детей только троим довелось пережить самого Сальери. Кто-то ушел из жизни в совсем юном возрасте (тогда это не было редкостью[15]), дочь Элизабета Йозефа, родившаяся в 1786 году, умерла от кори в семь лет, а дочь Франциска Антония скончалась от пневмонии, не дожив четырех дней до своего пятнадцатилетия.

Вряд ли мы сейчас в состоянии понять, что чувствовали тогдашние матери, теряя одного ребенка за другим. Но ситуация в семье Сальери была еще более трагической: ему пришлось хоронить детей, проживших достаточно долго, к которым они с женой уже привыкли, приросли всей душой и смерть которых стала настоящей потерей, способной разрушить представления родителей о справедливости…

Отношения Сальери с женой можно назвать очень хорошими. Несмотря на то, что нравы в те времена были достаточно свободными, Сальери своей жене не изменял и официальных любовниц не имел. Многим авторам это кажется невероятным, а посему и переходит из одной книги в другую совершенно ни на чем не основанная версия о том, что любовницей композитора была его ученица Катарина Кавальери. Впрочем, это и не версия даже, а просто бездоказательная «фразочка», которая с упорством, достойным лучшего применения, переписывается из одного текста в другой. Вот несколько типичных примеров подобного «творчества», авторов которых даже нет смысла называть:

Вы были знакомы с Катариной Кавальери? Взгляд ее сделался бесстрастным.

С Кавальери, которая пела партию Констанцы в «Похищении из сераля», — пояснил Джэсон.

— Ах, с ней! Да, я знала Кавальери.

— Говорят, она была любовницей Сальери. Констанца пожала плечами, словно не придавая

этому значения…

Император предоставлял самые выгодные заказы Сальери, а не Моцарту.

Тогда почему Моцарт давал Кавальери роли в своих операх, если она была любовницей Сальери?

— Она была примадонной императорской оперной труппы, а эта труппа пользовалась поддержкой трона. Моцарт не мог отказывать ей в ролях…

— Некоторые, к примеру, Сальери, находили ее красивой, — язвительно произнесла Алоизия. — Он прославился своим пристрастием к дивам, кастраты были ему ни к чему, да и выходили из моды, а Кавальери была полногрудой, полнотелой тевтонской красоткой и исполняла все его прихоти…

Итак, Катарина Кавальери. Ее настоящим именем было Франциска Магдалена Йозефа Кавальер, и родилась она 19 февраля 1760 года в пригороде Вены (по другим данным — 18 марта 1755 года). Ее отец Иозеф Кавальер был руководителем хора в одной из церквей. Ученицей Сальери она стала в 1774 году, а дебютировала на сцене в 1775 году, в опере «Мнимая садовница» (La Finta Giardiniera) Паску — але Анфосси. В том же году она исполнила одну из ролей в опере Сальери «Притворная дурочка» (La Finta scema). Потом она вошла в состав труппы Немецкой национальной оперы, открытой указом Иосифа II в 1778 году. В операх Моцарта в период с 1778 по 1782 год она исполнила около двадцати партий, и композитор утверждал, что она — певица, которой нужно гордиться. Продолжала Катарина Кавальери петь и в операх Сальери, а также в его специально созданных для ее голоса ораториях. Умерла она трагически рано, 30 июня 1801 года, так и не обзаведясь семьей.

Катарина Кавальери, обладая удивительным сопрано, по праву считалась одной из самых выдающихся оперных певиц своего времени. И конечно же Сальери обожал ее. Но как? Как прекрасную певицу, не более того. Так откуда же берутся сведения о том, что они были любовниками? Подобного рода «сенсации» рождаются очень просто. Вот, например, что писал жене после представления «Волшебной флейты» сам Моцарт:

«Вена, 14 октября 1791 года. Дорогая и прекрасная женушка! Вчера, в четверг 13-го, Хофер сопровождал меня, и мы пошли повидать Карла. Мы пообедали там и вернулись в карете. В шесть часов я поехал за Сальери и Кавальери, и я привез их в свою ложу. Затем я поспешил за твоей матерью и Карлом, которых оставил у Хофера. Ты не можешь себе представить, как Сальери и Кавальери были любезны и как музыка, текст и постановка понравились им. Они оба сказали мне, что это опера, достойная быть представленной на самых торжественных праздниках величайших монархов мира»{29}.

А вот текст нашего современника Эдварда Радзинского:

«Из дневника. 14 октября 1791 года. Я продолжаю пожинать плоды. На днях был на премьере “Волшебной флейты”. Зал переполнен. Моцарт ввел в мою ложу Сальери и его любовницу — певицу госпожу Кавальери. Сальери, как всегда, начал рассказывать о своих триумфах. Я давно примирился: жрецы искусства с интересом могут говорить только о себе. В кульминации рассказа, к счастью, погас свет и заиграли увертюру. Опера прошла великолепно. Даже Сальери был растроган и впервые забыл говорить о себе. Когда вошел Моцарт, Сальери его обнял»{30}.

Вроде бы почти одно и то же. Но у Моцарта нет ни слова о том, что Кавальери — любовница Сальери. А у Радзинского эти слова есть. Конечно, ведь он писатель и имеет право высказываться так, как ему вздумается. А то, что этим бросается тень на порядочного человека — какая разница? Главное, чтобы читалось интересно. А интересно, когда есть какая-то интрига, какое-то «грязное белье» или «скелет в шкафу»…

Добавим к этому цитату из книги Б. Г. Кремнева о Моцарте, и злобный колдовской отвар готов:

«Главарем враждебной Моцарту партии была певица Катарина Кавальери. Она ненавидела Моцарта так, как может ненавидеть только любящая женщина. Она любила Сальери и, похоже, была любима им. Для нее, женщины некрасивой и страстной, избалованной большим успехом у публики, но лишенной успеха у мужчин, эта любовь была больше, чем сильным чувством. Она была для нее жизнью. Сальери же, вообще-то мрачный, становился мрачнее ночи, как только разговор заходил о Моцарте. <…> И хотя Сальери был скрытен и неразговорчив, сердце любящей женщины подсказывало Кавальери, что это не только зависть — это страдание»{31}.

Как и за что можно ненавидеть композитора, в операх которого ты исполняешь главные партии? Это, похоже, никого не заботит. Главное же заключается в том, что таким вот простейшим способом можно опорочить практически любого человека. Казалось бы, Сальери пришел со своей ученицей на представление оперы Моцарта, и они оба похвалили ее, очень порадовав этим автора музыки. Так нет же: они, оказывается, любовники, сам Сальери завидует и страшно страдает от этой зависти, а она, «некрасивая и страстная», еще и ненавидит Моцарта, как любящая женщина…

Утверждается, что есть два вида логики — обычная и женская, но, похоже, есть и третий вид — логика писателя-фантазера, ищущего сенсацию там, где ее нет и никогда не было. На самом деле певица-сопрано Катарина Кавальери никогда не была любовницей Сальери. Композитор любил свою жену, и «семейная жизнь была очень важна для него»{32}.

Да, Сальери, ценя талант Катарины, покровительствовал ей. Да, он обожал свою ученицу, как обожал всё, связанное с хорошей музыкой. Всё это так, но в этом нет ничего предосудительного, ибо Сальери всегда хранил верность своей жене, памятуя об обете, данном на обряде венчания. Конечно, многим авторам, противопоставлявшим Сальери «праздному гуляке» Моцарту, очень хотелось найти изъяны и у него, и они это делали, но к реальному маэстро это не имеет никакого отношения.

Сальери отнюдь не был Казановой, но его харизма не могла не привлекать к себе в том числе и его учениц. Однако от этого до определения «любовница» — пропасть. Такая же, как между понятиями «любовница» и «любимая ученица». Именно по этой причине серьезные итальянские авторы предпочитают, например, такие выражения, как protetto (протеже) и un sentimento platonico та molto intenso (чувства платонические, хотя и очень сильные).

А вот, например, что пишет англоязычный биограф Моцарта Джулиан Растон:

«Кавальери (урожденная Кавальер) Катарина (1755-1801), сопрано, первая исполнительница партии Констанцы. Ученица и фаворитка Сальери (но не его любовница, как это часто утверждается), она перешла в “Бургтеатр” в 1783 году»{33}.

Кристина Томпсон называет Кавальери «платонической любовницей» Сальери (hisplatonic mistress){34}.

А вот отрывок из книги Александера Тэйера «Сальери: противник Моцарта»:

«Моя жена обычно сидела с двумя из моих дочерей, работая за столом около моей постели. Мой сын занимался уроками за моим письменным столом, две дочери помладше находились в соседней комнате. Они были заняты вязанием и присматривали за тремя маленькими дочерьми, игравшими со своими куклами. Я лежал в постели и, чередуя чтение и размышления, наслаждался этой картиной, столь радостной для меня. В семь часов жена и дети совершали вечерние молитвы и снова продолжали свои разнообразные занятия. Попозже вечером сын садился за фортепиано и, если кто-то из сестер просил, играл вальс, и девочки радостно кружились. В девять жена и слуга приходили ко мне, чтобы погреть паром мою больную ногу или выполнить другие предписанные врачом процедуры. Одна из старших дочерей затем приносила мой суп, и через полчаса жена, сын и семь моих дочерей собирались вокруг. Жена целовала меня, остальные целовали мне руку и желали спокойной ночи. Как легко, радостно пролетали эти вечера!»{35}

Отметим, что данный отрывок представляет собой воспоминания Сальери, датированные январем 1788 года, когда композитор был прикован к постели из-за сильных ревматических болей в колене. Прочитав подобное, невольно задаешься вопросом: как же, наверное, трудно «высасывать из пальца» всякие гадости про такого человека?


«ПОД КРЫЛОМ» У ГЛЮКА

Став «музыкальным фаворитом» Иосифа II, Сальери на протяжении длительного времени находился в центре культурной жизни австрийской столицы. Он не только осуществлял постановки и дирижировал спектаклями, но и управлял придворной певческой капеллой. Кроме того, в его обязанности входило наблюдение за музыкальным обучением в казенных учебных заведениях Вены.

Совершенно очевидно — это была головокружительная карьера! Притом ее сделал в императорской столице не австриец, а чужак, пришелец, «итальяшка», как любили выражаться отец и сын Моцарты. Можно смело утверждать, что Вена стала для уроженца Леньяго второй родиной.

Биограф Сальери Адольф Жюльен пишет:

«Шел 1775 год. В это время в таланте молодого композитора произошли серьезные изменения, которые потом имели самое счастливое влияние на остальную часть его карьеры и обеспечили славу его имени в будущем. До сих пор Сальери беспокоился только о прелести мелодии, об очаровании вдохновения, но уделял мало внимания выразительности своих арий, их точному совпадению с драматической ситуацией или чувствами персонажей: он довольствовался тем, что давал свободу своему мелодическому воодушевлению. Однако энтузиазм, вызванный новаторскими, почти революционными опытами Глюка, пошатнул его веру и развернул ее в направлении этих новых идей»{36}.

Сказанное нуждается в пояснениях. До знакомства с Глюком Сальери считал, что в опере поэзия вторична, что слова пишутся исключительно для поддержания музыки. Глюк же отличался совершенно противоположным взглядом — он говорил, что музыка должна «соображаться с текстом», что для создателя оперы исходная точка творчества — это живое представление характеров действующих лиц, драматургия их взаимоотношений.

Между тем итальянская опера[16] в Вене весной 1776 года была закрыта Иосифом II, увлеченным мыслью о развитии немецкой национальной оперы — зингшпиля[17]. Имея основательное музыкальное образование, он не любил ни Глюка, ни Гайдна, но при этом считал необходимым покровительствовать всему немецкому, а посему старался не обнаруживать пристрастия к иностранному. В результате венский Бургтеатр[18] был передан немецкой драматической труппе. Придворная же итальянская труппа получила право давать лишь два спектакля в неделю, а потом и вообще была распущена. Связано это было еще и с врожденной скупостью Иосифа II — ведь немецкая опера с ее простыми декорациями и костюмами стоила несравненно меньше итальянской.

Видимо, по этой причине творческая активность Сальери в тот период была не так велика, как обычно. В 1776 году, например, он сочинил большую ораторию для очередного концерта Венского музыкального общества. Это общество, которому было суждено сыграть исключительную роль в музыкальной жизни австрийской столицы и, пожалуй, всей Европы, было основано пятью годами ранее Флорианом Леопольдом Гассманом. Его основной задачей стало создание и поддержание пенсионных фондов для вдов и сирот музыкантов. Концерты общества, даваемые на Рождественский и Великий пост, носили благотворительный характер.

В 1778 году по рекомендации Глюка, явно рассматривавшего молодого композитора как своего преемника, Сальери уехал в Италию, получив там чрезвычайно почетный заказ написать оперу для открытия заново отстроенного после пожара оперного театра в Милане. Этот театр, известный сейчас под названием «Ла Скала», был открыт 3 августа 1778 года великолепным представлением оперы Сальери «Признанная Европа» (L'Europa riconosciuta)[19].

Действие оперы происходит в финикийском городе Тире, охваченном жестокой политической борьбой. Главный персонаж, дочь местного царя по имени Европа, когда-то, согласно легенде, была похищена Зевсом, явившимся в виде белого быка, и доставлена на спине быка на остров Крит, где Зевс принял вид прекрасного юноши и овладел ею. Сейчас же она, вернувшись, помогает разрешить все разногласия в городе, открыв свою подлинную личность — отсюда и название «Признанная Европа».

На премьере 3 августа 1778 года партию Европы исполняла сопрано Мария Бальдуччи, партию Астерио — сопрано (кастрат) Гаспаре Пакьеротти, партию Семелы — сопрано Франческа Лебрен, партию Иссея — меццо-сопрано (кастрат) Джованни Рубинелли, а партию Эгиста — тенор Антонио Прати.

Из Милана композитор отправился в Венецию, где принялся за работу по заказу местного оперного театра Сан-Моизе. В результате во время карнавала, 28 декабря 1778 года, в Венеции состоялась премьера оперы Сальери «Школа ревнивых» (La Scuola de'gelosi). Это была комическая опера на либретто очень известного в то время итальянского поэта Катерино Маццолы, основанном на сюжете одного из ранних произведений Карло Гольдони. За этим последовали более сорока премьер в разных театрах Европы: в Дрездене, Праге, Варшаве, Лондоне, Задаре, Париже, Неаполе и Лиссабоне. Это был настоящий успех, о котором Моцарт в то время не мог и мечтать…

Впоследствии Сальери была написана новая версия оперы «Школа ревнивых» на либретто поэта Лоренцо да Понте, которая была поставлена в Вене на сцене Бургтеатра 22 апреля 1783 года. Кстати сказать, Лоренцо да Понте написал потом «Мемуары», в которых рассказывается, как, приехав в Вену, он был представлен Сальери и либреттисту Пьетро Метастазио. Произошло это следующим образом — Лоренцо да Понте пришел к Катерино Маццоле и сказал: «Дорогой друг, благодарю вас за всё, что вы сделали для меня, но теперь я уезжаю в Вену. Не могли бы вы сообщить об этом вашим венецианским друзьям?»

И тогда Маццола взял лист бумаги и написал записку, адресованную Антонио Сальери. Записка была следующего содержания:

«Друг Сальери, мой любимый да Понте передаст вам эти строки; сделайте для него всё, что вы сделали бы для меня: его сердце и разум того заслуживают»{37}.

Далее Лоренцо да Понте пишет:

«Сальери в то время был одним из первых композиторов, любимцем императора и близким другом Маццолы. Человек очень умный, он просто обожал литературу Эта записка, которую я ему передал сразу же по приезде, стала источником всех милостей, которыми я был осыпан в Вене»{38}.

Не зная немецкого языка, да Понте поначалу общался исключительно с итальянцами. Он был представлен, к примеру, знаменитому либреттисту Пьетро Метастазио — вскоре, в 1782 году, тот умер, и Лоренцо да Понте рассчитывал занять его место.

В своих «Мемуарах» он вспоминает:

«До меня дошли слухи, что император собирается открыть новый итальянский театр в столице. Идея, что предложил мне Маццола, вспомнилась мне, и я захотел стать придворным поэтом. Я уже давно мечтал о восхищении правителя, о котором ежедневно слышал всё новые и новые подтверждения его человечности и величия; и это чувство поддержало меня в моих ожиданиях. Я пошел к Сальери, и он не просто польстил моим надеждам, но и предложил поговорить обо мне с генеральным интендантом театров и, если потребуется, с самим государем. <…> И он сделал всё так, что в первый раз, когда я имел честь быть представленным императору, это не выглядело передачей моей просьбы. <…> Восхваления Иосифа II были у всех на устах, и повсюду его называли самым совершенным правителем, а посему мысль о том, что я предстану перед ним, вызвала во мне ощущение всеподавля-ющей застенчивости. Но дух доброты, лежавший отпечатком на его благородном лице, его мягкость и простота манер, лишенных всякой пышности, позволили мне забыть, что я нахожусь перед венценосной особой»{39}.

В результате при содействии Сальери да Понте был не просто представлен австрийскому императору, но и удостоен краткой аудиенции, в завершение которой Иосиф II спросил, сколько драм тот успел сочинить.

— Ни одной, ваше величество, — честно ответил итальянец.

— Хорошо, хорошо, — ответил с улыбкой император, — значит, ваша муза еще совсем девственна.

Лоренцо да Понте пишет:

«Потом он отпустил меня. Мое сердце переполнялось радостью, благодарностью и восхищением его августейшей персоной. Это, без сомнения, был один из самых приятных моментов в моей жизни, и я никогда не смогу забыть его. Мое счастье не знало границ, когда пришел Сальери и сказал, что мне повезло и я понравился; эти слова поддерживали меня во время моей короткой театральной карьеры в Вене. <…> Они руководили моим вдохновением при сочинении произведений, которые я представлял для императорского театра. И именно они позволили мне выйти победителем из борьбы, которую я вынужден был вести с жалкой сворой педантов и голодных писателей, с завистливыми подонками, настоящей чумой от литературы…»{40}

Как видим, Лоренцо да Понте не жалеет уничтожающих эпитетов для описания своих конкурентов, которые, как и он, мечтали занять место, освободившееся после смерти Метастазио. Одним из таких конкурентов был Джованни Баттиста Касти — талантливый либреттист, работавший с такими популярными композиторами, как Сальери и Джованни Паизиелло. Антонио Сальери, находясь над этой схваткой, здорово помог своему соотечественнику, только начинавшему карьеру в Вене. Более того, он даже согласился поработать с ним вместе над очередной оперой. Именно в этот момент в Вену приехала на гастроли великолепная труппа, составленная из самых известных в Италии певцов, и конечно же многие либреттисты бросились предлагать им свои произведения.

Лоренцо да Понте, позабыв про скромность, пишет:

«Я должен был из уважения к Сальери доверить ему написать музыку к моему первому произведению; он действительно был одним из первых мэтров того времени. Я предложил ему на выбор несколько разных сюжетов. К несчастью, выбор пал на сюжет, наиболее лишенный признаков будущего успеха: это был “Богач на день”. Я начал работу, и мне не потребовалось много времени, чтобы понять разницу между идеей и ее осуществлением. По мере того как я писал, проблемы под моим пером множились без конца. Сюжет не давал мне ни достаточного количества характеров, ни ситуаций, способных поддерживать зрительский интерес в течение двух или трех часов, пока должно было идти представление. <…> После всего сказанного нетрудно представить сложность положения, в котором я оказался; 20 раз я хотел бросить всё написанное в огонь и попросить отставки. Тем не менее, совсем сломав себе голову и перемолившись всем святым, я подошел к концу и завершил пьесу. Потом я спрятал ее в глубине стола и достал лишь через две недели, чтобы перечитать уже с более холодной головой. Она мне показалась еще более жалкой, чем раньше; однако нужно было сдавать работу Сальери, который уже закончил первые сцены и не давал мне покоя по поводу остального»{41}.

Понятно, что Сальери торопил своего протеже: такой шанс упускать было нельзя. Но да Понте всё тянул и тянул, и Сальери уже начал нервничать. Когда же композитор увидел окончательный вариант либретто, он сказал: «Это хорошо написано. Тут есть арии и сцены, которые мне нравятся, но нужно будет сделать кое-какие изменения — для увеличения эффекта музыки, а не по какой-то другой причине».

«Что же это оказались за изменения? — пишет в своих «Мемуарах» Лоренцо да Понте. — Искалечить, удлинить или укоротить почти все сцены, вставить новый дуэт, изменить слог в середине одной арии, добавить хоры, которые пелись бы… немцами! Устранить почти все речитативы и, следовательно, нанести ущерб развитию сюжета…»{42}

Короче, Лоренцо да Понте был взбешен. Он не только не последовал указаниям более опытного мастера, но и принялся спорить с ним, совершенно не понимая, что конкуренты не дремлют и затягивать процесс до бесконечности нельзя. А ведь конкурентами были Джованни Паизиелло и Джованни Баггиста Касти, очень популярные в тот момент и в Италии, и в Вене. Впрочем, да Понте понимал это, ибо сам же написал, что «в Вене только и говорили, что о Касти и Паизиелло»{43}. В итоге они всё сделали раньше и успех их оперы был огромным. Да и могло ли быть иначе, если певцы были безупречны, декорации и костюмы — красивы, а музыка — божественна?

Соответственно, Сальери потом в течение года не мог представить «Богача на день». За это время он успел съездить в Париж, откуда вернулся под впечатлением от музыки Глюка, которая, как признается Лоренцо да Понте, «сильно отличалась от нашей»{44}.

Всё это, наложившись одно на другое, привело к тому, что композитор поругался со своим либреттистом. Как пишет Лоренцо да Понте, «Сальери однажды даже торжественно поклялся, что лучше даст отрубить себе руку, чем напишет хоть ноту на мои стихи»{45}. На самом деле, они еще будут работать вместе (над операми «Аксур, царь Ормуза», «Верный пастор» и «Цифра»), но это будет позже. Пока же победил Джованни Баттиста Касти. В связи с этим Лоренцо да Понте вспоминает: «Что касается Касти, то он вел со мной войну другим способом: он вставал на мою защиту, но его похвалы наносили мне больше вреда, чем это сделала бы честная критика»{46}.

При этом сам да Понте особой честностью не отличался. Редактор немецкого издания его «Мемуаров» Густав Гугиц усиленно предостерегает читателей от безоговорочного доверия «показаниям» либреттиста. Его настоящие имя и фамилия — Эммануэле Конельяно. При крещении семьи отца, еврея по национальности, он в 1763 году получил имя крестившего его епископа Лоренцо да Понте. Потом учился в духовной семинарии, а в 1773 году стал аббатом, хотя никогда не выполнял обязанностей священника. Он преподавал литературу и красноречие в семинарии Тревизо, но был оттуда уволен то ли за радикальные политические взгляды, то ли за распутство, что тогда (как, впрочем, и сейчас) нередко сочеталось друг с другом. Потом он жил в Венеции, Дрездене, Вене, Лондоне… Между странствиями он успел написать 30 самостоятельных и несколько переводных либретто, преимущественно в жанре оперы-буффа. В историю вошли его тексты для трех опер Моцарта, в том числе для «Свадьбы Фигаро» (по Бомарше) и «Дон Жуана» (переделка либретто Джованни Бертати). С 1805 года да Понте жил в Северной Америке, работая антрепренером итальянской оперной труппы в Нью-Йорке и обучая итальянскому языку и литературе студентов Колумбийского университета. Там, в Америке, он и умер в 1838 году и был похоронен в Бруклине.

Человеком Лоренцо да Понте был, безусловно, одаренным, но характером обладал взрывным, «во многом под стать Фигаро»{47}. Музыковед Е. С. Черная отмечает, что это был «человек “авантюрной складки и разносторонних способностей с острым, гибким и несколько циническим умом, лишенный предрассудков”.{48}Короче говоря, они с Сальери были диаметрально противоположными личностями, и их совместная работа — опера «Богач надень» — успеха не имела.

* * *

Об опере «Данаиды» мы расскажем чуть ниже, а пока отметим, что после «Признанной Европы» Сальери в 1779-1782 годах написал музыку еще к пяти операм: «Талисман» (Il Talismano), «Неожиданный отъезд» (La Partenza inaspettata), «Дама-пастушка» (La Dama pastorella), «Трубочист» (Der Rauchfangkehrer) и «Семирамида» (Semiramide).

Что же касается упомянутой оперы «Школа ревнивых», то великий Гёте в письме своей близкой подруге Шарлотте фон Штейн от 29 августа 1784 года так отзывался об этой работе Сальери: «Вчерашняя опера была великолепна и очень хорошо исполнена. Это была “Школа ревнивых” на музыку Сальери, опера-фаворит у публики, и публика права. В ней есть богатство, удивительное разнообразие, и всё выполнено с очень деликатным вкусом. Мое сердце обращалось к тебе при каждой арии, особенно в финалах и в квинтетах, которые восхитительны»{49}.

Отметим, что в то время многие крупнейшие итальянские театры заказывали оперы своему европейски известному соотечественнику. Среди них — римский театр «Балле». Более того, три театра начали свою деятельность постановкой опер Сальери: помимо знаменитого Ла Скала, это были миланский театр «Каноббиана» и театр «Нуово» в Триесте.

Как видим, произведения Сальери обошли почти все оперные театры мира.

Популярность его была огромна!

Император Иосиф II, убежденный католик и приверженец национальной идеи, после поездки в Италию в 1778 году склонил чуткого к новым веяниям Сальери к необходимости создания национального зингшпиля, то есть комической оперы с разговорными диалогами между музыкальными номерами. В результате опера «Трубочист», написанная Сальери специально по заказу императора, была поставлена с большим успехом и, по мнению чешского музыковеда Камилы Халовой, предшествовала классическому зингшпилю Моцарта «Похищение из сераля».

* * *

В 1778 году Сальери вновь уехал в Италию, а затем в Париж, где окончательно сблизился с Глюком. Великий реформатор оперы Кристоф Виллибальд Глюк был намного старше Сальери. Он родился 2 июля 1714 года в городе Эрсбах (Бавария) в семье лесничего. Вскоре его семья перебралась в Чехию, где Глюк получил разностороннее образование, овладел искусством игры на органе, клавире и скрипке, состоял певчим в хоре. В 1736 году он переехал в Вену, где непосредственно познакомился с оперным искусством того времени. Затем, по приглашению князя ди Мельци, он уехал в Милан, где закончил свое музыкальное образование у опытного педагога Джованни Баггиста Саммартини[20].

В 1741 году в Милане была поставлена его первая опера «Артаксеркс», которая прошла с большим успехом и принесла автору широкую популярность. Потом за три года Глюк написал для разных театров Италии оперы «Демофонт», «Деметрий», «Софонисба» («Сифаче»), «Тигран», «Александр в Индии», «Ипполит, или Федра» и «Гипермнестра». В 1745 году его пригласили в Англию, где он познакомился с Генделем[21]. Однако его оперы-пастиччо[22], поставленные в Лондоне («Падение гигантов», «Артамена»), были встречены публикой прохладно, и разочарованный Глюк вернулся на континент.

В Париже Глюк познакомился с Рамо[23]. Потом в качестве капельмейстера оперной труппы объездил Гамбург, Лейпциг, Дрезден, Прагу, Грац, Копенгаген и ряд других городов. После постановки в Дрездене оперы «Узнанная Семирамида» в 1748 году Глюк снова поселился в Вене. Для итальянских театров он написал оперы «Телемак» и «Милосердие Тита», для Вены — оперу «Китаянки». В 1762 году там же, в Вене, была поставлена первая реформаторская опера Глюка «Орфей и Эвридика».

Вновь в Париже композитор оказался в 1773 году и стал там главным действующим лицом эпизода, вошедшего в историю музыки как борьба «глюкистов» (сторонников оперной реформы) и «пиччинистов» (сторонников старой итальянской оперной школы, представителем которой в Париже был в то время Никколо Пиччини[24]). В конце концов было устроено своеобразное соревнование: Глюк и Пиччини написали оперы на одну тему — это была «Ифигения в Тавриде». Произведение Глюка оказалось созвучным устремлениям новой эпохи, и он выиграл борьбу со своим творческим противником.

Всего до своей смерти в 1787 году Глюк написал 46 опер, 17 симфоний или увертюр и множество других музыкальных произведений. Короче говоря, для Сальери это был непререкаемый авторитет.

В свое время Глюк высоко оценил оперу Сальери «Образованные женщины», а теперь, в период, когда шла острая борьба «между передовыми деятелями искусства эпохи Просвещения и сторонниками рутинной итальянской оперы, Сальери уверенно стал на сторону новатора Глюка»{50}.

Ученик Сальери австрийский композитор Ансельм Хюттенбреннер писал:

«Божеством нашего маэстро был его учитель Глюк. Он считал, что Глюк выше всех своих предшественников и последователей»{51}.

В «Моцарте и Сальери» А. С. Пушкина устами Сальери утверждается:

…Когда великий Глюк

Явился и открыл нам новы тайны

(Глубокие, пленительные тайны),

Не бросил ли я все, что прежде знал,

Что так любил, чему так жарко верил,

И не пошел ли бодро вслед за ним

Безропотно, как тот, кто заблуждался

И встречным послан в сторону иную?..{52}

Всё верно! Новатор Глюк стал для Сальери не просто учителем. Он был для него кумиром, он был для него всем…

Сравнение с Глюком служило для Сальери высшей из похвал. И в этом смысле весьма показателен такой факт: когда на юбилейном торжестве по случаю пятидесятилетия деятельности композитора в Вене исполнялась оратория Сальери «Иисус в чистилище», Франц Шуберт сказал, что она «написана по-глюковски». Но это будет значительно позже…

А пока в Риме Сальери создал оперу «Неожиданный отъезд» (La Partenza inaspettata). Это было весной 1779 года, и в том же году в миланском театре «Каноббиана» была впервые сыграна его опера «Талисман» (Il Talismano), написанная совместно с Джакомо Рустом[25] на либретто Джузеппе Петроселлини, созданное по комедии Карло Гольдони. Сальери в этой опере принадлежит первый из трех актов. Впоследствии композитор создал новую версию «Талисмана» на либретто Лоренцо да Понте, которая была поставлена в Вене на сцене Бург-театра в 1788 году.

Успех вышеназванных опер Сальери был сравним с успехом крупнейших «хитов» оперного искусства того времени, созданных композиторами вроде Бальдассаре Галуппи[26] или Никколо Пиччини.


СМЕНА ВЛАСТИ В ВЕНЕ

Весной 1780 года Сальери вновь пригласили в Рим, где он должен был написать оперу «Дама-пастушка» (La Dama pastorella) на либретто Джузеппе Петроселлини. Выполнив работу, он вернулся в Вену, куда его звала должность придворного композитора камерной музыки и капельмейстера.

Однако 29 ноября 1780 года в возрасте шестидесяти трех лет умерла императрица Мария Терезия — одна из самых популярных представительниц династии Габсбургов. Она ушла в мир иной, оставив о себе память добродетельной женщины и доброй правительницы, «но она не была представительницей нового духа и всю жизнь оставалась верна старым принципам монархического абсолютизма и религиозной нетерпимости католицизма»{53}.

Согласно протоколу европейские дворы должны были погрузиться в траур, а это значило отмену всех намеченных театральных премьер вкупе с прочими увеселениями. Для придворных композиторов это было равносильно катастрофе, и всё зависело от того, сколько времени мог продлиться траур. К счастью, было решено, что театры вновь распахнут свои двери через шесть недель.

Место Марии Терезии занял ее старший сын 39-летний Иосиф. Чтобы было понятно — после смерти Франца I, повинуясь Марии Терезии, курфюрсты выбрали новым главой Священной Римской империи ее сына Иосифа, и он стал соправителем матери на всех принадлежавших Габсбургам землях. «Иосиф не мог влиять на положение дел при жизни матери, после же ее смерти в 1780 году он превратился в единоличного правителя»{54}.

Наследник Марии Терезии «в известной степени был либерал, новатор, к тому же от природы человек талантливый; но не такой император, как он, нужен был тогда для возрождавшейся Германии. Неоконченное воспитание не искоренило в нем ни деспотических привычек, ни религиозной нетерпимости. Продолжительное правление Иосифа II как императора ознаменовалось преимущественно административными распоряжениями»{55}.

А еще он был любителем музыки и сам довольно хорошо играл на различных инструментах, однако после восшествия на престол ввел режим строжайшей экономии: «Это была вынужденная мера, ибо императорская казна находилась в катастрофическом состоянии, что легко можно объяснить в связи с политикой, проводившейся его матерью. Щедрая по натуре, даже расточительная, она была неспособна отказать ни одному просителю»{56}.

Иосиф II начал с того, что отменил все пенсии и дотации.

Больше всего пострадал от этого 84-летний либреттист Пьетро Метастазио, приехавший в Вену в 1729 году и работавший с тех пор со многими известными композиторами. Мария Терезия выдавала ему огромные ссуды, а теперь он «так трагически воспринял замаячившую перед ним угрозу нищеты, что с горя умер»{57}.

Как уже говорилось, Метастазио не стало 12 апреля 1782 года. Но еще до этого политика Иосифа II привела к самым пагубным последствиям в области искусств. Без пышности и изящества опера существовать не могла. Не могла она существовать и без государственных дотаций.

Сальери быстро понял это и начал работать за границей, а вот Моцарт, известность которого пока оставалась весьма скромной, продолжал некоторое время добиваться престижного места в Вене. Своему отцу он писал: «Уверяю вас, что этот город превосходен, он лучший в мире для моего ремесла. Это вам каждый скажет. Мне здесь хорошо. И я пользуюсь этим изо всех сил»{58}.

Как мы уже говорили, Иосиф II, увлеченный идеей развития немецкой национальной оперы, закрыл итальянскую оперу в Вене. В этом смысле он целиком и полностью одобрял инициативу управляющего немецким театром Готтлиба Штефани — «обойтись без итальянцев и французов»{59}.

Казалось бы, Моцарту и карты в руки. В 1782 году он создал оперу «Похищение из сераля» (Die Entfuhrung aus dem Serail) по либретто Готтлиба Штефани, и в ней пели по-немецки. Премьера оперы состоялась в Вене 16 июля 1782 года. Стихи Штефани не были образцом самого высокого поэтического стиля, но идеально совпали с музыкальными мыслями самого Моцарта. Однако Иосифу II опера не понравилась. Да, ее либретто было на немецком языке, но вот музыка показалась императору странной.

А.И. Кронберг пишет: «Иосиф II получил основательное музыкальное образование, был превосходным певцом итальянской школы, играл на виолончели, альте, фортепиано, очень хорошо читал ноты, даже партитуры. Вследствие этого воспитания он был исключительно предан итальянской музыке. <…> Но как император он считал необходимым покровительствовать всему народному, немецкому и потому старался подавить в себе или, по крайней мере, не обнаруживать пристрастие к чужеземному. Так основал он немецкий образцовый театр, учредил над ним, так же как и над оперой, императорскую дирекцию. Правительственные виды его согласны были в этом случае и с врожденной скупостью, потому что немецкая опера стоила несравненно меньше итальянской. Таким образом, составилась в Вене публика, которой суд приобретал всё более и более значение; артисты не зависели уже от капризов и прихотей вельмож и находили опору в большой массе людей среднего круга. Что касается до самого Иосифа, то он ежедневно составлял у себя во дворце послеобеденные концерты, в которых главные роли принадлежали Сальери и Штраку»{60}.

Иоганн Килиан Штрак был камердинером Иосифа, играл на виолончели и заведовал музыкальной библиотекой императора. На послеобеденных концертах при дворе Сальери всегда уходил на второй план, уступая Штраку главное место, и дружеских отношений между ними не было. Моцарт же старался сойтись со Штраком, зная, какое влияние тот может оказать на государя, но у него ничего не получалось.

Так вот, музыка оперы «Похищение из сераля» Иосифу II не очень понравилась, и композитор вместо похвалы удостоился замечания, сразу ставшего крылатой фразой:

— Это слишком хорошо для наших ушей… И ужасно много нот, любезный Моцарт.

— Тут как раз столько нот, сколько нужно, ваше величество, — пытался возразить Моцарт.

После премьеры венцы находились в замешательстве: «Похищение» «не было ни итальянской оперой, ни немецким зингшпилем; никто не знал, к какой категории его следовало отнести, по каким критериям оценивать»{61}. К сожалению, для Моцарта, рьяного поборника и пропагандиста «немецкого национального театра», это был провал. Вскоре ему пришлось снова обратиться к помощи итальянских либреттистов. «Будь в театре еще хоть один немец, — сетовал он в 1785 году, — театр стал бы совсем иным! Это прекрасное начинание расцветет пышным цветом лишь после того, как мы, немцы, всерьез начнем по-немецки думать, по-немецки действовать и по-немецки петь!»{62}

Сочинение оперы «Похищение из сераля» также связано с именем девятнадцатилетней сестры певицы Алоизии Вебер, носящей то же имя, что и героиня новой оперы, — Констанца. Моцарт был искренне влюблен в нее, но свадьбе препятствовали родители невесты, не считавшие обладающего неопределенным будущим, не имеющего средств композитора выгодной партией. Леопольд Моцарт тоже посчитал, что будничные заботы семейной жизни погубят карьеру сына. К тому же Веберов он презирал.

Несмотря на эти препятствия, 4 августа 1782 года Вольфганг Амадей Моцарт и Констанца Вебер обвенчались.

Выбор Моцарта был не слишком удачен. Его доход был невелик, к тому же он совершенно не умел сводить концы с концами. Констанца же не обладала острым умом, и ее музыкальные способности не могли сравниться с талантами ее сестры. При этом она была так же беспечна и нераспорядительна, как и ее муж. К тому же ее слабое здоровье требовало лишних издержек, которых Моцарт, конечно, не жалел, но всё это еще больше подрывало его благосостояние, ведь денежного места у него не имелось, да и учеников было немного. Несмотря на свои первые венские музыкальные эксперименты, он оставался непризнанным и почти неизвестным.

А.И. Кронберг в связи с этим пишет: «Сальери, “идол Иосифа”, был добрый, уживчивый итальянец. <…> Моцарту не могло не быть досадно, что посредственному таланту Сальери оказывали предпочтение. Несмотря на это, они никогда не были в явной вражде между собой»{63}.

Иными словами, Моцарт завидовал Сальери, ибо публика восхищалась его виртуозностью исполнителя, но не более того…

Его биограф Марсель Брион констатирует: «Расположение, которое Иосиф II выказывал Моцарту, не доходило до того, чтобы назначить его на официальную должность, позволяющую рассеять тягостную заботу о деньгах»{64}.

Когда же встал вопрос о выборе учителя фортепиано для принцессы Елизаветы Вильгельмины Вюртембергской, на которой, по мнению Иосифа II, должен был жениться его племянник эрцгерцог Франц (будущий первый император Австрии), «кандидатуру композитора отклонили, хотя он мобилизовал в связи с этим всех своих покровителей. Желанное место досталось Сальери»{65}.

Почему? Да потому, что речь шла о пятнадцатилетней девочке, а Моцарт «имел репутацию легкомысленного и даже разнузданного молодого человека»{66}.

Что же касается Антонио Сальери, то он в 1781 году тоже сделал попытку сочинить оперу по немецкому либретто, но его вскоре увлекло совсем другое. Его друг и покровитель Глюк в это время завершил переговоры с комитетом Парижской оперы о сочинении новой оперы «Данаиды». Либретто ее, написанное поэтом Раньери де Кальцабиджи[27] и переведенное на французский язык Франсуа Лебланом дю Рулле (атташе французского посольства в Вене) и Теодором де Чуди, было своевременно направлено Глюку.

Сюжет оперы, как можно догадаться по названию, весьма мрачен. Пятьдесят дочерей Даная, царя Аргоса, и 50 сыновей его заклятого врага Эгипта должны сочетаться браком, дабы положить конец многолетней вражде. Но коварный Данай толкнул своих многочисленных дочерей на страшное дело — каждая из них в первую брачную ночь пронзила сердце супруга кинжалом. Таким образом Данай отомстил Эгипту за давние обиды. Лишь старшая из Данаид, Гипермнестра, влюбленная в своего Лиснея, позволила ему бежать и тем самым навлекла на себя гнев отца и сестер. И заканчивалось либретто отнюдь не любовным дуэтом спасшихся молодоженов, а стонами преступных Данаид и их грешного отца, терзаемых в преисподней, где их клевали коршуны и поедали змеи (в классической версии этого мифа Данаиды были обречены наполнять бездонную бочку).

Проблема заключалась в том, что Глюк никак не мог справиться в срок с этим заказом. Ему уже было под семьдесят, и он считал заказ парижан слишком утомительным для себя. К тому же состояние его здоровья радикально ухудшилось: после двух инсультов правая рука композитора была практически парализована.

По мнению Адольфа Жюльена, Глюк все же принял заказ, но «без всякого желания беспокоить себя в Вене»{67}. Короче говоря, работать, как раньше, он не имел никакой возможности, а посему обратился к Сальери с предложением: не согласится ли тот сочинить оперу вместо него, а потом поставить «Данаид» в Париже так, будто опера написана ими в соавторстве? Подобная практика передачи ученикам или специально нанятым со стороны композиторам части работы над тем или иным сочинением была довольно распространенной в то время, да и позже.

Сальери охотно принял это предложение. А Глюк договорился с организаторами: вместо него в Париже будет находиться его доверенное лицо, молодой талантливый композитор Антонио Сальери, соавтор третьего действия, и именно он будет репетировать с артистами и дирижировать оркестром.


КТО АВТОР ОПЕРЫ «ДАНАИДЫ»?

Сальери быстро собрался и 5 января 1784 года, в понедельник, приехал в Париж. В тот же день он, как представитель маэстро Глюка, и Франсуа Леблан дю Рулле подписали соответствующий договор с театральным начальством. В нем говорилось о том, что заказанная опера должна быть подготовлена к 14 апреля. Что же касается гонорара авторам, то он, согласно договору, должен был составить «20 тысяч ливров, если господин Глюк сам приедет в Париж для работы над произведением, и 12 тысяч ливров, если он отправит вместо себя господина Сальери»{68}.

Тут же начались репетиции, но шли они медленно.

Следует отметить, что Глюк не мог сразу выдвинуть Сальери в качестве единственного автора «Данаид»: итальянца тогда в Париже никто не знал, и организаторы сразу отказались бы от придуманной схемы.

Первое представление «Данаид» состоялось в столице Франции 26 апреля 1784 года в театре «Королевская академия музыки». На премьере присутствовала сама королева Мария Антуанетта (она, как известно, была австриячкой, дочерью Франца I и Марии Терезии), и зрители приветствовали ее продолжительными аплодисментами. Был на премьере и знаменитый адмирал Пьер де Сюффрен, только что прибывший от берегов Индии и Цейлона, где его флотом был одержан ряд побед над британским флотом адмирала Эдварда Хьюза. Адмирала оркестр встретил фанфарами, а люди, собравшиеся в зале, затопали ногами, славя нового французского «бога войны».

Успех оперы был огромен. И, естественно, люди, не знавшие имени настоящего автора музыки, принялись восхвалять маэстро Глюка.

Уже на следующий день два парижских журнала написали об этом. В частности, «Журналь де Пари» (Journal de Paris) отметил: «Не похоже, чтобы публика заметила какое-либо несоответствие в композиции, и это позволяет предположить, что господин Сальери достоин того, чтобы связать себя с этим великим человеком (Глюком), и что он умеет уважать театральные обычаи»{69}.

В результате опера несколько раз давалась перед королевской семьей: представления шли 26 и 30 апреля, потом — 4, 7, 11 и 14 мая.

Критики рассыпались в восторгах по поводу особого стиля и деталей речитативов и пения. Но каково же оказалось изумление парижской публики, когда получило огласку письмо Глюка, в котором было сказано, что настоящий и единственный автор музыки оперы «Данаиды» — Антонио Сальери. Заметим, что письмо было опубликовано лишь через 20 дней после премьеры, когда еще дюжина спектаклей окончательно упрочила первоначальный успех произведения.

Биограф Глюка Постав Денуаретерр пишет об этом так:

«Имя Глюка приклеилось (accole) к имени Сальери, оно обладало своей особой магией и должно было мощно посодействовать успеху творения»{70}.

Глюк отправил в редакцию «Журналь де Пари» письмо следующего содержания:

«Прошу вас напечатать в газете заявление, которое я должен был сделать и которое я делаю теперь — музыка “Данаид” полностью принадлежит господину Сальери, а я принимал в ней участие лишь в форме советов, которые он соблаговолил принять от меня и на которые меня вдохновило исключительно мое уважение к нему»{71}.

После этой публикации Сальери тут же дал ответ: «Заявление шевалье Глюка, которое я прочитал в вашей газете, стало для меня новой благосклонностью, полученной от этого великого человека, чья дружба таким вот образом решила отбросить на меня луч его славы. Это правда, я написал музыку оперы “Данаиды”, но я написал ее полностью под его руководством, ведомый его светом и освещенный его гением.

Заслуга в музыкальных идеях — это что-то слишком общее и слишком незначительное, чтобы провоцировать тщеславие. Применение их, приложение к словам, драматическое развитие — вот что представляет собой главную ценность и дает реальные заслуги; и всем, что есть хорошего в этом смысле в опере “Данаиды”, я обязан автору “Ифигении”.

Так что я пошел бы против правды и признательности, если бы не воспользовался честью, предоставленной мне, и не связал бы его имя со своим в авторстве этого произведения.

Я прошу вас, господа, оказать мне милость и напечатать это заявление в одном из ближайших номеров вашей газеты, этим вы меня премного обяжете. Честь имею оставаться и т. д.

Антонио Сальери»{72}.

Ответ был напечатан в «Журналь де Пари» от 18 мая 1784 года.

В связи с этим Адольф Жюльен замечает: «Эта записка, слишком уж ловко закрученная для Сальери, плохо знавшего французский язык, наверняка была написана его другом господином дю Рулле. Ни тот ни другой, без сомнения, не рассчитывали обмануть общественное мнение, но невозможно было не отреагировать на то впечатление, которое произвело письмо Глюка, и нужно было на него ответить, неважно как, хотя это могло обмануть только самых наивных и равнодушных»{73}.

А вот Постав Денуаретерр констатирует: «Это же парадокс. Допустим, вы брали уроки у мэтра; так неужели же этот мэтр после этого будет считаться автором всех произведений, которые родились или еще родятся у его учеников? <…> Уважение и признание отошли в сторону, тут стоял вопрос о лояльности»{74}.

И не только о лояльности. По данным того же Денуаретерра, Сальери получил за свою работу неплохое вознаграждение: «Дирекция оперы заплатила ему десять тысяч франков за авторство и три тысячи в покрытие дорожных расходов»{75}.

Музыкальный критик Кастиль-Блаз[28] уточняет:

«Сальери получил от Королевской академии десять тысяч ливров за оперу, три тысячи ливров в компенсацию за расходы на переезд, а также продал за две тысячи ливров рукопись партитуры ее издателю»{76}.

Адольф Жюльен, в свою очередь, дает следующие цифры: «Сальери получил за “Данаид” примерно 15 тысяч ливров: 12 тысяч — за оперу, согласно договору, и три тысячи — по милости Марии Антуанетты. В те времена это был отличный финансовый результат, особенно для иностранного музыканта и новичка»{77}.

В «Музыкальной библиографии» Сезара Гардерона о вознаграждении говорится так:

«Лишь после тринадцатого представления Глюк объявил парижской публике, что Сальери является единственным автором оперы “Данаиды”. Дирекция Оперы дала ему вознаграждение в девять тысяч франков, включая оплату за переезд; королева тоже преподнесла ему весьма значительный презент, а также ему заплатили за партитуру две тысячи франков»{78}.

В другом источнике утверждается, что «Делорье, издатель произведений Глюка, согласился приобрести партитуру Сальери лишь за небольшую сумму в 1200 франков, да и то лишь при условии, что на афишах до двенадцатого представления опера будет значиться под именем Глюка»{79}.

На самом деле французский франк (а вместе с ним и десятичный принцип денежного счета) был введен лишь в апреле 1795 года. Что же касается ливров, состоявших из 20 солей или 240 денье, то десять тысяч ливров по тем временам — очень неплохие деньги. А вот о том, что это был за «значительный презент» от королевы, история умалчивает.

Гюстав Денуаретерр рассуждает так:

«Королевская музыкальная академия в последнюю очередь хотела бы купить коллективное произведение Глюка и Сальери. <…> То есть имело место злоупотребление ее доверием, чтобы получить сумму, которую никогда не дали бы, если бы речь шла о покупке произведения одного Сальери. Именно поэтому лишь после тринадцатого представления имя Глюка исчезло с афиш»{80}.

В конечном итоге имел место определенный обман, но главная цель была достигнута. Впрочем, восторженная публика не держала зла ни на Глюка, ни на вмиг ставшего знаменитым Сальери.

Впрочем, существует и несколько иная трактовка появления в авторах оперы имени Сальери. Согласно этой версии Глюк с самого начала не скрывал, что музыку к опере будет писать другой человек, но дирекция Парижской оперы, видимо, сочтя замену неравноценной, ответила отказом. И тогда положение спасло личное вмешательство императора Иосифа II. В марте 1783 года он написал австрийскому посланнику в Париже графу Флоримунду Мерси д'Аржанто:

«Композитор Сальери недавно сочинил оперу под названием “Данаиды” фактически под диктовку Глюка. Небольшие отрывки, которые я слышал в клавесинном исполнении, показались мне чрезвычайно хорошими. Поскольку сам Глюк, скорее всего, не сможет приехать в Париж, я прошу вас, любезный граф, сообщить мне, стоит ли ехать туда Сальери и каково ваше мнение о том, может ли его опера быть благосклонно принята и поставлена на сцене. Будучи занят при моем дворе и в здешнем театре, он не захочет пускаться в путь в состоянии неопределенности и жить в Париже без всякой цели»{81}.

А потом уже мастер тонкой дипломатической игры Мерси д'Аржанто подменил намеренно туманную фразу императора, будто опера написана под диктовку Глюка, более определенным (хотя и неточным) утверждением, что первые два акта сочинены Глюком, а остальные — Сальери под руководством мэтра. После этого опера была принята, а заодно появился миф, что большая часть ее музыки написана Глюком. Заблуждение поддерживалось вплоть до того самого момента, пока сам Глюк не поместил в «Журналь де Пари» сообщение о том, что единственным автором музыки оперы является Сальери.

Как бы то ни было, публикация эта сослужила Сальери и «Данаидам» добрую службу. Во всяком случае, один обозреватель «Меркюр де Франс» (Mercure de France) написал: «Заявление Глюка сделало невозможное. Оно возвысило в общем мнении и без того всеми признанный талант господина Сальери. Его прекрасная опера свидетельствует о доподлинном знании нашего театра и позволяет надеяться на появление новых постановок, которых мы вправе от него ожидать»{82}.

Всё это дало Сальери новый старт для феноменально успешной карьеры, где было всё — от громовых рукоплесканий до полного иконостаса престижных европейских орденов.

Именно Глюк стал крестным отцом «Данаид» Сальери, и именно эта опера упрочила европейскую славу молодого композитора. При этом вряд ли творец «Орфея и Эвридики» рискнул бы поставить на карту свое художественное реноме, если бы с самого начала не признал оперу Сальери достойной своего имени и хотя бы в какой-то мере сомневался в ее успехе. Недаром великий оперный реформатор сказал о своем последователе, что «только этот иностранец перенял его стиль, которого не хотел изучить ни один немец»{83}.

* * *

«Данаиды» стали несомненным успехом Антонио Сальери, который показал себя «в полной мере достойным учеником Глюка»{84}.

По данным, приведенным Адольфом Жюльеном, первая постановка оперы принесла выручку в 9087 ливров, вторая (имевшая место 30 апреля) — 4626 ливров. Таким образом, две апрельские постановки дали 13 713 ливров. Шесть майских постановок дали 24 501 ливр, три июньских— 11 135 ливров и т. д. «Данаиды» имели 15 шедших друг за другом постановок, «что было прекрасным результатом для тех времен»{85}.

Опере сопутствовал успех и в 1785 году. Например, две постановки, данные в июле, принесли 6446 ливров выручки; две в августе — 3405 ливров, три в октябре —7310 ливров, одна в ноябре — 1993 ливра, одна в декабре — 1727 ливров. То же самое имело место и в 1786 году: три постановки в августе дали 8047 ливров, две в сентябре — 3550 ливров, одна в октябре — 2392 ливра, две в ноябре — 3103 ливра{86}.

На титульном листе партитуры, отпечатанной в Париже, Сальери был указан как единственный автор музыки к опере. Дирекция Парижской оперы сделала композитору еще два заказа (речь идет об операх «Горации» и «Тарар»).

Исследователь творчества Сальери Джон Райе отмечает, что некоторые арии «Данаид» по стилю напоминают места из «Орфея и Эвридики» Глюка.

Шведский композитор немецкого происхождения Йозеф Мартин Краус, который встречался с Глюком в Вене зимой и весной 1782—1783 годов, дает нам свой вариант рассказа о возникновении «Данаид» и об отношениях между Глюком и Сальери. Согласно Краусу, Сальери выполнял у Глюка обязанности секретаря, и лишь когда старик совсем устранился от работы над оперой, он стал писать самостоятельно. При этом Глюк «полагал, что эта музыка слишком близка его собственным идеям»{87}.

Вместе с тем, как утверждает Краус, Глюк недостаточно доверял мастерству молодого композитора, чтобы поставить под этим сочинением свое имя.

Скорее всего, в успехе «Данаид» важную роль сыграло как публичное благословение великого Глюка, так и твердая поддержка Иосифа II, старшего брата тогдашней французской королевы Марии Антуанетты. При этом, называя могущественных покровителей, не следует забывать и о таланте самого Антонио Сальери, без которого «Данаиды» никогда не имели бы такого успеха у взыскательной французской публики.

У музыкального критика Кастиль-Блаза читаем: «Хотя Сальери и был итальянцем, его музыка принадлежала к немецкой школе: он написал партитуру “Данаид” в Вене, под присмотром Глюка, своего последнего учителя, и по идеям этого композитора, вместо которого он должен был работать. В Париже объявили, что Глюк является автором большей части музыки “Данаид”; эти слухи дали счастливый результат, настроив публику благосклонно к новому произведению. Лишь после двенадцатого представления, когда был достигнут самый блестящий и солидный успех, великий маэстро объявил, что это произведение принадлежит руке исключительно одного его ученика Сальери. Музыка “Данаид” очень хороша, по стилю крепкая и сильная, порой очень мелодичная и всегда экспрессивная. Многие куски <…> достойны самого Глюка и написаны в манере этого маэстро, так что их легко приписать ему. Арии Гипермнестры и Даная производят впечатление мощное и полное драматизма. Пьеса была адаптацией произведения, которое Кальцабиджи написал для Глюка. Адаптацией слабой и варварской, со смешными словами, лишенными рифмы и чувства меры, что принизило часть музыки; особенно женский хор. <…> Этот хор, полный воодушевления и огня, произвел бы гораздо большее впечатление, если бы стихи были адаптированы к ритму мелодии»{88}.

Музыковед Л. В. Кириллина, проводя сравнительный анализ музыки Сальери, Моцарта и Глюка, утверждает:

«Сальериевских “Данаид” можно определить как произведение, поэтика и стилистика которого, с одной стороны, развивает глюковскую традицию, а с другой — предвосхищает черты позднего творчества Моцарта. Но по отношению к Глюку Сальери выступает здесь отнюдь не как эпигон, а по отношению к Моцарту — во многом как самый непосредственный предтеча»{89}.

А вот еще мнение этого уважаемого специалиста:

«В “Данаидах” есть качество, которого обычно недоставало как итальянцам, так и французам XVIII века и которому они не могли научить и Глюка: симфоническое мышление, умение создавать крупное целое не из мелких фрагментов или развернутых и законченных номеров, а из естественного развития тематического и гармонического материала. Глюк был великим драматургом, но он принадлежал к совсем другому поколению и был воспитан мастерами эпохи барокко. Сальери как композитор намного ближе к венским классикам: он хорошо владеет сонатной формой и умеет создавать динамичные номера и сцены, пользуясь принципом сквозного развития (именно развития, а не нанизывания коротких разделов). Это видно хотя бы на примере использования материала увертюры, но не только. Сквозной темой 1-го акта оперы становится возвышенный хор “Спустись с небес, о, Гименей!”, гармония которого также одновременно напоминает нам и благородную простоту Глюка, и торжественность маршей жрецов из “Идоменея” и “Волшебной флейты” Моцарта»{90}.

Удивительное бескорыстие, проявленное великим Глюком по отношению к итальянскому юноше, не имевшему ничего, кроме несомненного музыкального таланта, не только помогло Сальери довольно быстро занять престижное положение в Вене, но и побудило его впоследствии столь же благородно вести себя с начинающими музыкантами и вообще со всеми, кто нуждался в помощи.

Когда Глюк умер в 1787 году, Сальери взял на себя заботу о детях своего учителя.


ЗАВИСТЬ МОЦАРТА-1

Эпопея с «Данаидами» длилась три года. За это время Сальери успел написать еще несколько опер, в том числе «Семирамиду» (Semiramide) на либретто Пьетро Метастазио, премьера которой состоялась в декабре 1782 года в Мюнхене.

Потом был уже упомянутый «Богач на день» на либретто Лоренцо да Понте. Несмотря на относительную неудачу этой оперы, успехи Антонио Сальери тогда затмили только встававшего на ноги 27-летнего Вольфганга Амадея Моцарта, у которого не было еще сделавших его знаменитым «Свадьбы Фигаро», «Дон Жуана» и «Волшебной флейты».

Заметим, что материальное положение Моцарта было совсем не блестящим. Оставив место органиста в Зальцбурге, он для обеспечения своей семьи вынужден был давать частные уроки, сочинять контрдансы, вальсы и даже пьесы для стенных часов с музыкой, а также чуть ли не ежедневно играть на вечерах венской аристократии. Всё это дает музыковеду Леопольду Кантнеру полное право заявить: «Для зависти к Моцарту у Сальери не было причин, у Сальери было вполне прочное положение»{91}.

Сказать то же самое о Моцарте невозможно. Причин для зависти у него уже тогда было предостаточно. Как мы уже говорили, в 1781 году у Моцарта произошло первое серьезное столкновение с Сальери, завершившееся для Вольфганга Амадея полным поражением. Это была история с музыкальным образованием пятнадцатилетней принцессы Вюртембергской. Моцарт тогда не получил вожделенного места, которое предпочли отдать Сальери, и разочарованный зальцбуржец написал после этого своему отцу: «Я потерял всё доброе расположение императора ко мне. <…> Для него существует только Сальери»{92}.

Леопольд Кантнер в связи с этим не может скрыть своего удивления: «Что значит “потерял”? Разве он когда-нибудь пользовался расположением императора в такой степени, как Сальери? Сальери, Ригини[29], Анфосси[30] чувствовали себя при Венской опере как дома. У них там были прочные позиции. А Моцарт свое место еще должен был обрести»{93}.

Что же касается Сальери, то этот итальянец, приехавший в Вену не так давно, в самом деле процветал. Его непринужденный юмор, улыбчивость, итальянская легкость натуры и изящество таланта обеспечили ему признание венского общества.

Биограф Моцарта Марсель Брион по этому поводу пишет:

«Уже само его итальянское происхождение не могло не расположить; моду диктовала Италия, направлявшая в Австрию, как в Германию и во Францию, своих виртуозов, певцов, композиторов. Наполовину итальянская по характеру и духу Вена узнавала свои сокровенные черты в льстивом латинском зеркале с гораздо большим удовольствием, нежели в строгой, серьезной, сильной, основательной образности, свойственной музыке немцев. Вена была готова отринуть всё, что говорило ей о ее немецкой принадлежности, чтобы полностью отдаться Италии. Музыканты, певцы и актеры первыми без зазрения совести извлекали выгоду из этого увлечения, пример которого подавал двор»{94}.

К сожалению, в головах у многих наших современников прочно засела версия о заговоре, инициатором которого якобы был Сальери, задавшийся целью преградить дорогу зальцбургскому гению. Похоже, в это верил и сам Моцарт.

По мнению Марселя Бриона, «личные отношения двух композиторов вовсе не носили характера ни воинственной враждебности, ни даже злобной зависти»{95}.

Со стороны Сальери — да. Со стороны Моцарта — как сказать…

Во всяком случае, тот же Марсель Брион признает, что «престиж счастливого соперника, покровительство императора, которым пользовался этот соперник, мешали <…> успеху Моцарта, который постоянно, хотя и без особого успеха, требовал места для германского гения и немецких артистов»{96}.

Отсюда и проистекают следующие нелицеприятные высказывания Моцарта о Сальери, взятые из его корреспонденции.

Из письма от 31 августа 1782 года (о занятиях с принцессой Вюртембергской):

«Сальери не в состоянии преподавать ей фортепиано»{97}.

Из письма от 7 мая 1783 года:

«Да Понте обещал написать новое либретто для меня… Но сдержит ли он слово… Господа итальянцы ведь очень милы лицом к лицу, а за спиной!.. Мы-то их хорошо знаем. Если да Понте сговорился с Сальери, либретто я никогда в жизни не получу, а я охотно показал бы себя в итальянской опере»{98}.

Это ли не есть воинственная враждебность к «итальяшкам»?

Кстати сказать, тут невозможно удержаться от едкой ремарки: итальянец Лоренцо да Понте написал для Моцарта несколько либретто, и вся знаменитая «итальянская трилогия» Моцарта («Свадьба Фигаро», «Дон Жуан» и «Так поступают все женщины») написана именно по текстам да Понте.

В 1783 году Моцарт сочинил две арии для сестры своей жены Алоизии Ланге (урожденной Вебер) и рондо для тенора Иоганна Валентина Адамбергера. Эти два артиста должны были дебютировать в «Нескромном любопытном» (II curioso indisereto), итальянской опере Паскуале Анфосси.

2 июля 1783 года Моцарт написал своему отцу:

«Позавчера, в понедельник, давали “Нескромного любопытного” Анфосси. Эта опера не понравилась; аплодировали лишь двум моим ариям, а вторую даже попросили повторить. Нужно, чтобы вы знали, что мои враги оказались очень злыми и распространили слух, что “Моцарт переделал оперу Анфосси”! Узнав об этом, я сказал графу Розенбергу[31], что добавил лишь две арии и что нужно приписать в либретто на немецком и на итальянском языках следующее: “Две арии на страницах 36 и 102 были написаны для мадам Ланге маэстро Моцартом, а не маэстро Анфосси. Это было сделано в честь последнего и не должно повлиять на репутацию и всеобщее уважение к знаменитому неаполитанцу”. Это было напечатано, и мои две арии оказали большую честь моей свояченице и мне лично. Что же касается моих врагов, то они были приведены в замешательство. А Сальери нанес очередной удар, который сделал Адамбергеру больнее, чем мне. Я уже рассказывал вам, что написал рондо для Адамбергера. Прошла короткая репетиция, но рондо еще не скопировали, и Сальери подошел к Адамбергеру и сказал ему, что граф Розенберг не выразил удовольствия тем фактом, что вводят арию другого композитора, и, будучи искренним другом, он не советовал бы ему это делать. Адамбергер возмутился и совершил большую глупость. “Хорошо! — сказал он. — Чтобы доказать, что Адамбергер уже сделал себе репутацию в Вене и не нуждается для своей славы в исполнении музыки, написанной специально для него, он будет петь только то, что имелось в опере, и не введет туда ничего постороннего”. Каков же был результат? Он не понравился, и это и не могло быть иначе. Теперь он раскаивается, но уже слишком поздно; он сегодня попросит мое рондо, а я не дам его ему. Я прекрасно могу использовать его в одной из своих опер. Но хуже всего то, что граф Розенберг и дирекция ничего не знали об этом и что это всё было лишь уловкой Сальери»{99}.

Похоже, Моцарт действительно считал, что все «итальяшки» в Вене сговорились против него и все его проблемы идут исключительно от них.

Биограф Бетховена Бернар Фоконнье пишет:

«В области оперы в Вене <…> великим маэстро был Антонио Сальери. Этот уважаемый музыкант, которого сомнительная романтическая традиция, инициированная Пушкиным, сделала убийцей Моцарта, в действительности был мастером в искусстве внушать почтение к своим талантам драматического композитора»{100}.

В статье «Антонио Сальери: по ту сторону легенды» Ива Вюйтса читаем:

«В 1785 году они создали вместе кантату “Для восстановления здоровья Офелии” (Per la ricuperata salute di Ofelia)[32] на текст да Понте, чтобы отметить “возвращение голоса” певицы Нэнси Сторэйс. Она была лучшей солисткой итальянской оперы, которой управлял Сальери, и исполняла партию Сюзанны в “Свадьбе Фигаро”.

Хотя Моцарт никогда и не входил в состав Общества музыкантов — по оплошности или по безденежью, — он регулярно приглашался туда для представления своих произведений. При этом Сальери, возглавлявший общество, имел решающее слово при выборе программ.

Выбор Моцарта — это доказательство большого доверия, так как концерты, организовывавшиеся в пользу семей умерших музыкантов, должны были собирать многочисленную публику.

В 1791 году, в год его смерти, Общество музыкантов открыло свои пасхальные концерты симфонией Соль мажор Сальери, и он сам дирижировал исключительным оркестром — более шестидесяти музыкантов. В то время Сальери не имел ни малейших проблем с Моцартом в области инструментальной музыки. Сам он в основном занимался операми и отдавал должное творчеству Моцарта»{101}.

Этот же автор отмечает, что к 1788 году Сальери уже был «большой личностью в музыкальной жизни Вены»{102}. В самом деле, он был главным имперским капельмейстером, главным дирижером придворного оркестра, директором венской Итальянской оперы и т. д.

Как и Леопольд Кантнер, Ив Вюйтс уверен: «Его жизнь была жизнью человека облагодетельствованного, которому не в чем было завидовать Моцарту»{103}.

Музыковед Леопольд Кантнер утверждает, что Моцарт «добивался расположения Сальери. Он взял Сальери с собой на одно из представлений “Волшебной флейты”. А потом писал: “Сальери всё очень понравилось”. Стало быть, радовался, что Сальери его похвалил»{104}.

Но вернемся в 1784 год — год успеха оперы «Данаиды». После нее, в июле того же года, руководство Парижской оперы заказало Сальери два новых произведения.

Борис Кушнер пишет: «Очевидно, итальянскому мастеру пришелся по душе жанр французской оперы. Видимо, его привлекала и материальная сторона дела: щедрые гонорары (в отличие от обычной практики того времени, включавшие проценты с выручки) и невероятная роскошь самих постановок. В этом отношении двор Людовика XVI и Марии Антуанетты радикально отличался от двора экономного и рассудительного Иосифа. Несомненным стимулом — и моральным и материальным — была также существовавшая в Париже традиция немедленной публикации заказанных Оперой партитур»{105}.

Первая заказанная опера называлась «Горации» (Les Horaces), а вторая — «Тарар» (Tarare). Последняя создавалась совместно с великим французом Пьером Огюстеном Карон де Бомарше, который упоминает о проекте этой работы уже в 1775 году. Но только к лету 1784 года произведение начало приобретать четкие очертания, и автор даже читал кое-какие отрывки в аристократических салонах.

Борис Кушнер высказывает по этому поводу следующее мнение:

«Видимо, именно Бомарше предложил Сальери в качестве композитора для задуманной оперы совершенно нового типа, в которой предполагалось достичь полного единства музыки и драматического действия. В этом смысле “Тарар” можно рассматривать как предшественника музыкальных драм Вагнера»{106}.


МУЗЫКАЛЬНЫЙ ПОЕДИНОК

Двенадцатого октября 1785 года в венском Бургтеатре была поставлена опера-буффа «Пещера Трофонио» (La Grotta di Trofonio), созданная Сальери на либретто Джованни Баттиста Касти[33].

Сюжет этой оперы таков. Богач Аристон предоставил своим дочерям Офелии и Дори право самим выбрать себе женихов. Дори предпочла практичного и жизнерадостного Плистена, а Офелия — глубокомысленного философа Артемидоро. Аристону показалось, что девушкам будет лучше обменяться избранниками — так, по его мнению, пары выглядели бы гораздо гармоничнее. И он направил обоих женихов к мудрецу и магу Трофонио, пещера которого была связана с царством духов и обладала способностью менять характер людей. Пройдя через эту пещеру, Артемидоро превратился в весельчака, а Плистен — в унылого зануду. Девушки категорически не приняли этой перемены, но и отказаться от своих возлюбленных тоже не захотели. В результате все они прошли через пещеру Трофонио, и юноши вернулись к своим исходным характерам, а девушки еще больше сблизились с темпераментами своих женихов.

Л. В. Кириллина отзывается об этой работе Сальери следующим образом:

«Музыкальный стиль “Пещеры Трофонио” сочетает в себе непринужденный мелодизм итальянской оперы-буффа и язык австрийского волшебного зингшпиля, в котором к концу XVIII века отчетливо проявилась тяга к волшебным сюжетам, позволявшим расцветить песенный тематизм симфоническими красками. По-видимому, сам Моцарт мог почерпнуть из этой партитуры много ценного и поучительного для себя, и возможно, отзвуки “Пещеры Трофонио” можно обнаружить как в “Cosi fan tutte”[34] (идея обмена парами в результате “философского” эксперимента), так и в “Волшебной флейте” (идея испытания влюбленных под руководством мага-мудреца). Случилось так, что постановка “Пещеры Трофонио” заставила отложить премьеру “Свадьбы Фигаро” Моцарта (придворный театр не мог работать над несколькими новыми операми сразу — а в 1785 году к Моцарту и Сальери присоединился в качестве конкурента еще и Винченцо Ригини), однако объективно сложившаяся тогда ситуация меньше всего напоминала низкую интригу, в результате которой гениальное произведение Моцарта оказалось оттесненным посредственной оперой “знатока обходных путей” Сальери. Прочный успех “Пещеры Трофонио”, выдержавшей множество постановок в самых разных странах, доказывает несправедливость подобных поверхностных суждений»{107}.

* * *

Иоганнес Вебер в своей статье о Моцарте отмечает, что император Иосиф II, хотя и делал многое для развития немецкой оперы, сам «предпочитал итальянскую музыку, под влиянием которой воспитывался, ибо она казалась ему более мягкой для приятного времяпрепровождения»{108}.

По мнению этого автора, Сальери был «идолом» Иосифа II и «самым наилучшим образом умел пользоваться императорской благосклонностью»{109}.

Но только ли в этом было дело?

Отвечая на подобный вопрос, хотелось бы сказать, что в XVIII веке были очень популярны поединки между композиторами, и 7 февраля 1786 года в Шёнбруннском дворце был проведен один такой поединок — заочный поединок между Моцартом и Сальери. Выглядело это так: в один вечер в одно и то же время шли два одноактных комических представления с музыкой. Для чистоты эксперимента оба они имели практически одинаковый сюжет. Действие происходило за кулисами театра, где две оперные примадонны отчаянно ссорились из-за распределения ролей в новой постановке. В обоих случаях их пытался примирить ловкий импресарио. Разница была только в том, что зингшпиль «Директор театра» (Der Schauspieldirektor) был сочинен Моцартом, а маленькая итальянская опера под названием «Сначала музыка, а потом слова» (Prima la musica, poi le parole) — Сальери.

Заметим, что оба произведения были сочинены по заказу императора Иосифа II для представления по случаю приема наместника Австрийских Нидерландов герцога Альберта Саксен-Тешенского и его супруги (младшей сестры императора) великой герцогини Марии Кристины.

Иоганнес Вебер пишет об этом так:

«Единственный раз имя Моцарта пришло на память Иосифу II. Для большого праздника, что планировался в оранжерее Шёнбрунна в феврале 1786 года, он приказал организовать театральное представление, где соревновались бы лучшие актеры Национального и Оперного театров. Моцарту было поручено сочинить “Директора театра”, пьесу на весьма заурядный текст. Сальери же должен был положить на музыку произведение Касти “Сначала музыка, а потом слова”, остроумное и забавное. “Директор театра” потом много раз давался в немецкой опере, но не имел достаточного интереса у публики»{110}.

В произведении Моцарта главные партии исполнили Иоганн Готлиб Штефани (разговорная роль), Иоганн Валентин Адамбергер (тенор), Ало-изия Вебер (сопрано) и Катарина Кавальери (сопрано). Но это не помогло: итог специально организованного поединка оказался печальным для зальцбуржца. Опера Сальери была встречена аплодисментами восторженной публики, а зингшпиль Моцарта провалился.

Все тот же Вебер считает, что причина поражения Моцарта кроется прежде всего в разнице текстов, и добавляет, что Джованни Баттиста Каста был «протеже генерального директора театров графа Розенберга»{111}.

Но всё обстояло не так просто.

Специально занимавшийся этим вопросом Марио Корти констатирует:

«Говорят, что причина успеха Сальери и провала Моцарта состояла в том, что у Сальери автором либретто был знаменитый поэт Джованни Баттиста Касти, а у Моцарта — немец Штефани. Это было не просто состязание между двумя композиторами, это было соревнование между двумя жанрами — итальянской оперой и немецким зингшпилем. <…> Проиграл зингшпиль, и проиграл Моцарт»{112}.

Другие специалисты отмечали, что в произведении Сальери инструментальная часть была слабее, но зато вокальная — более качественна. Нашлись и такие, кто заявил, что причина провала Моцарта заключается лишь в том, что «его соперник Сальери гораздо лучше умеет угождать вкусам публики»{113}.

Как бы то ни было, успех Сальери был огромен, и Моцарт в очном поединке с ним потерпел сокрушительное поражение. За свою работу Сальери получил 100 дукатов, а Моцарт — вдвое меньше. Заметим, что это было не первое подобное фиаско Моцарта: 24 декабря 1781 года он проиграл аналогичный поединок знаменитому виртуозу клавесина Муцио Клементи[35], который играл сонату собственного сочинения. То поражение, кстати, Моцарт перенес очень тяжело, и если Клементи был в восторге от игры Моцарта, то проигравший назвал Клементи «итальяшкой», «шарлатаном» и «просто механиком», заявив, что «вкуса у него ни на грош», а произведения его «незначительны». Удивительная невоспитанность! И как после всего этого объяснить тот факт, что, несмотря на подобные оскорбительные эпитеты, Моцарт через несколько лет использовал мотив из сонаты Клементи в увертюре к своей «Волшебной флейте»?

У Марио Корти читаем:

«Откроем Британскую энциклопедию, издание 1960 года:

“Можно по праву сказать, что Моцарт завершает старую школу фортепианной техники, тогда как Клементи — основатель новой шкоты”.

Такого же мнения придерживался Владимир Горовиц, один из исполнителей музыки Клементи. В известном телевизионном интервью он, на примерах Моцарта и Клементи, подчеркивал новаторство последнего, противопоставляя его традиционализму Моцарта.

Кстати, в следующих изданиях Британская энциклопедия произвела Клементи в англичанина, поскольку он долго жил в Англии, где и умер.

Надо сказать, что Клементи ничего плохого Моцарту не сделал. О Моцарте он всегда отзывался в самом уважительном тоне, восхищался его искусством и сыграл важную роль в распространении музыки Моцарта в Великобритании. В отличие от Сальери Клементи не занимал положения, на которое Моцарт мог как-то претендовать. Он был прославленным виртуозом, известным во всей Европе. Бетховен, к примеру, осознал значение Клементи и первые свои сонаты писал в его стиле»{114}.

И вот такого человека Моцарт пренебрежительно обзывал «шарлатаном» и «итальяшкой»…

Впрочем, умение проигрывать, а также уважать своих коллег-музыкантов никогда не было сильной стороной очень высоко ценившего себя Моцарта. Что же касается Сальери и традиционно приписываемой ему зависти, то ему досталась лишь одна возможность — быть ее объектом со стороны Моцарта, которому, как назло, постоянно не везло именно там, где преуспевал Сальери.


ПРОВАЛ «ГОРАЦИЕВ»

Летом 1786 года Сальери прибыл в Париж. Композитор привез с собой партитуру новой оперы «Горации» (Les Horaces), написанной по либретто Николя Франсуа Гийяра[36], сделанному по произведению Пьера Корнеля.

Премьера этой трехактной оперы состоялась в Фонтенбло 7 декабря того же года, а потом, 29 января 1787 года, ее играли в Версале.

Сюжет этой трагедии довольно прост. Трое братьев из патрицианского рода Горациев были выбраны, чтобы сразиться с тремя лучшими воинами враждебного Риму города Альба-Лонга — братьями Куриациями. Они решили спор в пользу Рима, при этом двое Горациев пали в бою, а третий притворным бегством разъединил преследовавших его Куриациев и сразил их всех по очереди — одного за другим. С триумфом он вернулся в Рим и в гневе убил свою сестру, оплакивавшую смерть жениха — одного из погибших Куриациев. Приговоренный к смерти, он обратился к народу и был помилован.

В день премьеры оперы партию Камиллы, невесты одного из Куриациев, исполняла сопрано Антуанетта де Сент-Юберти, одного из братьев Куриациев — тенор Этьенн Ленез, молодого Горация — тенор Франсуа Лэй, старика Горация — бас Огюст Атанас Шерон.

К сожалению, опера не принесла большой радости композитору. Можно даже сказать, что она провалилась или, по образному определению музыковеда Кастиль-Блаза, — «упала плашмя»{115}.

Обозреватель «Меркюр де Франс» тогда написал:

«В музыке мало песнопений, эффектов, интересных замыслов. В речитативах и в ариях имеются проблемы с просодией. Дух сцены страдает не меньше. <…> Автор не следует мотиву, не повторяет слова. Это как если бы перед глазами зрителя быстро перемещали картины, не давая ему времени всмотреться в них. От этого выглядишь более ослепленным, чем удовлетворенным. Эта система, имеющая ряд преимуществ, не должна приниматься неукоснительно, и господин Глюк, который ввел ее в практику первым, так не делал»{116}.

Перед вторым представлением 10 декабря авторы провели три дня в работе, внося в оперу изменения, которые должны были понравиться публике, «но эти изменения не способствовали тому, чтобы вечер прошел лучше, чем премьера — наоборот»{117}.

По данным Адольфа Жюльена, премьера принесла 4014 ливров дохода, при этом 82 билета были бесплатными; постановка 10 декабря принесла 3644 ливра (при 95 бесплатных билетах), а третья постановка 17 декабря дала лишь 2501 ливр при 122 бесплатных билетах. В результате «к концу месяца “Горации” дали лишь весьма слабую для новой постановки выручку в 10 159 ливров»{118}.

В конечном итоге оперу вообще исключили из репертуара.

Сюжет этой оперы, сходный с сюжетом одноименной трагедии Корнеля, был хорошо известен публике. Значит, дело было не в его недостатках, да и не в качестве музыки. Провал «Горациев» лишний раз показал, что трагедии с их героическим пафосом не слишком близки развлекательному музыкальному театру.

Кастиль-Блаз потом написал: «Акты “Горациев” были связаны интермедиями, походившими на хоры из греческих трагедий. Это новшество преуспело не больше всего остального»{119}. А один из французских журналистов 7 декабря 1786 года отметил: «Французская галантность желает любви, спектакля, танцев, а это всё редко сочетается с историческими произведениями, где основу составляет суровый героизм»{120}.

После провала «Горациев» удрученного композитора пригласил пожить в своем доме Пьер Огюстен Карон де Бомарше. К тому времени он уже был весьма популярен: комедии «Севильский цирюльник, или Тщетная предосторожность» (1775) и «Безумный день, или Женитьба Фигаро» (1784) сделали его, пожалуй, самым любимым писателем Франции того времени. Бомарше решил написать либретто для оперы «Тарар», первый вариант или, во всяком случае, первый набросок которого обычно относят к 1775 году «Быть может, я когда-нибудь огорчу вас оперой», — писал он в те дни.

В первом варианте «Тарар» был, скорее, комической оперой, причем с весьма откровенными шутками. Теперь проблема состояла в том, чтобы найти композитора. Говорят, что Бомарше очень хотел, чтобы музыку написал маэстро Глюк, которого он очень любил, и у них даже была на эту тему договоренность. Но время шло, Глюк не становился моложе, а потом и вовсе заявил, что у него нет сил для такой работы. После этого он порекомендовал Бомарше обратиться к Антонио Сальери.

У биографа Бомарше Фредерика Гранделя читаем: «В то время он жил в Вене и пользовался хорошей репутацией. Там у Сальери был лишь один соперник: Моцарт. За несколько месяцев до того, как Сальери получил предложение Бомарше, он присутствовал в Бургтеатре на триумфальной премьере “Свадьбы Фигаро”. Той самой “Свадьбы”, чью божественную музыку Бомарше услышит лишь в 1793 году. Услышит? Это только так говорится, потому что к тому времени наш герой уже был глух как тетерев. Увы! В Вене жил Моцарт, но Бомарше обратился к Сальери. Итальянский композитор <…> обладал дивным характером и оказался прелестным гостем в семье Бомарше. Антонио Сальери в сопровождении немецкого слуги, который отличался тем, что чуть свет был уже мертвецки пьян, поселился на втором этаже в доме на улице Вьей дю Тампль. Маленькая Эжени[37] тут же влюбилась в композитора: после обеда они забавлялись тем, что играли в четыре руки сонаты. Часов в восемь “знаменитый папа” или “прелестная мама”, как их называл Сальери, прерывали концерт словами: “Пошли ужинать, дети!” После ужина музыкант отправлялся “читать газеты в Пале-Рояль”; потом он возвращался, чтобы “отправить в постель немецкого пьяницу”. Потом Сальери ложился сам и тут же засыпал. Вставал он очень рано, “встречать рассвет доставляло ему божественную радость”. В десять утра “знаменитый папа” входил в комнату Сальери: “Он приходит ко мне, я пою ему то, что сочинил для нашей большой оперы, он аплодирует, ободряет меня, наставляет на путь истинный совсем по-отцовски…” Бомарше и в самом деле на свой лад участвовал в сочинении музыки, давая к каждому стиху крайне точные указания, которые должны были обуздывать вдохновение “милого Антонио”»{121}.

Работа над совместным произведением шла у Бомарше с Сальери полным ходом. Впоследствии композитор тепло и даже несколько идиллически вспоминал это время, а также своего приветливого хозяина, который отечески заботился о нем.


УСПЕХ «ТАРАРА»

Премьера оперы Сальери и Бомарше «Тарар» (Tarare) состоялась в Париже 8 июня 1787 года. 4 июня имела место генеральная репетиция. Она была «платной, и собрано было 5133 ливра»{122}.

Действие этой пятиактной пьесы разворачивалось на экзотическом Востоке, в городе Ормуз. Жестокий Аксур, местный царь, вдруг возненавидел любимого всем народом полководца Тарара и приказал своим людям похитить его жену Астазию. После похищения Тарар узнал о коварстве Аксура и, переодевшись рабом, проник в его дворец. Там его схватили и стали готовить казнь. Но народ не дал погибнуть своему герою — он ворвался во дворец и спас Тарара с Астазией. В бессильной злобе Аксур заколол себя кинжалом, после чего народ провозгласил Тарара своим вождем.

Вроде бы сюжет незамысловатый, но в действительности эта пьеса задевала многие болевые точки предреволюционной Франции, причем делалось это настолько искусно, что зрители (как аристократы, так и революционно настроенные представители «третьего сословия») могли интерпретировать ее так, как им подсказывали их политические убеждения. Короче говоря, каждый находил в ней что-то свое, а посему неудивительно, что с небольшими переделками опера с успехом шла и при Бурбонах, и при Республике, и при Наполеона…

На премьере для сдерживания возбужденной толпы у входа в оперный театр были возведены специальные ворота, и четыре сотни солдат патрулировали окрестные улицы.

Премьера прошла с невероятным успехом.

Бомарше понимал толк в музыке и позже признавался, что считает за честь называть себя либреттистом Сальери. Он писал ему: «Если наш труд будет иметь успех, я буду обязан этим почти исключительно вам. И хотя скромность заставляет вас всюду говорить, что вы всего лишь мой композитор, я горжусь тем, что я — ваш поэт, ваш слуга и ваш друг»{123}.

Кроме того, Бомарше написал о своей работе с Сальери так: «Я нашел в одной арабской сказке несколько ситуаций, вполне подходящих к “Тарару”; эту сказку я когда-то слышал в деревне. <…> Читатель увидит, что принадлежит мне, а что я взял из арабской сказки. <…> Но что не принадлежит мне совсем, так это прекрасная музыка моего друга Сальери. <…> Он имел мужество отказаться ради меня от множества музыкальных красот, которыми блистала его опера, единственно потому, что они удлиняли сцены и замедляли действие; но за эти жертвы его вознаградят мужественный и энергичный стиль, а также стремительность и гордый тон всего произведения.

Этот гениальный человек, лишенный признания после своей оперы “Горации”, заранее ответил на возможные возражения — моя поэма недостаточно лирична. Но мы не в этом видели цель, а лишь в том, чтобы сделать драматической музыку. Мой друг, говорил ему я, попытка смягчить мысли, изнежить фразы, чтобы сделать их более музыкальными, — вот что портит оперу. Попробуем поднять музыку на высоту нервной и интригующей поэмы; так мы придадим ей нужное благородство. <…> Эта амбициозная работа заняла у нас более года. И я говорю откровенно; я ни за что не согласился бы выйти из своего кабинета, чтобы делать с каким-либо ординарным человеком работу, которая стала, благодаря Сальери, отдохновением моих вечеров, а очень часто и сладостным удовольствием.

Наши споры, как мне кажется, позволили создать очень хорошую поэтику, предназначенную для оперы, ибо Сальери родился поэтом, а я — немного музыкантом. Возможно, мы никогда не преуспели бы без всего этого»{124}.

Совместная работа над оперой оставила и у Сальери теплые и порой даже несколько идиллические воспоминания. Потом он часто мысленно возвращался в то время и поминал добрым словом своего приветливого и отечески о нем заботившегося хозяина. Интересно отметить, что как раз в эти месяцы Бомарше был вовлечен в очередной, на этот раз неудачный для него судебный процесс, а также в гигантское и крайне разорительное предприятие с изданием 71-томного собрания сочинений Вольтера. Но это не мешало его работе с Сальери, которая вызывала в Париже огромный интерес, искусно подогревавшийся самим Бомарше — он был еще и великим мастером саморекламы.

Результат этой работы, в том числе и чисто финансовый, оказался впечатляющим. В течение десятилетий «Тарар» оставался самым кассовым спектаклем в Парижской опере. Только в первые девять месяцев опера была представлена более тридцати раз, принеся более четверти всей выручки театру за целый год.

Фредерик Грандель не скрывает своего восхищения:

«Тридцать три спектакля было сыграно в 1787 году! Зрители, всё еще столь же многочисленные, “слушали в полной тишине и с таким самозабвением, которого нам еще не доводилось наблюдать ни в одном театре”, отмечает Гримм. Когда в 1790 году представления “Тарара” возобновились, Бомарше переписал пятый акт, сделав его еще более современным»{125}.

В данном случае Фредерик Грандель ведет речь о том, что после продолжительного успеха опера «Тарар» была возобновлена в 1790 году в связи с праздником Федерации, собравшим в Париже огромное количество делегатов со всех уголков Франции. Бомарше прибавил к своему тексту почти целый акт под названием «Коронация Тарара», который никогда не был напечатан и носил на себе отпечаток времени: тогда во Франции везде была одна политика, даже в опере.

Премьера этой новой версии «Тарара» имела место 3 августа 1790 года, и она числилась в репертуаре до 10 августа 1792 года, когда монархия во Франции пала. Постановки возобновились в сентябре 1795-го, потом еще раз в 1802 году, уже после смерти Бомарше. В то время генерал Бонапарт активно шел к абсолютной власти в стране, и полководец Тарар, выдвинутый на престол народом, «должен был кого-то напоминать публике»{126}.

Кстати сказать, во время представления «Тарара» 3 августа 1790 года «публика обнаружила столь разнородное отношение к спектаклю, что для восстановления порядка в зрительном зале пришлось потребовать солдат»{127}.

В своем письме Сальери от 15 августа 1790 года Бомарше написал:

«Теперь, мой дорогой Сальери, я могу сделать отчет о вашем большом успехе: “Тарар” был сыгран лишь 3-го числа сего месяца; опера была поставлена изумительно тщательно; публика отведала ее, как величественное произведение со стороны музыканта. Вы у нас теперь стоите во главе! Опера в течение года давала от 500 до 600 ливров, а теперь дала 6540 ливров в первый день “Тарара”, 5400 ливров — во второй и т. д. Исполнители, следуя моему принципу рассматривать пение как один из элементов игры, в первый раз были поставлены в один ряд с великими театральными талантами, а публика кричала: вот это музыка! Ни одной неправильной ноты, всё идет, как в большом драматическом действии! Какая радость для меня, мой друг, видеть, что вам отдали в этот раз должное и что все хором теперь называют вас достойным последователем Глюка.

Я заметил комитету, что это повторение “Тарара” должно рассматриваться не как вторая постановка, а как продолжение первой; и что ваши 200 ливров за представление должны быть вам выданы, а не 120 ливров, как обычно; но я пока не получил их ответа.

Мой друг, сможете ли вы вернуться сюда, чтобы поработать для нашего театра? Честно скажите мне об этом, так как многие интересуются: каждый хочет представить вам свою поэму. Если вам надо что-то закончить, делайте это у меня; ваша квартира всегда будет ждать вас. Приветствую вас, мой добрый друг; всегда любите преданного вам и пр».{128}.

Биограф Сальери Адольф Жюльен уточняет:

«Чтобы убедиться в успешности “Тарара”, достаточно посмотреть на таблицу сборов по этой опере за 1787-1788 гг. <…> За десять месяцев “Тарар” давался 33 раза и принес 12 1717 ливров, что составило более четверти общих сборов за весь год, которые составили 444 654 ливра»{129}.

Для сравнения: опера «Алсиндор» Николя Дезеда, сыгранная впервые 17 апреля 1787 года, за 12 месяцев имела 16 постановок и принесла всего 48 168 ливров{130}.

Еще раз подчеркнем — «Тарар» был, пожалуй, одной из самых успешных работ Сальери.

Бомарше восхищенно говорил о том, какой Сальери великий композитор, гордость школы самого Глюка. И вдруг (вспомним слова А. С. Пушкина) — «там есть один мотив». Всего один мотив, достойный внимания! Если бы это не было фантазией поэта, Сальери вполне мог бы услышать в словах Моцарта злую насмешку. К счастью, на самом деле ничего подобного не было и быть не могло.

Л. В. Кириллина пишет об этой работе Сальери так:

«По стилю это уже не глюковская опера, а скорее предтеча “большой” французской оперы начала XIX века. Для Глюка здесь, в отличие от более строгих “Данаид”, слишком много пышной зрелищности и самодовлеющих характеристических деталей. И что, быть может, самое важное — в “Тараре” сочетается возвышенное и приземленное, трагическое и комическое. Вряд ли стоит выводить эти качества из обычаев итальянской барочной оперы, где наряду с высокородными господами вели свою интригу плутоватые слуги, потешавшие публику пародированием серьезных материй. Скорее, Сальери мог ориентироваться на то взаимопроникновение героического и бытового, которое стало типичным для французской комической оперы “сентименталистского” направления. <…>

“Тарар” Сальери оказался в такой исторической точке, с которой открывались широкие виды как в прошлое, в барочный XVII и XVIII века, так и в будущее — в век XIX. Широкое международное признание обеих версий произведения, как “Тарара”, так и “Аксура”, свидетельствовало не только о достоинствах музыки, но и о том, что данное жанровое и стилистическое направление воспринималось как чрезвычайно актуальное и перспективное.

Это направление, как мы видим, было уже не вполне глюковским и, разумеется, совсем не моцартовским. <…> Будучи блистательной вершиной в развитии оперного театра как такового, оперы Моцарта по сути своей лежали вне магистральной тенденции его развития: в них не было именно того, что оказалось востребованным широкой публикой XIX века. <…>

У Сальери же, как у композитора гораздо более “массового” и “кассового”, качества, востребованные широкой публикой конца XVIII — начала XIX века, явно или потенциально присутствовали, притом что в чистой конъюнктурности его заподозрить трудно: все-таки он был художником, а не ремесленником, изготовлявшим чистый “ширпотреб”.

В “Тараре” большое впечатление на слушателя наших дней производит сильный героический стиль, иногда прямо предвосхищающий Бетховена — что, впрочем, неудивительно, ибо Бетховен данную оперу просто не мог не знать»{131}.

* * *

Но вернемся в 1787 год. Сальери вернулся в Вену в июле, и там его вскоре ожидала большая потеря: 15 ноября того же года скончался великий Кристоф Виллибальд Глюк. В июне 1779 года его поразила тяжелая болезнь, обернувшаяся частичным параличом. Осенью того же года Глюк вернулся в Вену, которую больше не покидал. Предчувствуя скорый уход, в 1782 году он написал «Из глубины» (De profundis) — небольшое сочинение для четырехголосного хора и оркестра на текст 129-го псалма Давида. Его 17 ноября 1787 года на похоронах композитора исполнили под руководством Сальери.

Считается, что Глюк оставил наследство в 600 тысяч ливров, и это наглядно свидетельствует о том, что композиторы в те времена неплохо зарабатывали. Впрочем, не все композиторы, а только самые успешные среди них.

Борис Кушнер констатирует:

«Закончилась эпоха в истории оперного искусства. Сальери потерял близкого друга, учителя и покровителя. О характере их отношений говорит следующий выразительный эпизод. Сочиняя по заказу из Парижа кантату Le Jugement dernier, Сальери дошел до места, где должен был говорить Иисус. Композитор хотел поручить эту партию высокому тенору, но перед окончательным решением пришел посоветоваться к Глюку Старый мастер одобрил выбор и полусерьезно, полушутя добавил: “Скоро я смогу совершенно точно сообщить вам из иного мира, в каком ключе говорит Спаситель”. Через четыре дня его не стало»{132}.


ОПЕРА «АКСУР, ЦАРЬ ОРМУЗА»

После парижского успеха «Тарара» Сальери по праву мог рассчитывать на постоянный поток заказов от местной оперы. Он уже готовился унаследовать мантию маэстро Глюка, однако приближавшаяся Великая французская революция спутала композитору все карты. С мечтами о продолжении карьеры одновременно во Франции и Австрии пришлось расстаться, поэтому Сальери вернулся в Вену — и, как выяснилось чуть позже, поступил правильно.

В 1788 году Сальери написал героико-комическую оперу «Хублай, великий хан татарский» (Cublai, gran Kan de’ Tartari) на либретто Джованни Баттиста Каста. Эта опера доставила ему большие неприятности при дворе. Дело в том, что автор либретто после посещения Санкт-Петербурга создал эпопею в стихах под названием «Татарская поэма». В ней он описал интриги русского двора, жестокость правления Екатерины Великой, едко обличил «татарские» дворцовые нравы.

Поселившись в Вене, Касти попросил у императора Иосифа II согласия на издание своей поэмы, но тот запретил публикацию — в те годы австрийская и русская армии вместе сражались с турками. Тогда Касти договорился с Сальери и переработал поэму, изменив сюжет и превратив ее в оперное либретто. Теперь произведение стало пародией на Петра I и эпоху его правления, где было всё — от беспробудного пьянства до невиданной жестокости. Есть там и сцена со стрижкой боярских бород. Не желая конфликтовать с Екатериной II, император вынужден был запретить и это представление[38].

С другой стороны, тот же Иосиф II, заинтересовавшись успехом «Тарара», поручил Сальери и Лоренцо да Понте, единственному на тот момент итальянскому либреттисту, оставшемуся в австрийской столице, сделать из «Тарара» итальянскую оперу для постановки в Вене. Небезынтересно отметить, что император вторично (в первом случае это была «Свадьба Фигаро» Моцарта, представленная в Бургтеатре 1 мая 1786 года) заказал оперу по политически взрывоопасным произведениям крамольного Бомарше.

Что касается произведения Моцарта, то с 1 мая по 18 декабря 1786 года «Свадьба Фигаро» давалась девять раз, но денежные сборы оказались весьма слабыми. Наверное, правы те, кто говорит, что эта вещь слишком опередила свое время, чтобы завоевать единодушное признание. А может быть, жители Вены тогда просто не поняли всей глубины моцартовской оперы. В Праге ее успех оказался значительно большим, но это все равно было не то, о чем мечтал тридцатилетний Моцарт. Как отмечает Марсель Брион, «композитор не только не достиг ожидаемого им самим продолжительного успеха, но, напротив, разочаровал многих своих почитателей, которые от него отвернулись»{133}.

Иное дело — Сальери. Столкнувшись с огромной разницей в эстетике и вокальной технике итальянской и французской оперы, он и Лоренцо да Понте радикально переделали «Тарара» и в конечном итоге создали совершенно новую оперу, получившую название «Аксур, царь Ормуза».

Премьера этой оперы состоялась в Вене 8 января 1788 года. Дата была выбрана не случайно. Дело в том, что 6 января имело место бракосочетание эрцгерцога Франца и уже известной нам принцессы Вюртембергской. Император созвал в Вену массу гостей, и премьера «Аксура», прославлявшая столь важное событие в жизни будущего императора Австрии, оказалась весьма кстати. К тому же содержание оперы удачно «наложилось» на антитурецкие настроения, усиливавшиеся в австрийском обществе накануне войны с Оттоманской империей.

Друг Сальери Игнац фон Мозель считал «Аксура» наилучшей из всех итальянских «серьезных опер» (опера-сериа). А Эрнст Теодор Амадей Гофман, побывавший на представлении в своем родном Кенигсберге, писал в 1795 году литератору Теодору Готлибу фон Гиппелю: «Музыка этой оперы, как всегда у Сальери, превосходна: богатство мыслей и совершенство декламации ставят ее в один ряд с произведениями Моцарта»{134}.

При этом Гофман был ярым поклонником Моцарта и даже поменял свое имя Вильгельм на Амадей, так что в его устах это было великой похвалой. Франц Шуберт также высоко ценил оперу «Аксур», а немецкий дирижер и композитор Фердинанд Хиллер в 1855 году сказал Джоаккино Россини: «Опера “Аксур” принадлежит к моим самым ранним итальянским воспоминаниям». И Россини живо откликнулся на это замечание: «Она содержит великолепные места»{135}.

В течение 80-х и 90-х годов XVIII века опера «Аксур» пользовалась огромным успехом, причем не только в Вене, где лишь в придворных театрах она была поставлена более сотни раз. В различных переводах опера быстро приобрела общеевропейскую популярность. Были сделаны три немецких перевода, переводы на русский и польский языки. В 1814 году опера была даже поставлена (в португальском переводе) в далеком Рио-де-Жанейро. Однако вскоре она исчезла из репертуара оперных театров. Предпринятая в 1988 году попытка возродить «Тарара» после 160-летнего перерыва закончилась неудачей. Известный историк музыки Фолькмар Браунберенс относит это на счет дефектов постановки, но вполне возможно, что «Тарар» был настолько актуален для своего времени, настолько связан с ним, что в наши дни выглядит слишком архаичным.

* * *

Отметим, что 29 октября 1787 года в Праге состоялась премьера оперы Моцарта «Дон Жуан». Премьера эта имела место на две недели позже запланированной даты. Почему? Да потому, что певцы недоучили свои партии, а сам Моцарт дописывал последние страницы партитуры ночью накануне премьеры, из-за чего музыкантам вручили ноты прямо перед выходом на сцену.

Сравнивая «Аксура» с «Дон Жуаном» Моцарта, Лоренцо да Понте заявлял, что не знает, какая из двух опер совершеннее по музыкальным достоинствам. А вот в книге одного из первых русских музыкальных критиков А.Д. Улыбышева, которая была издана в 1843 году на французском языке и называется «Новая биография Моцарта», мнение высказывается гораздо более резкое: «Опера “Дон Жуан” имела совсем иную судьбу. Она была плохо поставлена, плохо отрепетирована, плохо сыграна, плохо спета и еще хуже понята, и ее полностью затмил “Аксур” Сальери»{136}.

После этого Улыбышев делает следующее заключение:

«Оставляю психологам заботу решить, каким был день, когда Сальери одержал публичную победу над Моцартом, — самым хорошим или самым жестоким в его жизни. Он победил благодаря невежеству венцев, благодаря своему таланту музыкального директора <…> и благодаря преданности своих подчиненных. Он мог быть доволен со всех этих точек зрения; но Сальери при этом был <…> еще и великим музыкантом»{137}.

А обиженный Моцарт тогда заявил: «Эта опера не была сочинена для венской публики, она лучше подошла для Праги; но, по сути, я сделал ее лишь для себя и своих друзей»{138}. Но на самом деле в области музыки жители тогдашней Вены вовсе не были невеждами. А сочинения Сальери как в жанре оперысериа, так и в жанре оперы-буффа ценили не только простые меломаны, но и знатоки. «Недаром тот же Россини, сказав, что “Аксур” содержит великолепные места, тут же добавил: “как и все его оперы”. И не случайна европейская слава Сальери»{139}.


ДАЛЬНЕЙШИЕ УСПЕХИ

После успеха «Аксура» авторитет Сальери в Вене стал непререкаем. Вслед за этим император приказал уволить с сохранением жалованья старого Иозе-фа Бонно, занимавшего после смерти Гассмана пост первого придворного капельмейстера, бывший главной в Вене музыкальной должностью.

Бонно родился в 1711 году и был сыном состоявшего на императорской службе итальянца Лукрецио Бонно. В детстве он пел в капелле собора Святого Стефана, потом обучался музыке в Неаполе. В 1739 году он получил должность придворного композитора. Его перу принадлежали 23 оперы, 4 оратории, около 30 месс и ряд других духовных сочинений. Вскоре после отставки, 15 апреля 1788 года, он умер. Антонио Сальери, по праву занявший его место, находился на нем до 1824 года.

Следует отметить, что «в Вене той поры, в противоположность другим европейским городам, плохой музыки вообще не было. Музыка могла быть более или менее утонченной, более или менее сложной, более или менее понятной даже тем, кто не умел ни играть ни на одном инструменте, ни разбираться в партитуре — хотя таких в Вене было немного, — но это всегда была хорошая музыка»{140}. Соответственно, плохих композиторов в Вене тоже не было, и Сальери стал самым главным из них. Очевидно, это произошло не случайно.

В XVIII веке придворная капелла была очагом и вершиной музыкальной культуры венцев. В ее состав входили «церковная детская хоровая капелла, симфонический оркестр, музыкальный театр и консерватория. Иначе говоря, она объединяла всех музыкантов, которые играли во время религиозных церемоний в дворцовой церкви и во время торжественных трапез, на праздниках и балах, в оперных спектаклях, а также давали концерты как в частных домах, так и для широкой публики»{141}. В капеллу принимали самых одаренных детей, и они получали там музыкальное образование, играя в одних концертах с признанными виртуозами.

Короче говоря, придворная капелла по праву считалась «одним из самых прекрасных и наиболее плодотворных свершений династии Габсбургов, известной своей одержимостью меломанией»{142}.

Чешский музыковед Камила Халова утверждает:

«Сальери сочинил более 45 опер. Он с юных лет находился на службе в Венском театре и при дворе императора. Опера в XVIII веке была ведущим видом искусства и модным разлечением. Вполне естественно, что человек, которому было поручено сочинять оперы для императорского двора и который отвечал за представления в императорском театре, пользовался большим уважением и доверием высших представителей монархии»{143}.

В статье «Семь смертных грехов Антонио Сальери» Арсений Волков отмечает, что Сальери «писал по две-три новые оперы в год и успевал еще при этом выполнять высочайшие заказы… Именно Сальери установил в этом деле некоторые стандарты качества и вкуса»{144}.

В связи с этим Марио Корти делает совершенно справедливый вывод: «Давайте сопоставим успех Сальери и успех Моцарта. Возьмем период с 1783 по 1791 год. Город Вена. Моцарт — 70 представлений, Сальери — 168. Если же говорить о всей Европе, то разрыв еще больше увеличивается в пользу Сальери»{145}.

Конечно, Сальери пользовался покровительством императора Иосифа II. Как же без этого? Любила его и королева Франции Мария Антуанетта (урожденная Мария Антония Йозефа фон Габсбург и родная сестра Иосифа II), имевшая огромное влияние на дела Парижской оперы.

Императору Иосифу очень понравилась музыка из «Данаид» Сальери. Вспомним, например, следующие его слова: «Небольшие отрывки, которые я слышал в клавесинном исполнении, показались мне чрезвычайно хороши»{146}. А потом он дал следующую оценку всему творчеству Сальери: «Я полагаю, что, если ему не помешают интриги, этот молодой человек — ученик Глюка, написавший несколько превосходных партитур, — будет единственным, кто сможет заменить его, когда придет срок»{147}.

Всем понятно, что покровительство императора — дело очень важное. Как пишет Л. В. Кириллина, «взаимная симпатия связала просвещенного монарха» с маэстро навсегда, «однако придворная карьера Сальери складывалась столь гладко не только из-за благоволения императора»{148}.

Судьба Сальери во многом походит на рождественскую сказку, в которой из нищего сироты вдруг получился принц, а потом и король. Однако — и это очевидно — в таком городе, как Вена XVIII века, невозможно было сделать успешную музыкальную карьеру, не обладая незаурядными талантами. Очевидно, Гассман, Глюк, Иосиф II (сам недурно певший и игравший на клавире и виолончели) и многие другие действительно увидели в Сальери драгоценный самородок, превратившийся со временем в подлинный бриллиант.

* * *

Как мы уже говорили, великий Глюк умер в 1787 году, и Сальери по праву занял его место. Ему исполнилось 37 лет, и это уже был не тот «молодой человек», о котором в свое время писал Иосиф II. После возвращения из Парижа Сальери стал центральной фигурой музыкальной Вены.

В это время император решил устроить «ревизию музыки». Дело было перед самым началом Русско-турецкой войны, в которой Австрия выступала союзницей России. В 1788 году Иосиф II, лично возглавивший войска, редко бывал в Вене, а большую часть следующего года страдал от лихорадки, приобретенной на фронте. Впоследствии он уже не вникал всерьез в дела придворной капеллы, и Сальери весьма удачно заполнил образовавшуюся брешь, занимаясь всем: управлением, преподаванием и сочинением музыки.

Итак, дело было не в покровительстве императора и даже не в несомненных талантах Сальери. Этого для успеха недостаточно. Своей карьерой придворного капельмейстера Сальери в значительной мере был обязан собственной кипучей энергии. Хоть и принято говорить, что высокая работоспособность не гарантирует качественный результат, но в случае с Сальери было именно так: талант счастливым образом соединился с работоспособностью, и результаты не заставили себя долго ждать. Кстати сказать, П. И. Чайковский говорил, что «большой талант требует большого трудолюбия»{149}, а Людвиг ван Бетховен утверждал, что «для человека с талантом и любовью к труду не существует преград»{150}. Наверное, эти люди знали, что говорили, и пример музыкальных успехов Антонио Сальери их правоту лишний раз подтверждает.


ЗАВИСТЬ МОЦАРТА-2

В 1788 году Антонио Сальери, написавший к тому времени огромное количество опер и известный во всей Европе, получил в Вене пост первого капельмейстера императорского двора. Не слишком уверенные попытки Моцарта и его сторонников интриговать против «итальяшек», давя на мозоль национальной гордости, особого успеха не имели.

Музыковед Леопольд Кантнер отмечает: «Что Сальери завидовал гению Моцарта — это взгляд романтизма XIX века. Композиторы тех времен естественно соперничали друг с другом, но каждый из них признавал другого, их интересовал не труд и не качество труда своих коллег — они соревновались за свое положение. Конечно же Сальери сознавал, что Моцарт был гением. С ним он вел себя всегда по-дружески»{151}.

Франсуа Жозеф Фетис в своей «Универсальной биографии музыкантов» пишет: «Человек любезный, доброжелательный, веселый, остроумный, оригинальный, Сальери имел много друзей среди артистов и в свете»{152}.

Понятное дело, Моцарту Сальери виделся совершенно в ином свете.

Мы помним жалобы Моцарта на то, что он «потерял всё доброе расположение императора к себе», что «для того существует только Сальери». Создается впечатление, что Сальери втерся в доверие к наивному Иосифу II и оттеснил беднягу Моцарта. Но это совсем не так. Всё обстояло, как говорится, с точностью до наоборот. Это Моцарт пытался оттеснить Сальери, но у него ничего не получалось. В связи с этим Моцарт был уверен, что его проблема заключалась в интригах «итальяшек».

В письме от 18 апреля 1786 года Моцарт писал: «Кто знает, как выйдет с постановкой “Свадьбы Фигаро” — у меня есть сведения, что готовится большая интрига. Сальери и его сообщники из кожи вон лезут»{153}.

Право, это уже похоже на какую-то манию преследования! Кстати, «образ врага» Моцарту внушил его отец — это он всегда всё валил на «итальяшек», которые «понаехали тут». Действительно, влияние итальянцев в Вене было очень велико, но это стало вовсе не результатом каких-то интриг. Просто таковы на тот момент были вкусы, такова была мода…

Эта мода, кстати, возникла еще в XV веке, когда культура Италии начала оказывать весьма заметное влияние на европейскую жизнь. «Возрождение наук естественным образом должно было возбудить удивление к стране, которой выпала на долю завидная роль служить посредницей между античной цивилизацией и остальным человечеством»{154}.

В XVI веке Италия играла ту же роль: «Она была безапелляционным судьей в деле моды и вкуса и идеалом всех европейских государств. Государи Франции и Англии считали за особенную честь оказывать гостеприимство итальянским художникам и ученым, которым почему бы то ни было приходилось покинуть родину»{155}.

Ну а во второй половине XVIII века итальянская музыка находилась в самом апогее своей славы. Еще живы были предания старины, живы те замечательные деятели, которые достойно шли по классической дороге своих предшественников, жила старая школа роскошно-цветистого пения, и Фаринелли (настоящее имя — Карло Броски), Фаустина Бордо-ни, Франческа Куццони и многие другие еще очаровывали слушателей своими соловьиными трелями.

Ни один уважающий себя двор Европы не мог обойтись без превосходной итальянской труппы, без какой-нибудь знаменитости в должности придворного композитора. Даже в далекой и холодной России, несмотря на то, что императрица Екатерина II не давала почетного места музыке, называя ее наукой, на которую «много времени теряется без иной пользы, кроме забавы»{156}, служили Джованни Паизиелло, Бальдассаре Галуппи по прозвищу Буранелло, Джузеппе Сарти и др.

Что же касается немцев, то их тяга к музыке общеизвестна, и уже в XVI веке в Германии можно было найти отличных музыкантов. При соборных церквях были учреждены певческие школы. Появившийся чуть позже танец вальс наложил отпечаток на всю эпоху. И это не говоря о маршах, с высокой торжественностью воплотивших воинственный дух германцев.

А в XVIII веке немецкая (в частности, австрийская) музыка явилась во всей своей оригинальности и стала в значительной степени независимой от музыки итальянской. «Глубина без педантства, — говорил Кристиан Фридрих Шубарт в своем трактате «Идеи к эстетике музыкального искусства» (1784), — колорит постоянно свежий, великая простота в духовых инструментах — вот характер венской школы»{157}. При Марии Терезии, у которой капельмейстером был знаменитый Георг Кристоф Вагензейль (1715—1777), «музыка достигла высшей степени совершенства: таким образом, в Австрии был приготовлен блестящий период немецкой музыки, который гораздо позднее с такой славой продолжали Глюк, Моцарт и Гайдн»{158}.

Тем не менее в Вене постоянно работало множество итальянских композиторов, певцов, инструменталистов, балетмейстеров и либреттистов. И именно они привносили в немецкую музыку страстность и лиричность, свойственные итальянской музыке.

Музыковед Леопольд Кантнер в связи с этим отмечает: «О Сальери никогда не говорят как об интригане, о нем говорят как о человеке доброжелательном, самоотверженном учителе, всегда готовом делиться своими знаниями с учениками»{159}.

Главная же проблема Моцарта заключалась не в «итальяшках», а в том, что, будучи шестью годами младше Сальери, он завидовал ему и страстно желал побыстрее выдвинуться вперед.

В связи с этим доктор филологии И.З. Сурат пишет: «Австрийский композитор итальянского происхождения, педагог и дирижер Антонио Сальери <…> был одним из самых знаменитых музыкантов своего времени. <…> Он сделал головокружительную карьеру <…> имел огромный успех, был выдающимся педагогом. <…> Отношения Сальери с Моцартом были неровными, но скорее Моцарт смотрел на Сальери как на своего успешного конкурента, чем наоборот»{160}.

Точнее, главная проблема Моцарта была в другом. Ее очень четко и деликатно выразил хорошо знавший композитора Франц Ксавер Нимечек: «Исследователя человеческой натуры не смутит факт, что этот редкостный художник не был столь великим человеком в иных жизненных обстоятельствах»{161}.

Исследователя, может быть, и не смутит, а вот окружавших Моцарта людей смущали (и порой очень сильно) его легкомыслие, расточительность, злоязычие и многие другие вещи, не имевшие отношения к его гениальной музыке. Ну и конечно же большой проблемой Моцарта-сына был завистливый и скандальный Моцарт-отец.

В Сальери же, напротив, никто и никогда не замечал зависти. Да и могла ли она возникнуть у него? Тем более — к Моцарту? У преуспевающего Сальери была такая слава, о которой Моцарт мог только мечтать. Сальери всегда помогал собратьям по профессии. Кстати, именно он помог Моцарту возобновить в 1779 году постановку «Свадьбы Фигаро», получить новые заказы…

И что, были ли у него хоть какие-нибудь основания завидовать человеку, который жил в жестокой нужде, не имея практически ничего?

Да, по всей вероятности, большой дружбы между Сальери и Моцартом не существовало, но это было как раз из-за чрезмерной подозрительности последнего — ведь именно он относился к Сальери неприязненно, постоянно и без особых причин обвиняя его в коварстве и интригах.

В очерке Л. В. Кириллиной «Пасынок истории» читаем:

«Сальери можно охарактеризовать как человека, для которого слова “долг”, “благодарность”, “порядочность”, “профессиональная солидарность” и “помощь нуждающимся” вовсе не были пустыми понятиями. Свои интересы он умел защищать, но, как правило, не нанося преднамеренного вреда другим.

Злобность, деспотизм, эгоцентризм, корыстолюбие и прочие пороки, способные подтолкнуть человека к преступлению, были ему не свойственны. Иногда его можно было бы упрекнуть в суетной мелочности, но не более того. Манией величия он явно не страдал. Зависть?.. Аргумент внешне сильный, однако все же не имеющий под собой достаточных психологических оснований. Ведь всякий творец, наделенный даже самым скромным дарованием, не говоря уже о тщеславном графомане, внутренне гордится своими детищами и абсолютно убежден в их высочайших художественных достоинствах. Это — драгоценное, собственное, выстраданное; автор способен видеть и слышать в своем произведении такие красоты и глубины, каких не различит в них холодный взор и слух постороннего. Ни один композитор, поэт или художник, сравнивая свое творчество с творчеством коллеги, не признает себя бездарностью даже наедине с самим с собой — скорее, он будет недооценивать достижения соперника и не находить в них “ничего особенного”. А Сальери, во-первых, отнюдь не был бесталанным ремесленником; во-вторых, пользовался прочным успехом, льстившим его самолюбию; в-третьих <…> никогда не зацикливался на собственном “я”. Ничто не говорит о том, что он когда-либо испытывал комплекс творческой неполноценности»{162}.

Отметим, что известный сейчас всем образ Моцарта (сверходаренный вундеркинд, самородок, фейерверк вдохновения и т. д.) возник в результате весьма вольного прочтения его частных писем. Но они, скорее, отображают мир фантазий композитора, но никак не его поведение в обществе. В реальности характер Моцарта был не из легких. Например, Александр Дратвицки в своей книге «Моцарт» пишет, что он был «тривиальным персонажем с грубым юмором и злобной речью»{163}. Это не могло не настраивать людей против него. Известный тенор и композитор Майкл Келли (кстати, друг Моцарта) в своих воспоминаниях говорит о том, что «в обиде Моцарт был взрывчат, как порох»{164}.

Сальери, напротив, был весьма любезным и обходительным человеком и пользовался огромным уважением в венском обществе. Кстати говоря, и сам Моцарт «дорожил высоким мнением Сальери о своих произведениях»{165}.

Кроме того, уроженец Зальцбурга постоянно болел, а это значило, что он срывал заказы и подводил веривших в него людей. Никто, за исключением Сальери, не получал от императора такого количества заказов, как Моцарт. Но в условиях, когда новые оперы готовились, как правило, к определенным датам, на него нельзя было положиться. Все видели это, и дело тут не в «заговоре» итальянцев.

Говорят, что Сальери в свое время начал работать над оперой «Так поступают все женщины, или Школа влюбленных» (Cosifan tutte, ossia La scuola degli amanti) по либретто Лоренцо да Понте. Он якобы даже написал кое-какие мелодии, но потом бросил, а позднее это произведение легло в основу оперы Моцарта. На этом основании делается вывод, что Моцарт, создав произведение на основе либретто, отвергнутого Сальери, вызвал его неприязнь. Возможно, это и так, но, на наш взгляд, было бы слишком смело возводить на таком шатком основании целую теорию о злобе и зависти (не говоря уже об убийстве). К тому же вышеназванная опера Моцарта, премьера которой состоялась 26 января 1790 года, была принята публикой холодно и прошла всего десять раз…


РЕВОЛЮЦИЯ ВО ФРАНЦИИ

Главным событием 1789 года стала конечно же Великая французская революция. Но это было не стихийное восстание против «тирании» старого порядка и не искренний порыв к новым идеям свободы, равенства и братства, как принято считать. Это был кровавый спектакль, задуманный, организованный и приведенный в исполнение заговорщиками, не последнее место среди которых занимали масоны.

Людовик XVI взошел на трон, когда ему не исполнилось и двадцати лет, и он был полон надежд осчастливить Францию, а сюринтендант (министр) финансов Тюрго задумал провести в стране целый ряд реформ. Но они не были положительно восприняты французским народом. В стране начал углубляться кризис, и новый министр Жак Неккер уже ничего не мог сделать…

Тринадцатого июля в 11 часов утра заговорщики собрались в церкви Сент-Антуан. В тот же день вооруженной толпой были разграблены Арсенал, Дом инвалидов и городская ратуша. На следующий день после недолгого сопротивления пала Бастилия, после чего со старой Францией было покончено. Писатель Франсуа Рене Шатобриан весьма красноречиво описывает то, что происходило в Париже: «Покорители Бастилии, счастливые пьяницы, кабацкие герои, разъезжали в фиакрах; проститутки и санкюлоты, дорвавшиеся до власти, составляли их свиту, а прохожие с боязливым почтением снимали шляпы перед этими триумфаторами, иные из которых падали с ног от усталости, не в силах снести свалившийся на них почет»{166}.

Дальше — больше. Кровопролитие пошло уже по всей стране.

Десятого августа 1792 года пала 1300-летняя французская монархия. Людовик XVI и королева Мария Антуанетта были заключены под стражу, а 22 сентября в стране была провозглашена республика.

Волна якобинских репрессий прокатилась по всей Франции. По приказам Робеспьера и Дантона тюрьмы заполнились священниками, родственниками эмигрантов и просто подозрительными лицами, на которых были получены доносы. Жертвам рубили головы усовершенствованным «гуманным способом» — на гильотине. 21 января 1793 года был гильотинирован несчастный Людовик XVI, а 16 октября вслед за ним последовала и его супруга Мария Антуанетта, младшая дочь императора Франца I и Марии Терезии.

В Вене всё это произвело на людей кошмарное впечатление. Как пишет Марсель Брион, венцы испытали настоящий ужас, ибо «они питали отвращение к любому грубому свержению власти, ко всякому беспорядку, который мог иметь тяжелые последствия для жизни горожан»{167}. Вообще жители Вены вписывались в рамки строгих структур монархии и были «несколько похожи на детей, которые верят в своих родителей, из естественной непоседливости с легкостью высмеивают своих учителей, но никогда не доходят до того, чтобы поставить под сомнение законность их власти»{168}.

Точно таким же человеком в этом смысле был и Антонио Сальери. Далекий от политики, он принял события Великой французской революции близко к сердцу исключительно из-за того, что они нарушили установленный порядок, который он так любил, и нанесли вред несчастной королеве, которую еще совсем недавно видели «играющей в аллеях Шёнбрунна и мило танцующей роли ангелов и амуров в придворных балетных спектаклях»{169}.

Император Леопольд II, брат Марии Антуанетты, еще в 1791 году договорился с королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом о том, чтобы силой оружия поддержать целостность империи и права французского короля, но в 1792 году он неожиданно умер. Его место на троне занял старший сын Франц II, подтвердивший договор отца с Пруссией. В ответ Национальное собрание Франции объявило войну Австрии, а Пруссия объявила войну Франции.

Так немцам и австрийцам временно стало не до музыки. Впрочем, французам и многим другим европейцам тоже.

Конечно же Сальери испугался. В тот год испугались все, и это было неудивительно, ведь Великая французская революция была кровавой и страшной, и в ней таилась угроза полного разрушения того иерархического начала, на котором покоились государственный строй и цивилизация вообще. Это был заговор против христианства, против власти, против собственности. Это был разгул низких страстей, властолюбия и презрения к людям… Но, в отличие от многих, главной темой разговоров у Сальери продолжала оставаться музыка: он много работал сам и давал оценки произведениям своих коллег, а когда был неправ, всегда признавал это. И конечно же он никогда намеренно не вредил карьере Моцарта.

А вот о Моцарте сказать то же самое трудно. Например, в мае 1790 года он написал следующее письмо эрцгерцогу, будущему императору Францу II: «Моя любовь к труду и сознание своего умения позволяют мне обратиться к вам с просьбой о предоставлении мне положения второго капельмейстера, тем более что Сальери, хотя и опытнейший капельмейстер, никогда не занимался церковной музыкой»{170}.

Что это, как не попытка «подсидеть» конкурента?

Сальери же в тот момент было, по большому счету, не до Моцарта, ведь в 1789 году вышли в свет еще две его работы: трагикомическая драма «Верный пастор» (Il Pastorfido) на либретто Лоренцо да Понте и опера-буффа «Цифра» (La Cifra) по либретто того же да Понте. В том же 1789 году, кстати сказать, опера «Тарар» была успешно поставлена в Санкт-Петербурге.

Со своей стороны Моцарт, будучи масоном, воспринял французскую революцию несколько иначе. Дело в том, что в Вене тоже имелись свои «якобинцы». Это были либералы-идеалисты, желавшие возврата к реформам Иосифа II. Нет сомнений и в том, что они хотели пойти дальше — по пути, указанному «людьми 1789 года». Конечно, они не были так опасны, как их французские «братья», но среди них «было несколько франкмасонов типа Шиканедера, Моцарта, Гизеке и Игнаца фон Борна»{171}.

Император Франц II безумно боялся «революционной заразы» и жил в постоянном страхе перед ней. И чем больше он ненавидел якобинцев, внешних и внутренних, тем больше страха нагонял на свой народ. Сам перепуганный, он стремился насмерть запугать своих подчиненных, видя в этом единственную возможность усидеть на троне.

Как известно, у страха глаза велики. Потому Франц II и обрушил всю силу своей государственной машины на искоренение малейших зачатков мятежа и крамолы. В результате участники якобинского «заговора» были арестованы, а одного из них, Франца фон Хебенштрейта, автора философской поэмы «Человек — людям», даже повесили. Остальные 17 подсудимых (все они оказались членами тайных масонских обществ) были пожизненно отправлены в тюрьму.

Марсель Брион пишет:

«Нужно было плохо знать венцев, чтобы считать, что они поддадутся франкофильской и революционной пропаганде в тот момент, когда французская революция только что обезглавила венскую принцессу. Огромное большинство венцев было всем сердцем на стороне волонтеров, отправлявшихся сражаться против армии Республики, и даже обычно вовсе не воинственное простонародье с энтузиазмом маршировало вместе с ними. Те, кто почему-либо не имел возможности непосредственно участвовать в войне, помогали, чем могли. По примеру императора, отдавшего в переплавку свою золотую посуду, аристократия и буржуазия жертвовали столовое серебро. Даже цеховые корпорации несли в переплавку свои старинные регалии и чеканные кубки, многие из которых бережно хранились со времен Средневековья. Во всех классах общества царило единодушие, и каждый грош ребенка, рабочего или мелкого ремесленника служил наращиванию военной казны империи»{172}.

А вот что писал 2 августа 1794 года своему другу Николаусу Зимроку молодой Бетховен: «Здесь взяты под стражу различные видные люди, и ходят слухи, будто должна была вспыхнуть революция. Но я полагаю, что, покуда австриец располагает темным пивом и сосисками, он на восстание не поднимется»{173}.

* * *

Как уже говорилось, Моцарт был масоном. Был он им с ноября 1784 года. В одной из его биографий сказано: «Моцарт не занимался политикой, и хотя вступил в масонскую ложу “Коронованная надежда” и даже задумал основать новую ложу под названием “Грот”, устав которой сам написал, был движим скорее гуманизмом и человеколюбием, а вовсе не идеей потрясти существовавший порядок»{174}. Александр Дратвицки с этим категорически не согласен, утверждая, что Моцарт «был воинствующим франкмасоном» (il fut un franc-maçon militant){175}.

Императрица Мария Терезия, женщина с энергичным и властным характером, ненавидела масонов, а Леопольд II и Франц II унаследовали от нее эту ненависть и подозрительность к «вольным каменщикам».

Марсель Брион в связи с этим пишет: «Французская революция 1789 года встревожила абсолютных монархов и вызвала огонь критики на франкмасонство, которое считалось ответственным за жестокости и беспорядки, царившие в залитой кровью Франции, тогда как само франкмасонство стало первой жертвой революции уже потому, что оказалось неспособным ей помешать. Леопольд II воспользовался этим предлогом, чтобы лишить австрийских франкмасонов той неявной поддержки, которую им оказывал его брат. Он даже запретил эту опасную “секту”, что было наилучшим способом сделать ее действительно опасной для монархии, бросив в объятия оппозиции. Из-за принадлежности к франкмасонству Моцарт подпал под эти меры и оказался удаленным от двора, как если бы представлял опасность для трона»{176}.

А вот был ли масоном Сальери? Это, как говорится, вопрос, и однозначного ответа на него нет. Во всяком случае, историки тут высказывают диаметрально противоположные мнения. Например, Робер Арно утверждает, что «в Вене имелись известные франкмасоны, в частности, знаменитые медики ван Свиттены, отец и сын, а также великие музыканты, такие как Сальери и Гайдн»{177}. С другой стороны, Ольга Вормсер пишет: «Моцарт не получил места преподавателя музыки у Елизаветы Вюртембергской, жены племянника Иосифа. Тот предпочел для этого Сальери <…> который не был масоном»{178}. Аналогичные мнения высказывают также Брижитт Массен («даже Сальери, который не был франкмасоном, оказался втянут в эту клевету»{179}) и другие авторы.


ТРИ СМЕРТИ

Как известно, Моцарт заболел 20 ноября 1791 года. Сначала у него сильно опухли руки и ноги, затем — всё тело. Появились жар и сыпь на теле. Началась экссудация, то есть просачивание жидкости из мелких кровеносных сосудов в ткани или полости тела, что характерно для воспаления.

Через несколько дней композитор стал совсем слабым, почти безжизненным. Его лечащий врач Томас Клоссет пытался поставить диагноз, но у него ничего не получалось. Прошла неделя, и он обратился за консультацией к одному из коллег, и тот нашел, что больному уже ничем нельзя помочь.

Четвертого декабря доктора Клоссета вызвали поздно вечером, и он принялся ставить Моцарту холодные компрессы, чтобы сбить у больного жар, вызывавший дрожь во всем теле. Сестра Констанцы потом рассказывала, что «компрессы так сильно подействовали на Моцарта, что он потерял сознание, а потом умер, в пятьдесят пять минут первого ночи, 5 декабря 1791 года»{180}.

Постоянно испытывая нужду в деньгах, Моцарт последнее время лихорадочно работал над завершением важных заказов. Друзьям и родным он казался нервным и изнуренным чрезмерной работой. Тем не менее, когда он слег, никому и в голову не могло прийти, что эта болезнь окажется смертельной.

А 20 февраля 1790 года умер император Иосиф II, старший брат несчастной Марии Антуанетты. Суждения об этом человеке были разными. «Одни восхваляли его проницательный, светлый ум, его свободу от предрассудков, его неутомимую деятельность и трудолюбие; с какими доброжелательными намерениями вступил он на престол! Как он помышлял единственно о том, чтобы на прочном основании устроить счастье подвластных ему народов, и как неутомимо трудился он для достижения этой цели! Но благородные намерения его остались непризнанными, предначертаниям его положены преграды, и его же собственные подданные, которым он хотел добра, оказали ему наиболее противодействия.

Порицатели его, допуская справедливость всего этого, осуждали, однако, его чрезмерную наклонность к нововведениям, которая не оставила нетронутым ничего старого, освященного временем или обычаем; по их мнению, он расшатал все части государственного здания и, рядом со многим устарелым, пришедшим в негодность, несвоевременным, затронул многое, чего лучше не касался бы. Он захотел слишком торопливо и насильственно возвысить свой народ на уровень с собою и этим наделал множество ошибок, из которых и проистекли все его несчастья. Многие упрекали его также в том, что он не обнаружил достаточно настойчивости и твердости характера, почему все различные предначертания его, все его планы <…> остались безуспешными и прошли бесследно. Честолюбие его имело в виду слишком много предметов и потому не могло решительно остановиться ни на одном: он повсюду возбудил опасения и ничего не основал прочного. Порицатели его допускали, что он желал всего справедливого и доброго, что его верный взгляд всюду указывал ему то и другое и что он с пламенным усердием трудился над их осуществлением; но, прибавляли они, едва оказывались затруднения, как усердие его хладело, и он часто отказывался от приобретенных уже выгод»{181}.

Император ушел из жизни бездетным, и его преемником стал младший брат, 42-летний Леопольд II.

Иоганнес Вебер в своей статье о Моцарте отмечает:

«Восхождение на престол Леопольда II стало для музыкального искусства неблагоприятным предзнаменованием. К июлю и ноги его еще не было в театре, плюс он вообще никак не показал своего интереса к музыке. Императрица Луиза единственная уделяла этому хоть какое-то внимание. Леопольд II отличался от своего предшественника по вкусам и во всех других отношениях; балеты были восстановлены, оперу-сериа вновь стали продвигать наряду с оперой-буффа. Все, кто пользовался протекцией Иосифа II, были уверены в скорой опале; граф Розенберг потерял генеральное руководство театрами, а Сальери, получивший в 1788 году руководство придворной капеллой, посчитал для себя правильным осторожно подать в отставку: он был заменен Йозефом Вайглем»{182}.

На самом деле, последнее утверждение не совсем верно. Как мы уже говорили, в 1788 году Сальери получил пост первого капельмейстера всего императорского двора, а Вайгль в 1790 году стал капельмейстером придворного театра. Это пост значительно менее высокий. Что же касается всей императорской капеллы, основанной в конце XV века (а она включала в себя, помимо театра, еще и церковную детскую хоровую капеллу, симфонический оркестр и консерваторию), то в ней Вайгль получил пост лишь в 1827 году, да и то лишь вице-капельмейстера. Но в любом случае Йозеф Вайгль, сын великолепного виолончелиста Йозефа Франца Вайгля (1740—1820), был учеником Сальери и стал его помощником в придворном театре Вены. При этом он много дирижировал операми Сальери, Паизиелло, Моцарта и других композиторов. Фактически он был правой рукой Сальери[39].

А вот Леопольд II правил недолго: новый император, как уже говорилось, неожиданно скончался 1 марта 1792 года. После этого главой Священной Римской империи стал его племянник, 24-летний Франц II — тот самый, кто станет первым императором Австрии и выдаст свою дочь Марию Луизу замуж за Наполеона Бонапарта.


СУМАСШЕДШАЯ РАБОТА

Каким бы ни было воздействие на Сальери смертей Моцарта и двух императоров, которым он служил, внешне это никак на нем не отразилось. Композитор продолжал свою активную, если не сказать сумасшедшую, работу. Чтобы возбудить воображение, ему необходимо было «гулять быстрым шагом по улицам, полным народа. Маленькая баночка с засахаренными фруктами, в которую он частенько заглядывал, альбом и карандаш — это всё, что составляло его багаж в подобных случаях; он бежал с тростью в руке на охоту за музыкальными идеями, и как только ему удавалось ухватить что-то, он тут же останавливался, чтобы зафиксировать это на бумаге»{183}.

Кто-то любил сочинять музыку, сидя за инструментом, кто-то — лежа в постели, а вот Сальери всегда «убегал из апартаментов и от своих книг, он искал вдохновение посреди толпы. Он бегал по улицам во всех направлениях, пожевывая засахаренные фрукты, а к себе в кабинет возвращался лишь для того, чтобы записать новые идеи»{184}.

Работая таким вот образом, в 1792 году он закончил двухактную оперу-буффа «Мир вверх дном» (Il Mondo alia rovescia). Ее премьера состоялась 13 января 1795 года в Бургтеатре. В 1793 году он начал давать уроки вокального письма молодому Людвигу ван Бетховену, о чем будет рассказано чуть ниже. В 1795 году Сальери написал две оперы: «Пальмира, царица персидская» (Palmira, Regina di Persia) и «Геракл ид и Демокрит» (Eraclito e Democrito). Обе они были поставлены в том же году в том же Бургтеатре. Отметим, что либретто для всех трех вышеназванных опер-буффа создал для Сальери Джованни де Гамерра[40], причем «Пальмира» была написана на основе произведения знаменитого Вольтера. Также очень важно отметить, что в «Пальмиру», написанную, когда еще не отзвучали громы Великой французской революции, Сальери впервые в истории музыки ввел мелодию «Марсельезы».

Впрочем, это не совсем так. Еще в опере «Тарар», созданной в 1787 году, в прологе первого акта слышались эти интонации. А «Марсельеза» была написана военным инженером Клодом Жозефом Руже де Лилем в 1792 году. И контекст тут был такой: сразу после премьеры «Тарара» буквально растащили на цитаты, ибо опера эта была необыкновенно популярна. Мелодии из оперы Сальери напевали, партитуры раскупали. Так вот, скорее всего, сочиняя гимн для французской революционной армии, Руже де Лиль плотно «оперся» на Сальери. И в «Пальмире» в 1795 году Сальери не использовал мелодию будущего гимна Франции, а как бы деликатно намекнул на настоящее авторство: мол, посмотрите, это же мой мотив, и я имею полное право его использовать…

Кстати, многие музыковеды поддерживают эту версию. Во всяком случае, исследователь музыкальных стилей Эрнст Бюккен отмечает, что в «Та-раре» Сальери «предвещаются интонации “Марсельезы”»{185}.

* * *

По поводу оперы Сальери «Пальмира, царица персидская» музыковед Л. В. Кириллина пишет так: «Спектакль был выдержан в духе феерического зрелища, в котором так же, как в “Тараре”, смешивались компоненты барочной сценической практики и аксессуары ампирного стиля будущей “большой оперы”: героиня, прекрасная царица Персии, должна была сделать выбор между тремя претендентами на ее руку, а претенденты — сразиться с опустошающим страну чудовищем; поэтому на сцене появлялись офицеры, сатрапы, вельможи, жрецы, дамы, пажи, индийские девы, маги, египетские воины, всадники, лошади, верблюды и слоны (последние, вероятно, лишь на декорациях). <…> В наполеоновскую эпоху подобные сценические излишества были чрезвычайно популярны. <…>

Что касается музыки “Пальмиры”, то она предвосхищает такие роскошные партитуры, как “Семирамида” Россини или “Набукко” Верди: та же почти избыточная щедрость, та же фресковая яркость контрастов, то же стремление если и не взволновать, то властно захватить массового слушателя и кое-чем порадовать знатоков. <…> В “Пальмире”, конечно, ощущается некая вторичность по отношению к “Тарару”, но это произведение написано зрелым мастером, в чем современники вполне отдавали себе отчет. У “Пальмиры” находились ценители и среди весьма искушенных знатоков театра. Причем высокой оценки удостаивалась не только музыка, но и смущающая нас ныне и кажущаяся едва ли не “кичевой” зрелищность постановки»{186}.

А вот что 14 августа 1797 года написал поэту и философу Фридриху фон Шиллеру поэт Иоганн Вольфганг фон Гёте: «Вчера я видел оперу “Пальмира”, которая была поставлена в целом очень хорошо и достойно. При этом я имел удовольствие увидеть, что одна часть была вполне совершенна, а именно — декорации, написанные неким Фуэнтесом из Милана, который в настоящее время оказался здесь. <…>

Театральная архитектура должна быть легкой, нарядной и разнообразной, она должна воплощать великолепие, возвышенность и благородство. <…>

Декорации в “Пальмире” представляют собой образцы, из которых можно извлечь общее учение о театральной живописи. Там шесть декораций следуют друг за другом на протяжении двух актов, не повторяясь, и их чередование сделано очень умно. <…> По ним можно увидеть, что создавший их мастер знает все серьезные средства архитектуры, он строит их так, как никто не строил и даже не хотел бы делать это, но при этом он сохраняет все видимости возможного, и все его конструкции основаны на понимании того, что в действительности требуется. Его украшения очень богаты, но выполнены с большим вкусом»{187}.

Как видим, Гёте ничего не пишет о музыке, и все его эпитеты адресованы искусству декораций, но, наверное, их вполне можно распространить и на искусство композитора — ведь позднее эта опера Сальери была поставлена в Веймарском придворном театре, репертуарную политику которого формировали Гёте и Шиллер.

С Джованни де Гамерра Сальери продолжил работать и дальше: в 1796 году они создали двухактную оперу-буффа «Мавр» (Il Мот), а в 1797 году — оперу «Три философа» (I tre filosofi). В 1799 году Сальери написал оперу-буффа «Фальстаф, или Три шутки» (Falstaffo Le tre burle) no либретто Карло Просперо Дефранчески, созданному на базе произведения Шекспира «Виндзорские проказницы».

Л. В. Кириллина пишет об этой опере так: «Примечательно, что из всех шекспировских сюжетов в опере XVIII века чаще всего использовался допускавший сентименталистскую трактовку сюжет “Ромео и Джульетты”. <…> Другие трагедии казались, вероятно, слишком кровавыми и мрачными <…> Время же шекспировских комедий настало в оперном театре гораздо позже. <…> Сальериевский “Фальстаф”, наряду с моцартовской “Свадьбой Фигаро”, похоже, оказался провозвестником этого поворота от традиционной буффонной тематики к “высокой” комедии с ее тонко выписанными характерами, нетривиальными ситуациями и обязанностью музыки быть созданной на уровне, отвечающем художественным достоинствам первоисточника.

“Фальстаф” Сальери как бы предсказывает музыкально-драматургические черты своих будущих оперных собратьев: легкий, но не легковесный стиль, сочетание юмора и лиризма, стремление избегать (как и в серьезных музыкальных драмах) механического чередования арий и речитативов, однако предоставлять должное место и характеристическим “портретам” персонажей. <…>

О резонансе, вызванном “Фальстафом”, свидетельствует и такой любопытный факт. Премьера оперы состоялась 3 января 1799 года на сцене придворного театра в Вене. А уже в марте венское издательство “Артариа и К” выпустило в свет 10 вариаций Бетховена на тему дуэта “La stessa, la stessissima” из этой оперы; та же тема легла в основу фортепианных вариаций известного пианиста и композитора Й. Вёльфля и ученицы Моцарта пианистки Ж. Ауэрнхаммер. Подобные вещи происходили обычно со “шлягерами”, которые тут же становились объектами варьирования и разлетались по салонам. <…> Однако тема дуэта из “Фальстафа” Сальери представляла известную сложность для варьирования, поскольку, не отличаясь мелодической броскостью, обладала специфическими фактурными и метроритмическими тонкостями юмористического плана, которые могли улетучиться в пассажах обычных фигуративных вариаций. Отсутствие в инструментальных вариациях текста превращало музыку дуэта в монологическое высказывание со странной неуравновешенной структурой»{188}.

Безусловно, исполнители и слушатели того времени хорошо представляли себе текст и ситуацию этого дуэта: две героини, за которыми одновременно ухаживает Фальстаф, вдруг обнаруживают, что каждой из них он написал по совершенно одинаковому любовному письму. В данном случае специалисты называли музыку Сальери «шедевром музыкального юмора». И это не исключение в музыке маэстро — «он никогда не доверялся инерции привычного и старался избегать поверхностных решений. На фоне творчества многих тогдашних композиторов “второго” ряда его музыка выделяется своей изобретательностью и мастеровитостью, причем не вымученной, а возникающей естественно, в силу увлечения материалом»{189}.

В 1800 году в сотрудничестве с тем же Дефранчески Сальери были написаны оперы «Цезарь в Фармакузе» (Cesare in Farmacusa) и «Анджолина, или Супружество при условии тишины» (L'Angiolina ossia Il matrimonio per sussurro). B 1801 году была создана трехактная опера «Ганнибал в Капуе» (Annibale in Capua), которая впервые была поставлена при открытии «Театро Нуово» в Триесте. В 1802 году появилась опера «Прекрасная дикарка» (La Bella selvaggia), а в 1801 году — зингшпиль «Негры» (Die Neger) по либретто Георга Фридриха Трейчке.

Зингшпиль «Негры» был поставлен в Вене в 1804 году, и фактически это стало финалом оперной деятельности Сальери, ибо опера «Прекрасная дикарка» при его жизни не исполнялась.


ВОЗВЫШЕНИЕ НАПОЛЕОНА

В это время обстановка в Европе коренным образом изменилась. Франция устала от революции, лидеры которой, уничтожив всех своих врагов, перебили и друг друга. Власть в стране перешла к Директории, но и та не смогла принести французскому народу того, о чем уже давно мечтали все — мир и благополучие. В результате произвол горе-революционеров, а также алчность и распущенность их преемников, помноженные на усталость народа, привели к власти Наполеона Бонапарта.

В 1785 году этот человек был еще простым лейтенантом, но после событий под Тулоном в 1793 году стал генералом. Вскоре он одержал ряд блестящих побед в Италии, захватил Египет и Сирию, а в 1799 году, став очень популярным, решился на государственный переворот. После этого он стал первым консулом, затем — пожизненным консулом, а потом, после искусно проведенной политической интриги, его провозгласили императором Франции с правом наследования.

В декабре 1804 года Наполеон был коронован в соборе Парижской Богоматери, а уже в 1805 году его армия наголову разгромила войска Франца II. После этого Австрия была вынуждена заключить с Францией Пресбургский мир, согласно которому Францу пришлось отказаться в пользу Наполеона от владений в Италии, Тироля и некоторых других территорий. Более того, он признал за правителями Баварии и Вюртемберга титулы королей и отказался от суверенитета над созданным Наполеоном Рейнским союзом — пестрой федерацией германских княжеств. Священная Римская империя окончательно превратилась в фикцию, и в августе 1806 года Франц II объявил о сложении с себя титула императора. Место изжившей себя «Римской» империи заняла новая, Австрийская, что знаменовало наступление новой эпохи национальных государств.

Наполеон вступил в Вену 13 ноября 1805 года. Император и двор покинули столицу, где царило полное смятение, и Вена открыла свои ворота, даже не сделав попытки к сопротивлению. Таким образом, «венцы получили возможность почти ежедневно наблюдать “корсиканское чудовище”, которого так боялись. Наполеон галопом проскакал через город с эскортом из маршалов и адъютантов, обвешанных орденами и медалями. В начале оккупации он было остановился в Хофбурге, но, сколь бы безобидными ни выглядели горожане, он не чувствовал себя в безопасности в самом сердце неприятельского города и через несколько дней переехал в Шёнбрунн. <…>

Наполеон устраивал смотры, организовывал парады и шествия, посещал балетные, оперные и драматические спектакли венских трупп, к которым прибавилась целая толпа танцовщиц, актеров и певцов, прибывших из Парижа. Эти спектакли всегда проходили в сопровождении одновременно напыщенного и суматошного церемониала, учрежденного императором и сильно отличавшегося от смешения торжественности и простоты, характерного для австрийского двора. Венское общество, которому не хотелось сидеть в театре бок о бок с французскими офицерами, бойкотировало эти зрелища. Так, премьеру “Фиделио” в театре “Ан дер Вин” 20 ноября 1805 года слушали одни французские офицеры, большая часть которых была, несомненно, совершенно равнодушна к музыке вообще. Шедевр Бетховена мало трогал их, хотя идеи этой оперы были как раз теми самыми, что вдохновляли революцию»{190}.

Говорят, что можно приспособиться к любым ситуациям, в том числе и к самым затруднительным и неприятным. Но французская оккупация зародила в душе Сальери очень неприятное чувство тревоги.

Правда, в середине января 1806 года император Франц и императорская семья вернулись в свой добрый город, но это мало что изменило: традиционный венский оптимизм потерпел жестокое поражение.

«Оккупационная армия занимала очень много места и производила слишком много шума. Как остроумно заметила в своих “Мемуарах” Каролина Пихлер, в гостиные и даже в театр она привносила казарменные манеры и шум военного лагеря»{191}.

* * *

Что касается Сальери, то с этого момента он прекратил писать оперы. С другой стороны, в августе 1804 года он вдруг написал «Реквием», который через много лет прозвучал на его собственных похоронах. А на полях сделал следующую приписку: «Сочиненный мною и для меня самого, Ан-тонио Сальери, крошечного создания (piccolissima creatura)».

Эти слова композитора передают его эмоциональный настрой. В «Реквиеме» Сальери «нет ни пафосности, ни масштабности: хор из четырех голосов без солистов, необычный состав оркестра, где, вместе со струнными, звучат английский горн, два фагота, три тромбона и литавры с аккомпанементом органа. И в каждой ноте Реквиема перед нами Сальери-человек: не тот известный музыкант, чье имя гремело по Европе, и не прославленный композитор, осыпанный почестями и титулами, а маленькое существо, творение Божие, которое стоит на пороге великой загадки человеческой жизни — смерти, и которое спешит освободиться от страха и, укрепив в себе веру, наполниться надеждой на милость Творца»{192}.

Удивительно, но написан этот удивительный «Реквием» (то есть, по сути, заупокойное произведение) был не по заказу, а для себя — за 21 год до смерти композитора…

А прозвучал он впервые в 1821 году в замке Намешть-над-Ославой возле Брно, бывшем в те времена одним из признанных музыкальных центров европейского масштаба. Принадлежал этот замок графу Фридриху Вильгельму Гаугвицу, который был другом Антонио Сальери. Обнаружил факт исполнения чешский историк Марек Буш, которому удалось найти в архивах замка оригиналы произведений Сальери. Игнац фон Мозель также отмечает, что в 1810—1823 годах Сальери неоднократно гостил в Намешти. В 1817 году, например, композитор посвятил своему другу Гаугвицу «Поздравительную кантату» (La Cantate de felicitation). А для графини Гаугвиц написал целую серию вокальных произведений, которая была названа «Гармонические вокальные скерцо» (Scherzi armonici vocali).

По мнению Л. В. Кириллиной, «Реквием» был сочинен в 1804 году, когда Сальери увидел, «что наступила совершенно новая, непонятная и чуждая ему эпоха (одним из символов которой сделалась написанная тогда же Героическая симфония Бетховена[41]), поставил крест на своем оперном творчестве и посвятил себя только преподаванию, дирижированию и руководству общественными музыкальными организациями»{193}.


СМЕРТЬ СЫНА И ЖЕНЫ

Сальери писал теперь почти исключительно церковную музыку. Связано это было со многими причинами, но главной из них стало то, что 26 сентября 1805 года в возрасте двадцати трех лет умер его единственный сын Алоис Энгельберт. Это было для Сальери и его жены настоящей трагедией, которую последняя так и не сумела пережиты Терезия, любимая супруга, которая была на пять лет моложе Сальери, умерла в 1807 году. Относительно точной даты ее смерти у биографов нет единого мнения: например, Стефано Кризе утверждает, что она умерла 30 апреля 1807 года{194}, а Рудольф Ангермюллер — 30 мая того же года{195}.

В любом случае ей было всего 52 года.

После смерти жены Сальери дом, в котором они жили, перешел к братьям Терезии, Энгельберту и Иоганну Баптисту Хельферсдорферам, а также к оставшимся в живых детям Сальери. Их было трое: Йозефа Мария Анна (по мужу Триер), Франциска Ксаверия Антония и Катарина. Отметим, что первая из них умерла 22 сентября 1834 года, вторая — 5 декабря 1837 года, а третья, носившая по мужу фамилию Румфельд, — 20 сентября 1849 года.

Кстати сказать, в 1837 году, после смерти Энгельберта Хельферсдорфера и всех дочерей Сальери, дом стал собственностью Иоганна Баптиста Хельферсдорфера, а тот завещал половину дома своей экономке и, по всей вероятности, любовнице Сюзанне Хубер (1804—1880). Та называла себя Сюзанной Хубер-Хельферсдорфер, а потом вышла замуж за нотариуса Симона Рудольфа Вагнера (1800—1846), который выкупил вторую половину дома. Его сын, известный австрийский архитектор Отто Вагнер (1841—1918), таким образом, является дальним родственником Антонио Сальери, но это уже совсем другая история.


ДОЛЖНОСТИ И НАГРАДЫ

Многие годы Сальери руководил учрежденным Флорианом Леопольдом Гассманом Музыкальным обществом (Tonktinstler-Sozietdi) и подчиненным этому обществу пенсионным фондом для вдов и сирот венских музыкантов. С 1788 года он числился президентом общества, а в 1795 году, когда этот пост занял один из высших придворных чиновников, Сальери стал именоваться вице-президентом, хотя фактически оставался художественным руководителем общества.

В 1814-1815 годах Сальери играл важную роль в развитии Общества друзей музыки (Gesellschaft der Musikfreunde), основанного в 1812 году Йозефом фон Зоннляйтнером[42]. Он также возглавлял (с 1813 года) хоровое отделение этого общества. Кроме того, маэстро вошел в концертный и строительный комитеты, занимавшиеся организацией Венской консерватории. Первым шагом в этом направлении было учреждение в 1817 году Певческой школы под верховным руководством Антонио Сальери, а вот для приглашения преподавателей-инструменталистов на первых порах не хватало средств.

Только в 1819 году приглашение скрипача-виртуоза Йозефа Бёма[43] позволило открыть первый инструментальный класс и сделать, таким образом, первый шаг к превращению Певческой школы в настоящую консерваторию.

Разное говорили о музыкальных способностях Сальери: здесь мнения специалистов варьируются от незавидных определений типа «тусклый талант» до восторженных слов типа «знаменитый композитор» и «гордость школы маэстро Глюка». Но при этом трудно удержаться от благодарности и восхищения, когда думаешь обо всем, что сделал этот человек для музыкальной жизни ставшей ему родной Вены.

По сути, в Австрии Антонио Сальери добился практически всего, выражением же международного признания стали многие почетные звания. В частности, он был избран членом Шведской академии наук и почетным членом Миланской консерватории. В 1815 году уже при повторно вернувшемся на трон Людовике XVIII Сальери был произведен в кавалеры высшей награды Франции — ордена Почетного легиона, а в 1816 году его ввели в состав Королевской Академии изящных искусств.


ВЫСТУПЛЕНИЕ НА ВЕНСКОМ КОНГРЕССЕ

В начале 1815 года, когда в Вене заседал международный конгресс, решавший судьбы посленаполеоновской Европы, французский представитель Шарль Морис де Талейран-Перигор организовал в заваленной снегом австрийской столице торжественную церемонию в память о «невинно убиенных» Людовике XVI и Марии Антуанетте. Этот пышный траурный спектакль происходил в самом большом соборе Вены. Талейран постарался на славу, не пожалев денег.

Всё было очень величественно и трагично. В центре собора воздвигли огромный катафалк, по углам которого возвышались четыре статуи: скорбящая Франция, плачущая Европа, Религия с завещанием Людовика XVI в руках и Надежда, поднявшая глаза к небу.

На церемонии присутствовал весь цвет европейского общества с австрийским и русским императорами во главе. Все, в том числе и женщины, были в черной одежде, без привычной позолоты и блеска. Единственным представителем Бурбонов оказался принц Леопольд Сицилийский. Хор, состоявший из 250 человек, исполнял «Реквием» Сигизмунда фон Нойкомма, ученика Гайдна и одного из лучших органистов своего времени…

Дирижировал оркестром на этом великолепном мероприятии не кто иной, как 64-летний Антонио Сальери.

В своих «Мемуарах» Талейран потом написал:

«Я должен отметить, что австрийские император и императрица оказали мне большую поддержку при устройстве прекрасной религиозной церемонии, совершенной в Вене 21 января 1815 года, на которой присутствовали все монархи и все выдающиеся лица, находившиеся тогда в столице Австрийской империи»{196}.


САЛЬЕРИ И ГЕРОЛЬД

В том же 1815 году Сальери здорово помог Луи Жозефу Фердинанду Герольду (Herold). Герольд (по-французски — Эроль) был талантливым композитором, сыном пианиста и внуком органиста, учеником профессоров Парижской консерватории Жана Луи Адана и Этьена Николя Мегюля. В тот год из-за проблем со здоровьем он вынужден был перебраться в Неаполь. Там, кстати, впервые была поставлена его одноактная опера «Молодость Генриха Пятого» (La gioventu di Enrico Quinto). Опера была представлена в «Театро дель Фондо» под псевдонимом Ландриани. Французских композиторов после падения Наполеона в Европе принимали плохо, и, несмотря на итальянский псевдоним, большого успеха опера не имела.

Наполеоновский маршал и король Неаполя Иоахим Мюрат нанял Герольда преподавать игру на фортепиано своим дочерям, но вскоре Мюрат, поддержавший Наполеона во время Ста дней, был арестован и расстрелян, и молодому композитору пришлось спешно покинуть Италию. Времена были тяжелые, и когда он приехал в столицу империи Габсбургов, у него начались проблемы. Дело в том, что у Герольда не оказалось с собой нужных бумаг, и его приняли за бродягу, запретив оставаться в Вене. Чтобы как-то выкрутиться из этой досадной ситуации, он обратился к Сальери, и тот представил его Талейрану.

О произошедшем в 1815 году биограф Герольда Бенуа Жувен пишет:

«Герольд, сходивший с ума от немецкой музыки, приехав в Вену, обнаружил там некое подобие подражания французской музыке»{197}. В то время музыка Этьена Николя Мегюля пользовалась в Вене большой популярностью, и его ученик «поздравил себя с таким дорогим и уважаемым учителем, а Сальери поздравил его с тем, что он ученик такого мастера»{198}.

— Ах, буду ли я когда-либо достоин имени месье Мегюля! — воскликнул тогда 24-летний Герольд, отвечая на комплимент Сальери.

Далее у Жувена говорится:

«Сальери оставался в глубине души хитрым итальянцем, несмотря на приобщение к религии маэстро Глюка и свою двойную франко-германскую славу. Когда, сидя рядом со своим молодым французским другом, он разбирал на пианино одну из симфоний Гайдна или какую-нибудь партитуру Моцарта, он указывал пальцем лишь на недостатки и никогда — на достоинства. В остальном старик и молодой человек были неразлучны»{199}.

На самом деле Сальери часами сидел за клавесином, разбирая чужие произведения и давая комментарии молодому человеку, а тот был в полном восторге от этого. Их разговоры, перемежающиеся хорошей и не очень хорошей музыкой, были весьма интересны: словно стрелы, из уст пожилого маэстро сыпались меткие характеристики и падали они на плодородную почву. А потом уже Сальери посетил скромное жилище Герольда, что было для последнего большой честью.

Музыковед из Брюссельского университета Малу Эн отмечает: «Антонио Сальери стал первым композитором, которого Герольд встретил в Вене. И их двоих потом часто видели во время пребывания молодого француза в Вене. Вместе они играли на фортепиано, много раз ходили в театр»{200}.

А еще старик Сальери водил Герольда в кабаре. Дневник молодого композитора в тот день пополнился множеством рассказов о Моцарте и Глюке, и всё это были «истории, собранные из уст автора оперы “Данаиды”»{201}.

Кстати сказать, потом Герольд стал членом Королевской музыкальной академии и кавалером ордена Почетного легиона, написал немало опер и балетов, имевших большой успех. Последним его произведением была опера «Людовико», которую за него закончил парижанин Жак Франсуа Фроманталь Эли Галеви. Герольд умер в предместье Парижа в 1823 году. Он никогда не забывал ту помощь, которую в тяжелые времена оказал ему Антонио Сальери.


ИСТОРИЯ С ПЛАГИАТОМ СТЕНДАЛЯ

В августе 1815 года Сальери подписал один странный (на первый взгляд) документ. Вот он:

«Вена, 20 августа 1815 года.


ДЕКЛАРАЦИЯ

Музыканты Сальери, Вайгль, Фриеберт, советник посольства Саксонии Грисингер и Марианна фон Кузбек доказывают ложность утверждений господина Бомбе.

Мы, нижеподписавшиеся, увидев напечатанной книгу Луи Александра Сезара Бомбе о знаменитом композиторе Гайдне (Париж, Дидо-старший, 1814), где говорится, что он автор, хотя на самом деле он лишь фактически перевел сочинение о Гайдне господина Джузеппе Карпани из Милана, настоящим заявляем, что мы никогда не видели и не знали в Вене вышеупомянутого Луи Александра Сезара Бомбе. Несмотря на ложные утверждения, содержащиеся в книге на страницах 15, 16 и других, мы никогда не давали ему никаких сведений о знаменитом композиторе Гайдне. Напротив, мы удостоверяем, что давали информацию вышеназванному господину Карпани, когда он писал свою книгу о жизни Гайдна, опубликованную в 1812 году в Милане.

В удостоверение сего подписано:

Антонио Сальери, первый капельмейстер императорского и королевского двора в Вене, кавалер ордена Почетного легиона;

Йозеф Вайгль, музыкант императорских и королевских театров Вены;

Карло Фриеберт, музыкант императорской и королевской часовни, рыцарь Золотой шпоры;

Грисингер, советник посольства Саксонии при императорском и королевском дворе Австрии;

Марианна фон Кузбек, ученица и друг покойного композитора Гайдна»{202}.


Безусловно, вся эта история нуждается в пояснениях. Начнем с того, что Луи Александр Сезар Бомбе — это писатель Анри Мари Бейль. Точнее, его литературный псевдоним. Точно такой же, как и ставший потом гораздо более известным «Стендаль».

Тридцать первого мая 1809 года умер великий композитор Франц Йозеф Гайдн, и в 1814 году молодой Стендаль опубликовал книгу «Жизнь Гайдна, Моцарта и Метастазио», взяв себе псевдоним Бомбе. Казалось бы, ну и что? А проблема тут заключается в том, что для биографии Гайдна Стендаль использовал книгу Джузеппе Карпани, что вызвало обвинение в плагиате.

Стефан Цвейг в данном случае высказывается о Стендале вполне конкретно: «В 1814 году, испытывая денежные затруднения и досадуя, что приходится продавать своих лошадей, он наскоро, под чужим именем, выпускает книгу “Жизнь Гайдна”, вернее говоря, он нагло обкрадывает автора этой книги, несчастного итальянца Карпани, который затем мечет громы и молнии по адресу неведомого господина Бомбе, ограбившего его так неожиданно»{203}.

Джузеппе Карпани (1752—1825) в то время был придворным поэтом австрийского двора и преемником Метастазио. А Стендалю было 30 лет, и жил он после падения Наполеона, в армии которого долгое время служил, в Милане. Он уже начал писать, но писал пока только о музыке и музыкантах, ибо был хорошо знаком с оперным искусством. Карпани был родом из Милана, на тридцать с лишним лет старше Стендаля. Он общался с Гайдном и опубликовал его биографию в 1812 году, когда Стендаль еще воевал в составе Великой армии в России.

Переведя в 1814 году книгу Карпани, Стендаль выдал ее за самостоятельное произведение. Увидев «новую» книгу, Карпани пришел в бешенство и обрушил весь свой гнев на Луи Александра Сезара Бомбе (Стендаля тогда еще никто не знал, и о том, что Бомбе — это псевдоним, тоже никто не знал).

Началась письменная перебранка Карпани с этим самым «Бомбе». Во всяком случае, итальянец рассылал возмущенные письма во все европейские столицы, обвиняя Бомбе в плагиате. За всем этим внимательно следили все, кто имел отношение к музыке. В частности, еще совсем молодой Джоаккино Россини и Никколо Паганини.

Карпани заявлял: «Это я присутствовал при болезни Гайдна, а вовсе не этот наглый француз».

— А кто он такой? — спросил однажды Паганини.

- Какой-то Луи Александр Сезар Бомбе. Вот так имя! В нем странным образом соединяются имя представителя дома Бурбонов, имя римского императора и имя Александра Македонского. Очевидно, у этого месье Бомбе крестные обладали сильным монархическим чувством.

В тот день в Милане собрались местные актеры, музыканты и меломаны. Среди них находился и один француз, бывший офицер наполеоновской армии, которого в Италии называли синьором Арриго Бейли. Он дружил с Россини и конечно же принял сторону Карпани. Потом разговор перешел на другую тему, и только он один знал о том, что он и есть этот самый Бомбе. Как пишет рассказавший эту историю писатель Анатолий Виноградов, Стендаль скрыл от всех, что книга о Гайдне «вышла из-под его пера и являлась его первым литературным произведением и что во всем, что касалось биографических данных, она целиком была списана с книжки Карпани»{204}.

Кстати сказать, Сальери был дружен с Карпани, и он оказал ему большую услугу, выступив в качестве свидетеля против Стендаля, уличенного в плагиате. Карпани же, в свою очередь, познакомил Сальери с Джоаккино Россини. И он же выступил в защиту Сальери в 1824 году, но об этом мы расскажем чуть позже.


1816 ГОД: ЮБИЛЕЙ САЛЬЕРИ

В июне 1816 года, когда Сальери отмечал пятидесятилетие своей творческой деятельности в Вене, император наградил его золотой медалью. На празднование композитор пригласил многих своих учеников, которые, как отметил потом в своем дневнике Шуберт, «представили свои произведения, специально подготовленные по этому случаю, в порядке их появления в школе маэстро, от первого до последнего. Венчалось же всё хором из оратории “Иисус в чистилище”, созданной Сальери. Оратория была написана по-глюковски, а либретто показалось всем очень интересным»{205}.

Шестидесятишестилетний Сальери с нетерпением ждал предстоящего праздника, а «сам император был полон решимости с достоинством и блеском отпраздновать этот юбилей»{206}.

В тот день, 16 июня, рано утром Франц II вернулся в Шёнбрунн из путешествия по Италии, а Сальери посетил итальянскую церковь, чтобы помолиться и воздать свои благодарности Всевышнему. Его дочери — Йозефа Мария Анна, Франциска Ксаверия Антония и Катарина — сопровождали отца, а в десять часов к дому Сальери на Шпигельгассе подъехала императорская карета, в которой находился князь фон Трауттманнсдорф-Вейнсберг, который доставил композитора в императорский дворец, где ему и вручили большую золотую медаль «Гражданская честь» (Civil-Ehren-Medaille). И всё это происходило в присутствии большого количества придворных и музыкантов. Сальери растроганно поблагодарил всех за столь высокую награду.

Во второй половине дня имел место семейный сбор за обеденным столом, на который были приглашены только самые близкие друзья композитора — правда, их набралось почти 50 человек. А примерно в шесть часов вечера собрались и прочие гости, в том числе и ученики Сальери обоих полов. Началась музыкальная часть юбилейных празднований. Сальери сидел в окружении дочерей, а потом разместился за роялем. Справа от него находились 14 дам, его бывших и нынешних учениц: там были Фортуната Франкетти, Катарина Вальбах-Канци, Терезия Тейбер и др. Слева находились 12 композиторов, в том числе Франц Шуберт, Йозеф Вайгль, Игнац Асмайер, Ян Непомук Гуммель и Игнац Мошелес. И все они сделали маэстро Сальери музыкальные подарки собственного сочинения.

В исполненной всеми вместе оратории «Иисус в чистилище» Сальери был автором и музыки, и слов. А Франц Шуберт посвятил своему учителю кантату на собственный текст:

Лучший, добрейший!

Славный, мудрейший!

Пока во мне есть чувство,

Пока люблю искусство,

Тебе с любовью принесу

И вдохновенье, и слезу.

Подобен Богу ты во всем,

Велик и сердцем, и умом.

Ты в ангелы мне дан судьбой.

Тревожу Бога я мольбой,

Чтоб жил на свете сотни лет

На радость всем наш общий дед!{207}

В своем дневнике Шуберт потом написал: «Это должна быть очень красивая и утешительная вещь для артиста — увидеть, как его ученики собрались вокруг него, делая всё возможное, чтобы достойно отпраздновать его юбилей, чтобы в своих композициях выразить ему свою естественную признательность, свободную от всей этой странности, которая начинает сегодня доминировать у большинства музыкантов. <…> Изгнать эту странность в кругу своих учеников, оставив лишь то ясное и святое, что есть в природе, — вот, наверное, наибольшее счастье для мастера, который, обучаясь у Глюка, научился понимать эту самую природу и сумел подняться над неестественным бредом нашего времени»{208}.


КАКИМ ЧЕЛОВЕКОМ БЫЛ САЛЬЕРИ?

Мог ли великий Шуберт написать подобное о человеке плохом, злобном, завистливом?

Профессор Борис Кушнер отвечает на этот вопрос так:

«Каким человеком был Сальери? Я думаю, что ответ на этот вопрос уже в какой-то мере ясен. <…> Плохой человек не сможет проявить такое чувство благодарности, которое обнаружил Сальери по отношению к своим учителям Гассману и Глюку. И, разумеется, плохой человек не станет давать бесплатные уроки и заниматься самоотверженно делами вдов и сирот музыкантов. Это впечатление дополняется заметками самого Сальери, оставленными им Игнацу фон Мозелю, и свидетельствами современников. Сальери пишет о своей жизни бесхитростно и даже, кажется, несколько наивно. Трогательны описания его рано проснувшегося тяготения к музыке и даже преходящие подробности, вроде пристрастия к сладостям. Сердечную симпатию вызывают страницы воспоминаний, где говорится о первой любви Сальери и о его женитьбе»{209}.

К сожалению, достаточно широко распространено представление о Сальери как о человеке мрачном, рассудочном, чуждом подлинным радостям жизни и не знающем ничего, кроме музыки. Но это совсем не так. Воспоминания современников и более поздние биографические сочинения характеризуют Сальери как очень позитивного и доброжелательного человека. Вот, например, что пишет в своих «Воспоминаниях» известный тенор и композитор Майкл Келли, друг Моцарта и участник премьеры «Свадьбы Фигаро»:

«Однажды вечером Сальери пригласил меня сопровождать его в Пратер. В то время он сочинял свою оперу “Тарар” для Гранд-опера в Париже. Мы устроились на берегу Дуная, за кабаре, где пили прохладительные напитки. Он извлек из кармана набросок арии, сочиненной этим утром и впоследствии ставшей популярной. Ah! Povero Calpigi. Пока он пел мне эту арию с огромной выразительностью и жестикуляцией, я смотрел на реку, а потом вдруг заметил пересекавшего ее большого дикого кабана как раз около того места, где мы сидели. Я пустился бежать, и композитор последовал моему примеру, оставив позади Povero Calpigi и, что гораздо хуже, фляжку отличного рейнского вина. Мы потом много смеялись над случившимся, оказавшись вне опасности. В самом деле, Сальери мог шутить обо всем на свете, он был очень приятный человек, глубоко уважаемый в Вене, и я считаю большим счастьем тот факт, что он обратил на меня внимание»{210}.

Хорошо знавший Сальери Иоганн Фридрих Рохлиц[44] дает нам такую его характеристику: «Радушный и любезный, доброжелательный, жизнерадостный, остроумный, неисчерпаемый в анекдотах и цитатах изящный человечек, с огненно сверкающими глазами, с загорелой кожей, всегда мил и опрятен, живого темперамента, легко воспламеняющийся, но столь же легко примиряющийся»{211}.

Биограф Сальери Адольф Жюльен пишет:

«Любезный, веселый, высокодуховный, сострадательный. <…> Сальери умел связать себя искренней дружбой со многими артистами и любителями. Он был небольшого роста и всегда одет с некоторой изысканностью, у него были смуглая кожа, темные и полные огня глаза, выразительный взгляд и большая подвижность в жестах. Никто не знал такого количества всевозможных пикантных историй, и никто не умел рассказывать их с таким воодушевлением на таком странном жаргоне, где итальянский, немецкий и французский языки были смешаны в одинаковой пропорции. Большой любитель сладостей, он не мог пройти мимо кондитерской, не зайдя туда и не наполнив свои карманы драже и конфетами. <…> Он быстро приходил в гнев, но легко успокаивался, давая прекрасные примеры большой сердечной доброты. Время не ослабило его благодарности за то, что в молодости для него сделал Гассман, и он занялся образованием его дочерей, еще таких молодых после смерти их матери, обеспечивая все их потребности и сделав из одной из них выдающуюся певицу: он был их защитником, как Гассман был защитником для него самого»{212}.

А вот описание Феликса Клемана, автора книги «Знаменитые композиторы с XVI века до наших дней»:

«Обладая удивительной работоспособностью, маэстро из Леньяго написал с 1770 по 1804 год 42 оперы и не меньшее число ораторий, кантат, дуэтов, трио, хоров и инструментальных пьес. В 1804 году он отказался от драматических успехов, чтобы полностью посвятить себя императорскому хору. Отставка, которую он попросил в 1821 году, была дана ему лишь в 1824 году. <…> Можно лишь признать справедливым тот факт, что император полностью сохранил ему его жалованье после того, как он оставил свои посты… Сальери был умен и обладал разнообразными знаниями. Он был любезным и имел характер, созданный для общества; он очаровывал все компании, в которых бывал, своей пикантной манерой рассказывать анекдоты. Его язык, представлявший собой смесь итальянского, французского и немецкого, забавлял его слушателей. <…> Если он и показывал себя порой слишком ловким в оборачивании себе на выгоду дружеских связей, которые он устанавливал с людьми, то, с другой стороны, в его жизни имели место факты, когда он выглядел самым привлекательным образом. Не будем забывать, что Сальери, уже находясь в почтенном возрасте, всегда помнил о доброте Гассмана, которую тот проявил к нему в самом начале его карьеры. Он делал больше, чем просто помнил об этом: он оплачивал свой долг памяти своему благодетелю, который, умирая, оставил двух девочек, лишенных поддержки. Композитор позаботился о них и оплатил все расходы по их образованию. <…> От своего брака он имел трех дочерей, которые нежно ухаживали за ним и окружали его вниманием, когда он стал старым»{213}.

Борис Кушнер приводит следующую историю, показывающую, насколько у Сальери было развито чувство юмора:

«Композитор жил в доме, доставшемся в наследство его жене и ее брату от их отца. Делами дома занимался брат жены. Однажды композитора начала изводить визитами некая дама, снимавшая в доме квартиру и желавшая изменить условия договора. Объяснения Сальери, что он не имеет никакого отношения ко всему этому, не помогали. Тогда при очередном разговоре он сказал даме, что может помочь ей только одним: пусть она напишет свою просьбу, а он положит ее на музыку. Дама ретировалась»{214}.

А вот, например, шутливые и вместе с тем очень трогательные стихи, написанные самим Сальери:

Sono ormai sessanta e otto,

Sor Antonio, gli anni vostri,

E mi dite che vi bollica

Spesso amore ancora in petto.

Eppur tempo mi parrebbe,

Di dover finir, cospetto.

Che ne dice Ussignoria?

Risposta: La ragione, si podria{215}.

Их можно перевести на русский примерно так:

Вам уже, синьор Антонио,

Шестьдесят восемь. Так бывает…

Но в груди, вы говорите,

До сих пор любовь пылает.

Эх, давно настало время

Утихомирить буйный нрав!

Что вы скажете на это?

Ответ: Трудно спорить, ваша правда.

В очерке Л. В. Кириллиной «Пасынок истории» читаем:

«С поздних портретов Антонио Сальери на нас смотрит лицо, вовсе не отмеченное каиновой печатью. Лицо благообразное и почтенное, притом не сановно-надменное и не холодно отчужденное, а вполне располагающее к себе, несколько мягковатое и чувствительное. Ни одна из его черт не обнаруживает скрытой порочности, лицемерия, хитрости или безжалостности. Что бы ни говорили о сомнительности выводов физиогномики, все же облик человека, особенно в пожилом возрасте, обычно позволяет догадываться о его жизненном опыте и выдает какие-то черты характера, чаще — не самые приятные. В данном случае речь может идти лишь об отсутствии следов каких-либо сильных страстей или роковых поступков. Это лицо человека, прожившего благополучную жизнь и не терзаемого никакими фуриями, но притом и не закосневшего в сытом самодовольстве»{216}.

Чтобы представить себе, как выглядел Сальери, лучше всего посмотреть на знаменитого актера Олега Табакова в пьесе «Амадей», с 1983 года играющейся на сцене МХТ им. А. П. Чехова. Табаков исполняет эту роль неизменно со дня премьеры. Вот он — добродушный человек с румяными щеками и озорными ямочками на щеках. Понятно, что Табаков играл и играет образ, созданный Питером Шеффнером, но тот, кто видел его в этой роли, не мог не заметить, как Олег Павлович порой выходит из заданного образа и лукаво глядит в зал, взрывавшийся аплодисментами. Великий артист не просто играет роль великого композитора, он еще и похож на него внешне…

В самом деле, Сальери был скорее малого, нежели среднего роста. Главные черты его характера перечисляют все: живой, любезный, остроумный, с богатым воображением, располагающий к себе, скромный, сентиментальный и т. д.

По мнению литературоведа и писателя Л. П. Гроссмана, «Сальери не самодовольная бездарность, это замечательный мыслитель и теоретик, выдающийся философ искусств, неутомимый искатель совершенной красоты»{217}.

Несомненно, Сальери обладал большим музыкальным талантом. Адольф Жюльен сравнивает его с композитором Антонио Саккини (Sacchini), родившимся в 1730 году во Флоренции и написавшим за свою жизнь 45 опер. Он пишет: «Сальери при жизни и после смерти имел судьбу, очень похожую на судьбу Саккини: будучи живым, он не занимал положения, соответствовавшего своему гению, а после смерти он не сохранил достаточно высоких позиций в капризной памяти потомков. Ему не повезло, он пришел в переходную эпоху, и хотя его музыкальные знания позволили ему подняться выше Саккини в интерпретации самых сильных и самых благородных чувств, его затмило сияние славы Глюка. <…> Оба они создали для французской сцены замечательные произведения, достойные быть причисленными к шедеврам, оба они могли в любое другое время занимать первый ряд, но судьба уготовила им рождение в тот самый момент, когда гений высшего порядка держал весь музыкальный мир под своим законным господством, поглощая всё, что ему подражало, и сражая всё, что бросало ему вызов»{218}.

Итак, Антонио Сальери был композитором, чьи произведения достойны причисления к шедеврам. Прежде всего это относится к операм «Данаиды» (это шедевр во всех смыслах этого слова) и «Тарар» (опера, достойная того, чтобы занимать самое высокое место в мировой музыкальной истории).

Безусловно, говоря так, следует понимать, что эстетика того времени сильно отличалась от современной. Это сейчас принято утверждать, что музыка Моцарта — «символ неприкрытой гениальности», что она «оказывает уникальное воздействие на человека», «исцеляет тела и души людей»… В этом смысле Моцарту повезло: его музыка прошла через века и продолжает служить образцом для подражания и в XXI веке. Однако в свое время Моцарт стоял в одном ряду со множеством прекрасных композиторов (Глюк, Гайдн, Боккерини, Галуппи, Паизиелло, Чимароза и др.), деливших между собой аплодисменты публики. По праву в их число входит и Сальери. Но последний был еще и человеком организованным и удивительно работоспособным, не ждущим месяцами вдохновения, как многие его коллеги, понимающим, что такое сроки, что, впрочем, не мешало ему всегда и везде сохранять чувство собственного достоинства. Музыка стала для него идеалом, но при этом он и в повседневной жизни был человеком без явных изъянов: верным, заботливым, благодарным, готовым прийти на помощь друзьям…

И все-таки — занимался ли он интригами?

На этот вопрос дает великолепный ответ Л. В. Кириллина:

«Не в большей мере, чем это было и, к сожалению, остается обычным для профессиональной музыкантской и вообще артистической среды. Будучи любимцем императора Иосифа II и имея прочные связи при дворе, он мог бы, если бы захотел, принести коллегам очень много неприятностей. Примеры подобного поведения в истории встречались: так, Ж. Б. Люлли, пользуясь покровительством Людовика XIV, безжалостно расправлялся со всеми конкурентами и фактически стал музыкальным “монархом” Франции. Далеко не лучшим образом вел себя в Вене времен Марии Терезии капельмейстер собора Святого Стефана Г. Ройтер, не дававший хода молодым музыкантам и вышвырнувший на улицу молодого Й. Гайдна, когда у того сломался голос[45]. Сальери ничего похожего не делал, и его борьба за место под солнцем никогда не принимала характер войны на уничтожение. То, что Моцарт в своих письмах называл “кознями” Сальери, было скорее мелкими интрижками или просто недоразумениями, вызванными стечением обстоятельств (к тому же сам Моцарт с его язвительным языком и некоторой заносчивостью в обращении с коллегами-композиторами вовсе не являлся образчиком ангельской кротости)»{219}.

Кто проявил себя беспринципным и бессовестным интриганом, так это Лоренцо да Понте, который, как мы уже говорили, по ходатайству Сальери получил в Вене место придворного поэта-либреттиста. Но его тот же Моцарт почему-то своим врагом не считал. А ведь именно за интриги и финансовые махинации Лоренцо да Понте был уволен со своей престижной должности и вынужден был покинуть не только Вену, но и Европу. Конец жизни он, напомним, провел в США, где и умер в 1836 году.


УЧЕНИКИ

Сальери оставил после себя не только богатейшее музыкальное наследие, но и множество учеников, среди которых можно назвать таких знаменитых композиторов и музыкантов, как Людвиг ван Бетховен, Ференц Лист, Франц Шуберт, Карл Черни, Луиджи Керубини, Ян Непомук Гуммель, Джакомо Мейербер, Игнац Мошелес, Франц Ксавер Зюсмайр, Иозеф Вайгль, Петер фон Винтер и, наконец, младший сын Моцарта Франц Ксавер Вольфганг Моцарт.

Сальери также был отличным педагогом по пению. Из его школы происходили такие знаменитые «звезды» оперной сцены, как Катарина Кавальери (первая Констанца в «Похищении из сераля» Моцарта), Анна Мильдер-Хауптман (первая Леонора в «Фиделио» Бетховена), Анна Краус-Враницки, Катарина Вальбах-Канци, Фортуната Франкетти, Амалия Хенель и многие другие.

Адольф Жюльен отмечает, что обучение Сальери «всегда было бесплатным, как то, что он сам получал от Гассмана, а гонорары, которые самые богатые ученики всё же порой вынуждали его взять, в тот же миг делились между самыми необеспеченными»{220}. Говорить в этой книге о всех учениках композитора вряд ли нужно — необходимо назвать только самых знаменитых, проследив историю их отношений с учителем и другом, каким для многих из них стал Сальери.

Людвиг ван Бетховен

Бетховен брал у Сальери уроки вокального письма с 1793 по 1809 год. Впрочем, сохранились и инструментальные сочинения композитора с правкой Сальери. «Наиболее интенсивными были эти занятия в период до 1802 года. Несомненно, то, что вначале было уроками, впоследствии превратилось в консультации, но сам факт таких занятий говорит о высоком профессиональном авторитете Сальери»{221}.

Чтобы было более понятно, напомним: Третья симфония была сочинена Бетховеном в 1803 году, Пятая симфония — в 1808-м, Патетическая соната — в 1798-м, Лунная соната — в 1801-м, «Аппассионата» — в 1805 году. То есть как раз во время занятий и консультаций с Сальери.

Можно предположить, что к Сальери Бетховена направил Иоганн Георг Альбрехтсбергер[46], который занимался с юношей из Бонна контрапунктом и фугой. Но не исключено, что к Сальери ему посоветовал обратиться Франц Йозеф Гайдн.

Великий Гайдн давал уроки Бетховену немногим больше года. В начале 1794 года он уехал в Лондон и потом занятий не возобновлял, но Бетховен до конца жизни своего учителя сохранил к нему глубокое уважение. Что касается Альбрехтсбергера, то о его отношениях с Бетховеном А. К. Кенигсберг, автор книги «Людвиг ван Бетховен», пишет следующее:

«После Гайдна учителем Бетховена около полутора лет был Иоганн Альбрехтсбергер, капельмейстер того самого собора Святого Стефана, в котором когда-то пел мальчик Гайдн. Это был незначительный композитор, но один из наиболее ученых музыкантов своего времени, строгий и требовательный педагог, автор известного учебника композиции. Однако Бетховен отказывался слепо следовать старым правилам и верить на слово тому, что учебники провозглашали законом. “Нет правила, которого нельзя было бы нарушить ради более прекрасного”, — говорил Бетховен. Альбрехтсбергер утверждал, что Бетховен ничем ему не обязан, потому что никогда не хотел признавать того, что он преподавал. Позже он так отзывался о Бетховене: “Этот ничему не научился и ничему не научится”»{222}.

У Сальери Бетховен научился многому, в том числе и драматической композиции. Кстати, задача это была весьма сложная, так как ученик постоянно спорил по поводу самых основополагающих, по мнению Сальери, моментов. «Сальери говорил, что Бетховен вынужден будет потом один и с трудом учиться тому, что он легко узнал бы, если бы был более доверчивым и более послушным»{223}.

В результате «регулярное общение с Сальери пробудило в Бетховене желание написать оперу»{224}. И он написал «Фиделио» (Fidelio), начав работу над ним в 1803 году. Тогда опера не имела успеха, однако потом она была переделана, и успех пришел, причем немалый. После этого Бетховен проникся, наконец, уважением к Сальери, признав его правоту во многих вопросах. Другой ученик Сальери Игнац Мошелес уже в 1858 году вспоминал: «Я хорошо помню то интересное обстоятельство, что однажды видел в доме Сальери лист бумаги, на котором огромными бетховенскими буквами было написано: “Здесь был ученик Бетховен”»{225}.

Контекст данного свидетельства таков: Бетховен часто заходил к Сальери, чтобы посоветоваться, он это порой делал без предварительного предупреждения и, не застав маэстро дома, оставлял ему подобного рода записки.

Биограф Бетховена Бернар Фоконнье пишет: «Отношения Бетховена с Сальери были хорошими, возможно, потому, что придворный музыкант <…> не видел в юном виртуозе фортепиано возможного соперника в области оперы»{226}.

Спорное мнение. Тем более что результаты занятий Сальери с Бетховеном впечатляют. Л. В. Кириллина в своей статье «Бетховен и Сальери» отмечает: «Бетховен, конечно, так и не научился писать для голосов по-настоящему легко, певуче и удобно, но его упорство в данной сфере заслуживает уважения. В целом сохранилось более тридцати вокальных произведений Бетховена на тексты Метастазио, написанных в период интенсивного общения с Сальери»{227}.

Материалы занятий Сальери с Бетховеном сохранились. Они находятся в архиве Венского общества любителей музыки, но, к сожалению, пока еще не удостоились серьезного анализа. Впрочем, некоторые из них всё же опубликовал Игнац фон Зейфрид{228}, а кое-что поместил в своей книге Густав Ноттебом{229}.

У Л.В. Кириллиной читаем:

«Насколько мы можем судить по этим публикациям, исправления, которые вносил в работы ученика Сальери, касались не столько самой композиции, сколько итальянской декламации — маэстро выявлял неверно поставленные цезуры, ударения, элизии, неловкие для интонирования мелодические обороты. В те времена это были довольно важные детали, позволявшие судить о компетенции (или, наоборот, о невежестве) композитора в данной сфере»{230}.

Свою признательность учителю Бетховен выразил тем, что посвятил Сальери три скрипичные сонаты. А еще в 1799 году, когда в Вене состоялась премьера оперы Сальери «Фальстаф», которая сразу же стала популярной, Бетховен опубликовал десять фортепианных вариаций на тему дуэта из этой оперы La stessa, la stessissima.

Отношения Сальери и Бетховена складывались, однако, не всегда гладко. Например, в письме известному лейпцигскому издателю Готфриду Кристофу Гертелю от 7 января 1809 года Бетховен жаловался на проблемы при организации своего бенефисного концерта 22 декабря 1808 года: «Мне чинили препятствия со всех сторон. Мои противники из Общества “Концерты в пользу вдов”, среди которых первое место принадлежит господину Сальери, выкинули из ненависти ко мне премерзкую штуку: каждому из музыкантов, состоящему членом их Общества, они угрожали исключением, если он станет играть у меня»{231}.

По этому поводу Л. В. Кириллина дает следующее разъяснение:

«Если разобраться в причинах конфликта, то выяснится, что в основе была не личная неприязнь Сальери к Бетховену, а весьма принципиальные соображения. Именно в те дни, 22 и 23 декабря, возглавляемое Сальери Общество давало традиционные предрождественские благотворительные концерты в помещении венского Бургтеатра. Отток публики в театр “Ан дер Виден”[47], где устраивал бенефисный концерт Бетховен, грозил Обществу финансовыми убытками, а уход к Бетховену ряда музыкантов мог вызвать непреодолимые сложности, поскольку там и там исполнялись крупные вокально-оркестровые произведения. Жесткая позиция Сальери выглядела достаточно правомерной; ведь он заботился не о собственной выгоде, а о сборах в пользу музыкантских вдов и сирот»{232}.

В результате концерт Бетховена прошел в полупустом зале. Однако, анализируя эту историю, так и хочется спросить: «А так ли уж был неправ Сальери в своем времени, в той жизни, защищая интересы музыкантов и их семей? Да и сегодня — как бы поступил профсоюз музыкантов в аналогичной ситуации?»{233}

Л. В. Кириллина констатирует:

«Данный пример показывает, насколько опрометчивы порой суждения об “интригах” Сальери против его коллег (в том числе и Моцарта); стоит разобраться в каждой ситуации детально и объективно, как она приобретает совершенно иной смысл»{234}.

Раздор между Сальери и Бетховеном не перерос во вражду, и в 1814 году итальянский маэстро принимал участие в грандиозном исполнении бетховенской симфонической пьесы «Битва при Виктории», посвященной победе герцога Веллингтона над армией наполеоновского маршала Сульта. Это были благотворительные концерты, доход от которых шел в пользу раненных в этом сражении солдат, и Сальери не только не противодействовал Бетховену, но и активно сотрудничал с ним.

Огромный исполнительский состав «Битвы» требовал участия трех дирижеров. Основным был сам Бетховен, а Сальери дирижировал группой ударных. Среди музыкантов этой группы были Мошелес, Гуммель и Мейербер, причем двое последних имитировали пушечные залпы с помощью двух больших барабанов, установленных по противоположным краям сцены.

Как видим, даже являясь композитором с европейским именем, Сальери «не гнушался выступать на вторых и третьих ролях, если считал, что дело того заслуживало»{235}.

В книге А. К. Кенигсберг о Бетховене читаем:

«Последним и наиболее ценимым венским учителем Бетховена был Антонио Сальери. Он внимательно следил за ростом молодого композитора и стремился научить его писать для голосов так же легко, как это делали итальянцы. Бетховен встречался с ним с удовольствием и даже много лет спустя после прекращения занятий, будучи известным композитором, продолжал считать себя учеником Сальери. <…> Правда, к итальянской легкости вокального письма он отнюдь не стремился и ей у Сальери не научился. Но не только и не столько непосредственно учителя, сколько вся музыкальная атмосфера Вены способствовала быстрому созреванию таланта Бетховена. Он завоевал признание прежде всего как блестящий пианист и неподражаемый импровизатор. Бетховен мог импровизировать часами, однако за рояль садился с неохотой, его приходилось долго и настойчиво уговаривать, а иногда даже прибегать к хитрости. Бетховен, шутя, побеждал многих соперников, царивших в аристократических салонах Вены»{236}.

Борис Кушнер в своей статье «В защиту Сальери» с полным основанием утверждает: «Бетховен рассматривал Сальери как одного из своих учителей»{237}.

В этом смысле интересным представляется мнение дирижера и скрипача А. Г. Шароева, в одном из интервью сказавшего: «Начав изучать творчество Сальери, я понял, что это гений. И теперь, слушая Бетховена, я слышу в нем его учителя. Сальери создал Бетховена как великого музыканта, и Бетховен признал это»{238}.

Но как же все-таки прилипчиво клеймо, повешенное когда-то на Сальери А. С. Пушкиным! Даже тот факт, что он был учителем великого Бетховена, можно, оказывается, интерпретировать как доказательство того, что он отравил Моцарта.

Вот, например, что пишет Б. Г. Кремнев в своей книге «Шуберт», вышедшей в 1964 году в серии «ЖЗЛ»:

«Зависть к Моцарту порядком отравила жизнь Сальери. Правда, он, если даже не подсыпал сопернику яда, как утверждала вздорная молва, достаточно потрудился над тем, чтобы отравить Моцарту жизнь. И, вероятно, не зря вскоре после смерти Моцарта Сальери оборвал все связи с театром и навсегда перестал писать светскую музыку. Композитор в зените славы и расцвете творческих сил стал сочинять только музыку для церкви. Содеявший зло в молодости, стремится к добру под старость. Вот уже два десятилетия Сальери отдавал свой досуг молодежи. Бескорыстно и безвозмездно этот сухощавый, угрюмый старик с крупным, хищно выгнутым носом, тонкими, плотно поджатыми губами и острым взглядом стальных глаз, из которых нет-нет да выглянут боль и тоска, не считаясь ни со временем, ни с трудом, занимался с молодыми композиторами. Встретив талант, он самозабвенно и бескорыстно пестовал его. Среди учеников Сальери был и юный Бетховен, бедный провинциальный музыкант, только что приехавший в Вену. Впоследствии, много лет спустя, он, уже знаменитый композитор, продолжал называть себя учеником Сальери. Однажды, придя к бывшему учителю и не застав его дома, Бетховен оставил записку с подписью: “Ваш ученик Бетховен”. Сальери же он посвятил три свои сонаты для скрипки и фортепьяно, опус 12. Это не помешало своенравному и мстительному старику после того, как Бетховен пошел своим, революционным путем, поносить его музыку и даже плести против него интриги»{239}.

Потрясающе! Не будем даже говорить о том, что приведенный отрывок полон фактических ошибок. В частности, после 1791 года Сальери написал как минимум 12 опер — этот факт очень легко проверить, было бы желание. Для Кремнева, зацикленного на том, что Сальери — сугубо отрицательный персонаж, это совершенно неважно. Оказывается, даже из того факта, что благодарный Бетховен с неизменной гордостью повторял, что он является учеником Сальери, можно сделать вывод о том, что его учитель был «мстительным стариком» и «интриганом с хищно выгнутым носом».

Нелепость подобной постановки вопроса особо поражает, если еще раз вспомнить о том, что Сальери занимался с Бетховеном совершенно бесплатно в течение многих лет. И давал Сальери свои уроки бесплатно не потому, что «содеявший зло в молодости стремится к добру под старость», а потому, что он никогда не забывал о той помощи, которую сам получил в юности, в частности, от добрейшего Флориана Леопольда Гассмана.

К сожалению, сочинения таких вот Кремневых в СССР издавались огромными тиражами и именно по ним читатели формировали мнение о тех или иных исторических персонажах. Это как в старых советских фильмах: положительный герой всегда был белокур и голубоглаз, а отрицательный имел узкие губы, усики и низкий лоб, закрытый темными волосами. И если положительный, то положительный во всем, а если отрицательный, то и отрицательный тоже во всем. В результате история, как и литература, заполнилась персонажами-штампами, не имевшими ничего общего с реальными людьми, которые всегда очень и очень разные. Вот и в данном случае «мстительный старик» Сальери при ближайшем рассмотрении оказался превосходным педагогом, которого ученики, включая и строптивого Бетховена, глубоко уважали и называли не иначе как «отцом композиторов» и «нашим общим дедом».

Франц Шуберт

Талант Франца Шуберта, родившегося в 1797 году, Сальери разглядел, когда тот еще мальчиком пел в придворной капелле. После этого он взял его к себе на бесплатное обучение. Пятнадцатилетний Шуберт начал изучать с Сальери контрапункт в июне 1812 года. Но до этого, еще в 1810 году, Сальери был очень удивлен качеством сочиненных Шубертом двенадцати менуэтов, которые, к сожалению, так потом и не были найдены.

Биограф Шуберта Ипполит Барбедетт пишет: «Сальери был самым важным человеком в Вене, с точки зрения музыкального авторитета. <…> Он провел там 59 лет своей жизни, был близким другом Моцарта, служил четырем австрийским правителям. Он сочинил огромное число кантат, симфоний, ораторий, опер и т. д. Он полвека провел в Австрии, но так и не смог выучить язык страны. Он и сам смеялся над своей манерой коверкать немецкий. В разговоре он имел обыкновение смешивать три языка, что выглядело довольно странно, ибо он говорил очень даже бегло. <…>

Сальери заинтересовался Францем и попросил придворного органиста Ружичку обучить его “секретам basso continue”. Уроки начались, но маэстро очень быстро понял, что ничего не может дать ученику. “Он всё, — говорил он, — получил от Бога”. <…>

Тогда Сальери сам занялся Шубертом и почти ежедневно давал ему уроки композиции; он изучал с ним исключительно итальянские партитуры, но ребенок не хотел прислушиваться к голосу разума по этому вопросу, ведь он предпочитал Моцарта и особенно Бетховена, и это был выбор, который Сальери не особенно разделял. Он так далеко заходил со своим национальным упрямством, что, когда Сальери давал ему для переложения на музыку итальянские стихи, называя немецкий варварским языком, ученик его становился красным от ярости и кричал, что хочет работать только со стихами Гёте и Шиллера. Учитель не мог удержаться от смеха, но в конечном итоге их расставание стало неизбежным.

Когда Шуберт стал достаточно сильным, чтобы уже лететь на своих собственных крыльях, уроки прекратились, но Франц никогда не прекращал преклоняться перед своим мэтром, выказывая ему самое сердечное уважение»{240}.

Кстати сказать, сохранилось немало ученических композиций Шуберта с замечаниями и правками Сальери. «С какой тщательностью относился композитор, занимавший самую высокую позицию в Вене, к урокам, которые он давал безвестному тогда мальчику! Шуберт всегда считал себя учеником итальянского мастера. Характерно, что Шуберт посвятил учителю пять песен на стихи Гёте. <…> И это несмотря на то, что Сальери не одобрял тяготения своих учеников к немецкой песне»{241}.

Первым из сочинений Шуберта, исполненным публично, стала месса № 1: под управлением брата композитора Фердинанда Шуберта эта месса прозвучала на фестивале, посвященном столетию церкви в Лихтентале, родном городе Шуберта. Произведение было принято настолько благосклонно, что уже через десять дней состоялось его второе исполнение. А Сальери, просмотрев партитуру этой мессы, сказал, что счастлив иметь такого ученика.

Свою первую оперу Шуберт сочинил в 1814 году, и вот что написала об этом в своей книге мадам Агата Перье Одле:

«Эта первая опера, вышедшая из-под пера семнадцатилетнего молодого человека, стала большим сюрпризом для его учителя Сальери, который с 1811 года не прекращал проявлять к нему всё возрастающий интерес. Многие описывали Сальери слишком темными красками <…> однако это был человек любезный и благожелательный, остроумный, плодовитый на разного рода анекдоты и веселые рассказы; да, он мог легко вспылить, но и успокаивался он также быстро. Он не завидовал и не противостоял Моцарту»{242}.

Уже упомянутый биограф Шуберта Б. Г. Кремнев описывает его взаимоотношения с Сальери следующим образом:

«Шуберта Сальери встретил ласково. Маленький толстенький подросток, неловко переминающийся с одной короткой ноги на другую, беспокойно перебирающий пальцами вытянутых по швам рук, раздобрил его. Улыбнувшись, что случалось с ним редко, он усадил мальчика в глубокое кресло, и тот утонул в нем. Вобрав короткую шею в плечи, сидел он, прижавшись к пропахшему пылью плюшевому подлокотнику, и боязливо поблескивал стеклами очков. А по комнате легким, пружинящим шагом ходил сутулый старик, остроколенный и тонконогий, в старомодном черном фраке, черных панталонах и черных чулках. Ни дать ни взять — ворон, нахохленный и древний.

Но вот он подошел к роялю и, не присаживаясь на стул, заиграл.

Аккорд. Другой. Третий. Могучая музыка. Словно поступь богов. Слушая ее, не думаешь ни о чем. Даже о страхе перед этим суровым стариком, так похожим на зловещую птицу. Да и он уж не тот, что был. Музыка и его переменила. Он кончил играть. Но музыка, кажется, всё еще звучит в нем. Лицо смягчилось. Глаза светятся силой. Рука, сухая и жесткая, мягко ерошит твои волосы. А голос, тоже мягкий, тихо произносит:

— Маэстро Глюк! “Орфео”!.. А сейчас — смотреть партитура… Читать, изучивать…

Уроки с Сальери становились всё чаще. И всё продолжительнее. Учитель был доволен учеником, ученик — учителем. Перед Шубертом, восхищенным и потрясенным, раскрывались глубины глюковских образов. Мощных, могучих, ошеломительно правдивых. Это было новое искусство, хотя и созданное в прошлом столетии. И тайны его постигались почти что из первых рук. Вряд ли кто-либо другой, кроме Сальери, смог бы лучше истолковать смысл той или иной музыкальной идеи и нагляднее показать путь, по которому автор шел к воплощению ее.

Сальери признал в Шуберте редкий талант. Даже он, скупой на слова и особенно на похвалы, не мог удержаться от пылких пророчеств, предрекая Францу блестящее будущее.

К нему Сальери и готовил своего ученика. С кротовьим упорством. И, разумеется, на свой вкус и манер.

Для него идеалом композитора был оперный композитор, а образцом музыкального творчества, если не считать Глюка, — итальянская опера. Он поставил себе целью подготовить из Шуберта оперного композитора. Для этого он заставлял мальчика штудировать тяжелые фолианты старых оперных партитур, писать музыку на тексты старинных итальянских либреттистов, изображать в звуках давно умолкнувшие и неведомые мальчику страсти, подчас ходульно и выспренне выраженные на чужом и абсолютно непонятном языке.

Всякую попытку петь своим голосом он строго пресекал. Всякое отклонение от стародавних правил беспощадно преследовал. <…>

Стоило в этой алгебре звуков, созвучий и ритмических фигур прорваться чему-то живому, как нотный лист покрывался красной сыпью исправлений. Карандаш учителя свирепо носился по строчкам — вычеркивал, выправлял, вписывал. И только когда усеченное отпадало, а оставшееся приводилось к норме, освященной традицией и законом, Сальери удовлетворенно хлопал Шуберта по спине и угощал шоколадом с воздушным пирожным.

Это не мешало ему в следующий раз недовольно морщиться при виде сочинений ученика. Не спасало даже отлично, по строжайшим правилам выполненное задание.

Не показать же написанное в конвикте Шуберт не мог. Ведь именно оно было своим, вылившимся из души. С кем другим поделишься сокровенным, как не с учителем, любимым и уважаемым.

Но с течением времени Шуберт скорее интуицией, чем умом, постиг простую и мудрую истину — не всё, что отвергает учитель, плохо. Больше того, раз старик недоволен, значит, то, что написано, хорошо. Слишком различны вкусы и приверженности. Веку нынешнему не идти об руку с веком минувшим. Учитель — наивысший судья — не принимает тебя. Значит, будь сам себе судьей и учителем. Перенимай то, что полезно, — технику, прием, ремесло. И отбрасывай то, что вредно. Если самое близкое тебе чуждо ему, стой на своем. Твердо и нерушимо. Как скала и твердыня. Подобно царю Давиду в псалмах его. Пусть это вызовет гнев учителя, он лишь укрепит тебя в твоей правоте.

С особенной неприязнью относился Сальери к песням Шуберта. Меж тем Шуберт всё больше и больше сочинял их. Народная песня, свежая и благоуханная, как росистый луг на заре, рождала в нем радость и тревожное беспокойство, столь потребные для творчества. Протяжные и переливчатые песни моравских деревень, искрометные польки и фурианты чехов, словно фамильный талисман, передававшиеся из поколения в поколение веселые и трогательные песенки венских предместий составили ту благодатную среду, которая питала и поила его»{243}.

Странный все-таки человек этот Б. Г. Кремнев! До чего же у него всё черно-белое и не имеет ни малейших оттенков! С другой стороны, и работал он в странное время, когда всё вокруг было исключительно черным или белым, а посему оставим его в покое. Возвращаясь к Сальери и Шуберту, отметим лишь, что последний, всегда считавший себя учеником итальянского маэстро и подписывавшийся как «ученик Сальери», щедро вознаградил своего учителя, посвятив ему Десять вариаций для фортепиано, цикл песен на слова Гёте и три струнных квартета. Кстати, эмигрировавший в 1981 году в США журналист и переводчик Азарий Мессерер с полным основанием написал, что Шуберт «просто обязан Антонио Сальери своей карьерой. Семья была не в состоянии оплачивать обучение и пансион Франца, и Сальери не только сам занимался с ним бесплатно, но еще и учредил для него стипендию. Подумать только: не будь Сальери, мы никогда не узнали бы музыки гениального Шуберта!»{244}.

Ференц Лист

Адам Лист, отец Ференца Листа, родившегося в 1811 году, с радостью принял предложение пожилого маэстро Сальери обучить одаренного мальчика гармонии, чтению партитур и сольфеджио. Юный Лист беззаботно жил в Венгрии, но потом благодаря Сальери, который принял участие в судьбе гениального ребенка, перебрался в Вену Семья Листа переехала в австрийскую столицу в мае 1822 года, и Ференц тут же поступил на обучение к Сальери, который «продемонстрировал живую привязанность к маленькому виртуозу»{245}.

В своей книге о Ференце Листе Мишель Кальвокоресси уточняет: «Адам Лист думал сначала выбрать в качестве преподавателя для своего сына Гуммеля. Но тот потребовал за свои уроки невиданные деньги, а посему честь обучать юного Ференца игре на фортепиано и музыкальной теории выпала Карлу Черни, с одной стороны, и итальянскому композитору Антонио Сальери — с другой.

Чтобы обучаться у этих двух мастеров, Ференц Лист провел в Вене почти два года.

Черни, ученик Бетховена и один из редких пианистов, которые в те времена играли большие произведения маэстро, не был, конечно же, недостоин задачи, возложенной на него. Но он достаточно долго колебался, прежде чем принять нового ученика, однако как только услышал игру Ференца, тут же согласился давать ему уроки за очень умеренную плату; и вскоре он уже так заинтересовался этим ребенком, что вообще отказался брать вознаграждение. Он приучал Ференца к методической и строгой дисциплине, и нетерпеливый дух ребенка не раз страдал от этого, но это было ему чрезвычайно полезно.

В это время Сальери давал юному Ференцу не менее строгое обучение музыкальной теории; он учил его читать партитуры анализировать музыкальные произведения, а также правильно писать. Лист быстро приобрел особое умение в чтении оркестровых партитур и вскоре легко играл на фортепиано с первого взгляда. <…> Благодаря Сальери он также узнал все великие оркестровые сочинения Бетховена, которые поразили его до глубины души.

В зиму 1822/23 года Ференц часто выступал перед венской публикой, а также пережил аналогичный триумфальный успех в городах, где он в свое время дебютировал»{246}.

Важно еще раз отметить, что Сальери учил Бетховена, Шуберта и Листа бесплатно, «ни крейцера за уроки не брал. Что за чушь некоторые мелют — мол, отравитель, злодей! Молва всегда скорее склонна к дурному, чем к хорошему»{247}.

Другие ученики

Итак, учениками Сальери были Бетховен, Шуберт и Лист. Даже одного из этих трех имен было бы достаточно для того, чтобы войти в историю. Но у Сальери еще учились пианист-виртуоз и дирижер Ян Непомук Гуммель, автор десяти опер Франц Ксавер Зюссмайр (после смерти Моцарта именно он закончил по его эскизам «Реквием»), пианист и композитор Ансельм Хюттенбреннер, будущий профессор фортепианной игры Лейпцигской консерватории Игнац Мошелес, дирижер Йозеф Вайгль, композитор и дирижер Карл Готлиб Райсигер, автор тридцати опер и десяти симфоний Петер фон Винтер, органист и композитор Игнац Асмайер и многие другие — всех и не перечислить.

Джакомо Мейербер (урожденный Якоб Либман Бер), бывший придворным музыкантом в Дармштадте, написал несколько опер, но они были встречены публикой крайне холодно. Он уже «был близок к полному отчаянию, из которого его вывел Сальери, питавший большую симпатию к молодому композитору. Он указал ему, что причина неуспеха его произведений кроется в сухости приемов, в неумении писать для голоса. Сальери посоветовал Мейерберу ехать в Италию, чтобы заимствовать у ее великих мастеров ту грацию, поэтичность и красоту мелодий, которыми они пленяли весь мир и которых недоставало слишком серьезному, несколько сухому в то время творчеству Мейербера, выросшему в строгой дисциплине контрапункта и фуги»{248}.

Как отмечает Адольф Жюльен, «Мейербер не брал уроки у Сальери, он получал от него советы и после разговора с ним решил отказаться от исполнительства, чтобы посвятить себя сочинительству.

Мейербер любил рассказывать курьезный эпизод из своей молодости. Он имел честь играть перед знаменитым композитором некоторые из своих самых блестящих вещей. В конце концерта Сальери, которого попросили высказаться о будущем молодого пианиста, сказал так: “Вы, дитя мое, делаете редкие музыкальные аранжировки, и ваш талант обещает дать просто замечательные результаты, но вы ставите под угрозу ваше будущее, имея перед собой две цели. Нужно выбрать, кем быть: пианистом-виртуозом или композитором. И не пытайтесь быть и тем и другим одновременно. <…> Поверьте мне, оставьте композицию и становитесь виртуозом!” Эти слова поразили молодого музыканта, перевернулись у него в голове, и он решил пожертвовать карьерой виртуоза ради карьеры композитора. Это шло против мнения Сальери, но точно так же верно и то, что именно его мудрый совет, даже в перевернутом виде, имел результатом те красивые работы, которые мы теперь знаем»{249}. В 1816 году Мейербер, следуя совету Сальери, посетил Италию, и там к нему пришло признание.

Перечень подобных примеров можно было бы продолжать очень долго, ведь у «завистливого интригана» было около шестидесяти учеников-композиторов, к которым легко можно добавить еще пару десятков известных вокалистов, бравших у него уроки пения.

Обучался у Сальери и Франц Ксавер Вольфганг Моцарт, родившийся в год смерти отца, — Констанца лично привела сына к нему. Конечно же, если бы она подозревала композитора в убийстве собственного мужа, она бы такого никогда не сделала…

Сальери не оставил мальчика без внимания. Он занимался с ним, а потом выдал ему рекомендательные письма, в которых говорил о нем как о человеке, вполне способном достичь в искусстве сочинения музыки тех же высот, до которых дошел его отец. В одном из таких писем от 30 марта 1807 года Сальери писал: «Я, нижеподписавшийся, свидетельствую, что юноша господин Вольфганг Моцарт, уже умелый исполнитель на фортепиано, обладает редким талантом для музыки; что, после изучения правил контрапункта в школе господина Альбрехтсбергера, перешел ко мне для усовершенствования и что я ему предсказываю успех не меньший, чем у его знаменитого отца»{250}.

Отметим, что Франц Ксавер Вольфганг Моцарт дожил до 1844 года, став не слишком известным, но вполне состоявшимся композитором, руководителем оркестра и пианистом.

Особенно хотелось бы отметить, что ни в одном из блестящих талантов, воспитание которых ему было доверено, Сальери «не видел угрозы для своей карьеры. И если он не одобрял в своих учениках отклонений от тех идеалов, которые сам исповедовал, то именно потому, что был убежден, что на пути к этим идеалам учеников ожидают высшие достижения»{251}.

Преподавательская грань дарования Сальери обычно замалчивается, но не отдать ему должное невозможно. Через руки Сальери прошло целое поколение музыкантов, причем с подавляющим большинством из них маэстро — повторим это еще раз — занимался совершенно бесплатно.

Преподавал Сальери преимущественно вокальную композицию на итальянские и латинские тексты, чтение партитур, сольное и хоровое пение. Иногда он учил также и контрапункту, особенно после смерти в 1809 году самого известного венского знатока этой дисциплины Иоганна Георга Альбрехтсбергера, с которым Сальери до этого работал «на пару».

Прославился Сальери и как бессменный руководитель и постоянный дирижер благотворительного Музыкального общества, основанного Гассманом и дававшего концерты в пользу вдов и сирот венских музыкантов.

Л. В. Кириллина в своем очерке «Пасынок истории» пишет о Сальери так: «Прирожденный музыкант, талантливый и восприимчивый к новым идеям композитор, авторитетнейший и любимый учениками педагог, человек, радевший всю жизнь не только о собственной пользе, но и о развитии музыкального искусства — причем, прежде всего, австрийского… Совершенно не вяжется всё это с расхожим образом коварного злодея-итальянца, ненавидящего всё немецкое, творчески бессильного рутинера, способного лишь перепевать банальные мотивы, льстивого царедворца, обязанного своей дутой репутацией собственным интригам и художественной неразборчивости императора»{252}.


ТЯЖЕЛАЯ БОЛЕЗНЬ

В 70 лет здоровье Сальери пошатнулось, что, предположительно, было связано с обострением атеросклероза.

Чтобы было понятно: кровоснабжение головного мозга осуществляется сложной системой кровеносных сосудов. К головному мозгу кровь поступает по четырем крупным артериям: две сонные артерии и две позвоночные артерии (внечерепные артерии). Атеросклероз этих артерий может значительно нарушить циркуляцию крови по ним, что, в свою очередь, сказывается на кровоснабжении и работе мозга. Кроме внечерепных сосудов атеросклероз может развиться и во внутричерепных сосудах головного мозга, непосредственно питающих ткани мозга.

Первые симптомы атеросклероза сосудов головного мозга обычно появляются в возрасте 60—65 лет и интерпретируются как признаки старения. Но старение — это физиологический и необратимый процесс, а атеросклероз — конкретное заболевание, которое до известных пределов поддается лечению и профилактике. Сейчас поддается — а в те годы атеросклероз обычно приводил к слабости памяти и выражался во всё больших странностях поведения.

Сальери было семьдесят, и к осени 1820 года у него, ко всему прочему, еще и развилась мучительная подагра, то есть заболевание, характеризующееся отложением в различных тканях организма кристаллов уратов в форме мочевой кислоты. Это накопление мочевой кислоты обычно приводит к воспалению суставов, что сопровождается сильной болью и лихорадкой.

Лечение не помогало.

В 1821 году Сальери обратился к императору с просьбой об отставке, но она была принята лишь через три года.

Пьер Франсуа Пеш в связи с этим утверждает: «В марте 1821 года Сальери отправил графу Фридриху Вильгельму Гаугвицу партитуру своего “Реквиема” со следующей ремаркой: “Когда Ваше Превосходительство получит это письмо, Господь уже призовет к себе автора этих строк”. А потом Сальери использовал недостаточное количество яда, чтобы отравить себя»{253}.

Заявление о попытке отравления выглядит странно. Как мы уже говорили, Сальери дружил с графом Гаугвицем и неоднократно бывал у него в 1810—1823 годах в замке Намешть-над-Ославой возле Брно. Ну а слова композитора о том, что Господь очень скоро призовет его к себе, не следует понимать как желание лишить себя жизни. Очевидно, это были слова измученного болями пожилого человека, понимавшего, что жить ему осталось недолго. Но от такого понимания до самоубийства — дистанция огромного размера… Особенно для доброго христианина, каковым, безусловно, являлся Антонио Сальери.

В июне 1822 года Сальери посетил Иоганн Фридрих Рохлиц, оставивший живые воспоминания о своей встрече с маэстро. Он характеризовал Сальери как исключительно дружественно настроенного и любезного человека. Рохлиц имел также поручение от лейпцигского издателя Гертеля[48] узнать о возможности публикаций новых произведений Сальери.

Позднее Рохлиц написал, что они говорили с Сальери о Моцарте и Гайдне и тот среди произведений последнего особо отметил струнные квартеты и «Сотворение мира», которые ему нравились больше всего. Отзываясь о его симфониях, он говорил, что «они божественны, за исключением последних, в которых маэстро не строго придерживается жанра и заметно впадает в область струнного квартета»{254}.

Когда зашел разговор о Моцарте, Сальери теплее всего отозвался о его опере «Свадьба Фигаро».

— А как же его концерты? — спросил Рохлиц.

На это старик Сальери сказал, что они прекрасны, но также выходят за рамки жанра в отдельных деталях, а посему больше походят на симфонии.

— А его «Реквием»? — не унимался Рохлиц.

— Ах! — воскликнул Сальери. — В этом произведении Моцартом, прожившим достаточно легкомысленную жизнь и находившимся перед лицом смерти, руководил дух Вечности, Святой Дух!{255}

Адольф Жюльен дополняет этот рассказ:

— Как могло получиться, — спросил Рохлиц, — что вы решили ничего более не издавать?

— После моего ухода из оперы, — ответил 72-летний Сальери на своем полуфранцузском, полуитальянском жаргоне, — я ничего не написал, кроме песнопений, канонов[49] и прочих подобных мелочей, предназначенных для исполнения на открытом воздухе, а также церковной музыки. Для религиозных песен я беру священные тексты, для прочих я сам сочиняю слова. Всё, что я создал для мира, уже опубликовано. Что касается этих мелочей, то они сделаны для моих друзей, а моя религиозная музыка сделана для Господа и моего правителя{256}.

Что же касается мнения Сальери о музыке Моцарта, то тут весьма интересный рассказ оставил нам композитор и музыкальный критик Джозеф Майнзер, уроженец Германии, последние десять лет своей жизни работавший в Англии:

«Сальери не говорил много об операх Моцарта, он даже не сказал ни слова о “Дон Жуане”. Напротив, он показал заметное предпочтение “Свадьбе Фигаро” — опере, которая была самым холодным образом принята в Вене, но я знаю из достоверного источника, что Сальери в ряде случаев и во времена, более приближенные к появлению этого произведения, высказывался в совершенно противоположном смысле. В 1807 году, через 16 лет после смерти Моцарта, Сальери обедал однажды в Бадене, недалеко от Вены, у княгини Галицийской. За столом заговорили о Моцарте, и у Сальери спросили его мнение об опере “Свадьба Фигаро”. “Я вам отвечу, — сказал он, — то, что я сказал императору Иосифу в вечер первого представления. Он спросил о моем мнении, и я сказал ему, что нет ни слова правды в этом произведении, что Моцарт не понимает сердечных переживаний мужчины и он описывает любовь, как итальянцы описывают колики”. Эти слова произвели очень тяжелое впечатление на всех собравшихся; и никто, за исключением Сальери, не был расположен смеяться»{257}.

Что это за «достоверный источник», понятное дело, не уточняется. А посему и вера данному рассказу должна быть соответствующей…

* * *

Летом 1822 года Вену посетил композитор Джоаккино Россини и встретился там с Сальери. А в следующем году «здоровье Сальери изменилось в худшую сторону, а вместе с этим и его репутация»{258}.

По одной из версий, в октябре 1823 года у 73-летнего Сальери случился паралич ног, из-за чего он был вынужден лечь в больницу. По другой версии, весной того же года его состояние настолько ухудшилось, что однажды он потерял равновесие и упал, сильно разбив голову. Начиная с этого момента, ясность рассудка покинула его, и в октябре, после тяжелого нервного припадка, его поместили в больницу. Там он провел еще полтора мучительных года.

Следует отметить, что в 1823 году Сальери находился на вершине славы и почета. Лет ему было немало, но он еще продолжал работать, доводя до совершенства композиционные правила венской классической музыкальной школы. И вдруг неожиданно для всех он попытался перерезать себе горло бритвой, и только чистая случайность спасла его от смерти.

Что это было? Говорят, на старости лет маэстро Сальери стал часто впадать в депрессии, и в этом отношении 1823 год выдался для него особенно тяжелым. Одни рассказывают, что именно в этом году ему изменило зрение, другие — что во время прогулки на него чуть не наехал извозчик.

В конце концов, дочери решили принудительно госпитализировать отца в загородную клинику. Ему оформили персональную пенсию с полным сохранением его придворного жалованья и поместили в особую палату, под присмотр опытных врачей и санитаров. Когда же он вдруг порезал себя бритвой, никто так и не получил вразумительных объяснений о причинах произошедшего.

Пьер Франсуа Пеш пишет: «В 1823 году Сальери попытался перерезать себе горло, когда его госпитализировали против его воли. Санитары, присматривавшие за больным, вовремя спасли его, и он избежал смерти»{259}. Что это за санитары? Прямых свидетельств, исходящих от очевидцев тех событий, нет. Кто-то кому-то рассказывал, что санитары застали Сальери, когда он держал в руках бритву. Он якобы был весь в крови и не мог сказать ничего членораздельного… Но откуда у него могла появиться бритва? В те времена мужчины его положения самостоятельно брились редко, прибегая к услугам цирюльников. Где же Сальери взял бритву? Ответа на этот вопрос нет. Как и на вопрос, зачем Сальери, если предположить, что он и в самом деле решил покончить с собой, было выбирать столь ужасный способ ухода из жизни…

* * *

Многих великих людей (например, Шекспира, Рафаэля, Моцарта) приравнивали к сумасшедшим. Даже принято считать, что гений и безумство — это две крайности одной и той же сущности. Но что об этом говорит наука, изучающая и разъясняющая факты человеческого умопомешательства? Конечно, состояние творчества нельзя назвать безумием в том смысле, как оно понимается в применении к пациентам сумасшедших домов, но вместе с тем оно не является для человека нормальным.

Публицист-народник Н. В. Шелгунов в статье «Болезни чувствующего организма» пишет: «Состояние восторженности, в котором находится бешеный и сумасшедший, сочиняющий свои стихи, или экстазист в припадке созерцания, составляет только небольшое видоизменение одного и того же процесса. Разница здесь вовсе не в сущности, а только в степени и характере. В минуты творчества поэт и художник находится точно так же в припадке усиленной мозговой и нервной деятельности; в нем возникают тоже галлюцинационные представления, как и в тех случаях, когда подобное возбуждение усиливается в высшей степени, принимает уже болезненный характер и делает человека безумцем»{260}.

Говорят, что Рафаэль писал свои картины в полной прострации и сам потом удивлялся, что свет находит некоторые из его произведений такими превосходными, потому что, рисуя, он никогда не думал о механизме исполнения, но постоянно имел перед глазами свой идеал.

Моцарт писал:

«Если я, например, ночью не могу спать <…> то во мне мысли набегают целыми потоками. Откуда и как они являются, я не знаю и не имею над ними никакой силы. Я слышу тогда музыку совершенно хорошо и ясно и могу обозреть ее в уме всю сразу, как если бы предо мной стояла прекрасная картина; я слышу в воображении не отдельные, разорванные куски, но полное целое»{261}.

В связи с этим Шелгунов делает следующий вывод:

«Частое самоубийство и помешательство поэтов, художников, ученых следует приписать единственно раздражению их мозга. Можно составить огромный список талантливых людей, кончивших жизнь самоубийством, безумием или умерших от острых болезней мозга. Вот некоторые из более замечательных: талантливый французский поэт Жерар де Нерваль повесился; Гайдн после своих “Четырех времен года” захворал головной болезнью и умер в отупении; Моцарт получил воспаление мозга и перед смертью помешался на том, что Сальери хочет его отравить; Сальери сошел с ума и впал, наконец, в полное безумие; Доницетти помешался тоже; композитор Кларк в сумасшествии лишил себя жизни. Всё это весьма понятно, если обратить внимание на то, что люди этого сорта живут напряженной умственной жизнью, а иногда даже нарочно раздражают свой мозг, чтобы усилить его впечатлительность и продуктивность, ночной работой или возбуждающими средствами, как вино, пунш, кофе. Односторонность занятий увеличивает тоже опасность помешательства»{262}.

Возвращаясь к случившемуся с Сальери в больнице, можно сказать, что тогда все, кто поверил, сочли это результатом старческого слабоумия. В самом деле, ведь 73 года по тем временам — это был весьма преклонный возраст. Больного перевязали, напоили успокоительными лекарствами и усилили за ним наблюдение. Так маэстро Сальери стал «персональным пенсионером в смирительной рубашке».

Карл Бетховен, племянник великого композитора, тогда якобы написал: «Сальери перерезал себе горло, но еще жив»{263}. Впрочем, ряд исследователей утверждают, что эту запись сделал вовсе не Карл Бетховен. Дэвид Вейс, например, в своем романе «Убийство Моцарта» говорит, что запись эта была сделана рукой Антона Шиндлера[50] в одной из «Разговорных тетрадей»[51] Людвига ван Бетховена и звучала она так: «Сальери снова очень плохо. У него полностью помутился рассудок. Он не прекращает говорить, что виновен в смерти Моцарта, что он дал ему яд»{264}.

Уильям Стэффорд утверждает примерно то же самое: «“Разговорные тетради” Бетховена являются одним из нескольких современных источников распространения слухов. Карл ван Бетховен: “Сальери утверждает, что отравил Моцарта”. Антон Шиндлер: “Сальери снова очень плохо. Он стал совсем невменяемым. В своем бреду он заявляет, что виновен в смерти Моцарта и дал ему яд”»{265}.

Итак, Антон Шиндлер. Вроде бы достойное свидетельство, ведь он был дружен с Бетховеном и даже работал его «тайным секретарем без оклада». Именно Шиндлер написал первую фундаментальную биографию Бетховена, в которой постоянно ссылается на свои беседы с композитором, зафиксированные в знаменитых «Разговорных тетрадях». Однако на Международном Бетховенском конгрессе, состоявшемся в 1977 году в Берлине, было доказано, что значительная часть этих «бесед» вписана Шиндлером в «Разговорные тетради» уже после смерти Бетховена с целью повысить свой авторитет. А это значит, что полного доверия Шиндлеру быть не может. Тем более в таких деликатных вопросах, как «признание» Сальери.

Еще по одной версии, запись о том, что Сальери перерезал себе горло, была сделана в ноябре 1823 года не Шиндлером, а публицистом Иоганном Шиклем[52]. Якобы он сообщал Бетховену: «Можно поставить сто против одного, что признания Сальери соответствуют действительности! То, как умирал Моцарт, подтверждает эти признания»{266}.

Дэвид Вейс описывает эту весьма туманную историю следующим образом: «Друг Бетховена Иоганн Шикль сообщил глухому композитору последние новости, написав в его разговорной тетради: “В конце концов, Сальери сознался в том, что отравил Моцарта. В припадке раскаяния он пытался перерезать себе горло, но пока еще жив”. Бетховен написал в ответ: “Я по-прежнему не отказываюсь именовать себя учеником Сальери”. Иоганн Шикль ответил в разговорной тетради: “Пусть так, но могу побиться об заклад, что Сальери сказал правду. Почти все в Вене со мной согласны. Обстоятельства смерти Моцарта служат подтверждением признания Сальери”.

Бетховен сердито ответил: “Пустая болтовня! Сальери я обязан больше, чем кому бы то ни было”.

Иоганн Шикль продолжал: “Больше чем Моцарту?”

Бетховен ответил: “Когда я в нем нуждался, Моцарта уже не было в живых”»{267}.

А вот слова Пьера Франсуа Пеша:

«Бетховен стал глухим, и восемь последних лет его жизни его разговоры велись письменно при помощи тетрадей, которыми легко было обмениваться. В ноябре 1823 года публицист Й. Шикль написал Бетховену в тетради № 95: “Можно ставить сто против одного, что, исходя из обстоятельств смерти Моцарта, признания Сальери соответствуют действительности”. Карл, племянник Бетховена, отметил в тетради № 125: “Сальери объявил, что он отравил Моцарта”, а 7 мая 1825 года, в день, когда Сальери избавился от страданий, он добавил: “Теперь с упорством говорят, что Сальери является убийцей Моцарта”. В тетради Шиндлер написал 25 января 1824 года: “Сальери снова очень плохо. Он не прекращает говорить, что виновен в смерти Моцарта. Это правда, он хочет ее сказать в своей исповеди. Всё получает свое наказание”. 23 мая 1824 года граф Дитрихштейн, друг Сальери, приказал допросить поэта Калисто Басси, который распространял поэму, обвинявшую Сальери в убийстве Моцарта»{268}.

Как видим, опять одни предположения: «говорят», «можно ставить сто против одного», «обвинял»… Оказывается, кто-то даже знал, что несчастный Сальери собирался в будущем сказать в своей исповеди, что знать в принципе невозможно…

Удивительно, но никто ничего конкретно не видел. Что-то написал Антон Шиндлер или Иоганн Шикль — но присутствовали ли они при «признании» Сальери? Один из них утверждает, что Сальери не прекращает говорить, что виновен в смерти Моцарта. Но слышал ли он сам, что именно «не прекращает говорить» Сальери? Очевидно, что нет. Значит, он передавал это с чьих-то слов. Но, во-первых, тот же Антон Шиндлер известен как фальсификатор и сплетник с крайне сомнительной репутацией, а во-вторых, до сих пор никому не удалось установить, кому, собственно, Сальери признавался в убийстве Моцарта. Во всяком случае, санитары больницы, где находился Сальери в конце жизни, категорически отрицали этот эпизод. Они даже сделали по этому поводу официальное заявление. Вот оно:

«Мы, нижеподписавшиеся санитары, заявляем перед ликом Бога и перед всем человечеством, что с начала длительной болезни кавалера Сальери <…> ни разу его не оставляли наедине. <…>Мы также свидетельствуем, что из-за его слабого здоровья никому, даже членам его семьи, не разрешалось навещать его. <…> В связи с этим на поставленный вопрос, соответствует ли действительности, что вышеупомянутый кавалер Сальери говорил во время болезни, что он отравил знаменитого композитора Моцарта, клянемся честью, что никогда не слышали от Сальери таких слов.

Джорджо Розенберг, санитар.
Амедео Порше, санитар при господине Сальери, придворном капельмейстере.
Вена, 5 июня 1825 года»{269}.

Заявление это завершается постскриптумом такого содержания:

«Доктор Рерик, лечащий врач Сальери, подтверждает свидетельство двух санитаров»{270}.

* * *

На наш взгляд, Сальери был очень тяжело болен, и если он и делал подобные признания, то в бреду. В самом деле, будь он в здравом рассудке, для чего ему было делать роковые признания? Совесть замучила? Но почему она заговорила в нем спустя тридцать с лишним лет?

Наконец, если Сальери отравил Моцарта, то почему для себя он избрал другой, более болезненный путь ухода из жизни? Принять «уже опробованный» яд было бы логичнее и проще[53].

Кстати сказать, музыкальный критик Гвидо Адлер, работавший профессором истории музыки в Венском университете, заявлял, что в одном из венских архивов ему удалось найти запись исповеди Сальери с признанием об отравлении Моцарта. Однако никто этой «найденной» записи так и не видел… И это — не говоря уже о том, что существует такая вещь, как тайна исповеди, обязательная для каждого католического священника.

Подобные заявления (а точнее — сплетни) и стали причиной последующих спекуляций о том, что Сальери якобы убил Моцарта.

Вот лишь несколько примеров:

Лев Шестов:

«Каин <…> поднял руку на родного брата — ему казалось, что он совершил убийство во имя справедливости. <…> И в наши дни Сальери повторил преступление Каина и отравил своего брата и благодетеля[54] Моцарта»{271}.

Мишель Хофманн:

«Моцарт умер через два месяца. <…> Главным соперником Моцарта в Вене был Антонио Сальери (1750—1825), который на смертном ложе, как утверждается, обвинил себя в том, что отравил автора “Дон Жуана”»{272}.

В. С. Непомнящий:

«Многих он считал своими врагами и многих хотел отравить, но берег яд на будущее, для злейшего врага. Сальери отравил Моцарта, но с той же легкостью он мог бы отравить самого себя»{273}.

Джон Эмсли:

«У Сальери был нервный срыв осенью 1823 года в Венском главном госпитале, где он признался, что убил Моцарта»{274}.

Гай Грэйбилл:

«По слухам, ревность довела Сальери до того, что он убил Моцарта, отравив его»{275}.

Перечень подобных заявлений, написанных в разные годы и на разных языках, можно было бы продолжать до бесконечности.

Понятное дело, сразу же нашлись люди, которые сказали, что всё это несусветная чушь. Что, придя в сознание, Сальери узнал о своем «признании» и стал отказываться от якобы сказанного. Что после этого, вплоть до самой смерти, в редкие минуты просветления он якобы не прекращал повторять: «Во всем могу сознаться, но я не убивал Моцарта!»

Всё это происходило (если, конечно, происходило!) через 32 года после кончины Моцарта. Естественно, тогда, в 1823 году, старика сочли невменяемым, а его признание — не заслуживающим доверия бредом…

В принципе, всё это выглядит смешно и дико одновременно. Да, действительно, некоторые газеты той эпохи написали, что Сальери, когда он находился в больнице для душевнобольных, будто бы сам кому-то признался в совершенном преступлении. Но кому? Такого человека найти не удалось. Кто лично это видел или слышал? Таковых тоже не нашлось.


ОПРОВЕРЖЕНИЕ ОБВИНЕНИЙ

Заявление Сигизмунда фон Нойкомма

Уже в 1824 году появилось первое публичное опровержение обвинений в адрес Сальери. В защиту композитора выступил его друг Сигизмунд Риттерфон Нойкомм (1778—1858).

Нойкомм был известным органистом, композитором и музыкальным писателем. Ученик Микаэля Гайдна (брата Йозефа Гайдна), он, в свою очередь, был учителем ряда музыкантов, в частности, давал уроки игры на фортепиано младшему сыну Моцарта. Будучи уроженцем Зальцбурга, Нойкомм слыл горячим поклонником музыки Гайдна и Моцарта, а в 1815 году «Реквием» Нойкомма был исполнен перед участниками Венского конгресса и его автора наградили орденом Почетного легиона.

Так вот он адресовал в 1824 году письмо главному редактору журнала «Бельгийские анналы науки, искусств и литературы» (Annates Belgiques des Sciences, Arts et Litterature). Это письмо было опубликовано на французском языке в виде статьи под названием «Моцарт и Сальери». Она достойна того, чтобы быть процитированной полностью:

«Французские газеты объявили, что Сальери, находясь на смертном одре, обвинил себя в отравлении Моцарта. Мотивом этого преступления якобы стала ревность, которую вызвали прекрасные произведения и блестящие успехи Моцарта в сопернике его славы и талантов. Больно видеть подобное подозрение, нависшее над памятью знаменитого композитора, и мы считаем своим долгом опубликовать следующее письмо, которое, очевидно, не оставляет никаких сомнений в ложности этого жестокого обвинения:

Париж, 15 апреля 1824 года.

Несколько газет заявило, что Сальери на смертном одре обвинил себя в чудовищном преступлении, что якобы именно он стал причиной безвременной кончины Моцарта; но ни одна из этих газет не указала на источник этого ужасного обвинения, которое обрекло на проклятия человека, который пользовался в течение 58 лет уважением у всех жителей Вены. И долг каждого человека состоит в том, чтобы сказать, что он знает лично, поскольку дело дошло до борьбы с клеветой, которой хотят обесчестить память знаменитого человека.

Во время моего пребывания в Вене (с 1798 по 1804 год) я дружил с семьей Моцарта, и именно от нее я узнал наиболее точные сведения о последних минутах этого великого композитора, который умер, как Рафаэль, в расцвете сил, но не насильственной смертью, как нам говорят сегодня, а от невротической горячки, связан-ной с неслыханными усилиями, которых не выдержал бы и гораздо более сильный организм. Моцарт сочинил в 1791 году (в год его смерти) Большую кантату, “Волшебную флейту”, “Милосердие Тита”, Концерт для кларнета, Большую масонскую кантату и свой бессмертный “Реквием”.

Он уже был болен, когда уехал в Прагу, куда его вызвали для сочинения оперы “Милосердие Тита” к коронации императора Леопольда II. По возвращении в Вену он начал писать “Реквием”. Ослабленный от переутомления, он страдал от глубокой меланхолии, и это вынудило госпожу Моцарт забрать у него партитуру. Эта мера и заботы врача позволили ему сочинить его знаменитую Масонскую кантату, успех которой оживил его до такой степени, что госпожа Моцарт не смогла отказать ему в мольбах вернуть партитуру “Реквиема “, закончить который у него не хватило времени. Через несколько дней после возобновления работы его приступы усилились, а силы совсем истощились: он уже не мог подняться с постели и в ночь на 5 декабря умер.

Моцарт долгое время жил в некоем предчувствии смерти. Я помню, как мой учитель Гайдн рассказал мне, что перед его первой поездкой в Лондон (в конце 1790 года) Моцарт пришел проститься с ним. И он сказал со слезами на глазах: “Отец мой, я боюсь, что мы видимся в последний раз!” Гайдн, который был намного старше Моцарта, посчитал, что это именно его возраст и опасности, которым подвергаешься во время путешествия, вдохновили Моцарта на подобные страхи.

Не будучи близкими друзьями, Моцарт и Сальери испытывали друг к другу всё, что должны взаимно испытывать люди, обладающие высшими заслугами. Никто никогда не подозревал Сальери в чувстве ревности к Моцарту, и все, кто знал Сальери, скажут вместе со мной (а я его знал), что этот человек, который 58 лет на глазах у всех вел самую безупречную жизнь, не занимаясь ничем, кроме своего искусства, и используя любую возможность, чтобы сделать добро себе подобным, не может быть убийцей и сохранять в течение 33 лет, прошедших после смерти Моцарта, ту веселость духа, которая всегда была так свойственна ему и сделала его общество до такой степени привлекательным.

Даже если будет доказано, что Сальери, умирая, обвинял себя в этом ужасном преступлении, не следует так легко верить в это и распространять слова, сказанные в безумии несчастным 74-летним стариком, обремененным недугами, которые доставляли ему такую мучительную боль, что его умственные способности значительно пострадали за несколько месяцев до его смерти.

Примите, месье, и т.д.

Сигизмунд Нойкомм{276}».

Свидетельство Игнаца Мошелеса

В октябре 1823 года известный музыкант Игнац Мошелес[55], уже в 14 лет игравший концерты собственного сочинения, навестил старого и больного Сальери в загородной клинике. Речь тому давалась ценой мучительных усилий. По словам Мошелеса, короткими отрывочными фразами композитор отверг какую-либо причастность к смерти коллеги:

— Я могу заверить вас своим честным словом, что нет правды в абсурдных слухах, о которых вы знаете, что я якобы отравил Моцарта. Нет, это злоба, чистая злоба. Расскажите всему миру, мой дорогой Мошелес, что это сказал вам старый Сальери, который скоро умрет{277}.

Защита Джузеппе Карпани

А теперь настало время вспомнить о Джузеппе Карпани, которому в 1815 году Сальери очень помог в качестве свидетеля в деле о беззастенчивом плагиате со стороны Стендаля. Карпани умер в Вене в ночь с 21 на 22 января 1825 года, за несколько дней до своего 73-летия. Но до этого он успел отблагодарить Сальери, выступив в его защиту.

В свое время Карпани по желанию отца учился праву в Павии и даже получил докторскую степень, однако он никогда не трудился на поприще, соответствовавшем его юридическому образованию. Как мы уже говорили, он тянулся к писательству и музыке, проявил себя на ниве комедийного либреттиста. Кстати, одно из его стихотворений было положено на музыку почти шестьюдесятью композиторами, в том числе Сальери и Бетховеном.

«Защита Сальери», написанная Карпани, появилась в сентябре 1824 года в миланском ежеквартальном журнале «Итальянская библиотека» (Biblioteca Italiana). Карпани, уже публиковавшийся в этом журнале, представил редактору свою статью в форме письма от 10 августа 1824 года, озаглавленного «Письмо синьора Карпани в защиту синьора Сальери, клеветнически обвиненного в отравлении синьора Моцарта».

Бернар Лешевалье в связи с этим пишет: «Обвинение Сальери было очень жестким, но его заявления должны приниматься с осторожностью, поскольку он впал в сильную депрессию, можно даже говорить о бредовой меланхолии. Друг Сальери Джузеппе Карпани опубликовал в 1824 году “Защиту Сальери” и попросил главного врача венского госпиталя доктора Гюльднера высказаться по поводу причин смерти Моцарта»{278}.

Борис Кушнер уточняет: «Возмущенный зловещими слухами, Карпани опубликовал в одном из итальянских изданий обширную работу, опровергающую клевету. Автор отмечал высокие моральные качества Сальери и указывал на взаимное уважение, которое испытывали друг к другу Моцарт и Сальери. Но что более существенно, Карпани получил свидетельство доктора Гюльднера фон Лобеса, старшего медицинского инспектора Нижней Австрии»{279}.

Свидетельство доктора Гюльднера фон Лобеса

Доктор Винцент Гюльднер фон Лобес (1763— 1827) находился в постоянном контакте с двумя докторами, лечившими умиравшего Моцарта (оба они к 1824 году уже умерли), и он написал:

«Он [Моцарт] заболел ревматической и воспалительной лихорадкой поздней осенью. Эти заболевания были в то время широко распространены и поразили многих. Я узнал о случившемся через несколько дней, когда его состояние уже значительно ухудшилось. Я не посещал его по какой-то причине, но справлялся о его состоянии через доктора Клоссета, с которым общался почти каждый день. Последний считал болезнь Моцарта опасной и с самого начала опасался рокового исхода, в особенности осложнений на мозг. Однажды он встретил доктора Саллаба и сказал ему вполне определенно: “Моцарта не спасти, уже невозможно сдержать осложнение”. Саллаба тотчас же передал эту информацию мне. И действительно, Моцарт скончался через несколько дней с обычными симптомами осложнений на мозг.

Его смерть привлекла всеобщее внимание, но ни малейшего подозрения в отравлении никому и в голову не пришло. Так много людей видело его во время болезни, столь многие справлялись о нем, семья его ухаживала за ним с такой заботой, его доктор, всеми очень почитаемый, талантливый и опытный Клоссет, лечил его со всей тщательностью скрупулезного врача. В этой ситуации даже малейший след отравления не ускользнул бы от их внимания. Болезнь приняла свой обычный оборот и имела свою обычную продолжительность. <…> Подобное заболевание атаковало в то время большое количество жителей Вены и для многих из них имело столь же фатальный исход и при тех же симптомах, что и у Моцарта. Официальное обследование тела не выявило абсолютно ничего необычного»{280}.

Затем Гюльднер фон Лобес послал копию своего свидетельства в английском переводе в Париж Сигизмунду фон Нойкомму, который и опубликовал его.

Из слов доктора Гюльднера фон Лобеса можно заключить, что осенью 1791 года в Вене имела место эпидемия воспалительных инфекционных заболеваний (говоря по-современному, это была тяжелая эпидемия гриппа). При этом доктора Томас Франц Клоссет (личный врач Моцарта) и Матиас Саллаба считались одними из лучших практикующих врачей в Вене. Более того, доктор Саллаба был одним из основателей австрийской судебной медицины, и уж он-то точно заметил бы следы отравления, если бы они имели место.

По мнению Бориса Кушнера, «то, что два таких специалиста даже и не рассматривали возможность отравления, говорит о многом»{281}.

* * *

К сожалению, слово не воробей. И чем абсурднее заявление, тем труднее его опровергнуть. Слух о том, что Сальери якобы признался в убийстве Моцарта, каким-то непонятным образом словно обрел крылья и стал распространяться с невероятной быстротой. Правда, в защиту чести Сальери выступили многие видные музыканты. Бетховен, например, не поверил сплетне, Россини заявил, что это — «подлое обвинение»…

Однако ком наветов рос. Нашлись, например, свидетели, видевшие, как Сальери угощал Моцарта конфетами, пусть и задолго до смерти. Казалось бы, ну и что? Но тут же припомнили, что вскрытия не было. Ага, это не случайно! Это потому, что венские врачи хотели скрыть истинную причину смерти!

От кого скрыть? Зачем? Эти вопросы даже не задавались…

Сейчас не составило бы труда по останкам установить причину смерти Моцарта. Но великий композитор умирал в нужде и потому был похоронен «по третьему разряду», то есть в общей могиле. И хотя в одном из австрийских музеев по сей день хранится «череп Моцарта», никто не уверен, что это действительно его череп: он был извлечен из какой-то могилы через десять лет после захоронения.


СМЕРТЬ САЛЬЕРИ

В октябре 1824 года у Сальери проявлялись симптомы паралича ног, и его мысли стали путаннее, но конкретных указаний на слабоумие или душевное заболевание найдено не было. Но даже если и предположить, что в последние годы жизни маэстро и страдал неким психическим расстройством, это, как пишет Л. В. Кириллина, «не может и не должно расцениваться как свидетельство его нечистой совести»{282}. В самом деле, не обвиняем же мы в чем-то подобном, например, композитора Роберта Шумана, пытавшегося покончить с собой, бросившись в Рейн, а потом помещенного в психиатрическую лечебницу…

Антонио Сальери умер 7 мая 1825 года на 75-м году жизни. Его хоронили с почестями, которых он, несомненно, заслуживал и как незаурядный композитор, и как человек, чрезвычайно много сделавший для музыкальной культуры в целом. «Все артисты, находившиеся в тот момент в Вене, присутствовали на его похоронах, где исполнялся “Реквием”, сочиненный им именно для этого случая <…> Его дочери находились с ним и заботились о нем до самого его последнего дня»{283}.

Напомним, что исполнявшийся на заупокойной службе «Реквием» был сочинен Сальери еще в августе 1804 года, когда он добровольно поставил крест на своем оперном творчестве и посвятил себя церковной музыке, преподаванию, дирижированию и руководству общественными музыкальными организациями.

Похороны Сальери были очень красивыми и очень торжественными. Естественно, присутствовали полный состав придворного оркестра, капельмейстеры и композиторы, многочисленные любители музыки.

Вот что написал по этому поводу биограф и близкий друг Сальери Игнац фон Мозель: «За гробом шел весь персонал императорской капеллы во главе с директором, графом Морицем фон Дитрихштейном, а также все присутствующие в Вене капельмейстеры и композиторы, толпа музыкантов и множество уважаемых любителей музыки. Не меньшее количество людей присутствовало на панихиде, состоявшейся через несколько дней в итальянском костеле, во время которой исполнен был, согласно желанию композитора, великий “Реквием”, который Сальери сочинил для себя. Исполнен “Реквием” был его учениками, ученицами и многими другими музыкантами»{284}.

Ниже приводится отрывок из некролога, написанного известным музыкальным критиком Иоганном Фридрихом Рохлицем и опубликованного во «Всеобщей музыкальной газете» (Allgemeine musikalische Zeitung) в июне 1825 года:

«Суровый шторм, который сейчас уносит нас в весну, погасил чуть теплившееся пламя жизни в одном из наших самых искусных, самых образованных и самых знаменитых музыкантов. <…> И если смерть Сальери сегодня не вызывает сенсации и причиняет боль только людям, близким к нему, это никоим образом не умаляет его достоинств, каковые не принадлежат моменту и не уходят с ним. Это также не означает несправедливости современников и их непризнания упомянутых достоинств. Это, скорее, следствие обстоятельств, частично вытекающих из продолжительности его жизни <…> и частично из-за отсутствия восприятия его поздней деятельности, которая не была доступна широкой публике»{285}.

На Центральном венском кладбище (Zentralfriedhof) на могиле Сальери был поставлен скромный памятник, который и сейчас хорошо известен любителям музыки со всего мира[56]. Он находится в двух шагах от знаменитой Аллеи композиторов, где похоронены Бетховен, Брамс и Штраус. В двух шагах от того места сооружен памятник на символической (где находится подлинная — неизвестно) могиле Моцарта.

А о том, как любили Сальери его ученики, может свидетельствовать следующая надпись на его могиле, сделанная Йозефом Вайглем:

Ruh sanft! Vom Staub entblofit,

Wird Dir die Ewigkeit erbluhen.

Ruh sanft! In ew'gen Harmonien

1st nun Dein Geist gelost.

Er sprach sich aus in zaubervollen Tonen,

Jetzt schwebt er hin zum unverganglich Schonen{286}.

Перевод этой надписи выглядит примерно так: «Упокойся с миром! Очищенный от праха, / Процветай вечно. / Упокойся с миром! В вечной гармонии. / Твой ум отныне раскрепощен. / Он выразил себя в волшебных звуках, / А теперь он плывет к нетленной красоте».


ПОЧЕМУ ПУШКИН СДЕЛАЛ ЭТО?

Итак, «композитор, педагог и дирижер Сальери был одним из наиболее знаменитых деятелей европейской музыкальной культуры рубежа XVIII—XIX веков. Как художник он разделил судьбу тех прославленных в свое время мастеров, чье творчество с наступлением новой эпохи отодвинулось в тень истории. В жанре оперы-сериа он сумел достичь такого качественного уровня, который ставит его лучшие произведения выше большей части современных ему опер. С именем Сальери связана большая глава в истории оперного театра Австрии, немало сделал он для музыкально-театрального искусства Италии, внес вклад и в музыкальную жизнь Парижа»{287}.

Тем не менее посмертный позор Антонио Сальери, к которому в значительной степени приложил руку А. С. Пушкин, растянулся на два века. Когда в 1850 году наступил столетний юбилей Сальери, сама мысль отмечать его у нас в стране показалась кощунственной. «Промолчали» и в двухсотлетие «отравителя».

Легенда об отравлении Моцарта оказалась необычайно живучей. Даже великий Осип Мандельштам писал о Сальери: «Не его вина, что он слышал музыку алгебры так же сильно, как живую гармонию. На место романтика, идеалиста, аристократического мечтателя о чистом символе, об отвлеченной эстетике слова, на место символизма, футуризма и имаджинизма пришла живая поэзия слова-предмета, и ее творец не идеалист-мечтатель Моцарт, а суровый и строгий ремесленник мастер Сальери, протягивающий руку мастеру вещей и материальных ценностей, строителю и производителю вещественного мира»{288}.

Опять эта старая песня о «суровом ремесленнике»… Хорошо, что хоть злобным и завистливым убийцей его в данном случае не называют.

И это всё, к сожалению, — магия таланта А. С. Пушкина.

Александр Сергеевич, кстати, своего «Моцарта и Сальери» написал в 1830 году, но замысел трагедии (а может быть, и частичное его осуществление) относится к 1826 году. Впервые это произведение было напечатано в 1831 году, то есть через шесть лет после смерти композитора.

Мы не будем здесь углубляться в литературоведческие дебри и рассуждать о качественной стороне этого произведения. Это было уже сделано много раз и не является целью данной книги. Совершенно очевидно, что трагедия Пушкина, о которой идет речь, занимает особое место не только в русской, но и во всей мировой литературе, и это ее значение определяется ее высочайшими поэтическими достоинствами, глубиной философско-этических обобщений и т. д. и т. п.

К сожалению, в этом-то и состоит главная проблема.

Да, Пушкин — гений. Однако он гениальный поэт, но отнюдь не гениальный историк. То есть он просто не историк. И хорошо, когда каждый занимается своим делом: поэты пишут поэмы, а историки — исторические произведения. Если плохой историк написал плохо — это полбеды. А вот если плохой историк написал гениально — это уже беда.

Почему? Да потому, что миллионы читателей не являются историками и не могут самостоятельно отличить историческую правду, которая обязана быть главной целью пишущего о реально существовавших персонах и событиях, от художественного вымысла гения, озабоченного исключительно проблемой «зависти, способной довести охваченного ею человека до страшного преступления».

Если историк основывается в своих рассуждениях на субъективных источниках (например, на воспоминаниях), то он должен сопоставлять мнения различных людей, и чем их больше, тем объективнее будет картина. Поэту же это делать совершенно необязательно. У него есть цель, и он имеет право идти к ней так, как ему хочется. Но при одном условии — если он не затрагивает реально существовавших людей.

Возьмем в качестве примера Л. Н. Толстого, не самого последнего из писателей. Когда он пишет, например, о войне 1812 года, он специально вводит в повествование вымышленные персонажи, чтобы иметь возможность для художественного вымысла. То же самое делали и Вальтер Скотт, и Александр Дюма, и многие другие литераторы.

Собственно, художественный вымысел — это и есть введение в произведение отдельных эпизодов, персонажей и обстоятельств, не существовавших на самом деле. Это — особый род художественной условности, но при этом и автор произведения, и читатели должны понимать, что описываемых происшествий и героев в действительности не было.

Иван Франко писал: «Исторические документы дают ему [художнику] единичные черты к характеристике времени, бледные контуры людей и событий»{289}.

А вот дальше должны идти такие понятия, как соотношение истории и псевдоистории, факта и вымысла, художественного вымысла и домысла (неосновательного предположения), и это всегда должно волновать писателя, обращающегося к исторической тематике.

Так вот, вышеназванные писатели специально вводили в свои произведения вымышленных персонажей и имели полное право делать с ними, что им вздумается. Но Пушкин почему-то не сделал этого. В основу своего сюжета он положил слухи (или сплетни, кому как больше нравится) о том, что Сальери из зависти отравил гениального Моцарта. Опровержений этим слухам было множество в тогдашней печати — и в немецкой, и во французской, и в английской. Но вот читал ли их Пушкин?

Английский музыковед Эрик Блом уверен: «Пушкин не предпринял ни малейших усилий, чтобы ознакомиться с установленными биографическими фактами или чтобы представить своих двух персонажей такими, какими они были»{290}.

А вот, например, музыковед Е. М. Браудо утверждает: «Некоторые отзывы Сальери о Моцарте, передаваемые биографами последнего, точно послужили материалом для пушкинской драмы»{291}.

Есть мнение, что совершенно неважно, читал Пушкин опровержения слухов или не читал. Ему просто понравился сюжет. И тут возникает вопрос: безусловно, настоящий художник всегда создает собственный мир, но имеет ли он при этом право вольно обращаться с историческими фактами? Французский биограф Моцарта Кастиль-Блаз (кстати, современник Пушкина) рассказывает такой эпизод. К нему обратился писатель Альфред де Виньи[57] с вопросом — сможет ли он доказать, что Сальери отравил Моцарта. Получив отрицательный ответ, де Виньи прокомментировал это так:

— А жаль, был бы интересный сюжет.

И драму не написал. А вот Александр Сергеевич написал.

Пушкин якобы считал факт отравления Моцарта Сальери если не установленным, то, по крайней мере, психологически вполне вероятным. В заметке о Сальери, датированной 1833 годом, он писал: «В первое представление “Дон-Жуана”, в то время когда весь театр, полный изумленных знатоков, безмолвно упивался гармонией Моцарта, раздался свист — все обратились с негодованием, и знаменитый Сальери вышел из залы — в бешенстве, снедаемый завистью…»{292}

А заканчивается эта заметка такими словами: «Завистник, который мог освистать “Дон-Жуана”, мог отравить его творца»{293}.

* * *

Как мы уже отмечали, реального Антонио Сальери горячо защищали от клеветы. Все, кто знал композитора, в один голос говорили, что этот человек «вел на их глазах безупречную жизнь, не занимался ничем, кроме искусства»{294}.

К сожалению, в России об этом и слышать не хотели. Вот, например, что можно прочитать у известного писателя и литературного критика В. Г. Белинского:

«Всем известен был темный слух о смерти Моцарта, будто бы отравленного Сальери из зависти: но только Пушкин мог провидеть в этом предании психологическое явление и общую идею таланта, мучимого завистью к гению, — и он показал не то, как действительно случилась эта история, но как бы могло оно случиться и прежде, и нынче, и всегда. А между тем, ужасающая верность, с какою поэт представил положение Сальери к Моцарту, доказывает отнюдь не то, чтоб подобное положение было известно ему самому по горестному опыту, а только то, что чем глубже дух художника, тем доступнее его непосредственному сознанию все, и светлые и мрачные, стороны человеческой природы. От этой-то доступности всему, что свойственно природе человеческой, проистекает способность поэта переноситься во всякое положение, во всякую страну, во всякий возраст, во всякое чувство, вне опыта собственной жизни. Тот не поэт, кто не мог бы верно выразить чувство отеческое, потому что сам не был отцом. Если допустить, что неиспытанного собственным опытом поэт не может изображать, то уж нечего и говорить, что поэт, если он мужчина, не может изобразить ни девушки, ни матери. Таким точно образом, поэту отнюдь не должно быть персиянином, чтоб, начитавшись Гафиза, писать в духе персидской поэзии»{295}.

Уровень аргументации потрясает. С одной стороны, «темный слух», с другой — «всем известен». С одной стороны, Сальери «будто бы» отравил Моцарта, с другой — «только Пушкин мог провидеть в этом предании психологическое явление и общую идею таланта, мучимого завистью к гению»…

В изданных в Санкт-Петербурге «Материалах для биографии А. С. Пушкина» говорится, что слова поэта «Завистник, который мог освистать “Дон Жуана”, мог отравить его творца», возможно, «начертаны в виде возражения тем из друзей его, которые беспокоились насчет поклепа, взведенного на Сальери в новой пьесе. Только этим обстоятельством можно объяснить резкий приговор Пушкина о Сальери, не выдерживающий ни малейшей критики. Вероятно, к спору, тогда возникшему, должно относиться и шуточное замечание Пушкина: “Зависть — сестра соревнования, стало быть, из хорошего роду”. Не входя теперь в разбор вопроса о степени предположений, дозволенных автору при выводе исторического лица, скажем, что если со стороны Пушкина было какое-либо преступление перед Сальери, то преступления такого рода совершаются беспрестанно и самыми великими драматическими писателями. Так, Елизавету Английскую сделали они типом женской ревности и преимущественно одной этой страстью объясняли погибель Марии Стюарт, едва упоминая о всех других поводах к тому. Если тут есть порок, то он уже скрывается в сущности исторической драмы вообще, которая, взяв лицо из истории или из действительной жизни, принуждена заниматься развитием только одной основной черты его характера и пренебречь всем прочим. Пушкин, как будто чувствуя это, колебался в выборе заглавия для своей пьесы. Первоначально он назвал ее просто “Зависть”, словно желая отстранить или ослабить историческую проверку лиц, в ней действующих. Вероятно, поняв бесполезность уловки, он дал уже ей настоящее ее заглавие: “Моцарт и Сальери”»{296}.

Итак, Пушкин рисует зависть Сальери, который якобы не мог радоваться дару Моцарта. Он рисует ее в виде страсти, охватившей человека, привыкшего ко всеобщему уважению и считающего самого себя благородным.

Нет! никогда я зависти не знал…

Кто скажет, чтоб Сальери гордый был

Когда-нибудь завистником презренным?

...

Никто! А ныне — сам скажу — я ныне завистник…

Пушкинский Сальери уверяет себя, что его ненависть к Моцарту связана с тем, что этот гений своим легкомысленным отношением к искусству оскорбляет его (то есть искусство). Сальери негодует на судьбу за то, что именно этот «гуляка праздный», а не он, оказался наделен священным творческим даром. А он, верный жрец искусства, отрекшийся ради него от всех радостей жизни, получил лишь умение самоотверженно трудиться. И не более того…

Всё это замечательно, даже великолепно. Но имеет ли это хоть какое-нибудь отношение к реальной личности Антонио Сальери, который вот уже почти два столетия носит на себе клеймо завистливого злодея-убийцы?

Конечно, трагедия Пушкина писалась «не об исторических Моцарте и Сальери»{297}.

Конечно, «Сальери Пушкина не есть Сальери истории»{298}.

Конечно, «исторический Сальери не похож на пушкинского: у него была не “глухая слава”, о которой говорит герой драмы, а известность, в то время превосходившая славу Моцарта»{299}.

Музыковед Б. С. Штейнпресс утверждает:

«Наука доказала необоснованность подозрения, отделила факты от небылиц и воздала должное достоинствам видного композитора, дирижера, педагога, руководителя музыкально-театральной жизни и артистическо-филантропической деятельности австрийской столицы»{300}.

И всё же, к великому сожалению, вопрос этот так и не снят с повестки дня и не утратил своей актуальности. В самом деле, как только ни называли и ни называют до сих пор Антонио Сальери «с подачи» Пушкина! И «убийцей гения», и «отдавшимся злобному демону». А еще — «рационально-основательным, а потому и не поэтичным в своем творчестве». А еще — «честным, но завистливым тружеником» и человеком, который печется «о благополучии бескрылых тружеников-муравьев». Этих «муравьев» (бездарностей), понятное дело, «много, не отличишь одного от другого», а Моцарт — он такой один, и он освещает всех. Родилось даже «научное обоснование» клеветы Пушкина: будто бы Сальери и ему подобные «пленяли слушателей, не отставая от старой методы композиции», а «Моцарт созидал новую музыку». И т. д. и т. п.

Но все это — из русскоязычных источников. За рубежом подобное если и найдешь, то лишь с большим трудом. Да и то — со ссылками на Пушкина. Например, украинский дирижер Кирилл Карабиц пишет: «Русский поэт ссылается на не имеющий конца рассказ, утверждающий, что композитор Сальери является убийцей Моцарта. Возможно, Пушкин и верил в правдивость слухов о том, что композитор умер в 1791 году от умышленного отравления, но заботы об исторической “правдивости” не сыграли никакой роли в создании этого стильного упражнения — очевидная небрежность, примерно такая же, как утверждения о том, что Микеланджело прибивал к кресту свою модель, чтобы лучше отобразить черты умирающего Христа. Сегодня мы знаем, что гипотеза о Сальери-убийце является одной из самых фантастических»{301}.

Сам Пушкин в своем литературном журнале «Современник», издававшемся с 1836 года, написал: «Нравственное чувство, как и талант, дается не всякому»{302}.

Но вот самого Пушкина за его «Моцарта и Сальери» упрекали именно в измене нравственному чувству. В частности, русский поэт и литературный критик П. А. Катенин осуждал пьесу за то, что «на Сальери возведено даром преступление, в котором он неповинен», он называл произведение Пушкина клеветой и настаивал на том, что «мораль одна, и писатель должен еще более беречь чужое имя, чем гостиная, деревня или город»{303}.

Пушкин в том же «Современнике» пытался защищаться: «Нельзя требовать от всех писателей стремления к одной цели. Никакой закон не может сказать: пишите именно о таких-то предметах, а не о других. Мысли, как и действия, разделяются на преступные и на не подлежащие никакой ответственности»{304}.

Звучит, прямо скажем, не очень-то убедительно.

На защиту Пушкина тут же встали полки пушкинистов. Например, С. М. Бонди пишет: «Вопрос не в том, так ли точно все было в действительности, как показывает Пушкин в своей трагедии, а лишь в том, не оклеветал ли писатель (из художественных соображений) ни в чем не виноватого “благородного” композитора?.. В данном случае важно то, что Пушкин был вполне убежден в виновности Сальери и <…> имел для этого достаточные основания»{305}.

Звучит, согласимся, еще менее убедительно. В самом деле, нельзя же, обвиняя реально жившего человека в страшном преступлении, руководствоваться одной лишь собственной уверенностью…

Это, кстати, как раз и есть та самая ситуация, в которой, помимо таланта, нужно еще и нравственное чувство.

А, между прочим, не сам ли Пушкин писал:

«Обременять вымышленными ужасами исторические характеры — и не мудрено и не великодушно. Клевета и в поэмах казалась мне непохвальною»{306}.

Это он рассуждал о Байроне и его поэме, посвященной Мазепе и опубликованной в 1819 году. Видимо, к себе у Пушкина были совсем другие требования. И дело тут вовсе не в уверенности поэта. Юридически виновность Сальери доказана не была (этого и быть не могло, так как не было преступления), Александр Сергеевич знал об этом, но никакие доказательства ему не были нужны.

В своем «Моцарте и Сальери» Пушкин базировался исключительно на сплетнях. При этом поэт не мог не думать о том, что в его адрес могут последовать обвинения в нарушении нравственного чувства. Однако это его не остановило. Более того, он вынес имена Моцарта и Сальери в заголовок своей пьесы, заменив первоначальное название «Зависть» и «сместив тем самым интерес читателя с фабулы на личности действующих персонажей»{307}.

Литературовед А. А. Белый отмечает: «В этом чувствуется некоторое упорство, заставляющее думать о принципиальной важности именно логики характеров, позволяющей узнать, раскрыть породившую их историческую действительность. Недаром Пушкин называет маленькие трагедии “Опытом драматических изучений”. Важна именно модальность характеров, возможность, вероятность совершения ими определенных действий»{308}.

Старая, лишенная всякой исторической достоверности и элементарной логики песня — завистник, который мог освистать «Дон Жуана», мог отравить и его творца…

Очевидно, Пушкин хотел подарить миру очередную пьесу-моралите, но ему были для этого нужны не отвлеченные понятия, а конкретные лица, масштабные личности. Желательно, как сейчас говорят, бренды, а не какие-нибудь Иван Иванович с Иваном Никифоровичем, которые поссорились у Н. В. Гоголя. А посему он «назначил» злодеем добрейшего и благороднейшего Сальери.

Замысел тут прост: в самом деле, читатель легче воспринимает мораль, если ее носителем является человек известный.

В данном случае речь должна была идти о драме завистника. Но что за зависть имел в виду Пушкин? Заглянем в «Толковый словарь» В. И. Даля, где сказано: «Зависть — свойство того, кто завидует; досада по чужом добре или благе; завида, завидки; нежеланье добра другому, а одному лишь себе»{309}.

Для настоящей трагедии — маловато. Пушкину нужны были серьезные персонажи, и у него ни в чем не повинный Антонио Сальери начал говорить о своей зависти в первом же монологе. К кому? Естественно, к гениальному Моцарту. К якобы баловню судьбы…

Но мы-то знаем, что никаким баловнем судьбы Моцарт не был. С точностью до наоборот — на самом деле им был именно Сальери, человек в высшей степени талантливый, востребованный и оцененный современниками.

В статье «Скандал и слава» Азария Мессерера читаем:

«По мнению Анны Ахматовой, Пушкин отождествлял себя скорее с Сальери, чем с Моцартом. <…> Ведь именно в монологе Сальери он раскрыл свои сокровенные мысли о муках и радостях творчества. В сцене с Констанцией из фильма нам внушается мысль, что самому Сальери сочинительство давалось очень трудно. Но если это так, то спрашивается, каким образом Сальери мог сочинить, при своей обширной дирижерской и преподавательской деятельности, такое множество произведений? Из-под его пера вышли 35 опер[58], то есть больше, чем у Моцарта, огромное число месс для придворной капеллы, где он также много лет занимал пост главного капельмейстера, симфонии, концерты, кантаты — всего не перечислишь.

Вы возразите: все дело не в количестве, а в качестве. Верно, но качество ряда произведений Сальери отменное. Недаром же и сейчас, спустя более 200 лет, они исполняются с успехом. Более того, в музыке своего времени он был подлинным новатором. Сам Моцарт перенял музыкальные новшества Сальери: например, сочетание хора и балета, арий и речитативов в “Дон Жуане”, введенное ранее Сальери в опере “Карнавал в Венеции”.

О нет, соперничество Сальери с Моцартом вплоть до его отравления — сюжет целиком надуманный, хотя и захватывающий»{310}.

Получается, что ради своих целей Пушкин «обременил вымышленными ужасами исторические характеры» и эта его клевета по своим последствиям оказалась не просто «непохвальною», но, по сути, преступной.

А еще немаловажным является, как сейчас принято говорить, маркетинговый аспект. История знает множество случаев, когда именно со скандала начиналась известность будущего классика.

В связи с этим Азарий Мессерер пишет: «Мало кто знает, что узнали о Пушкине в Европе еще при его жизни, точнее в 1832 году, когда была издана на немецком языке его “маленькая трагедия” “Моцарт и Сальери”. Мы, конечно, считаем ее шедевром, но перевели-то ее изначально, главным образом, из-за сенсации — из-за того, что Пушкин обвинил Сальери в убийстве Моцарта.

Надо сказать, слухи об отравлении Моцарта действительно ходили в Европе, только мало кто принимал их всерьез; но одно дело слухи, а другое — публичное бездоказательное обвинение, на это вряд ли бы кто решился из опасений мести. В России, впрочем, оно Пушкину ничем не грозило: его могли вызвать на дуэль за любовные похождения, но уж никак не за оскорбление памяти иноземного композитора, почившего семь лет тому назад. Не то в Австрии: там, не исключено, обидчика Сальери мог вызвать на дуэль один из его многочисленных и благодарных учеников. А кто только из великих романтиков того времени не учился у Сальери?»{311}

И тут невольно возникает вопрос, касающийся знаменитых слов Пушкина о том, что «гений и злодейство две вещи несовместные»: а нет ли признаков злодейства в самом гениальном произведении Пушкина, которое бросает тень на ни в чем не повинного человека, сыгравшего заметную роль в истории музыки?

Можно бесконечно спорить об этичности или неэтичности, правомерности или неправомерности использования реальных личностей в художественных произведениях с сохранением их подлинных имен. Но вот пара вопросов для тех, кто считает, что ради «высокого искусства» допустимо осквернить память человека: а не хотели бы они сами, чтобы их деда или прадеда оклеветали ради какого-то там «провидения психологического явления»? Не хотели бы они сами, чтобы их лишили возможности гордиться своим предком под предлогом того, что «это же великая поэзия»?

* * *

Нет смысла анализировать образы Моцарта и Сальери, созданные Пушкиным. Во-первых, это уже много раз делалось; во-вторых, они не имеют к реальным персонажам ни малейшего отношения.

Впрочем, нет. В одном поэт прав:

Я наконец в искусстве безграничном

Достигнул степени высокой. Слава

Мне улыбнулась; я в сердцах людей

Нашел созвучия своим созданьям.

Я счастлив был: я наслаждался мирно

Своим трудом, успехом, славой; также

Трудами и успехами друзей,

Товарищей моих в искусстве дивном.

Нет! Никогда я зависти не знал…

Весьма меткое попадание, и если бы Пушкин ограничился этим, говоря о Сальери, всё было бы хорошо. Но поэта мало интересовал реальный человек. Не имея на это никаких оснований, он навесил на Сальери ярлык убийцы, что в современном уголовном праве называется «заведомо ложным доносом о совершении тяжкого преступления».

Что же касается «бездарности» Сальери, то, как замечает доктор филологии И. З. Сурат, «это придумали пушкинисты — в тексте пьесы мы не находим тому подтверждений. Сальери ведомы и “восторг”, и “вдохновенье”, Моцарт любит его музыку и не сомневается в его одаренности»{312}. Да и противопоставление трудолюбия Сальери легкому гению Моцарта придумали те же пушкинисты. На самом деле, труд и вдохновение были знакомы как Моцарту, так и Сальери. В равной мере они были знакомы и Пушкину. В этом смысле совершенно справедливо утверждение философа и публициста В. В. Розанова о том, что «нет искусства без ремесла и нет гения без прилежания»{313}.

А вот еще слова И.З. Сурат, с которыми трудно не согласиться: «Как не состоят в противоречии труд и вдохновенье, так не состоят в противоречии и пресловутые “алгебра” с “гармонией” — во всяком случае, Сальери ведомо и то и другое, как всякому художнику»{314}.

А. А. Белый пишет:

«Отождествлять литературный персонаж с его прототипом, Сальери пушкинского с Сальери, обладавшим плотью и кровью <…> неправомерно. Тем более, если “смотреть на историю взглядом Шекспира”. В Яго, этом литературном аналоге Сальери, отразился взгляд Шекспира на гуманизм, его оборотную сторону»{315}.

Всё правильно. С одной лишь разницей: великий Шекспир выражает свои идеи, используя вымышленный персонаж по имени Яго, а великий Пушкин, рассуждая о нравственности, возводит клевету на реально существовавшего человека.

Но, как оказывается, если очень захотеть, то и этому можно найти оправдание. Вот, например, как это делает тот же А. А. Белый:

«Философия, приводящая к убийству Моцарта, не может быть правильной. Для читателя большую роль играет то, что образ Моцарта закреплен в его сознании на уровне самой горячей симпатии. Замена имени Моцарта в пьесе на какое-либо другое, нейтральное, сделало бы нравственную реакцию на убийство более рассудочной и холодной. А нужно, чтобы сердце было не в ладах с рассудком, реагировало быстрее и однозначнее. Делая Моцарта трагическим героем, Пушкин избирает путь внелогического нравственно-императивного воздействия на читателя»{316}.

Потрясающе! Заведомо ложное обвинение в убийстве оправдывается необходимостью нравственно-императивного воздействия на читателя…

* * *

Как только ни называли потом Сальери с подачи Александра Сергеевича!

Не только простые обыватели, но и ученые, писатели, люди искусства, поддавшись гипнозу пушкинского гения, видели в добрейшем и достойнейшем человеке настоящее исчадие ада. Или, на худой конец, злобную бездарность, скучную даже в своих преступлениях. Великий Ф. И. Шаляпин, исполнявший роль Сальери в опере Н. А. Римского-Корсакова, писал: «Я вообще не верю в одну спасительную силу таланта, без упорной работы. Выдохнется без нее самый большой талант, как заглохнет в пустыне родник, не пробивая себе дороги через пески. Не помню, кто сказал: “гений — это прилежание”. Явная гипербола, конечно. Куда как прилежен был Сальери, ведь вот даже музыку он разъял, как труп, а “Реквием” все-таки написал не он, а Моцарт. Но в этой гиперболе есть большая правда. Я уверен, что Моцарт, казавшийся Сальери “гулякой праздным”, в действительности был чрезвычайно прилежен в музыке и над своим гениальным даром много работал»{317}.

Как видим, опять сплошной повтор навязанных Пушкиным стереотипов.

Повторимся — имеет ли это хоть какое-нибудь отношение к реальной личности Антонио Сальери? И еще раз ответим: нет, не имеет. А ведь Пушкин — это авторитет («наше всё»), а с авторитетов спрос особый. Ведь люди «верят авторитетам, а также народной мудрости в виде пословиц или афоризмов <…> они знают, что своим умом всего не постичь, приходится доверяться другим»{318}.

Слова авторитетов многие поколения изучают в школах, и никому и в голову не придет, что «наше всё» может заблуждаться, и именно так его заблуждение, основанное на нелепом слухе, приумножаясь в миллионах голов, постепенно превращается в общепризнанный факт, то есть в истину. И об эту стену разбиваются все (даже самые обоснованные) доводы…

К сожалению, об эту стену разбиваются даже доводы очень уважаемых людей. Их просто не замечают. Тем не менее они есть, и некоторые из них хотелось бы привести:

Юрий Нагибин: «И не Сальери надо было завидовать Моцарту, скорее наоборот, оперы Сальери нравились венцам куда больше, чем “Волшебная флейта” или “Женитьба Фигаро”»{319}.

Еремей Парнов: «Сальери был кумиром столичных меломанов, а Моцарта встретили весьма и весьма прохладно. Сальери тоже писал легко и быстро, ничуть не стремясь “проверить алгеброй гармонию”. Он создавал превосходные композиции»{320}.

Марк Алданов: «Моцарт был такой же “гуляка праздный”, как Сальери — убийца. Ни от какой работы он не отказывался: уроки музыки детям — можно; танцы для придворного бала — отлично; пьеска для часов — отчего же нет?»{321}

Увы, несмотря ни на что, до сих пор доминирующим остается следующее мнение, выраженное американцами Дэвидом Погом и Скоттом Спеком: «Композитор Сальери, один из самых известных “не великих” композиторов, жил во времена Моцарта и был полностью закрыт гигантской фигурой последнего. Сейчас Сальери не считают плохим композитором — наоборот, он был весьма хорош. Но его не относят к когорте великих, поскольку творчество его не обладает отпечатком самобытности. Все созданное им подобно другим произведениям, написанным кем-либо еще в тот же период времени»{322}.

Книга этих двух американцев имеет характерное название — «Классическая музыка для “чайников”. Краткий справочник» (Classical Music for Dummies). Она издается во всем мире большими тиражами и предназначена для неспециалистов, которым с типичным для американской рекламы напором изначально и бездоказательно вбивается в голову полный набор «классических стереотипов», в том числе и о замечательном композиторе и педагоге Антонио Сальери. О человеке, музыку которого известный музыкант и дирижер Иозеф Вайгль называл «волшебными звуками». О человеке, которого великий Франц Шуберт считал «лучшим», «добрейшим», «великим сердцем и умом»…

* * *

Почему же миф, созданный Пушкиным, оказался таким живучим?

На этот вопрос исчерпывающе отвечает доктор искусствоведения Л. В. Кириллина:

«Именно потому, что это действительно миф. То есть некое анонимное сказание, призванное в символической и иногда фантастической форме запечатлеть и объяснить некоторые объективные явления. Для сотворения и бытования мифа подлинное знание сути вещей не нужно. Вряд ли Пушкин, создавая свою маленькую трагедию, отчетливо представлял себе творчество и личность Сальери. Но для него это не было важно, и потому его произведение — не о двух реальных композиторах XVIII века, а о тех символах, которые они воплощают»{323}.

Но это-то и ужасно! Ибо, создавая своего Антимоцарта, Пушкин думал о символах, а не о реальных людях. Но вот кто ему сказал, что именно талантливый и в высшей степени успешный Антонио Сальери — это символ зависти?

К сожалению, если положительный персонаж из трагедии Пушкина имеет достаточно большое психологическое сходство со своим реальным прототипом, то настоящий Сальери на своего «поэтического двойника» абсолютно не похож. Л. В. Кириллина называет это «непростительным диссонансом», который объясняется тем, что поэт не только не имел о реальном Сальери ни малейшего представления, но и даже не пожелал, создавая свою «мифическую концепцию», об этом хоть что-то предварительно почитать.

Такова, к несчастью, судьба многих исторических героев, ибо пишущие о них люди, находясь в плену стереотипов, не берут на себя труд прислушаться к иному мнению и продолжают раз за разом вешать одни и те же ярлыки. Но одно дело — находиться в плену стереотипов, а другое дело — такие стереотипы создавать. Устойчивые, безупречно изготовленные, непоколебимые как скалы… Тут нужен особый гений, и Александр Сергеевич им явно обладал.


ОТ ЧЕГО ЖЕ УМЕР МОЦАРТ?

Существует множество различных версий причин смерти Моцарта, ведь в 35 лет, согласимся, люди не умирают беспричинно. В частности, исследователь этого вопроса Люсьен Кархаузен пишет: «Я выделил 140 (иногда пересекающихся) возможных причин смерти. <…> Но Моцарт умер только один раз. Некоторые причины выглядят вполне правдоподобно, но только несколько или одна из них может оказаться правдой, так что подавляющее большинство, если не все, являются ложными»{324}.

Большинство из этих версий — плод воображения романтиков. Таких романтиков встречалось немало среди биографов композитора, а для них было очевидно, что Моцарта отравили. Но кто? Кому это было нужно? Quiprodestl Попробуем разобраться, и не нужно говорить, что через двести с лишним лет уже ничего невозможно доказать. Как пишет Эрнст Вильгельм Гейне, автор книги «Кто убил Моцарта? Кто обезглавил Гайдна?», «законам логики нет границ — ни временных, ни пространственных. Мы точно знаем материальную структуру звезд, отдаленных от нас на множество световых лет. Мы знаем о повадках существ, вымерших сотни тысяч лет назад. Нет, законы логики не знают границ!»{325}.

Исходя из этого, рассмотрим подробно шесть наиболее «раскрученных» версий.

Версия первая: отравление Сальери

Моцарт неожиданно умер в возрасте тридцати пяти лет после недолгой болезни. Каких свидетелей его смерти мы имеем? Софи Гейбль, младшая сестра жены Моцарта, много лет спустя излагала свои воспоминания об этом так: в первое воскресенье декабря 1791 года она на кухне готовила кофе для матери; ожидая, пока кофе закипит, она задумчиво смотрела на яркое пламя лампады и думала о занемогшем муже сестры; внезапно пламя погасло, «полностью, словно лампа никогда не горела». «На фитиле не осталось ни искорки, — писала она, — хотя не было ни малейшего сквозняка — за это я могу поручиться»{326}. Охваченная ужасным предчувствием, она бросилась к матери, которая посоветовала ей немедленно бежать в дом Моцартов. Там Моцарт якобы сказал ей:

— Ах, дорогая Софи, как я рад, что ты пришла. Останься сегодня с нами, чтобы присутствовать при моей смерти.

По словам Эрнста Вильгельма Гейне, это свидетельство «не имеет никакой ценности. Его ценность не выше блаженных воспоминаний семидесятилетней вдовы о ее покойном супруге, почившем, когда ей было тридцать четыре»{327}.

Вызвали врача, который велел прикладывать к пылавшему лбу больного ледяные компрессы. Примерно за час до полуночи Моцарт потерял сознание и вскоре умер.

Постоянно испытывая нужду в деньгах, Моцарт последнее время лихорадочно работал над завершением важных заказов. Друзьям и родным он казался нервным и изнуренным чрезмерной работой. Тем не менее, когда он слег, никому и в голову не пришло, что эта болезнь окажется смертельной. Второй муж Констанцы Георг Ниссен перечислил следующие симптомы недуга в биографии композитора, опубликованной в 1828 году: «Все началось с отеков кистей рук и ступней и почти полной невозможности двигаться, затем последовала рвота. Это называют острой сыпной лихорадкой»{328}.

Сам Моцарт подозревал, что дело нечисто. Он решил, что «Реквием», недавно заказанный ему таинственным незнакомцем в черном, предназначен для его собственных похорон.

Двенадцатого декабря, через неделю после смерти Моцарта, в берлинском «Музыкальном еженедельнике» (Musikalische Wochenblatt) появилось сообщение. В нем говорилось: «Моцарт умер. <…> Думали, что у него водянка. Но его тело так распухло после смерти, что поверили даже в то, что он был отравлен»{329}.

Кто поверил, не уточнялось. Старший сын Моцарта Карл Томас (ему в момент смерти отца было семь лет) потом написал так:

«Особо, на мой взгляд, заслуживает внимания тот факт, что за несколько дней до смерти его тело так вздулось, что он не мог сделать и небольшого движения. Вокруг стоял смрад, вызванный внутренним разложением, который уже после смерти стал еще более сильным, что сделало невозможным вскрытие»{330}.

Кроме того, в отличие от большинства трупов, которые холодеют и теряют гибкость, тело Моцарта якобы оставалось мягким и эластичным — так бывает при отравлениях.

Через 28 лет после смерти Моцарта Георг Сивере, автор вышеупомянутого сообщения в «Музыкальном еженедельнике», вдруг добавил, что, по слухам, композитор пал жертвой неких «итальянцев». Видимо, он имел в виду Сальери и других итальянских композиторов, работавших в то время в Вене.

И лишь потом гипотеза о том, что Моцарта отравил именно Сальери, была впервые зафиксирована в «документах». Например в «Разговорных тетрадях» Бетховена. Это нами уже подробно разбиралось выше, а здесь мы лишь еще раз подчеркнем: ни Антон Шиндлер, ни кто-либо другой лично ничего не видели и не слышали…

Как отмечает в статье «Антонио Сальери: по ту сторону легенды» Ив Вюйтс, «неизвестен ни один человек, который слышал бы признание Сальери, однако вся Вена об этом говорила»{331}.

А потом прошло еще несколько лет, и в 1830 году в России Александр Сергеевич Пушкин всё же написал свою «маленькую трагедию», которую он хотел назвать «Зависть», но потом назвал «Моцарт и Сальери». По словам Марио Корти, «очень скоро большинство исследователей убедились, что слухи об отравлении Моцарта капельмейстером Сальери не имеют под собой основания. Но многим все же очень хотелось верить в то, что Моцарт был отравлен»{332}.

Одним из таких «многих» оказался известный советский музыковед И. Ф. Бэлза[59], который в своей статье «Моцарт и Сальери (об исторической достоверности трагедии Пушкина)» написал: «Встречающееся иногда в литературе утверждение, что версия об отравлении Моцарта возникла только после этих признаний, глубоко ошибочна, ибо первое сообщение прессы о том, что Моцарт был отравлен, датировано 12 декабря 1791 года. Как известно, незадолго до смерти Моцарт сам сказал жене, что его отравили, и, судя по письму Констанцы, датированному 25 августа 1837 года, она не сомневалась в этом, считая, что убийцей ее мужа был завистник.

Первоначальная редакция пушкинской трагедии (одно время поэт предполагал дать ей название “Зависть”) или, во всяком случае, ее набросок относится еще к 1826 году. Следовательно, замысел пьесы возник вскоре после смерти Сальери, в годы, когда его признания в совершенном преступлении стали достоянием широких кругов европейской общественности»{333}.

И. Ф. Бэлза пишет: «Как известно…» Кому известно? И откуда взялась версия о том, что Моцарт сказал жене, что его отравили?

Ив Вюйтс рассказывает эту историю так:

«Одним прекрасным осенним днем Констанца отвезла его в Пратер, чтобы он развеялся и набрался сил. Они сели в удалении от всех, и Моцарт принялся говорить о смерти; он говорил, что сочиняет “Реквием” для самого себя. Слезы заблестели в его глазах, и он вдруг добавил: “Я чувствую, что мне недолго осталось. Меня точно отравили. Я не могу отделаться от этой мысли”. Эти слова тяжелым грузом легли на сердце Констанцы»{334}.

Заметим, что если даже эти слова были произнесены Моцартом, то в них не было и намека на Сальери. С другой стороны, 14 октября, примерно за десять дней до этого эпизода, Моцарт написал Констанце, находившейся в то время в Бадене:

«В шесть часов я поехал в карете за Сальери и Кавальери и отвез их в мою ложу. <…> Ты не поверишь, как они оба были любезны, как им понравилась моя музыка, и текст, и вообще всё. Они оба сказали, что это действительно опера, достойная быть представленной при самых важных событиях перед величайшими из монархов, и что они хотели бы слушать ее часто, поскольку никогда не видели более великолепного и чарующего спектакля. Он [Сальери] слушал и смотрел с величайшим вниманием, и, начиная с увертюры и до финального хора, не было ни одного номера, который не исторг бы из него “bravo” или “bello”. Они не прекращали благодарить меня за это удовольствие»{335}.

Как отмечает Ив Вюйтс, «энтузиазм, выражающийся в этом письме, настолько непосредствен, что в нем не обнаруживается ни зависти, ни злобы. Тот факт, что Моцарт пригласил Сальери, позволяет думать, что их отношения были, скорее, дружескими»{336}.

Впрочем, и уважаемый музыковед делает оговорку: «Мы не можем перечислить все источники, которые были доступны Пушкину, и вряд ли когда-нибудь будем в состоянии сделать это»{337}.

Очень интересно! Оказывается, вывод о виновности Сальери делается только на основании его собственных «признаний», сделанных неизвестно кому и никем не подтвержденных. Аргументация, прямо скажем, сомнительная…

В книге А. Д. Улыбышева «Новая биография Моцарта» читаем: «Если уж так нужно верить слухам, которые еще находят отголоски, то один из них отметился жутким действием — Сальери отравил Моцарта. К счастью для памяти итальянца, эта сказка лишена как оснований, так и правдоподобности, она так же абсурдна, как и ужасна»{338}.

Отметим, что Александр Дмитриевич Улыбышев — известный музыкальный критик, сын русского посла в Саксонии, много лет живший за границей. И книга его была издана на французском языке в 1843 году, то есть за 120 лет до выхода вышепроцитированной статьи о том, как признания Сальери «в совершенном преступлении стали достоянием широких кругов европейской общественности».

Еще раз для совсем непонятливых: версия об отравлении Моцарта Сальери НИКОГДА и НИКЕМ не была подтверждена. Сальери был осужден на основании непроверенных слухов, повторение и «творческое развитие» которых недостойны образованного человека.

Чтобы раз и навсегда покончить с этой нелепой версией, надо еще раз подчеркнуть, что у Сальери просто не было причин убивать Моцарта. Как мы уже наглядно показали, при жизни последнего его слава была более чем скромной и не могла сравниться с той, что пришла к нему уже после смерти. Конечно, в узких музыкальных кругах таланту Моцарта отдавали должное, но те самые «широкие круги европейской общественности» многие его произведения, сегодня считающиеся шедеврами, встречали более чем прохладно. Так что для Сальери, увенчанного всеми возможными регалиями и преференциями, Моцарт был величиной малозначимой. Соответственно, он просто никак не мог завидовать зальцбуржцу.

В связи с этим Эрнст Вильгельм Гейне специально подчеркивает, что «Моцарта преследовали в последний год его жизни такие неудачи, что, при всем желании, невозможно найти следов соперничества между ним и Сальери и уж совсем нельзя говорить о действительном мотиве убийства»{339}. Всё было с точностью до наоборот: страдающий от вечной нехватки средств Моцарт завидовал Сальери, чего он и не скрывал от своих родственников и знакомых.

Что же касается Сальери, то, будь он патологическим завистником, мир бы прежде времени лишился и других великих композиторов, которые, кстати, были его учениками: Бетховена, Листа и Шуберта, чей гений явно не меньшего масштаба, чем у Моцарта. Почему же он не заставил замолчать и их? Почему так усердно передавал им секреты музыкального мастерства и прославлял их творчество?

Возможно, незадолго до смерти Моцарт и сказал своей жене, что его отравили. Но эти слова композитора (если они, конечно, были сказаны!) конечно же следует понимать в иносказательном смысле, а именно: к безвременной смерти Моцарта привело безуспешное стремление добиться такого же успеха, как у того же Сальери, успешная судьба которого сильнее любого яда отравляла жизнь Вольфганга Амадея Моцарта…

И тут же, наверное, уместно будет сказать, что не было никакого таинственного «черного человека», который якобы день и ночь не давал покоя Моцарту, заказав ему «Реквием». Не было никакого, если верить Пушкину, «виденья гробового». И уж конечно, это был не Сальери.

Доказательству последнего утверждения целую статью посвятил Ален Дюо. Статья эта была опубликована 16 июля 2011 года в газете «Фигаро», и мы приводим ее практически без сокращений:

«Моцарт не получал от Сальери заказ на “Реквием”

Она была красива, даже очень красива — молодая жена графа Франца фон Вальзегг-Штуппах. У нее была бледная кожа, красные, как вишни, губы, большие ментательно-нежные глаза. Ее звали Анна, и ей было 20 лет. Ее муж, граф Франц, 28 лет, был без ума от нее. Он смотрел на нее, как курица на своих цыплят, он ловил каждую тень на ее лице, он любил гулять с ней в саду своего замка. <…> О нем говорили, будто он “взбалмошный” и “странный”, но все признавали за ним две страсти, управлявшие его сердцем и его существом: это были музыка и его молодая жена Анна.

Музыку он любил по-разному: он ее играл, конечно же используя различные инструменты, собранные им в его замке. Но еще он регулярно собирал оркестр, чтобы порадовать своих друзей концертами, которые те слушали в пол-уха, но в конце восхваляли отличный вкус хозяина дома. Итак продолжалось долго…

Но вот однажды к нему пришла страсть к сочинительству! Он очень старался, но результаты не приходили: просто граф Вальзегг не был виртуозом и не имел того, что необходимо композитору — ни вдохновения, ни техники. Но при этом он неосторожно пообещал своим друзьям дать им послушать пьесы собственного сочинения. Надо было держать слово, а посему он решил заказать различные произведения у нескольких иностранных композиторов… выдав их потом за свои. <…>

Подобные мистификации продолжались несколько лет.

Другой страстью графа Франца Вальзегга, как уже говорилось, была его жена. Он смотрел на нее, восхищался ее бледностью, делавшей ее кожу почти прозрачной, говорил ей нежные слова, давал послушать музыку, а потом, когда она уставала, провожал ее в комнату, обитую бархатом. Однако 14 февраля 1791 года тихая и прекрасная Анна умерла, и земля ушла из-под ног графа. Ей было всего 20лет. <…>Граф Вальзегг плакал, кричал, выл, перестал есть и даже забросил занятия музыкой, затянув окна замка черной тканью. Дни и ночи проходили в замке Штуппах, превращенном в гробницу. А потом он вдруг решил построить мавзолей для своей дорогой Анны, такой мавзолей, что соответствовал бы любви, сжигавшей его. <…>

Но это не должен был быть обычный мавзолей из камня, граф Вальзегг решил подарить своей жене мавзолей из нот, и им должен был стать прекрасный “Реквием “. Чтобы доказать свою любовь, граф сначала задумал сам окунуться в сочинительство, но быстро понял, что не соответствует поставленной задаче, а посему решил заказать “Реквием” композитору, чуть более взрослому, чем он сам, многие из произведений которого он знал и которые ему очень нравились, — некоему Вольфгангу Амадею Моцарту. Таким образом, он получил бы гарантию качества музыки, и это было бы достойно его дорогой жены: это произведение должно было быть сыграно 14 февраля 1792 года в замке Штуппах, в первую годовщину смерти несчастной Анны. Но при этом он хотел объявить (эта небольшая ложь согревала ему сердце), что он сам является автором музыки и что он превзошел самого себя из любви к своей жене.

Моцарт боялся смерти, которую он чувствовал вокруг себя

Как связаться с Моцартом? Вальзегг знал, что он живет в Вене, что он не в моде, что он много играет, слишком много, что он разорен и очень нуждается в деньгах. Не было никакой необходимости самому ехать в австрийскую столицу: граф поручил одному из своих близких друзей, сыну мэра Вены, вступить в контакт с Моцартом и предложить ему 50 дукатов, сумму весьма значительную, чтобы тот написал посмертную мессу для анонимного заказчика. Моцарт был поражен, это точно, когда в июле 1791 года увидел того, кого потом в письмах он называл “посланцем в черном”. Он был болен, обессилен, опустошен и очень боялся смерти, которую чувствовал вокруг себя. Тем не менее думал ли он хоть мгновение о том, что этот “посланец в черном”мог бы быть официальным придворным композитором Антонио Сальери?Конечно же нет! Эта сказка, придуманная Пушкиным, а потом подхваченная другими, включая Питера Шаффера, по пьесе которого был снят фильм “Amadeus” Милоша Формана, не имеет под собой никаких оснований. Итак, Моцарт нуждался в деньгах, а посредник честно сказал, что заказчик хочет остаться неизвестным. Соответственно, он согласился на такие условия: аванс в 50 дукатов и три тысячи флоринов после завершения работы. Ион тут же принялся за работу.

Однако этот заказ не оставил Моцарту времени для отдыха: он был очень взволнован и вскоре представил себе, что пишет реквием “для самого себя”. <…>


Граф Вальзегг получил произведение, в котором ни одна страница не была написана рукой Моцарта

Что же произошло потом, после того, как 5 декабря 1791 года, в 55 минут первого ночи, Моцарт испустил последнее дыхание, находясь в возрасте 35 лет, 10 месяцев и 8 дней? Что стало с “Реквиемом”? Констанце после смерти мужа, как никогда, были нужны деньги, и, превозмогая боль, она поняла, что должна найти в себе силы, чтобы сделать все возможное, чтобы получить обещанные три тысячи флоринов, без которых ей было не обойтись. Собрав все рукописи, переписанные страницы, эскизы, различные пометки, она обратилась к ученику Моцарта Иосифу Эйблеру, чтобы тот дополнил недостающие фрагменты. А очень скоро к завершению “Реквиема “ подключился Франц Ксавер Зюсмайр. Не потому, что он был гением, а просто потому, что “у него был почерк, похожий на почерк Моцарта”! <…>В конечном итоге граф Вальзегг получил произведение, в котором ни одна страница не была написана рукой Моцарта: Констанца оставила себе оригиналы, созданные покойным мужем. Она получила деньги и смогла оплатить накопившиеся долги. Граф, в свою очередь, полностью переписал партитуру и выдал ее за свою. <…> Он так больше никогда не женился.

Через некоторое время Констанца объявила о том, что автором “Реквиема”, так восхитившего всех, кто его слышал, был ее муж. И никто больше не слышал о графе Вальзегге»{340}.

Версия вторая: отравление масонами

Эта версия (а скорее, примитивная легенда) связана с тем, что опера Моцарта «Волшебная флейта» — это «образное выражение масонских идей»{341}.

Следует отметить, что Мария Терезия преследовала масонов, а вот сменивший ее Иосиф II оказался гораздо более либеральным правителем. Но 11 декабря 1785 года и он, ко всеобщему удивлению и к огорчению масонов, подписал указ, повелевавший «закрыть все ложи на территории империи, кроме одной на каждую провинцию. Исключение было сделано для трех столиц — Вены, Будапешта и Праги, в каждой из которых дозволялось действовать трем ложам»{342}.

Однако в 1790 году Иосиф II умер, и его сменил Леопольд II. Соответственно, масоны не знали, чего от него ждать, а посему решили ко дню его восшествия на трон Богемии подготовить оперу о масонстве, чтобы показать в ней себя в самом выгодном свете. С этим они и обратились к Моцарту. Тот был масоном, но уже начал сомневаться в масонских ценностях, и это, по словам Марио Корти, «чувствуется в “Волшебной флейте”»{343}. У Моцарта даже якобы возник план создания соперничающей с масонством организации под названием «Пещера». Об этом он по секрету рассказал своему другу и собрату по ложе кларнетисту Антону Штадлеру. По одной из версий, Штадлер донес об этом масонам и получил от них задание отравить Моцарта.

Еще одна вариация масонской темы была разработана немецкими авторами Йоханнесом Дальховом, Понтером Дуда и Дитером Кернером в книге «Смерть Моцарта», опубликованной в 1971 году. Согласно этой версии, своей «Волшебной флейтой», в которой он раскрывает тайны масонских обрядов, Моцарт якобы обидел «вольных каменщиков» и они решили принести композитора в жертву по случаю освящения своего нового храма. Именно масоны заказали Моцарту «Реквием», тем самым предупреждая его, что он избран в качестве жертвы.

Всё в вышеназванной книге вращается вокруг числа 18, которое в масонстве символизирует жертву. В опере «Волшебная флейта» было 18 жрецов, 18 выступлений Зарастро, 18 партий духовых инструментов. Рукопись последнего законченного сочинения Моцарта — масонской кантаты — состоит из 18 страниц, первое ее исполнение состоялось 18 ноября, умер Моцарт через 18 дней после этого в возрасте 36 (дважды 18) лет. Моцарта отравили в 1791-м, один плюс семь плюс девять плюс один — опять же 18… Марио Корти называет подобную нумерологию «спекуляциями сторонников масонских или антимасонских теорий»{344}.

С другой стороны, совершенно бесспорным является то, что «Волшебная флейта» — произведение, проникнутое идеями и образами масонства, настоящий гимн ему. Сюжет этой оперы таков. Дочь Царицы ночи Памину похитил волшебник Зарастро. Царица посылает принца Тамино спасти девушку и дает ему волшебный атрибут — флейту, которая поможет ему одолеть зло. Принц проходит все испытания и получает любовь Памины. Власть Царицы ночи исчезает, мрак рассеивается, и все славят доброту и разум Зарастро.

Автор либретто Эмануэль Шиканедер[60] почерпнул этот сюжет в сказке Кристофа Мартина Виланда[61] «Лулу, или Волшебная флейта». Среди вдохновителей сюжета оперы еще называют ученого и писателя Игнаца фон Борна, гроссмейстера главной венской масонской ложи «Истинное согласие», автора книги «О мистериях египтян». Кстати сказать, именно фон Борну, скончавшемуся незадолго до написания оперы, либретто и было посвящено, и именно он стал, как считается, прообразом для одного из главных персонажей оперы — волшебника Зарастро.

И Моцарт, и Шиканедер были членами ордена «вольных каменщиков». Сам по себе этот факт не очень примечателен: масонами были многие музыканты, в том числе Гайдн, Паганини, Лист, Бетховен, Сен-Сане, Гуно, Сибелиус, Россини, Пуччини… Среди композиторов и музыкантов масонство было не только не предосудительным, но даже модным. Соответственно, и в постановке «Волшебной флейты» сразу были замечены таинственность и мистическая символика, связанные с идеями и ритуалами общества масонов.

Эрнст Вильгельм Гейне пишет, что «в своей последней опере “Волшебная флейта” Моцарт разгласил строго оберегаемые тайны посвящения в масонскую ложу и поплатился за это жизнью»{345}.

Таков был слух, который появился сразу после смерти Моцарта: композитор заслужил кару за раскрытие секретов масонов. Премьера «Волшебной флейты» состоялась в Вене 30 сентября 1791 года (за три года до запрещения масонства в Австрии). Дирижировал сам Моцарт, и опера имела огромный успех у критиков и публики.

Специалист по масонству Джаспер Ридли в своей книге «Фримасоны» утверждает совершенно однозначно: «Это одна из самых нелепых теорий, выдуманных противниками масонства. “Волшебная флейта” не открывает никаких масонских тайн, зато мистический ореол вокруг этой оперы, как и было задумано, немало способствовал популярности масонства»{346}.

Да, Моцарт был членом тайной масонской ложи «Милосердие» (он вступил в нее в 1784 году) и имел очень высокий уровень посвящения. Да, масонское сообщество, обычно оказывающее помощь собратьям, не пришло проводить Моцарта в последний путь, а специальное заседание ложи, посвященное его кончине, состоялось только через несколько месяцев. Возможно, определенную роль в этом сыграло то, что к 1791 году мировоззренческие расхождения между композитором и масонами достигли своего максимального накала. Да, в опере была широко использована масонская символика. Но всё это не является доказательством того, что Моцарт именно за это поплатился своей жизнью. Безусловно, масонам было запрещено говорить посторонним о своих тайнах, и они приносили клятву о неразглашении на Библии. Но тут возникает естественный вопрос: почему пострадал именно Моцарт? Он написал только музыку, в которой не мог ничего разгласить. Автор либретто Шиканедер умер четверть века спустя после Моцарта в возрасте шестидесяти одного года, и никто никогда не посягал на его жизнь.

К тому же «Волшебная флейта» не высмеивает масонство, а воспевает его. В результате венские масоны не только не обиделись на оперу, но и заказали Моцарту кантату, которую он набросал за несколько дней между премьерой «Волшебной флейты» и своей смертельной болезнью. Некоторые масоны, в частности сам Шиканедер, на премьере оперы исполняли часть ролей, и их никто за это не покарал. А в 1792 году масоны организовали постановку заказанной Моцарту кантаты в пользу его вдовы и детей.

В связи с этим Эрнст Вильгельм Гейне констатирует: «Становится несомненным: масоны не имеют ничего общего со смертью Моцарта. Нет мотива»{347}.

Версия третья: ревнивый муж

Делопроизводитель верховного суда Франц Хофдемель был собратом Моцарта по масонской ложе. Он жил в доме 10 по Грюнангергассе, и Моцарт был частым его гостем. Там он музицировал и обедал. Но главной целью его посещений были занятия музыкой с очаровательной 23-летней женой господина Хофдемеля Магдаленой. Говорят, что красавица не только брала у Моцарта фортепианные уроки, но и имела с ним роман (этому якобы есть целый ряд доказательств). В связи с этим возникло поверье: Моцарт умер от инсульта, когда лежал больным после палочных ударов, нанесенных ему ревнивцем Хофдемелем. По другой версии, Хофдемель якобы отравил Моцарта из ревности, а есть вариант, согласно которому его к этому подтолкнули масоны, ловко использовав роман Моцарта с прекрасной Магдаленой.

Доподлинно известно, что Моцарт занимал у Хофдемеля деньги. При этом вся история отношений Моцарта с Магдаленой Хофдемель тщательно затушевана биографами. Но вот факт: через несколько дней после смерти Моцарта Франц Хофдемель набросился на свою беременную жену с бритвой, нанес ей раны на шее, лице, груди, руках, и только отчаянные крики Магдалены спасли тогда ей жизнь. Услышав шум, прибежали соседи. Тем временем Франц Хофдемель заперся у себя в спальне и покончил с собой; его нашли уже мертвого, в луже крови, с перерезанным горлом. По утверждению Марио Корти, «по распоряжению властей газеты, сообщив об этом лишь через неделю, указали фальшивую дату 10 декабря, чтобы не проводилась связь между смертью Моцарта и этим трагическим происшествием»{348}.

Что же касается несчастной Магдалены, то она выжила и через пять месяцев родила мальчика, которого многие считали сыном Моцарта. Всю оставшуюся жизнь она носила шрамы на лице и на теле.

Откуда взялась эта достаточно сомнительная версия? Тут есть несколько источников. В частности, старшая сестра Моцарта Мария Анна однажды заметила, что ее брат давал уроки молодым женщинам только тогда, когда был в них влюблен. А щепетильный Людвиг ван Бетховен через много лет отказался играть в присутствии Магдалены — «из-за той истории с Моцартом»{349}.

В этом деле есть и еще один весьма странный факт: после самоубийства мужа изуродованная Магдалена «получила разрешение похоронить его, как нормального усопшего, в отдельной могиле, тогда как самоубийц всегда хоронили в общей могиле и не в гробу, а в зашитой коровьей шкуре. Такое разрешение означает: власти (и, самое главное, австрийский император) были убеждены, что в гибели Хофдемеля виноваты Магдалена и Моцарт»{350}.

Версия четвертая: отравление Констанцей и Зюсмайром

Согласно этой версии, Моцарт был отравлен своим учеником Францом Ксавером Зюсмайром[62] и своей женой Констанцей, которые были любовниками. Эта версия основана на том, что Зюсмайр отличался чрезмерными амбициями и тяжело переживал насмешки Моцарта.

Констанца Моцарт (урожденная Вебер) была замужем за Моцартом девять лет и пережила его на полвека — умерла в Зальцбурге в 1842 году. Сам Моцарт так описывал ее своему отцу: «Она не безобразна, но и не слишком красива. У нее небольшие, но красивые черные глаза и хорошая осанка. Она не отличается живостью ума, но у нее достаточно здравомыслия для того, чтобы справляться с обязанностями жены и матери. Она не склонна к расточительности, наоборот, привыкла к плохой одежде, так как то немногое, что могла делать ее мать для своих детей, она делала для двух других дочерей, а для этой ничего и никогда. Правда, она была бы не прочь нарядно и достойно одеваться, но не претендовала на элегантность. Большинство вещей, необходимых женщине, она может шить себе сама. Прическу она делает себе тоже сама, ежедневно. Она может хорошо вести домашнее хозяйство, и у нее самое лучшее сердце на свете. Я люблю ее, и она меня сердечно любит. Скажите мне, мог бы я желать лучшей жены?»{351}

Это явно не была любовь с первого взгляда с обеих сторон, и Моцарт сам называл одной из причин их брака желание иметь заштопанные носки и чистое белье. За девять лет супружества Констанца родила шестерых детей, из которых четверо умерли сразу после появления на свет. По словам Эрнста Вильгельма Гейне, «она не была женщиной, которая из всепоглощающей страсти к другому отравляет своего мужа»{352}.

Моцарта и Констанцу преследовали постоянные проблемы, Моцарт периодически изменял жене (об этом чуть ниже), но явной антипатии у них точно не было. «Трудности еще больше укрепляли их с Моцартом взаимную привязанность»{353}. Исключается и мотив денег: Моцарт имел очень много долгов, и его смерть принесла Констанце только убытки и никакого выигрыша, а она «слишком хорошо знала, что это значит — сидеть без гроша и вздрагивать при каждом стуке в дверь, ожидая прихода кредиторов»{354}.

К тому же известно, что она рассорилась с Зюсмайром и старательно вымарывала его имя из документального наследия мужа. Умер Зюсмайр 17 сентября 1803 года, в возрасте всего тридцати семи лет, при весьма странных и таинственных обстоятельствах. До этого он успел достаточно нагреть руки на близости к Моцарту. В 1794 году, например, он дебютировал оперой «Зеркало из Аркадии» (Der Spiegel von Arkadien), которая имела большой успех. Либретто ее до чрезвычайности похоже на «Волшебную флейту» Моцарта. Как говорят, Зюсмайр стал модным композитором, выдавая неоконченные или неопубликованные работы Моцарта за свои. Его даже назначили капельмейстером Венского оперного театра, что было недостижимым пределом мечтаний для Моцарта.

Учитывая близость Зюсмайра к Сальери и его карьерные устремления в сочетании с завышенной самооценкой, а также его роман с Констанцей, некоторые исследователи полагают, что он мог быть причастен к отравлению в роли непосредственного исполнителя, поскольку практически жил в семье композитора. Наиболее ревностные противники Сальери даже утверждают, что, будучи человеком предусмотрительным, он вряд ли решился бы самолично устранить Моцарта и постарался поручить «грязную работу» другому — например Зюсмайру. Опять-таки никаких доказательств этих предположений не найдено, и они вряд ли найдутся.

Версия пятая: самоотравление, сифилис, ртуть

Некоторые утверждают, что Моцарт страдал сифилисом. Как было принято в то время, он сам себя лечил ртутью и тем самым якобы сам отравил себя.

По другому варианту этой версии, лечил Моцарта его друг и покровитель Готфрид ван Свитен.

В связи с этим Эрнст Вильгельм Гейне пишет: «Вторая половина восемнадцатого века отличалась на редкость двойной моралью. Друг другом наслаждались без любви, а расставались без ненависти; соблазняли и соблазнялись. Эрос был поверхностной общественной игрой с твердыми правилами. Возлюбленная, родившая ребенка, или кавалер, заразившийся сифилисом, нарушали правила хорошего тона»{355}.

У Моцарта конечно же тоже были любовницы. Историки относят к ним прежде всего упомянутую Магдалену Хофдемель, а также Анну Селину Стораче (она же Нэнси Сторэйс — Storace), певицу итало-британского происхождения. Она была прекрасна, как ангел, и Моцарт всегда репетировал с ней допоздна. Рената Вельш в своей книге «Жена Моцарта» пишет о ней так: «Делил ли Моцарт ложе с этой женщиной — вопрос был не только излишним, он был смешным. <…> В сущности, гораздо опаснее было бы, если бы они ни разу не слились в объятиях. Неудовлетворенная страсть не утихает»{356}.

Эдуард Мёрике в своей книге о Моцарте отмечает: «Чаще всего Моцарт искал отдохновения вне стен своего дома. <…> Что в удовольствиях, что в трудах Моцарт равно мало считался с мерой и пределами»{357}.

Констанце оставалось только сидеть дома и тихо ревновать. Так, собственно, она и делала. Например, она ревновала мужа к певице Йозефе Душек, и ревность эта «была совсем не та, что к субреткам и горничным, с которыми Моцарт всегда не прочь был подурачиться»{358}. «Дурачился» он довольно часто, но при этом нет никаких веских оснований предполагать наличие у Моцарта сифилиса. Почему? Да потому, что, во-первых, болезнь эта имеет несколько иную клиническую картину, а во-вторых, были здоровы жена и двое сыновей Моцарта (младший родился за пять месяцев до его смерти), что исключается при больном муже и отце.

В одной из своих книг о причинах смерти Моцарта доктор Дитер Кернер из университета им. Иоганна Гутенберга в Майнце написал: «Стремительно наступившая гибель, внезапная смерть нуждаются в лучшем объяснении, чем приписывание множества различных болезней. Сегодня больше, чем когда-либо, можно считать вероятным, что Моцарт был отравлен. Картина острого отравления ртутью почти полностью присутствует»{359}. С другой стороны, Эрнст Вильгельм Гейне недвусмысленно намекает на то, что «ртуть считалась вплоть до конца девятнадцатого века действенным средством против сифилиса»{360}.

Но ртуть надо было где-то найти. Конечно, яд мог поступать через Готфрида ван Свитена, отец которого, лейб-медик Герхард ван Свитен, первым начал лечить сифилис «настойкой ртутной по Свитену» — раствором сулемы в водке. А Моцарт часто бывал в доме фон Свитенов…

У Эрнста Вильгельма Гейне читаем: «Моцарт принимал яд многие месяцы и замалчивал этот факт перед молодой женой, чтобы еще больше не волновать ее. Только за несколько дней до смерти он признался ей: “Мне осталось недолго, мне дали яду”. Он никого не обвиняет и не подозревает. Ему его дали. Он же добровольно его принял»{361}.

Возможно, именно поэтому первым к постели умершего прибежал Готфрид ван Свитен. Он боялся быть втянутым в скандал со ртутью, боялся за свою репутацию. Возможно, он-то и убедил жену Моцарта не делать вскрытия…

Не исключено, что он рассказал Констанце правду и она тоже испугалась скандала. Но возненавидела мужа-изменника и на его похороны не пошла. Позднее, кстати, она сожгла многие письма мужа, а многие «слишком интимные» места в оставшихся письмах сделала нечитаемыми. Вопрос: почему? Наверное, потому, что для потомков гений должен был остаться добродетельным…

Версия шестая: смерть от болезни, неправильное лечение

Сразу же оговоримся, что эта версия представляется нам наименее романтической, но зато самой близкой к реальности.

Эрнст Вильгельм Гейне пишет: «Врач предписал умирающему ледяные компрессы. Этот человек, должно быть, был невероятным невеждой. Доказано, что этим предписанием он лишь ускорил смерть пациента»{362}.

Он же задает вопрос: «Варварский метод лечения этого врача стал причиной смерти? <…> Тогда мы имеем дело с неосторожным убийством. Или он убил преднамеренно?»{363}

Ответ на этот вопрос прост: врач не убивал Моцарта преднамеренно, так как у него не было и не могло быть для этого мотива. Проблема заключалась исключительно в том, что в XVIII веке медицина как таковая находилась на весьма примитивном уровне.

Но почему не было проведено вскрытие? Этот вопрос уже выглядит гораздо серьезнее, и ответа тут может быть только два: либо причина смерти была точно известна, либо что-то хотели тщательно скрыть. Но если что-то хотели скрыть, то что? И зачем тогда вызывали лечащего врача?

Имена врачей, лечивших Моцарта, нам известны — это Томас Клоссет и Маттиас фон Саллаба. Они поставили диагноз: просянка. Так называется одна из разновидностей угрей, напоминающая крупицу белого цвета, плотную на ощупь. По большому счету, это не опасно: угри вскрывают продезинфицированной спиртом иглой и удаляют выдавливанием.

В 2000 году доктор Фейт Фицджералд, профессор Калифорнийского университета, высказала предположение о том, что Моцарт умер не от яда, который, согласно нелепой легенде, подсыпал ему Сальери, а от ревматической лихорадки — болезни, о которой в наши дни уже все забыли. Якобы именно ее симптомы (высокая температура, головная боль, сыпь) появились у Моцарта незадолго до смерти.

Многие врачи высказывали свои версии в связи с заболеванием Моцарта. По этому поводу Эрнст Вильгельм Гейне пишет так: «Бэр видит причину смерти в ревматическом воспалении. Бёме верит в заболевание почек и высказывается за финальную уремию[63]. Другие, такие как Гольц, говорят о хроническом нефрите[64] с отказом почек, а следующие — о почечной недостаточности с водянкой»{364}.

Развивая мысль Эрнста Вильгельма Гейне, отметим, что швейцарский врач Карл Бэр в 1966 году назвал поставленный врачами Моцарта диагноз любительским и непрофессиональным. На основании фактов, собранных врачом Моцарта Томасом Клоссетом, Бэр предположил, что у него был суставный ревматизм, острое неинфекционное заболевание, сопровождающееся болезненным воспалением суставов.

В 1983 году другой врач — Питер Дэвис из мельбурнского госпиталя Сенвинсент — опубликовал еще более подробный анализ истории болезни Моцарта. По его мнению, в 1762 году, когда шестилетний музыкант-вундеркинд начал давать концерты, он заразился инфекцией верхних дыхательных путей. Австралийский специалист пишет: «Это наводит на мысль о стрептококковой инфекции, осложненной узловатой эритемой (erythema nodosum) и ревматической лихорадкой. Диагноз же первичного туберкулеза <…> представляется менее вероятным с учетом последующих событий. Моцарт страдал частыми инфекциями верхних дыхательных путей на протяжении всей своей жизни, отягощенными, вероятно, тонзиллитом»{365}.

Считается, что последствия такой инфекции могут проявиться через месяцы и даже годы. В дальнейшем мальчик, нещадно эксплуатировавшийся тщеславным отцом, ставшим его импресарио, болел тифом, ветрянкой, бронхитом и желтухой (гепатитом А). В 1784 году, через три года после приезда в Вену, 28-летнего Моцарта начал мучить острый суставный ревматизм. При такой болезни, как известно, малейшее движение в области пораженных суставов причиняет нестерпимую боль. Но это заболевание, как правило, продолжается не дольше двух-трех дней, если его правильно лечить. В случае же с Моцартом ничего подобного не последовало. В результате Питер Дэвис сделал вывод о том, что причиной смерти композитора стало сочетание стрептококковой инфекции, почечной недостаточности, вызванной повышенной аллергической чувствительностью, известной как синдром Шенлейн—Геноха[65], а также кровоизлияния в мозг и смертельной бронхопневмонии.

А еще доктор Дэвис, ставший настоящим медицинским историографом Моцарта[66], отметил, что именно признаки почечной недостаточности выражались у композитора в депрессии, изменениях личности и бредовых состояниях. Этим якобы и объясняется убеждение Моцарта в том, что его отравили…

В 2003 году Бернар Лешевалье в книге «Мозг Моцарта» написал: «Причина (причины) смерти Моцарта. Основные гипотезы следующие: отравление, финальная почечная недостаточность при болезни Шенлейн—Геноха, роковая роль неправильной терапии, трихиноз[67]»{366}.

Приводятся и иные варианты: малярийная лихорадка, пневмония и даже… неизвестный в XVIII веке СПИД.

В августе 2009 года в журнале «Анналы медицины внутренних болезней» (Annals of Internal Medicine), издающемся в Филадельфии, была обоснована версия о том, что Моцарт якобы умер от стрептококковой инфекции. Во всяком случае, как свидетельствуют австрийские архивы, в 1791 году в Вене имела место именно такая эпидемия.

А еще, говорят, во внезапной смерти Моцарта решающую роль сыграли три совпадающих фактора: врожденный дефект мочевого или почечного тракта; заражение эпидемической болезнью, так называемой ревматически-воспалительной лихорадкой, а также чрезмерное кровопускание, произведенное лечащими врачами.

В своей книге «Легенды вокруг Моцарта, или Неправильные объяснения его жизни и страданий» биограф Моцарта Алоис Грайтер пишет: «В 1981 году американский патолог Раппопорт <…> на основании многочисленных статистических данных указал на корреляцию между определенными внутренними и внешними [физиологическими] дефектами. Подобные совпадения между дефектом одной из раковин наружного уха и врожденными дефектами урогенитального аппарата обнаруживаются с достаточной регулярностью»{367}.

О каких дефектах ведет речь доктор Раппопорт? Дело в том, что у Моцарта раковина левого уха была развита ненормально, и он всегда прикрывал его париком. Откуда это известно? В 1828 году вдова Моцарта решила опубликовать биографию композитора, написанную ее вторым мужем, датским дипломатом Георгом Ниссеном. В ней, на 586-й странице, она поместила рисунок, выполненный специалистом по анатомии: уши Моцарта — левое и правое. Констанца это сделала для того, чтобы положить конец слухам о том, что ее младший сын рожден не от Моцарта, а от Зюсмайра. Так вот доказательством ее невиновности в этом вопросе стало то, что характерная форма левого уха Моцарта была унаследована ее младшим сыном.

А вот что говорил Артур Раппопорт в своем докладе, представленном в 1981 году, в Вене, на международном конгрессе по клинической химии: «Как практикующий патолог я наблюдал случаи <…> различных генетических синдромов, в которых анатомические деформации уха и части мочевого тракта, а также функциональные расстройства, биохимические изменения и прочие генетически коррелируются. <…> Помимо корреляции ушей и почек, при получении некоторых сведений о дедах, отцах и детях выявлены другие структурные характеристики, наблюдаемые у Моцарта: убегающий книзу подбородок, близорукость, живой ум. <…> На основании моих исследований последних двух десятилетий <…> мы теперь в состоянии поставить окончательный диагноз почечной болезни Моцарта или, говоря шире, его мочевого тракта. К такой уверенности меня привело изучение <…> в биографии Ниссена таблицы, помещенной напротив страницы 586, на которой изображены уши Моцарта — дефектное и нормальное. <…> Ниссен утверждает, что черты лица и уши сына были похожи на отцовские. Я обратил особое внимание на структуру уха Моцарта, очень отличающуюся от нормы и унаследованную только младшим сыном Моцарта»{368}.

Таким образом, анализ ушей Моцарта позволил американскому врачу поставить диагноз — почечная болезнь.

Эрнст Вильгельм Гейне пишет: «В доказательство хронической болезни почек все вместе называют “полноту, постепенно переходящую в отек, что типично для болезни почек”»{369}.

Это факт: у Моцарта было заметное проявление полноты, в частности, второй подбородок, что отлично видно на его портретах, выполненных в профиль.

У Марио Корти читаем: «Не будь молвы о любовных отношениях жены Моцарта с Зюсмайром и о незаконнорожденном ребенке, побудившей ее опубликовать рисунки ушей Моцарта, мы бы никогда не узнали о (возможно) подлинных причинах смерти Моцарта. Если эта теория верна, то мы имеем дело с одним из тех парадоксальных случаев, когда непроверенные слухи помогают восстанавливать правду»{370}.

Получается, что к концу ноября 1791 года вялотекущая почечная недостаточность Моцарта вдруг достигла критической стадии и главный толчок к этому дала эпидемия, получившая название «ревматическая воспалительная лихорадка».

Специалисты добавляют, что смерть Моцарта ускорило чрезмерное кровопускание, произведенное врачами.

В конце 1980-х годов в мировой прессе промелькнуло сообщение о том, что якобы был найден череп Моцарта и его хотят подвергнуть экспертизе с целью обнаружения в нем следов отравляющих веществ. Однако никаких новых сообщений после этого не последовало. Зато специалисты из Лондонского королевского госпиталя в 1991 году выдвинули предположение, что причина смерти Моцарта — лекарства.

Известно, что Моцарта мучили лихорадка, периодические боли в области поясницы и головные боли. Он страдал головокружениями, частыми депрессиями и крайней раздражительностью. У него наблюдались общая слабость и потеря веса. Он падал в обмороки с потерей сознания, у него отекли руки, а потом ко всему этому присоединяются рвота и болезнь, называвшаяся в те времена «меланхолией». В качестве лекарств против них употребляли сурьму и ртуть — то есть именно те вещества, которые с успехом применялись и в качестве ядов. Побочный эффект действия сурьмы — болезнь, похожая на пневмонию, которая вполне могла оказаться смертельной. По мнению специалистов из Лондонского королевского госпиталя, в могилу Моцарта свела именно пневмония, вызванная действием сурьмы. Позже у композитора появились такие симптомы, как металлический привкус во рту, нарушение почерка, озноб, зловонный запах от тела и сыпь. Умирал Моцарт мучительно, но его сознание оставалось ясным вплоть до самого конца.

* * *

Среди работ, посвященных изучению причины смерти Моцарта, фундаментальные труды принадлежат врачам Дитеру Кернеру и Вольфгангу Риттеру. Первый из них написал книгу «Моцарт как пациент» (1956), а второй — книгу «Моцарт был убит?» (1989).

В частности, доктор Дитер Кернер утверждает, что Моцарт умер не от просянки (Febris miliaris), a от отравления двухлористой ртутью (сулемой), которая систематически вводилась в его организм с лета 1791 года. По его мнению, из-за отравления сулемой у больного отказали почки.

А вот профессор Ганс Мозер в предисловии к книге Отто Шнейдера «Моцарт в действительности»{371} пишет: «На самом деле смерть Моцарта произошла вследствие многолетней хронической болезни почек»{372}.

В самом деле, предположение о почечной недостаточности наиболее близко к истинной клинической картине заболевания Моцарта. Однако страдающие от этой хронической болезни люди под конец совсем теряют работоспособность. И совершенно невозможно, чтобы такой больной за три последних месяца жизни написал две оперы и несколько других музыкальных произведений!

В связи с этим большинство ученых, в том числе токсикологов, считают, что смерть Моцарта все-таки произошла из-за хронического отравления сулемой, что было связано с характерным для XVIII века методом лечения. В пользу этой версии, кстати сказать, говорит тот факт, что композитор сохранял ясное сознание и продолжал писать музыку.

Журналист и переводчик Азарий Мессерер в своей статье «Скандал и слава. Моцарт и Сальери» пересказывает нам очень интересное мнение профессора Е. И. Лихтенштейна, покончившего с собой в 1973 году. Но перед этим автор полемизирует с уже упомянутым нами музыковедом И. Ф. Бэлзой, которого он считает «главным проповедником легенды о насильственной смерти Моцарта». Кстати, именно Бэлза в 1953 году выпустил книгу, в которой утверждалось, будто имеются показания некоего монаха, которому Сальери перед смертью якобы поведал свою тайну для очищения души от страшного греха. Конечно же никаких следов этого монаха обнаружено не было…

Азарий Мессерер пишет: «Заметим, что статья Бэлзы вышла в том году, когда в СССР развернулась разнузданная кампания против “врачей-отравителей”. В прессе возникали все новые домыслы о преступном отравлении советских руководителей, а также выдающихся деятелей культуры, таких, как Горький. И тут книга Бэлзы пришлась как нельзя кстати. Повинуясь моде на саркастический тон по отношению к космополитам, он издевательски называет Сальери “синьором Бонбоньери”. Он даже пишет о нем как о враге народа: “Таким гением был Моцарт, отравленный пригретым при дворе Габсбургов чужеземцем. Таким гением был и наш Пушкин, погибший от руки иноземного выродка, преступную руку которого направляло русское самодержавие”»{373}.

Приведем дальше отрывок из статьи Азария Мессерера практически без сокращений:

«Заключение профессора Ефрема Лихтенштейна

Оставим в покое Бэлзу с его дешевыми эмоциональными выпадами и обратимся к фактам, точнее к их тщательному анализу в статье его современника, выдающегося киевского терапевта профессора Ефрема Лихтенштейна. Как и многие другие медики с еврейскими фамилиями, он пострадал во время пресловутого “дела врачей”. Его тогда выгнали из медицинского журнала и несколько месяцев допрашивали в КГБ, требуя подписать показания против своего учителя, знаменитого врача В. X. Василенко, о котором даже Никита Хрущев высоко отзывался в своих воспоминаниях. К счастью, Лихтенштейна не успели сгноить в тюрьме — спасла смерть Сталина. Для нас здесь важно, что помимо медицины доктор Лихтенштейн увлекался журналистикой он автор ряда популярных очерков, составивших книгу “Помнить о больном”. Изданная в 1974 году, она уже вскоре сделалась библиографической редкостью. <…>

Главным аргументом в защиту Сальери Лихтенштейн считает тот факт, что последний раз композитор видел Моцарта за два месяца до его смерти. Он пишет, что если встать на точку зрения Бэлзы, то “речь может идти только о том, что композитор был однократно отравлен Сальери <…> массивной дозой химического яда, действие которого якобы начало обнаруживаться только спустя некоторое время после отравления. Науке не известны такие отравляющие вещества, скрытый период действия которых на организм длился бы такое длительное время после однократного приема смертельной дозы. Наряду с этим может возникнуть и другое предположение, что Моцарт подвергался длительному систематическому отравлению дробными дозами химического яда. Тогда странные обстоятельства похорон композитора, в которых родные непосредственного участия не принимали, невольно бросают тень подозрения на тех лиц, которые окружали и хоронили Моцарта. Не они ли повинны в его гибели? На этот вопрос, нуждающийся в тщательной криминалистической интерпретации, вряд ли можно ответить”.

Таким образом, версия Пушкина, поддерживаемая Бэлзой, что Сальери всыпал Моцарту яд в бокал шампанского, никак не проходит. Скрупулезно доктор Лихтенштейн рассматривает все записи из истории болезни великого композитора, с самого детства, когда он тяжело болел скарлатиной и ревматизмом. От них он переходит к показаниям жены, Зюсмайра и других близких к Моцарту людей и приходит к следующему выводу: “Напряженный и изнурительный труд, тяжелые нравственные страдания могли привести к нарушению кровообращения с развитием обширных отеков, в частности асцита, который современники композитора в соответствии с уровнем их знаний считали самостоятельным заболеванием (водянкой), а не симптомом заболевания сердца… Отечность, судя по письмам, воспоминаниям и дневникам, возникла только тогда, когда обессиленный Моцарт окончательно слег в постель”.

Доктор Лихтенштейн фактически сходится во мнении с крупнейшими западными специалистами, которые в 1964 году на специальной научной сессии Центрального института моцартоведения в Зальцбурге пришли к выводу о несостоятельности версии о насильственной смерти композитора. А спустя 30лет, в 1997 году прозвучал последний аккорд в миланском Дворце юстиции: там слушалось дело об обвинениях в отравлении Моцарта. Антонио Сальери был полностью оправдан»{374}.


Как бы то ни было, отпевание Моцарта состоялось 6 декабря 1791 года в соборе Святого Стефана. За гробом шли барон Готфрид ван Свитен, один из самых богатых масонов и меценат Моцарта, «правая рука» Моцарта Зюсмайр и еще несколько музыкантов. Шел за гробом и Антонио Сальери. Это сухие факты, а вот как описываются похороны в литературе:

Даниил Гранин: «Ветер и мокрый снег разогнал скудную похоронную процессию, что следовала за гробом Моцарта. Друзья один за другим отставали, покидали похоронные дроги. В конце концов, остался один человек. Это был Антонио Сальери — он единственный проводил покойника до городских ворот Вены»{375}.

Александр Дратвицки: «Вокруг гроба было не так много народа: Иосиф Дейнер, Зюсмайр, барон ван Свитен, кое-какие родственники и друзья-музыканты. Самым неожиданным было присутствие Сальери»{376}.

Андрей Битов: «За гробом шли всего четыре человека (один из них Сальери)»{377}.

Биограф Моцарта Марсель Брион утверждает, что всё это происходило «под завывания шквалистого ветра со снегом». Более того, согласно Бриону, погода потом «настолько испортилась, что ни у кого не хватило отваги дойти до кладбища»{378}.

По этой причине якобы при погребении Моцарта никто не присутствовал, а посему никто точно не знает, где он был похоронен.

Позже, на основе архивов Венской обсерватории, было установлено, что погода в тот день была вполне умеренной. Не было ни снега, ни дождя и никакого резкого ветра. По-видимому, ужасная погода — это тоже выдумка романтиков XIX века. Надо же было хоть как-то объяснить отсутствие на похоронах вдовы Моцарта, членов ее семьи и семьи самого Моцарта! Например, сестры Констанцы Софи Гейбль и любимой сестры Моцарта Наннерль — последняя почему-то не появилась ни у постели умирающего брата, ни на похоронах. А где же был старший сын Моцарта Карл Томас? Ведь ему в тот момент уже исполнилось семь лет…

Утверждается, что тело Моцарта похоронили на кладбище Святого Марка, в братской могиле, вместе с двумя десятками нищих. Но при этом никто не позаботился ни о кресте, ни о надгробии. И могила эта так и не была потом найдена.

Эрнст Вильгельм Гейне пишет: «Он был похоронен в могиле для бедных. Это значит, что он был похоронен абсолютно анонимно с другими бедняками в яме, без надгробного камня, так, чтобы даже короткое время спустя невозможно было с полной уверенностью определить место его захоронения»{379}.

И тут возникает последний вопрос — а откуда вообще известно, что Моцарта похоронили именно на кладбище Святого Марка? Ведь нет ни одного свидетеля погребения, ни одной записи, ни одного даже минимального указания на это…

Может быть, это было кому-то выгодно? Ведь даже через много лет, после эксгумации, можно было бы точно определить причину смерти композитора, не без оснований считающегося сейчас гением…

В связи с этим Б. С. Штейнпресс задается вопросом: «Почему население Вены, столь возбужденное уже распространившимися слухами об отравлении Моцарта, не проявило беспокойства по этому поводу во время самих похорон? Ведь о смерти композитора было известно всему городу и толпы людей приходили прощаться с ним»{380}.

Ответить на этот вопрос однозначно невозможно. Ведь и в самом деле у изголовья умиравшего Моцарта, сменяя друг друга, дежурили музыканты: Шакк, Рознер, Хофер, Герль и многие другие. Некоторые исследователи уверяют, что венцам не позволили проводить Моцарта в последний путь. Но вот кто не позволил? Почему? И как это можно было осуществить на практике? Ответов на все эти вопросы нет. Зато мы можем ответить на главный вопрос, связанный с темой нашей книги: кто бы ни был виновен в смерти Моцарта, Антонио Сальери не имеет к этому трагическому событию никакого отношения. Хотя отношения между ним и покойным не были особенно теплыми (в немалой степени по вине Моцарта), он высоко ценил творчество коллеги-композитора и искренне оплакивал утрату, которую понесли Вена и весь музыкальный мир.


САЛЬЕРИ В НАШИ ДНИ: ВОЗРОЖДЕНИЕ ИНТЕРЕСА

В середине XX века интерес к творческому наследию Сальери начал возрождаться.

В частности, в марте 1955 года Веронский театр поставил его оперу «Пещера Трофонио», написанную в 1785 году. В 1961 году Музыкальную неделю в Сиене украсила возрожденная шекспировская опера Сальери «Фальстаф, или Три шутки». Эта опера была написана почти за 100 лет до одноименного произведения Джузеппе Верди, и ею заинтересовались и другие театры. Опера была поставлена также в Вероне (в 1975 году) и в Триесте (в 1977 году).

В январе 1967 года на сцене Познаньской оперы вновь появился сальериевский «Аксур, царь Ормуза», и эта постановка приветствовалась польской печатью.

В ноябре того же года оперный коллектив Бруклинского колледжа (Нью-Йорк) показал музыкальный дивертисмент Сальери «Сначала музыка, потом слова», созданный в 1786 году. Он же был поставлен начиная с 1973 года на Международном фестивале в Дубровнике (Югославия), в Консерватории им. Брукнера в Линце (Австрия), на Фестивале двух миров в Сполето (Италия), в Городском театре Трира (Германия) и в Большом театре Варшавы (Польша).

В 1988 году опера Сальери «Тарар» была представлена на музыкальном фестивале в Карлсруэ (Германия), а в 1991 году — в Страсбурге. В 1989 году опера «Аксур, царь Ормуза» была показана в Сиене, в 1990 году оперу «Данаиды» слушали в Равенне. Опера «Невинная любовь» ставилась в 1997 году в Мерано, а в 2002 году — в Ландсберге. Опера «Пещера Трофонио» в 2005 году представлялась в Лозанне и в Вене и т. д.

О Сальери и его творчестве начали писать в музыкальных журналах, музыка композитора звучит, диски с его произведениями записываются. Например, в 2007 году немецкая певица-сопрано Диана Дамрау выпустила альбом бравурных арий Сальери, а в 2008 и 2010 годах появились два альбома с увертюрами к лучшим операм Сальери, один из которых был номинирован на престижную музыкальную премию «Грэмми».

В Леньяго, что близ Венеции (в родном городе Сальери), активно функционирует «Театр Сальери». Нынешняя его структура восходит к 1911 году, когда были начаты строительные работы в рамках совместного проекта Витторио Брессана и Бенвенуто Маггиони, создавших Театральное акционерное общество. Основа здания театра была создана в 1914 году. Оставалось лишь положить крышу и завершить оформление фасада, но работа была прервана начавшейся Первой мировой войной.

В 1925 году работы были завершены. Сделано это было к столетней годовщине со дня смерти композитора, и театр получил официальное название «Театр Сальери». Затем, в условиях экономических трудностей, Театральное акционерное общество вынуждено было передать театр в собственность города. В 1941 году городской совет поручил архитектору Луиджи Пиккинато оформить новый интерьер театра и его фасада, но его проект так и остался нереализованным. Окончательно оформление «Театра Сальери» было завершено уже после Второй мировой войны. Открытие нового театра состоялось 15 сентября 1956 года. С тех пор и в течение более чем полувека театр стал центром активной театральной деятельности. В 1989 году, правда, театр был закрыт для проведения реставрационных работ, и в том виде, в каком он функционирует сейчас, его открыли лишь 13 февраля 1999 года.

Муниципальное управление театра сделало необходимым создание Фонда Антонио Сальери. Этот фонд не только помог провести реставрацию старинного здания театра, но и позволяет осуществлять обширную культурную программу, причем не только в рамках города Леньяго. Государственно-частное сотрудничество в этой области дало возможность проводить с 2004 года Фестиваль Сальери. В 2011 году фестиваль проходил с 6 по 11 декабря и на нем была представлена опера Сальери «Тарар», прозвучали мессы Сальери в исполнении органиста Тома Желена, а также его «Реквием» до минор для солистов, хора и оркестра под управлением Фабрицио Да Роса.

Сейчас имя Сальери носят улицы в ряде городов Европы (например, в Леньяго, Вероне, Милане, Болонье, Буччинаско, Ангьяри, Ланьоне, Ньоре), ему установлены памятники, его именем названы гостиницы, кафе и рестораны. Конечно, можно было бы сказать, что все эти факты показывают, что представление, будто композитор считается преступником и у современных музыкантов даже существует некий негласный уговор бойкотировать его творения, не соответствует действительности. Или, по крайней мере, что оно устарело. Можно было бы, если бы не некоторые обстоятельства…

В одном интервью корреспондент «Независимой газеты» спросила знаменитого российского альтиста Юрия Башмета:

— Музыканты не играют произведения Сальери из-за легенды о том, будто он отравил Моцарта.

Если отказаться от традиционного неприятия Сальери, вам нравится его музыка?

На это Юрий Абрамович ответил:

— Я однажды играл Сальери, но именно из-за этой легенды больше его не играю. Я также не играю музыку композитора Гуммеля, который жил одновременно с Моцартом и в одном из писем неуважительно отозвался о его музыке. Я, конечно, этим не помогу Моцарту, да ему и не надо помогать, но мне неприятно играть Гуммеля, хотя у него есть очень хорошая соната. Я ее играл, пока не встретил это письмо{381}.

Дело было… в апреле 2006 года.

Впрочем, мы несколько забежали вперед. А хотелось бы вернуться в 70-е годы прошлого века, потому что в 1979 году была написана пьеса «Амадей» (Amadeus), сыгравшая огромную роль в укреплении досадных заблуждений, связанных с именем Сальери.

Эту пьесу создал британский драматург сэр Питер Левин Шеффер, находившийся под впечатлением от трагедии А.С. Пушкина и одноименной оперы Н.А. Римского-Корсакова — вольных (мягко говоря) интерпретаций биографий Моцарта и Сальери.

Почему-то считается, что «Амадей» — это произведение о Моцарте, но это не совсем так. По сути, это — трагическая история Антонио Сальери. История о взаимоотношениях человека с Господом, о природе гения и об отношении разных людей к дарованным им способностям.

В первой лондонской постановке 1979 года (режиссер Питер Холл) роль Сальери исполнял актер Дэвид Пол Скофилд, получивший известность благодаря блестящему исполнению ролей в пьесах Шекспира. В 1980 году пьеса была поставлена тем же режиссером на Бродвее, и там роль Сальери сыграл британский актер Иэн Маккеллен, которого все хорошо знают по роли Гэндальфа в кинотрилогии «Властелин колец». В 1982 году пьеса появилась в СССР: в Ленинграде у режиссера Г. А. Товстоногова роль Сальери исполнил Владислав Стржельчик. В следующем году в Москве, у режиссера М.Г. Розовского, роль Сальери великолепно сыграл Олег Табаков.

Чуть нарушая хронологическую последовательность изложения, отметим, что представление пьесы Шеффера в Италии вызвало бурю негодования у соотечественников Сальери, плохо знакомых с творчеством А. С. Пушкина. Миланская консерватория даже инициировала процесс по обвинению композитора в убийстве Моцарта. В мае 1997 года суд, заседавший в главном зале Дворца юстиции в Милане, заслушав свидетелей обвинения и защиты (исследователей жизни и творчества Моцарта и Сальери, а также специалистов-медиков), вынес композитору оправдательный приговор.

Итак, через 172 года после своей смерти Сальери был оправдан «за отсутствием состава преступления». И это неудивительно: как мы уже знаем, к смерти Моцарта он не имел ни малейшего отношения.

Но это всё было в 1997 году, а в 1984 году на экраны вышел ставший знаменитым фильм «Амадей» (Amadeus) режиссера Милоша Формана. Он был снят по мотивам пьесы Шеффера, и это еще больше разожгло страсти. В этом фильме роль Сальери сыграл американский актер Фарид Меррей Абрахам (ассириец по отцу и итальянец по матери).

Картину «Амадей» ждали невероятный успех у зрителей и признание критики. В 1985 году фильм получил сразу восемь престижных премий «Оскар» американской киноакадемии, в том числе за лучший фильм года, за лучшую режиссуру, за лучшие костюмы, за лучший грим и т. д., а Абрахам получил заветную статуэтку как лучший актер в главной роли. Что характерно, в споре за награду он обошел Тома Халса, партнера по фильму «Амадей», исполнившего роль Моцарта. В том же году фильм получил «Золотой глобус», а во Франции — премию «Сезар» как лучший зарубежный фильм.

Как ни странно, сэр Питер Шеффер, также награжденный «Золотым глобусом» и «Оскаром» за лучший сценарий, по его собственным словам, от результата экранизации своей пьесы был не в восторге. Связано это с тем, что во время работы над сценарием ему пришлось пожертвовать самым дорогим — тщательно выписанными монологами Сальери, которые, по сути, и составляли главное содержание пьесы. В результате у Меррея Абрахама в трактовке Милоша Формана Сальери получился другим. Это не степенный, полностью состоявшийся мэтр, как у Пола Скофилда, а энергичный человек, продолжающий упорно работать. История Сальери в фильме (особенно на фоне порой раздражающего своей «дерганостью» и легкомысленностью Моцарта) — это история творческого человека, упорно работающего, добившегося успеха и требующего уважительного отношения к тому, что он считает главным в жизни.

Еще одно важное отличие: в финале, когда совсем больной Моцарт с Сальери остаются наедине, последний выглядит совершенно искренним, он говорит то, что думает, и это не злобная истерика, как в пьесе Шеффера, а искренний восторг человека, понимающего толк в музыке.

Профессор Питсбургского университета и исследователь судьбы Сальери Борис Кушнер с сожалением констатирует: «Если в трагедии Пушкина Сальери попросту отравил Моцарта, то у Шеффера и Формана Сальери приводит Моцарта к смерти более утонченными способами, используя переодевания, маски и всевозможные фрейдистского толка трюки. Таким образом, мы имеем здесь дело с уникальной ситуацией, когда искусство на протяжении уже нескольких поколений используется для разрушения репутации, доброго имени ни в чем не повинного человека, вдобавок выдающегося артиста и музыкального деятеля»{382}.

И всё же юридическая реабилитация Сальери в 1997 году не осталась незамеченной — результатом ее стал новый всплеск интереса к его творчеству во всем мире.

Одним из серьезнейших событий, повлекших за собой восстановление репутации Сальери, стал выход в 2003 году великолепного диска «The Salieri Album». Этот альбом составлен из отрывков опер композитора, а исполнила их одна из самых знаменитых оперных звезд современности Чечилия Бартоли, обладающая прекрасным меццо-сопрано. Альбом этот был записан на студии «Decca», а потом певица совершила с этой программой европейское турне.

Надо сказать, что Чечилия Бартоли известна своими «упорными экскурсами в толщи музыкальных эпох, основательно поросших травой забвения»{383}. Так вот этим своим альбомом она на протяжении почти семидесяти минут убедительно доказывает, что отношение многих к Антонио Сальери несправедливо и что его «роковая роль» в истории мировой музыки не единственное, за что его имя достойно внимания и уважения.

В альбоме Чечилии Бартоли — одной из самых обаятельных, эмоциональных и умных певиц современности — собраны арии из опер, написанных Сальери в период его творческого расцвета — в 70—80-е годы XVIII века, и лишь две (обе из оперы «Пальмира, царица персидская») относятся к более позднему периоду (1795 год).

«The Salieri Album» стал сенсацией мировой музыки. Альбом раскупался, как горячие пирожки. Даже в поп-чартах он занял самые высокие позиции за всю историю классической звукозаписи: во Франции — 24-е место, в Бельгии — 21-е, в Португалии — 26-е… Среди же записей классической музыки он стал абсолютным лидером повсеместно, в том числе и в России.

В интервью для издания «ARTE Television» 2004 года Чечилии Бартоли задали вопрос:

— Многие считают, что Антонио Сальери, капельмейстер из Вены, был убийцей Моцарта (особенно после фильма «Амадеус» Милоша Формана, вышедшего в 1984 году). Как вы открыли музыкальное творчество Сальери, которое представлено на вашем новом компакт-диске?

На это она ответила:

— Конечно, он не виноват в смерти Моцарта, но какая прекрасная интрига для фильма! Но, я думаю, именно из-за этого его музыка так редко исполняется, и даже в фильме его творчество очень мало представлено. Я открыла для себя великого композитора, значительную личность в музыкальном мире Вены и Парижа. Он работал со всеми грандами своей эпохи, он был учителем Шуберта и Бетховена. Его музыка для меня — это большой вызов, так как она находится на границе между музыкой-барокко и классической музыкой, иногда захватывающей романтическую музыку. Он играл в очень широком спектре, что придает его музыке совершенно новые масштабы, которые меня очаровали!{384}

В 2004 году в Вене была отреставрирована могила Сальери, о чем информагентство РИА «Новости» сообщало:

«В Вене отреставрирована могила композитора Антонио Сальери, предполагаемого отравителя великого австрийского композитора Вольфганга Амадея Моцарта.

Как сообщили в секретариате советника по культуре Вены Майлата-Покорни, долгое время могила Сальери на венском центральном кладбище была бесхозной и надгробие начало разрушаться. Магистрат выделил средства, и могила Сальери приобрела первоначальный вид.

Эта могила, правда, расположена вне знаменитой “Аллеи композиторов” на венском центральном кладбище, где похоронены Бетховен, Брамс, Штраус, Зуппе, а также сооружен памятник на символической могиле Моцарта.

Сам Моцарт был похоронен в могиле бедняков в пригороде Вены — Санкт-Марксе, и его предполагаемые останки были затем перенесены на венское центральное кладбище. Бетховен также не сразу нашел вечный покой на центральном кладбище Вены, сначала он был похоронен на кладбище венского района Вэринг.

Интересно, что при наличии улицы Сальери в фешенебельном районе австрийской столицы Вэринге улицы Моцарта в Вене нет.

Есть только небольшая площадь Моцарта в районе Виден, где поставлен весьма скромный памятник величайшему австрийцу»{385}.

В 2009 году во Франции был создан и поставлен мюзикл «Моцарт. Рок-опера». Музыку для него написали Жан Пьер Пило и Оливье Шультез, слова — Дов Аттья и Франсуа Шоке, либретто — Жан Пьер Пило, Оливье Шультез и Биллям Руссо. Режиссер — Оливье Даан. Мюзикл стал одним из самых коммерчески успешных проектов среди вышедших в 2009—2010 годах. Число проданных билетов превысило 800 тысяч. «Моцарт» игрался с 22 сентября 2009 года по 10 июля 2011 года в Париже, а потом было турне по Франции, Бельгии и Швейцарии. Мюзикл произвел фурор на церемонии награждения радио «NRJ». Он получил три статуэтки «NRJ Music Awards 2010»: лучшая французская группа, песня года (L'Assasymphonie) и франкофонное открытие года (Флоран Мот). Отметим, что певец, актер и музыкант Флоран Мот — исполнитель роли Сальери.

Кроме того, альбом мюзикла получил статус «бриллиантового диска»: на момент получения статуса во Франции было продано более 750 тысяч его копий.

Казалось бы, всё просто великолепно. Если бы не одно «но»…

После всех реабилитаций вновь на широкую публику обрушился поток клеветы на добрейшего Антонио Сальери. Вот один из типичных примеров. Франкофонное открытие 2010 года в лучшей французской песне того же года от имени Сальери поет:

Я бегу от самого себя…

Мои ночи посвящены

Смертоносной симфонии,

Реквиемам.

От досады я уничтожаю

Все то, что сочинил…

Я проклинаю всех тех, кто любит…

Мой талант звучит фальшиво…

И называется всё это «L'Assasymphonie», что является производным от французских слов «убийство» и «симфония».

Ну вот — опять «старая песня о главном», о злобном завистнике Сальери, подло убившем «наше всё» Моцарта!

Опять искусство оказалось талантливо использованным для разрушения репутации ни в чем не повинного человека…

Что тут скажешь? Видимо, такова сила предрассудков, этих детей невежества. Они не имеют разумных оснований, поэтому их и так трудно опровергнуть разумными доводами. К сожалению, мифы живучи, и даже в XXI веке в глазах толпы быть обвиненным значит то же, что быть виновным. А может быть, создатели популярного мюзикла просто вообще не брали в голову такие «пустяки», как чье-то доброе имя? Как у Пушкина — просто понравился сюжет…

Впрочем, не всё так плохо. Уже после успеха мюзикла «Моцарт. Рок-опера» имели место и примеры совершенно иного рода. В частности, в Москве в начале 2011 года произошло событие, о котором «Российская газета» в номере от 2 февраля написала так:

«Московская филармония представила детектив

Очередной органный перформанс, вкус к которым в филармонической аудитории прививают известная органистка Екатерина Мельникова и постановщик, пианист Юрий Берестенников, оказался посвящен “делу” Антонио Сальери.

Вопреки мифу, придуманному человечеством и навеки утвержденному Пушкиным в гениальной трагедии “Моцарт и Сальери”, “делом” итальянского маэстро было вовсе не страшное убийство Моцарта, а “Школа Антонио Сальери”, через которую прошли многие гении того времени: Бетховен и Шуберт, Карл Черни и Ференц Лист. Особо одаренных Сальери учил бесплатно, в том числе и сына Моцарта — Франца Ксавьера, которого к Сальери привела вдова Моцарта Констанца. Маэстро при жизни ценили Глюк и Россини, Бомарше и Бетховен. Он имел невероятный успех в Вене и лично рекомендовал Моцарту либреттиста да Понте, с которым Моцарт написал лучшие оперы. <…>

Однако в истории маэстро остался не как успешный музыкант, а как черный завистник, интриган и убийца, отравивший величайшего гения музыки. И хотя в эту “молву” не верили его современники, а двести с лишним лет спустя, в 1997 году, на специальном судебном процессе, проходившем во Дворце юстиции Милана, Сальери был посмертно оправдан “за отсутствием состава преступления“, проклятие с его имени не сошло. Потому что бессмертны слова Пушкина о его предназначении: “Судьбе моей: я избран, чтоб его [Моцарта] остановить — не то мы все погибли, Мы все, жрецы, служители музыки…” Правда, у Пушкина Сальери убивает гения сам, подсыпав ему яд в бокал вина. Изощренная же венская версия отводит Сальери место посредника в сложной цепи масонского заговора. <…>

Странным образом исполнение программы, придуманной Екатериной Мельниковой в жанре музыкального перформанса-“расследования”, совпало с днями памяти Моцарта, родившегося 27 января. Как заметила Мельникова, “вышло это случайно, никаких параллелей не планировалось”. Наоборот, по набору композиторских имен в афише выяснялось, что цель участников перформанса, выходящих на сцену во время повествования Нарратора (засл. арт. России Виктор Шутов), — “увести “ Сальери от мифа в реальный жизненный и музыкальный контекст. По традиции Екатерина Мельникова сделала органные транскрипции всех исполняемых сочинений Моцарта и Сальери, Черни, Глюка, Россини, Бетховена, Шуберта, Листа. И звучание этих транскрипций было таким же неожиданным, как и детали самого “детектива”. Торжественный органный звук, переступающий мерными крупными аккордами, создавал новую музыкальную краску и шубертовским песням в романтически-приподнятом исполнении юной Термине Егиазарян, и “Грезам любви” Листа, и Рондо-каприччио в азартном исполнении пианиста Рустама Мурадова. Кульминацией же самого “детектива” и одновременно его эпилогом стало первое в Москве исполнение “Реквиема“ Сальери (Мельникова и Московский молодежный хор под руководством Рината Бикташева). И надо заметить, что традиционные части этого “Реквиема“ меньше всего соответствовали образу Сальери с его сухим, “алгебраическим“ талантом. Это была величественная картина “красоты“, с ажурным движением голосов, со струящейся в тихих аккордах гармонией. Реквием, не погружающий в скорбь, но возвышающий. И музыка все сказала о своем творце»{386}.

А в 2011 году французы вновь «отметились» в отношении к Сальери.

Вот что написала 14 июня 2011 года по этому поводу популярная газета «Фигаро»:

«Сальери, не любимый Богом»

Босые ноги, белая рубаха, передвижение только при помощи палки… Человек вспоминает о своем прошлом, находясь в больнице. Речь идет об Антонио Сальери (1750—1825)', бывшем официальным придворным композитором Иосифа II в Вене. Под конец своих дней он упрекает Бога за то, что тот предпочел Моцарта. Жан Аш был вдохновлен новеллой Пушкина “Моцарт и Сальери” (1830), придумывая спектакль об итальянском композиторе — блестящем, но мучимом завистью. Сальери был обвинен в отравлении Моцарта, но Жан Аш решил его реабилитировать. Очень тактично. Артист, осуществивший постановку вместе с Роланом Эрго, так влился в роль Сальери, что ему удалось сделать его близким публике. Две ширмы, деревянная скамья и произведения Сальери и Моцарта — этого достаточно для того, чтобы создать интимную атмосферу и рассказать о “битве нот“ между двумя маэстро. Гениального автора “Волшебной флейты” символизирует небольшой стул, подвешенный к потолку. Его голос воссоздает Эмманюэлъ Рэй. Жан Аш отдает двойную честь Сальери и его сопернику, ведущему “диалог с ангелами”»{387}.


Итак, спектакль, о котором идет речь, был поставлен Жаном Ашем (Jean Hache) и Роланом Эрго (Roland Hergault), а роль Сальери исполнил Жан Аш. Он же написал текст пьесы, а голосом Моцарта стал Эмманюэль Рэй. Постановка, длящаяся 70 минут, имела место в Национальном центре искусства и дизайна «Люсернер» в Париже в июне—августе 2011 года. Суть пьесы состоит в том, что в свое время Сальери заключил «фаустовский» договор с Богом: он посвятит всего себя Богу и музыке, а взамен Бог сделает его первым музыкантом на свете. Но… Бог обманул его и выбрал на эту роль другого — Моцарта. И вот теперь Сальери считает себя не любимым Богом и дает выход своим «внутренним демонам»…

Как видим, опять полный набор глупейших мифов и сплетен о Сальери. Опять имя Сальери есть не что иное, как тень, прилипшая к имени великого Моцарта. И в чем же здесь реабилитация композитора, о которой пишет Натали Симон в «Фигаро»?

Что самое неприятное, подавляющее большинство тех же французов и понятия не имеют о произведении Пушкина, но все они уверены в том, что преступление было совершено. Более того, все они считают себя вправе утверждать, что Жан Аш был «вдохновлен новеллой Пушкина», не понимая, что это и не новелла даже… Короче говоря, слышали звон, да не знают, где он…

В результате Жан Аш в пьесе «Сальери, не любимый Богом» предстает перед зрителями в больнице, где проходили его последние годы. Он стар и неряшливо одет. Он принимает ванну для больных ног. Он говорит о том, что очень устал. Его якобы только что посетили два его бывших ученика, Шуберт и Бетховен. Это возвращает старика в прошлое, и тут же возникает образ другого композитора — Моцарта. И голос Моцарта (Эмманюэль Рэй) начинает отвечать ему…

Сальери из французской пьесы вспоминает о своем происхождении, о своей карьере, о своей музыке и всем том, что было с ней связано.

Понятно, что текст пьесы выписан «чрезвычайно тонко». Понятно, что Жан Аш «играет превосходно». Но вот что же, по сути, происходит на сцене? А происходит очередное оскорбление памяти великого композитора и педагога, добрейшего человека, никогда никому не завидовавшего и никого конечно же не убивавшего. К великому сожалению, всё это безобразие опять сделано весьма талантливо…

И всё же Азарий Мессерер, журналист и переводчик, эмифировавший в 1981 году в США, констатирует:

«В России, где царит поклонение авторитетам и привычка безоговорочно верить художественным вымыслам таких гениев, как Пушкин и Римский-Корсаков, Сальери и в наше время является персоной нон грата. <…> На Западе, наоборот, пьеса Шеффера и фильм “Амадей”, поставленный Милошем Форманом, вызвали офомный интерес как к творчеству Антонио Сальери, так и к его личности. Многие помнят, как блестяще исполнил Меррей Абрахам роль обезумевшего композитора. Она принесла ему Оскара — одного из восьми, завоеванных этим фильмом. Те же, кому посчастливилось увидеть в роли Сальери великого Пола Скофилда, считают его игру в пьесе Шеффера непревзойденной. По-моему, главным достижением этих артистов можно считать возрождение прекрасной музыки Сальери.

Сейчас на родине Сальери, в итальянском городке Леньяго, близ Венеции, ежегодно проходят фестивали его музыки, на главной площади ему поставили памятник. Здесь, в Америке, музыка Сальери то и дело звучит и по радио, и в концертах. <…> Его музыка ныне востребована даже в Голливуде — в недавно вышедшем кинофильме “Железный человек” именно сальериевскую тему играет на рояле протагонист-злодей. Защищаются все новые диссертации о нем, издаются монографии о его творчестве — Антонио Сальери ныне считается одной из ключевых фигур в развитии оперы XVIII века. И каждый раз в каждой работе непременно упоминается Пушкин и скандал, вызванный его “маленькой трагедией”. Так что где-нибудь на том свете, в аду или в раю, Сальери должен сказать спасибо Пушкину»{388}.

На самом деле, всё пока выглядит весьма неоднозначно: с одной стороны, во всем мире (кроме России) Сальери уже давно реабилитирован, с другой — этот человек раз за разом продолжает представать перед зрителями как композитор, лишенный гениальности, но «пригретый» при австрийском дворе и страшно завидовавший Моцарту.

Пушкинский Сальери вздыхал: «Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет и выше. Для меня так это ясно, как простая гамма». Но он ошибался. Правда есть. А вот чего нет в нашей жизни, так это справедливости. А еще у большинства людей, привычно плывущих по течению и поглощенных своими повседневными проблемами, нет даже малейшего желания узнать эту правду. И в жутком жизненном ритме большинству людей гораздо проще не ломать себе голову какими-то вопросами, а довериться авторитетам. Например тому же Пушкину. Или Шефферу, или Форману, или Жану Ашу Уж они-то знают…

Но, при всем уважении к ним, они не знают. Они тоже плывут по течению, и у них тоже полным-полно своих собственных проблем. А еще им надо придумать интересный сюжет, завлечь читателей (зрителей), получить прибыль. До исторической ли правды им, когда на кону стоят всемирная известность, тиражи, аншлаги и «оскары»? Цель оправдывает средства — таков сейчас закон жизни. И какое им дело до умершего давным-давно человека, который родился «с любовию к искусству», который, «ребенком будучи, когда высоко звучал орган в старинной церкви, слушал и заслушивался», заливаясь слезами, который «отверг рано праздные забавы» и отрекся от всего ради одной лишь Музыки…

В результате сегодня Моцарт стал огромным монументом, а Сальери — не менее талантливый и к тому же куда более востребованный в свое время — превратился в одно из многих имен, затерянных на страницах музыкальных энциклопедий.

Несправедливо всё это!

Но для большинства людей любовь к справедливости — это лишь боязнь испытать несправедливость на себе любимом. И всё же мы надеемся, что данная книга сможет хоть что-то изменить.


ЭПИЛОГ

Л. В. Кириллина в своем очерке задается вопросом:

«Как и почему получилось так, что Сальери безо всякой собственной вины оказался “пасынком истории”? Не судьбы и не фортуны, которая всегда была к нему благосклонна, а именно истории — этой строгой дамы, склонной выносить безапелляционные, но далеко не всегда справедливые приговоры?.. Только ли зловещая легенда об отравлении Моцарта стала причиной не просто забвения, а пренебрежения, презрения и хулы, сведших на нет прижизненную популярность и добрую славу Сальери?»{389}

В самом деле, с Антонио Сальери произошло то, чего не случалось ни с каким другим композитором.

Типичными, по мнению Л. В. Кириллиной, были совсем другие ситуации: например, «воскрешение» после смерти музыки великого или значительного мастера, пребывавшего по той или иной причине в полном забвении, или, наоборот, «справедливое забвение» некогда популярного «музыканта-однодневки», угождавшего вкусам публики и имевшего когда-то громкий успех.

Кто-то считает, что Сальери не был великим мастером, кто-то уверен, что у него, конечно, имеются «опусы, написанные на потребу дня, но о лучших его произведениях этого сказать никак нельзя. Дутой величиной он ни в коем случае не являлся»{390}.

Как говорится, на вкус и цвет…

На наш взгляд, главная проблема Сальери заключается даже не в том, что его имя стало у нас в стране нарицательным (у нас давно вошло в практику наделение таким прозвищем мастера, у которого ремесло явно преобладает над творчеством, либо завистника, который не останавливается ни перед чем, даже перед преступлением). Главная проблема заключается в том, что сочинения Сальери преднамеренно сравниваются с лучшими произведениями Моцарта — и такое соревнование Сальери обычно проигрывает. Или, как выражается Л. В. Кириллина, «ему “помогают” не выиграть»{391}.

Согласимся, мало кто может выдержать подобное сравнение, особенно если сравнивают лучшее из созданного одним человеком просто с чем-то из созданного другим человеком. Да еще при этом это лучшее у одного хорошо известно, а «что-то», созданное другим, известно значительно меньше. Понятно, что тут имеет место магический эффект популярности, признанности и т. д.

Но ведь никто не будет отрицать, что у Моцарта при всей его гениальности были слабые произведения, неудачные и весьма однообразные по своему содержанию. Были у него и небрежные работы, явно сделанные «под заказ». Моцарт, как известно, за три десятилетия создал свыше шестисот произведений различных жанров, и все они просто физически не могут быть столь же совершенны и прекрасны, как, например, его «Волшебная флейта».

С другой стороны, у Сальери, если взглянуть на его творчество непредвзято, «нельзя отнять не только его бесспорных заслуг крупного музыкального деятеля, но и принадлежащего ему по праву места в истории — места, находящегося хотя и не в ряду гениев классической эпохи, однако и не среди последних в сонме ее талантов. Сравнивать его следует, конечно, не с Моцартом, Гайдном и Бетховеном (впрочем, отдельные частные параллели возможны и весьма поучительны), а с такими музыкантами, как Л. Керубини, Г. Л. Спонтини, Дж. Паизиелло, Д. Чимароза. Удачнейшие оперы Сальери, как правило, интереснее и своеобразнее хорошей “массовой” продукции того времени — сочинений его современников В. Ригини, П. фон Винтера, Й. Вайгля»{392}.

Американский музыковед Джон Платофф утверждает, что «Моцарт многому научился у таких композиторов, как Сальери и Паизиелло»{393}.

Он же подчеркивает: «Музыка Сальери и музыка Моцарта стилистически настолько похожи, что только эксперт способен их различить. Чем чаще вы слушаете музыку Сальери и чем глубже вы знакомитесь с творчеством Моцарта, тем яснее становится разница между ними. Но она не столь очевидна. Я бы сказал так: музыка Сальери очень хорошо сконструирована. Чего в ней нет, так это того волшебного воображения, которое Моцарт иногда проявляет. Сальери, по-моему, не достигает уровня лучшей музыки Моцарта. Но большая часть музыки Сальери настолько же хороша, как и часть музыки Моцарта»{394}.

Таково мнение профессионала, и в нем хотелось бы отметить несколько принципиальных моментов: во-первых, профессор Платофф говорит о том, что Моцарт лишь «иногда проявляет» (то есть не всегда); во-вторых, он сравнивает музыку Сальери с уровнем «лучшей музыки Моцарта». Но зададим себе вопрос: а что вообще может сравниться с лучшей музыкой Моцарта? И справедливы ли вообще подобные сравнения, не имеющие общего знаменателя? И может ли вообще быть в подобном деле какой-то общий знаменатель?

М. В. Симкин в своей статье «Научное сравнение Моцарта и Сальери» ссылается на весьма интересный тест. В нем давались десять одноминутных отрывков из музыкальных произведений Моцарта и Сальери, и тестируемые должны были определить композитора. В этот тест была включена самая известная музыка Моцарта, однако тестируемым (а их было более 11 200 человек) пришлось очень тяжело: средний результат — 61 процент правильных ответов, что лишь немного лучше случайного гадания.

Для «элитного» анализа были выбраны восемь самых старых и самых престижных университетов США. Но и в них средний результат составил лишь 62,5 процента правильных ответов.

О чем всё это говорит?

А говорит это лишь о том, что разница между Моцартом и Сальери не столь велика, как бы это кого ни шокировало.

Стендаль писал, сравнивая Моцарта и итальянского композитора XVIII века Доменико Чимарозу: «Мне легче умереть, чем искренне сказать, кого из них я предпочитаю»{395}.

Как видим, Стендаль ставит в один ряд с Моцартом композитора, которого сейчас практически никто не знает. Однако при жизни Чимароза был более популярен, чем Моцарт, хотя и менее популярен, чем Сальери.

В связи с этим М.В. Симкин делает вывод: «Сегодня оперы соперников Моцарта почти не исполняют. Если бы их исполняли, то было бы ясно, что многое из того, что мы считаем “моцартовским”, есть просто общий оперный стиль того времени. Когда тестируемые слышат музыку Сальери, у них словно открываются закупоренные до того уши. “Я думаю, что Сальери недооценен”, — написал один из них. “Я обязательно куплю диск Сальери”, — написал другой. Представление, что Моцарт был титаном, высоко возвышавшимся над своими коллегами-композиторами, есть предрассудок нашего века»{396}.

Пушкин сделал из Сальери поистине трагическую фигуру, которая по глубине переживаний вполне может стоять в одном ряду с Гамлетом, Отелло и королем Лиром. При этом миф о Сальери-отравителе, гениально изложенный поэтом, конечно же сыграл огромную роль в несчастливой посмертной судьбе композитора и его музыкального наследия. Всей силой гения, всем весом своего морального авторитета Пушкин убедил читателей в том, что Сальери — преступник. Но он ошибся. И что теперь делать? Забыть о судьбе реального Антонио Сальери? Не слушать его защитников и оставаться на «классической» точке зрения только потому, что она подкреплена «свидетельством» Пушкина?

Б.С. Штейнпресс в своем очерке «Антонио Сальери в легенде и в действительности» отвечает на эти вопросы однозначно: «Что делать? Только одно — придерживаться исторической истины. Не смешивать драматургию с юриспруденцией. Признать, что убеждение поэта в виновности композитора не доказательство преступления, подобно тому, как художественное изображение мук Бориса Годунова не есть юридическая основа для решения загадки смерти царевича Димитрия»{397}.

Абрам Гозенпуд в «Кратком оперном словаре» пишет: «Исторический Сальери не похож на пушкинского: у него была не “глухая слава”, о которой говорит герой драмы, а известность, в то время превосходившая славу Моцарта»{398}.

Б. С. Штейнпресс не скрывает своего возмущения:

«На протяжении более полутора столетий легенда оплелась густой сетью всевозможных выдумок — столь же колоритных, сколь и неправдоподобных. Рядом с настоящим Антонио Сальери и его поэтическим двойником возникла вульгарная маска, вылепленная из слухов и сплетен, намеков и наветов. Карикатурно-гротескному герою анекдотов, романов и эссе приписываются дополнительные преступления и несусветные мерзости. Расплачиваться за них приходится, однако, реальному и отчасти литературному Сальери. Реальному — поскольку ему автоматически переадресовываются все деяния “третьего” Сальери, извращаются действительные взаимоотношения венского капельмейстера с коллегами, принижаются или вовсе отрицаются его заслуги. Литературному — поскольку, ради якобы исторической достоверности, трагедийный образ “жреца, служителя музыки” отождествляется с тем же анекдотическим Сальери, низводится до уровня ничтожного и пошлого злодея. Таким злодеем, обвиняемым не только в убийстве соперника, но и в умерщвлении собственной супруги, в покушении на жизнь учителя, краже рукописи у вдовы другого учителя, вместе с тем и совратителем своей ученицы, совратителем жены своего коллеги, выступает знаменитый музыкант в ряде произведений современной беллетристики (романы, повести, драмы, стихотворения), на страницах солидных органов литературоведения, равно как и в отдельных книжках о Вольфганге Амадее Моцарте, предназначенных для массового читателя»{399}.

Всё это так. До чего только не договорились отдельные сочинители: у них злодей Сальери и украл рукописи у маэстро Глюка, чтобы потом выдать их за свои, и подстроил поломку кареты своему благодетелю Гассману, который насмерть разбился при падении из экипажа… Безусловно, всё это не только оскорбляет память о композиторе, но и унижает нас самих. И что тут поделаешь, ведь любители музыки у нас в стране по-прежнему не знают произведений Сальери, студенты консерваторий не изучают его творчество, его сочинения не звучат в телеэфире и на радио.

Но, как говорил немецкий музыковед Герман Аберт, автор книги о Моцарте, «задачей историка не является выдача свидетельств о нравственности. Он просто должен придерживаться фактов»{400}.

Нами была предпринята скромная попытка объединить и проанализировать всё то, что было написано о Сальери. Исключительно ради того, чтобы доказать тот факт, что Сальери, безусловно, заслуживает того, чтобы вспоминать о нем не только в связи с пушкинским мифом. Право же, композитор, педагог и человек Антонио Сальери достоин уважения и любви. Он был «судьбой избран», поднялся на максимальную высоту, доступную простому смертному, и заслуживает того, чтобы остаться в истории не только благодаря глупой сплетне, связавшей его имя с преждевременной смертью Вольфганга Амадея Моцарта.

А что же Моцарт?

Он в этом смысле — божественный безумец, счастливая случайность в мире музыки…


ПРОИЗВЕДЕНИЯ АНТОНИО САЛЬЕРИ

I. Театральная музыка (основные сочинения)

1769: «Весталка» (La Vestale) — музыкальная драма, автор либретто неизвестен (Вена)

1770, январь: «Образованные женщины» (Le Donne letterate) — опера-буффа, либретто Джованни Боккерини (Вена)

1770, декабрь: «Невинная любовь» (L'Amore innocente) — пастораль, либретто Джованни Боккерини (Вена)

1771: «Дон Кихот на свадьбе Гамачо» (Don Chisciotte alle Nozze di Gamace) — театральный дивертисмент, либретто Джованни Боккерини по Мигелю Сервантесу (Вена)

1771: «Мода, или Домашний переполох» (La Moda, ossia scompigli domestici) — двухактная опера, либретто Пьетро Чи-претти (Вена)

1771, июнь: «Армида» (Armida) — опера-сериа, либретто Марко Кольтеллини по Торквато Тассо (Вена)

1772, январь: «Венецианская ярмарка» (La Fiera di Venezia) — опера-буффа, либретто Джованни Боккерини (Вена)

1772, май: «Барон старой горы» (Il Barone di Rocca Antica) — опера-буффа, либретто Джузеппе Петроселлини (Вена)

1772, октябрь: «Похищенная бадья» (La Secchia rapita) — героико-комическая опера, либретто Джованни Боккерини по Алессандро Тассони (Вена)

1773, июнь: «Трактирщица» (La Locandiera) — опера-буффа, либретто Доменико Погги по Карло Гольдони (Вена)

1774, октябрь: «Сердечное бедствие» (La Calamita de' cuori) — опера-буффа, либретто Джованни Баттиста Касти и Доменико Погги по Карло Гольдони (Вена)

1775: «Притворная дурочка» (La Finta scema) — опера-буффа, либретто Джованни де Гамерра (Вена)

1778, август: «Признанная Европа» (L'Europa riconosciuta) — опера-сериа, либретто Маттиа Вераци (Милан)

1778, декабрь: «Школа ревнивых» (La Scuola de'gelosi) — опера-буффа, либретто Катерино Маццола (Венеция)

1779: «Талисман» (II Talismano) — опера-буффа, либретто Карло Гольдони, обработка Лоренцо да Понте (Сальери написан только первый акт, а два других — Джакомо Руст) (Милан)

1779: «Неожиданный отъезд» (La Partenza inaspettata) — интермеццо, либретто Джузеппе Петроселлини (Рим)

1780: «Дама-пастушка» (La Dama pastorella) — интермеццо, либретто Джузеппе Петроселлини (Рим)

1781, апрель: «Трубочист» (Der Rauchfangkehrer) — зинг-шпиль, либретто Леопольда фон Ауенбургера (Вена)

1782, декабрь: «Семирамида» (Semiramide) — опера-сериа, либретто Пьетро Метастазио (Мюнхен)

1784, апрель: «Данаиды» (Les Danai'des) — лирическая трагедия, либретто Франсуа дю Рулле и Теодора де Чуди по Раньери де Кальцабиджи (Париж)

1784, декабрь: «Богач на день» (Il Ricco d'un giorno) — опера-буффа, либретто Лоренцо да Понте (Вена)

1785, октябрь: «Пещера Трофонио» (La Grotta di Trofonio) — опера-буффа, либретто Джованни Баттиста Касти (Вена)

1786, февраль: «Сначала музыка, а потом слова» (Prima la musica е poi le parole) — театральный дивертисмент, либретто Джованни Баттиста Касти (Вена)

1786, декабрь: «Горации» (Les Horaces) — лирическая трагедия, либретто Николя Франсуа Гийяра по Пьеру Корнелю (Фонтенбло)

1787, июнь: «Тарар» (Tarare) — пятиактная опера, либретто Пьера Огюстена де Бомарше (Париж)

1788: «Хублай, великий хан татарский» (Cublai, gran Kan de' Tartari) — героико-комическая опера, либретто Джованни Баттиста Касти (Вюрцбург)

1788, январь: «Аксур, царь Ормуза» (Axur, Re d'Ormuz) — пятиактная опера, либретто Лоренцо да Понте по Пьеру де Бомарше (Вена)

1788: «Талисман» (Il Talismano) — новая редакция (Вена)

1789: «Верный пастор» (Il Pastorfido) — трагикомическая драма, либретто Лоренцо да Понте (Вена)

1789: «Цифра» (La Cifra) — опера-буффа, либретто Лоренцо да Понте (Вена)

1790: «Коронация Тарара» (Le Couronnement de Tarare), дополнение к опере «Тарар»

1792: «Каталина» (Catilina) — двухактная опера, либретто Джованни Баттиста Касти, премьера в 1794 году (Дармштадт)

1792: «Мир вверх дном» (// Mondo alia rovescia) — опера-буффа, либретто Катерино Маццола, премьера в 1795 году (Вена)

1795, август: «Гераклит и Демокрит» (Eraclito e Democrito) — опера-буффа, либретто Джованни де Гомерра (Вена)

1795, октябрь: «Пальмира, царица персидская» (Palmira, Regina di Persia) — героико-комическая опера, либретто Джованни де Гомерра по Вольтеру (Вена)

1796, август: «Мавр» (Il Moro) — опера-буффа, либретто Джованни де Гомерра (Вена)

1797: «Три философа» (I tre filosofi) — двухактная опера, либретто Джованни де Гомерра, не исполнялась

1799: «Фальстаф, или Три шутки» (Falstaffo Le tre burle) — опера-буффа, либретто Карло Дефранчески по Уильяму Шекспиру (Вена)

1800, июнь: «Цезарь в Фармакузе» (Cesare in Farmacusa) — героико-комическая опера, либретто Карло Дефранчески по Плутарху (Вена)

1800: «Анджиолина, или Супружество при условии тишины» (L'Angiolina ossia II matrimonio persussurro) — опера-буффа, либретто Карло Дефранчески по Бену Джонсону (Вена)

1801: «Ганнибал в Капуе» (Annibale in Capua) — опера-сериа, либретто Антонио Сографи (Триест)

1802: «Прекрасная дикарка» (La Bella selvaggia) — опера-буффа, либретто Джованни Бертати, не исполнялась

1802: «Негры» (Die Neger) — зингшпиль, либретто Георга Фридриха Трейчке, премьера в 1804 году (Вена)

1807: «Данаиды» (Danaus) — немецкая версия оперы «Данаиды»

II. Сочинения для солистов, хора и оркестра

Оратории

«Давид» (Davide) для солистов, хора и оркестра (1791) — фрагмент

«Иисус в чистилище» (Gesu al limbo) для солистов, хора и оркестра (1803)

«Страсти Господа нашего Иисуса Христа» (La passione di Gesu Cristo) для солистов, хора и оркестра (1776)

«Страшный суд» (Le Jugement dernier) для тенора, хора и оркестра (1787-1788)

«Царь Саул» (Saul) для солистов, хора и оркестра (1791) — фрагмент

Мессы

Месса до мажор для хора а капелла (1767)

Месса ре мажор для хора и оркестра (1788)

Месса до мажор для двойного хора и оркестра (1799)

Месса ре минор для солистов, хора и оркестра (1805)

Месса си-бемоль мажор для солистов, хора и оркестра (1809)

Молитва «Господи, помилуй» до мажор для солистов, хора и оркестра (1812) — часть незавершенной мессы

Молитва «Господи, помилуй» фа мажор для хора и оркестра — фрагмент

Реквиемы

Реквием до минор для солистов, хора и оркестра (1804) Реквием до минор для хора и оркестра (1815-1820) — фрагмент

Псалмы

«Блажен муж, боящийся Господа» (Beatus vir, qui timet Dominum) ре мажор для двух теноров, хора и оркестра

«Славлю Господа» (Confitebor Domine) си-бемоль мажор для хора и оркестра

«Из глубины» (Deprofundis) фа минор для хора, баса и органа (1815)

«Из глубины» (De profundis) соль минор для хора и оркестра (1815)

«Господь сказал» (Dixit Dominus) соль мажор для хора и оркестра

«Хвали, Иерусалим, Господа» (Lauda, Jerusalem, Dominum) до мажор для хора и оркестра (1815)

«Хвалите Господа» (Laudate pueri Dominum) соль мажор для хора, шести голосов и оркестра

«Величит душа моя Господа» (Magnificat) до мажор для хора и оркестра (1815)

«Величит душа моя Господа» (Magnificat) фа мажор для двух частей хора и оркестра (1815)

Литании

Литания фа мажор для солистов, хора и оркестра Литания «Великая суббота» (Sabbato Sancto) си-бемоль мажор для хора а капелла (1820)

Гимны

Гимн преданности церкви (Coelestis urbs Jerusalem) ля-бемоль мажор для хора и оркестра

Гимн «Родители» (Genitori) фа мажор для сопрано, хора и оркестра

Гимн «Я верил в тебя, Господи» (In te Domine speravi) ми-бемоль для двух сопрано и баса (1817)

Гимн «Славься жертва, дар священный» (Tantum ergo) до мажор для двойного хора, двух кларнетов, четырех горнов, четырех труб, литавр, контрабаса и органа

Гимн «Славься жертва, дар священный» (Tantum ergo) до мажор для хора, двух гобоев, двух фаготов, четырех труб, литавр и органа

Гимн «Славься жертва, дар священный» (Tantum ergo) до мажор для хора, двух труб, литавр и органа

Гимн «Славься жертва, дар священный» (Tantum ergo) фа мажор для сопрано и струнных инструментов (1768)

Гимн «Тебе, Бога, хвалим» (Те Deum) до мажор для солистов, хора и оркестра (1819)

Гимн «Тебе, Бога, хвалим» (Те Deum) ре мажор для хора и оркестра (1790)

Гимн «Тебе, Бога, хвалим» (Те Deum) ре мажор для двойного хора и оркестра (1799)- новая версия гимна 1790 года

III. Камерно-инструментальная музыка

Симфонии, увертюры и вариации

Симфония Ре мажор «День именинный» (Il Giorno onomastico) (1775)

Симфония Ре мажор «Венецианка» (La Veneziana) — построена из увертюр к операм «Школа ревнивых» и «Неожиданный отъезд»

Три менуэта для оркестра

26 вариаций на тему «Испанской фолии» (La Follia di Spagna) для оркестра (1815)

Аллегретто Ре мажор для оркестра

Увертюра «Фраскатанка» (La Frascatana)

Фрагменты симфонии (увертюра) соль мажор

Инструментальный фрагмент для фагота и струнных инструментов

Концерты

Концерт Ре мажор для скрипки, гобоя и виолончели с оркестром (1770)

Концерт До мажор для органа с оркестром (1773)

Концерт До мажор для фортепиано с оркестром (1773)

Концерт Си-бемоль мажор для фортепиано с оркестром (1773)

Концерт До мажор для флейты и гобоя с оркестром (1774)

Концертино Соль мажор для флейты, гобоя и струнных инструментов (1777)

Серенады

«Маленькая серенада» (Picciola Serenata) си-бемоль мажор для двух гобоев, двух фаготов и горна (1778)

Серенада Си мажор для двух кларнетов, двух фаготов, двух горнов и контрабаса

Серенада До мажор для двух флейт, двух гобоев, двух фаготов, двух горнов и контрабаса (альтернативная версия серенады си-бемоль мажор для семи инструментов)

Серенада Фа мажор для двух флейт, двух гобоев, двух фаготов, двух горнов и контрабаса

Марши

11 маршей для оркестра (1804)

Марш для духового оркестра «Запечатлелись в сердцах ваших, братья» (Prdgt tiefin eure Herzen, Briider)

«Парадный марш» (Parademarsch) до мажор для духового оркестра

Марш «Ландвер» (Die Landwehr) (1809)

Марш до мажор в честь Гассмана (1820)

Другие сочинения

Музыкальная кассация до мажор для двух гобоев, двух английских рожков, двух фаготов и двух горнов

Три трио соль мажор, ми-бемоль мажор и до мажор для двух гобоев и фагота

«Гармония в ночном храме» (Armonia per un tempio della notte) ми-бемоль мажор для двух гобоев, двух кларнетов, двух фаготов и двух горнов (1795)

Четыре гармонических скерцо для струнного квартета

Фуга для струнного квартета

Фуга для трех инструментов

Фуга До мажор для двух инструментов (1818)

Фуга Ми-бемоль мажор для двух инструментов

Шесть маленьких пьес для фортепиано

Шесть пьес для гитары

Кроме того, Антонио Сальери написал музыку для шести балетов, создал 14 градуалов (песнопений), 32 оффертория (песнопений для обряда приношения даров) и множество других произведений.


ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА АНТОНИО САЛЬЕРИ

1750, 18 августа — в городке Леньяго у Антонио Сальери и Анны Марии Скакки родился сын, которого назвали Антонио.

1754, 22 апреля — родилась Ева Мария Терезия Хельферсторфер, будущая жена Сальери и мать его детей.

1756, 27 января — в Зальцбурге родился Иоганнес Вольфганг Готлиб Моцарт (позднее имя Готлиб было заменено на его латинский эквивалент Amadeus — Амадей).

1763, 23 февраля — у Антонио Сальери умерла любимая мать.

1764, 27 ноября — умер отец Сальери.

1765 — Сальери переехал жить в Венецию, в дом Джованни Мочениго, состоятельного мецената и любителя музыки. В том же возрасте начал петь в хоре собора Святого Марка.

18 августа — умер император Франц I.

1766, 15 июня — Сальери вместе с Флорианом Леопольдом Гассманом прибыл в Вену.

1768 — написал свою первую оперу «Весталка» (утрачена).

1769 — начал работать в театре в качестве ассистента Гассмана. Вскоре он уже имел должность клавесиниста-концертмейстера придворного оперного театра.

1770, январь — в Вене состоялась премьера оперы Сальери «Образованные женщины».

Декабрь — поставлена опера «Невинная любовь».

1777, январь — поставлен театральный дивертисмент «Дон Кихот на свадьбе Гамачо».

Весна — премьера оперы «Мода, или Домашний переполох».

2 июня — премьера оперы «Армида».

1772, 29 января — премьера оперы «Венецианская ярмарка».

12 мая — премьера оперы «Барон старой горы».

12 октября — премьера оперы «Похищенная бадья».

1773, 8 июня — премьера оперы «Трактирщица».

1774, 21 января — умер Флориан Леопольд Гассман, и его место первого капельмейстера императорской капеллы получил композитор Йозеф Бонно. Сальери досталась должность придворного композитора камерной музыки и заместителя капельмейстера итальянской оперы в Вене.

11 октября — премьера оперы «Сердечное бедствие».

1775, 9 сентября — премьера оперы «Притворная дурочка».

10 октября — Сальери женился на Терезии Хельферсторфер.

1776, март — в Вене закрыли итальянскую оперу, и Сальери отправился в длительную гастрольную поездку по Италии.

1777, 9 января — родился первый ребенок Сальери — дочь Йозефа Мария Анна (умерла в 1834 году).

1778, 3 августа — в Милане открылся заново отстроенный после пожара оперный театр, известный сейчас под названием «Ла Скала». На открытии была представлена опера Сальери «Признанная Европа».

9 августа — родился второй ребенок Сальери — дочь Франциска Ксаверия Антония (умерла в 1837 году).

Декабрь — в Венеции состоялась премьера оперы «Школа ревнивых».

1779, 21 августа — в Милане состоялась премьера оперы «Талисман».

1780, осень — в Риме состоялась премьера оперы «Дама-пастушка».

29 ноября — умерла императрица Мария Терезия, вдова императора Франца I. Трон занял ее старший сын Иосиф I.

1781, 10 марта — родился третий ребенок Сальери — дочь Франциска Антония (умерла в 1796 году от пневмонии).

30 апреля — в Вене состоялась премьера зингшпиля «Трубочист».

1782, 12 апреля — умер поэт и либреттист Пьетро Метастазио.

18 сентября — родился первый и единственный сын Сальери — Алоис Энгельберт (умер в 1795 году).

Декабрь — в Мюнхене состоялась премьера оперы Сальери «Семирамида» на либретто Пьетро Метастазио.

1784, 26 апреля — в Париже состоялась успешная премьера оперы «Данаиды». Авторство Сальери было разглашено Глюком лишь после тринадцатого представления. Лето — родился пятый ребенок Сальери — дочь Мария Анна Терезия (умерла в том же году).

6 декабря — премьера оперы «Богач на день» на либретто Лоренцо да Понте.

1785, 12 октября — премьера оперы «Пещера Трофонио».

1786, 7 февраля — в Шёнбруннском дворце состоялась премьера театрального дивертисмента Сальери «Сначала музыка, а потом слова». Это был очный поединок Сальери и Моцарта, который одновременно представлял свой зингшпиль «Директор театра». Опера Сальери была встречена аплодисментами восторженной публики, а зингшпиль Моцарта провалился. Родился шестой ребенок Сальери — дочь Элизабета Йозефа (умерла в 1794 году от кори).

1 мая — в Вене состоялась премьера оперы Моцарта «Свадьба Фигаро».

7 декабря — премьера оперы Сальери «Горации» в Фонтенбло.

1787, 29 января — оперу Сальери «Горации» играли в Версале.

28 мая — умер Леопольд Моцарт, отец Вольфганга Ама дея Моцарта.

8 июня — в Париже состоялась премьера оперы Сальери «Тарар» на либретто Бомарше.

29 октября — премьера оперы Моцарта «Дон Жуан» в Праге.

15 ноября — умер композитор Кристоф Виллибальд Глюк, и Сальери взял на себя заботу о детях своего учителя.

1788, 8 января — в Вене состоялась премьера оперы Сальери «Аксур, царь Ормуза».

15 апреля — умер Йозеф Бонно, и его место первого капельмейстера императорского двора получил Антонио Сальери, занимавший его до 1824 года. Сальери стал президентом учрежденного Гассманом Музыкального общества (в 1795 году он стал именоваться его вице-президентом, но благотворительными концертами общества руководил до 1818 года). Закончена героико-комическая опера «Хублай, великий хан татарский». Родился седьмой ребенок Сальери — дочь Катарина (умерла в 1849 году).

1789, 14 июля — в Париже была взята Бастилия. Началась Великая французская революция.

1790, 20 февраля — умер император Иосиф II, и на трон взошел его брат Леопольд II.

Родился восьмой ребенок Сальери — дочь Терезия Генрика (умерла в 1791 году).

1791, 30 сентября — в Вене состоялась премьера оперы Моцарта «Волшебная флейта».

5 декабря — умер Вольфганг Амадей Моцарт.

1792, 1 марта — умер император Леопольд II, и на трон взошел Франц II.

Лето — закончена опера «Мир вверх дном» (ее премьера состоялась 13 января 1795 года в Бургтеатре).

10 августа — во Франции пала монархия, короля и королеву заключили под стражу.

Сентябрь — Австрия и Пруссия объявили войну Франции.

1793 — Сальери начал давать уроки 22-летнему Людвигу ван Бетховену (они продолжались до 1809 года).

1795, 14 января — в Вене состоялась премьера оперы Сальери «Пальмира, царица персидская».

13 августа — премьера оперы «Гераклит и Демокрит».

1796, 7 августа — премьера оперы «Мавр».

1797 — Сальери сочинил оперу «Три философа», но она не исполнялась.

1799, 3 января — премьера оперы «Фальстаф, или Три шутки».

18 мая — умер Пьер Огюстен Карон де Бомарше.

10 ноября — в результате государственного переворота во Франции к власти пришел Наполеон Бонапарт.

1800, 2 июня — в Вене состоялась премьера оперы Сальери «Цезарь в Фармакузе».

22 октября — премьера оперы Сальери «Супружество при условии тишины».

1801, апрель — опера Сальери «Ганнибал в Капуе» впервые поставлена при открытии «Театра нуово» в Триесте.

30 июня — умерла оперная певица Катарина Кавальери, любимая ученица Сальери.

1802 — написана опера «Прекрасная дикарка» (при жизни автора не исполнялась).

1804, 16 мая — Наполеон провозглашен императором французов.

Август — Сальери, прекративший создавать оперы, вдруг написал «Реквием», который через много лет прозвучит на его собственных похоронах.

10 ноября — в Вене состоялась премьера зингшпиля Сальери «Негры». Это фактически стало финалом творческой деятельности композитора.

1805, 14 ноября — войска Наполеона вошли в Вену.

1806, 6 августа — Франц II объявил о сложении с себя титула императора Священной Римской империи.

1807, 30 апреля (или 30 мая) — умерла жена Антонио Сальери.

1809, 15 октября — подписание Венского мирного договора после разгрома австрийской армии Наполеоном.

1810, 1 апреля — венчание Наполеона и Марии Луизы Австрийской, дочери императора Франца II.

1812, июнь — Сальери взял к себе на бесплатное обучение пятнадцатилетнего Франца Шуберта.

1814—1815 — Сальери играл важную роль в развитии Общества друзей музыки, основанного в 1812 году Йозефом фон Зоннляйтнером. Он возглавлял хоровое отделение этого общества.

1815, 21 января — дирижировал концертом на торжественной церемонии, организованной Талейраном в Вене в память о «невинно убиенных» Людовике XVI и Марии Антуанетте.

Июль — вернувшийся на трон Людовик XVIII произвел Сальери в кавалеры ордена Почетного легиона.

20 августа — Сальери выступил в поддержку Джузеппе Карпани, автора книги о Гайдне, в деле о плагиате со стороны молодого Стендаля.

1816 — стал членом французской Королевской академии изящных искусств.

16 июня — отметил пятидесятилетие своей творческой деятельности в Вене, и император наградил его золотой медалью.

1817 — начал руководить Венской певческой школой, которая затем была преобразована в Венскую консерваторию.

1821 — обратился к императору с просьбой об отставке, но та была принята лишь через три года.

1822, май — семья Ференца Листа переехала в Вену, и десятилетний виртуоз тут же поступил на обучение к Сальери.

1824, октябрь — у Сальери проявились симптомы паралича ног, и он был вынужден лечь в загородную клинику. Ему оформили персональную пенсию с полным сохранением его придворного жалованья.

1825, 7 мая — Антонио Сальери умер в Вене в возрасте семидесяти четырех лет.


БИБЛИОГРАФИЯ

Angermüller R. Antonio Salieri. Fatti e Documenti. Legnago, 1985.

Barbedette H. Fr.Schubert: sa vie, ses oeuvres, son temps. Paris, 1865.

Beaumarchais P. А. С de. Oeuvres complètes de Caron de Beaumarchais. T. II. Paris, 1809.

Biggi Parodi E. Catalogo tematico delle opere teatrali di Antonio Salieri. Lucca, 2005.

Blom E. Mozart's Death // «Music and Letters». Vol. XXXVIII. №4. October 1957.

BragaA. Antonio Salieri tra mito e storia. Bologna, 1963.

Braunbehrens V. Salieri. Ein Musiker im Schatten Mozarts? Eine Biographic Munchen, 1992.

Braunbehrens V. Maligned Master: the Real Story of Antonio Salieri. New-York, 1992.

Braunbehrens V. Salieri dans l'ombre de Mozart. Paris, 1989.

Burdoni P. Mozart und Salieri. Partner oder Rivalen? Vienna, 2008.

BusseniusA. Anton Salieri. Eine Biographic Kassel, 1855.

Calvocoressi M. D. Franz Liszt. Paris, 1832.

Castil-Blaze. Theatres lyriquesde Paris. T. I. Paris, 1855.

Castil-Blaze. L'Académie royale de musique // Revue de Paris. T.XLV Paris, 1837.

Clement F. Les musiciens célèbres depuis le 16ème siècle jusqu'à nos jours. Paris, 1868.

Davies P. Mozart's illnesses and death // Journal of the Royal Society of Medicine. Volume 76. September 1983.

Delia Corte A. Un italiano all'estero: Antonio Salieri. Torino, 1936.

Delia Corte A. Delia vita e delle Opere di Antonio Salieri. Torino, 1936.

Delia Croce V., Blanchetti F. II caso Salieri. Torino, 1994.

Desnoiresterres G. Gluck et Piccinni: La musique francaise au XVIIIe siècle. 1774-1800. Paris, 1872.

Dietz M. Salieri // Allgemeine Deutsche Biographie (ADB). Band 30. Leipzig, 1890.

DratwickiA. Mozart. Paris, 2006.

Edler von Mosel I. F. Ober das Leben und die Werke des Anton Salieri. Vienna, 1827.

Fauconnier B. Beethoven. Paris, 2010.

Fenlon I. How good was he? // London Review of Books. Vol. 22. № 13. July 6, 2000.

Fétis F. J. Biographie universelle des musiciens. T. VII. Paris, 1870.

Garderon С Bibliographic musicale de la France et de l'étranger. Paris, 1822.

Goschler I. Mozart: vie d'un artiste chrétien au XVIIIe siècle. Paris, 1857.

Greither A. Legenden um Mozart oder: wie sein Leben und Leiden falsch verklärt wird // Jahrbuch der Bayerischen Staatsoper. München, 1986.

Hermann A. von. Antonio Salieri. Eine Studie zur Geschichte seines kunstlerischen Wirkens. Wien, 1897.

Hofmann M. Histoire de l’opéra. Paris, 1967.

Jouvin B. Hérold: sa vie et ses oeuvres. Paris, 1868.

Jullien A. La cour et l’opéra sous Louis XVI: Marie-Antoinette et Sacchini, Salieri, Favart et Gluck. Paris, 1878.

Karabits K. Un pari inou'i: Mozart et Salieri ou du «post-moderne». Lyon, 2010.

Kerner D. Mozart als Patient. Mainz, 1956.

London H. С. R. 1791 — Mozart's last year. New York, 1990.

Lechevalier B. Le cerveau de Mozart. Paris, 2003.

Lomenie L.L. de. Beaumarchais and his times: Sketches of French society in the eighteenth century from unpublished documents. New York, 1857.

Maimer J. Esquisses musicales et souvenirs de voyage. T. I. Paris, 1838.

Massin B. Mozart: les chemins de L’Europe. Strasbourg, 1997.

Mémoires de Lorenzo d'Aponte, poète vétitien, collaborates de Mozart. Paris, 1860.

Neumann W. Anton Salieri. Eine Biographie. Cassel, 1855.

Niedermüller P. Salieri // Neue Deutsche Biographie (NDB). Band 22. Berlin, 2005.

Oulibicheff A. D. Nouvelle biographie de Mozart, suivie d'un aperçu générale de la musique. T. I. Moscou, 1843.

Oulibicheff A. D. Beethoven: les critiques et les glossateurs. Leipzig-Paris, 1857.

Puech P.-F. Mozart, une enquete hors du commun. Maison Rhodanienne, 1993.

Reminiscences of Michael Kelly. Vol. I. London, 1826.

Rice J. A. Antonio Salieri and Viennese Opera. Chicago, 1998.

Ritter W. Wurde Mozart ermordet? Frankfurt-am-Main, 1989.

Solomon M. Mozart: une vie. New York, 1995.

Stafford W. The Mozart Myths: A Critical Reassessment. Stanford, 1993.

Swenson E. E. Antonio Salieri: a documentary biography. Ann Arbor (MI), 2002.

Thayer A. W. Salieri: Rival of Mozart. Kansas City, 1989.

Weber J. W. A. Mozart // Revue Germanique. T. XII. Paris, 1860.

Аберт Г. В. А. Моцарт (пер. с нем.). М., 1988.

Белый А. А. «Моцарт и Сальери» А. С. Пушкина // Литературная учеба. 1991. № 3.

Бетховен Л. Письма, 1787-1811. М., 1970.

Бонды С. М. О Пушкине. Статьи и исследования. М., 1983.

Браудо Е. М. Моцарт и Сальери // Орфей. Кн. I. Пг., 1922.

Брион М. Повседневная жизнь Вены во времена Моцарта и Шуберта (пер. с фр.). М., 2009.

Брион М. Моцарт (пер. с фр.). М., 2007.

Вайсенштайнер Ф. Жены гениев (пер. с нем.). М., 2008.

Вейс Д. Убийство Моцарта (пер. с англ.). М., 1991.

Вельш Р. Жена Моцарта (пер. с нем.). СПб., 2002.

Волков А. Семь смертных грехов Антонио Сальери. К 250-летию со дня рождения композитора. 17.08.2000 (http://www.ng.ru/culture/2000-08-17/6_salieri.html)

Гейне Э. В. Кто убил Моцарта? Кто обезглавил Гайдна? (пер. с нем.). Новосибирск, 2002.

Гозенпуд А. Краткий оперный словарь. Киев, 1986.

Грандель Ф. Бомарше (пер. с фр.). М., 1985.

Кенигсберг А. К. Людвиг ван Бетховен. Л., 1970.

Кириллина Л. В. Пасынок истории (к 250-летию со дня рождения Антонио Сальери) // Музыкальная академия. 2000. №3.

Кириллина Л. В. Бетховен и Сальери // Старинная музыка. 2000. № 2(8).

Корти М. Моцарт и Сальери. СПб., 2005.

Кремнев Б. Г. Франц Шуберт. М., 1964.

Кремнев Б. Г. Моцарт. М., 1958.

Кронберг А. И. Моцарт//Атеней. Журнал критики, современной истории и литературы. М., 1858. Май-июнь.

Кушнер Б. В защиту Антонио Сальери // Вестник (Балтимор). 1999. № 14-19 (221-226).

Лаврин А. П. Хроники Харона. Энциклопедия смерти. М., 1995.

Материалы для биографии А. С. Пушкина (изд. П. В. Анненкова). Т. I. СПб., 1855.

Мессерер А. Скандал и слава. Моцарт и Сальери // Чайка. 2011. №23 (202).

Мёрике Э. Моцарт на пути в Прагу (пер. с нем.). СПб., 2002.

Моцарт. Истории и анекдоты, рассказанные его современниками (пер. с нем.). М., 2007.

Нечаев С.Ю. Вена. История. Легенды. Предания. М., 2010.

Пог Д., Спек С. Классическая музыка для «чайников». Краткий справочник. М., 2007.

Порфирьева А. Л. Сальери // Музыкальный Петербург. Энциклопедический словарь. XVIII век. Кн. 3. СПб., 1999.

Ридли Дж. Фримасоны (пер. с англ.). М., 2007.

Самин Д. К. Сто великих композиторов. М., 2012.

Симкин М. В. Научное сравнение Моцарта и Сальери // Химия и жизнь. 2011. № 12.

Смолин Г. Гений и злодейство // Вокруг света. 2006. № 1 (2784).

Черная Е. С Моцарт и австрийский музыкальный театр. М., 1963.

Шаляпин Ф. И. Маска и душа. Мои сорок лет на театрах. М., 2005.

Штейнпресс Б. С. Антонио Сальери в легенде и действительности // Очерки и этюды. М., 1979.

Штейнпресс Б. С. Миф об исповеди Сальери // Советская литература. 1963. № 7.

Штейнпресс Б. С. Новый вариант старой легенды // Советская музыка. 1954. № 11.

Шустер Г. Тайные общества, союзы и ордена. Т. II. СПб., 1907.


ИЛЛЮСТРАЦИИ

Сальери

Сальери
Сальери

Антонио Сальери. 1802 г.

Сальери

Последняя страница брачного контракта Антонио Сальери, датированного 10 октября 1774 года

Сальери

Флориан Леопольд Гассман

Сальери

Вольфганг Амадей Моцарт

Сальери

Кристоф Виллибальд Глюк

Сальери

Пьер Огюстен Бомарше

Сальери

Моцарт и Сальери. Художник В. Л. Фаворский

Сальери

Моцарт и Сальери. Художник М. А. Врубель. 1883 г.

Сальери

Партитура «Реквиема» Сальери. Вена, август 1804 г.

Сальери

Здание Театра Сальери в Леньяго

Сальери

Бюст Сальери перед зданием театра в Леньяго

Сальери

Музей Антонио Сальери в Леньяго

Сальери

Рояль Сальери

Сальери

Императрица Мария Терезия. Художник М. ван Мейтенс. 1759 г.

Сальери

Император Иосиф II. Художник Г. Декер

Сальери

Джованни Паизиелло

Сальери

Лоренцо да Понте

Сальери

Пьетро Метастазио

Сальери

Вид Вены

Сальери

Венский Бургтеатр

Сальери

Представление в Венском оперном театре

Сальери

Вступление Наполеона в Вену 14 ноября 1805 года

Сальери

Вена. Собор Святого Стефана. Художник Р. Р. фон Альт. 1832 г.

Сальери

Йозеф Франц Вайгль

Сальери

Людвиг ван Бетховен

Сальери

Ференц Лист

Сальери

Итальянская марка, посвященная 250-летию со дня рождения Сальери

Сальери

Мемориальная доска на доме, в котором родился Антонио Сальери. Леньяго

Сальери

Бюст Сальери в здании Парижской оперы. Скульптор Л. Ф. Шабо

Сальери

Памятная звезда Антонио Сальери перед Венским оперным театром

Сальери

Могила Антонио Сальери


Сальери

Примечания

1

Игнац Франц Эдлер фон Мозель (Mozel) (1772-1844) — библиотекарь императорского двора в Вене, близкий друг Сальери в последние годы жизни. Он тщательно записывал его мысли и воспоминания, изучал партитуры, читал корреспонденцию. Всё это он делал с целью составить первую биографию композитора, которая была опубликована через четыре года после смерти Сальери. Свидетельства фон Мозеля заслуживают серьезного отношения, поскольку основаны на личных впечатлениях. Однако следует признать, что фон Мозель был страстным апологетом Сальери, стремившимся защитить его репутацию в то время, когда даже самые известные его произведения начали постепенно сходить со сцены.

2

Джованни Баттиста (Джамбаттиста) Мартини (Martini) (1706—1784) — монах-францисканец, знаменитый теоретик и историк музыки, певец, скрипач и клавесинист.

3

Бассо континуо (ит. basso continuo, букв. — непрерывный бас) — генерал-бас или цифрованный бас. Это нижний, басовый голос музыкальной пьесы с цифрами, обозначающими созвучия в верхних голосах. Время его распространения (1600—1750 годы) часто называют эпохой генерал-баса. С термином «генерал-бас» связана практика записи аккомпанемента с мелодическим голосом, а также исполнительская практика игры по цифрованному басу на органе и клавесине.

4

Джованни Баттиста Пешетти (Pescetti) (ок. 1704 — ок. 1766) — итальянский органист, клавесинист, композитор, ученик Антонио Лотти. В 1726-1737 годах ставил почти ежегодно по одной своей опере в Венеции, а потом жил в Лондоне, где также написал несколько опер. С 1762 года жил в Венеции.

5

Флориан Леопольд Гассман (Gassmann) (1729—1774) — композитор родом из Богемии (Чехия), ученик падре Мартини. Первоначально работал в Италии, позже обосновался при венском дворе. В 1771 году организовал первое в мире музыкальное общество «Tonkünstler-Sozietat», которое занималось поддержкой композиторов и организацией благотворительных концертов.

6

Иосиф II Габсбург (1741—1790) после смерти в 1765 году своего отца, императора Священной Римской империи Франца I, стал соправителем матери, бывшей до этого королевой Венгрии и Чехии.

7

Кристоф Виллибальд Глюк (Gluck) (1714-1787) — выдающийся немецкий композитор, автор оперной реформы в русле эстетики классицизма. Его идея подчинения музыки законам поэзии и драмы оказала огромное влияние на музыкальный театр XIX—XX веков.

8

Пьетро Метастазио (Metastasio) (настоящая фамилия — Трапасси) (1698—1782) — знаменитый итальянский поэт и автор либретто для опер. Работал в Вене с 1729 года. Сочинил несколько десятков либретто, на которые писали музыку Гендель, Глюк, Сальери, Моцарт и другие композиторы.

9

Просодия — учение об ударении, тоне, интонации. Это слово может рассматриваться как синоним понятия «ритмика».

10

Марко Кольтеллини (Coltellini) (1724—1777) — итальянский поэт, либреттист и издатель, умерший в Санкт-Петербурге.

11

Торквато Тассо (Tasso) (1544—1595) — один из крупнейших итальянских поэтов XVI века.

12

Йозеф или Джузеппе Бонно (Bonno) (1711—1788) — австрийский композитор итальянского происхождения.

13

«Тафта» — разновидность глянцевой плотной тонкой ткани полотняного переплетения из туго скрученных нитей шелка, хлопка или другого сырья. Само слово «тафта» — персидского происхождения и означает «сотканное».

14

Джон А. Райе в своей книге «Антонио Сальери и венская опера» дает следующее пояснение: обычный дукат равнялся 254 крейцерам, имперский дукат — 256 крейцерам, а кремницкий (отчеканенный в Кремнице) дукат — 258 крейцерам. Дукаты выпускали во многих странах, в том числе и в Священной Римской империи. Германский дукат с 1559 года стал основной золотой монетой империи. Крейцер же был серебряной монетой, которая в XVIII веке стала медной. Дукат был равен 4,22 гульдена. Гульдены чеканились в Германии с XIV века. Для сравнения: годовой оклад главного хирурга венской больницы равнялся 1200 гульденов (или 284 дуката), а простая служанка получала в год не больше 40 гульденов.

15

Детская смертность в те времена была очень высокой, и только один ребенок из трех доживал до трех лет. Например, родители Вольфганга Амадея Моцарта, Леопольд и Анна Мария Моцарт, имели семерых детей, из которых пятеро умерли в раннем детстве. Четверо из шести детей Моцарта и его жены Констанцы (урожденной Вебер) также умерли в раннем детстве. У родителей Франца Шуберта было 14 детей, из которых девять умерли в младенчестве. Подобные примеры можно продолжать до бесконечности.

16

Возникновение Венской оперы относится к середине XVI1 века, когда при дворе австрийского императора состоялись первые оперные представления итальянской труппы. Со второй половины столетия оперные спектакли, исполнявшиеся придворной труппой, шли на сценах различных театров. Основу репертуара составляли итальянские оперы. Для Марии Терезии театр был одним из элементов придворной жизни, а вот Иосиф II решился на реформирование театра, пытаясь сделать из него средство культурного объединения различных народов своей империи.

17

3ингшпиль (Singspiet) — по-немецки «игра с пением».

18

Бургтеатр (Burgtheater) — придворный театр в венском Хофбурге (резиденция австрийских Габсбургов). Основан в марте 1741 года указом императрицы Марии Терезии. В течение XVIII—XIX веков был одним из наиболее престижных театров германоязычного мира. В октябре 1888 года театр был переведен в новое здание на Рингштрассе.

19

После этого опера не ставилась, как полагают, из-за исключительно сложного, характерного для операсериа (серьезной оперы) того времени, вокального письма, рассчитанного на виртуозов-кастратов. 7 декабря 2004 года, после растянувшейся почти на три года реконструкции, театр вновь был открыт этой оперой Сальери. Хотя произведение не ставилось в течение столь длительного времени, в Ла Скала хранилось репринтное издание партитуры «Признанной Европы», оригинал которой находится в библиотеке театра. Премьера новой «Признанной Европы» транслировалась по телевидению и сейчас доступна на DVD.

20

Джованни Баттиста Саммартини (Sammartini) (ок. 1701 — ок. 1775) — итальянский композитор, один из главных представителей галантного стиля, переходного между барокко и стилем классической эпохи. Родился в Милане, где служил органистом в нескольких соборах и был руководителем герцогской капеллы. Автор нескольких опер, месс, симфоний, множества струнных квартетов и квинтетов, около двухсот трио-сонат. Глюк брал у него уроки в период между 1737 и 1741 годами.

21

Георг Фридрих Гендель (Handel) (1685—1759) — немецкий композитор, большую часть жизни работавший в Англии. Наряду с Бахом — крупнейший представитель эпохи барокко в музыке и, по общему мнению, одна из величайших фигур в истории мирового музыкального искусства.

22

Пастиччо (ит. pasticcio, букв. — паштет; перен. — смесь) — опера, музыка которой заимствована из созданных ранее опер или специально написана несколькими композиторами.

23

Жан Филипп Рамо (Rameau) (1683-1764) — знаменитый французский органист, композитор и теоретик музыки. Автор нескольких десятков сценических сочинений — опер, опер-балетов и пасторалей. Прославился в клавесинной музыке.

24

Никколо Винченцо Пиччини (Piccini) (1728— 1800) — знаменитый итальянский композитор, представитель неаполитанской оперной школы. Автор опер «Зенобия», «Александр в Индии» и др. В 1776 году приехал в Париж, где на стихи Мармонтеля им была написана опера «Роланд». Однако в то время во Франции господствовали оперы Глюка, и его поклонники начали вредить операм Пиччини. Тем не менее он стал во главе итальянской труппы в Парижской опере, а его сочинение «Чеккина, или Добрая дочка» имело огромный успех.

25

Джакомо Руст (Rust) (1741-1786) — итальянский композитор.

26

Бальдассаре Галуппи (Galuppi) (1706—1785) — итальянский композитор по прозвищу Буранелло, капельмейстер собора Святого Марка в Венеции. Двадцать опер написал на либретто Карло Гольдони, который сказал как-то, что Галуппи «среди музыкантов то же, что Рафаэль среди художников». ( Творческие портреты композиторов: популярный справочник. М., 1989. С. 107.)

27

Раньери де Кальцабиджи (Calcabigi) (1714-1795) — итальянский либреттист, с 1750 года живший и работавший в Париже. Его перу принадлежат либретто опер Глюка «Орфей и Эвридика», «Альцеста» и «Парис и Елена».

28

Кастиль-Блаз (настоящие имя и фамилия — Франсуа Анри Жозеф Блаз) (1784-1857) — французский музыкальный критик, либреттист, композитор.

29

Винченцо Ригини (Righini) (1756-1812) — итальянский композитор, примкнувший впоследствии к немецкой школе. Был капельмейстером при итальянской комической опере в Вене и музыкальным директором в Берлинском королевском театре. Написал несколько опер и огромное количество песен.

30

Паскуале Анфосси (Anfossi) (1727—1797) — итальянский композитор и капельмейстер. Написал около семидесяти шести опер, множество ораторий и различной церковной музыки.

31

Граф Франц фон Орсини Розенберг (1726—1795) — главный интендант (директор) императорских театров.

32

Эта кантата, написанная совместно Сальери, Моцартом и неким Cornetti, считается утерянной. Факт ее написания принято считать важным доказательством дружеских отношений между двумя композиторами. Кто стоит за псевдонимом Cornetti, до сих пор неизвестно. Название кантаты намекает на партию Офелии в опере Сальери «Пещера Трофонио», которую исполняла Сторэйс (она же Анна Селина Стораче).

33

Джованни Баттиста Касти (Casti) (1721 — 1803) — итальянский поэт, состоявший на службе у императора Иосифа II. После его смерти жил во Флоренции и Париже.

34

«Так поступают все женщины» — опера В. А. Моцарта, поставленная в 1790 году в венском Бургтеатре.

35

Муцио Клементи (Clementi) (1752-1832) — итальянский композитор, пианист и педагог, живший преимущественно в Англии. Усовершенствовал фортепианную механику, став основателем и совладельцем фабрик музыкальных инструментов. Прозван современниками «отцом фортепианной музыки».

36

Николя Франсуа Гийяр (Guillard) (1752— 1814) — французский либреттист, работавший с Глюком, Саччини и другими известными композиторами.

37

От брака с Мари Терез Виллермолаз (1753—1816) Бомарше имел дочь — Амели Эжени де Бомарше (1777—1816).

38

В связи с этим Марио Корти делает предположение: «Интересно, мог ли Пушкин знать о существовании оперы Сальери, пародирующей образ великого Петра? Может быть, он написал пьесу “Моцарт и Сальери” в отместку за его, Сальери, издевательское отношение к Петру, столь почитаемому Пушкиным? Эта теория, теория о том, что Пушкин мог написать пьесу “Моцарт и Сальери”, чтобы отомстить за сатиру на Петра Великого, показалась мне страшно привлекательной. И я, подражая Пушкину, придумал такие строки:

Мне не смешно, когда

Сальери в пылкой злобе

Тревожит тень Великого Петра». (Корти М. Указ. соч. С. 124.)

Впрочем, Марио Корти сам называет это свое предположение «гипотезой ради гипотезы». При этом он отмечает, что сделал его исключительно для того, «чтобы показать, что иногда человек способен закрывать на всё глаза ради красивой теории, красного словца или сюжета». (Там же.)

39

Сальери не был заменен Вайглем. Он руководил императорской капеллой до самой своей смерти, а его преемником на этом посту в 1824 году стал композитор и дирижер Йозеф Эйблер (1765-1846). Последний с 1804 года был заместителем Сальери. После этого капеллу возглавляли исключительно австрийские музыканты, а закончилась ее история в 1918 году вместе с крушением габсбургской монархии.

40

Джованни де Гамерра (Gamerra) (1742—1803) — итальянский либреттист, известный тем, что создал итальянскую версию «Волшебной флейты» Шиканедера и Моцарта.

41

Эта симфония, впервые исполненная 7 апреля 1805 года, изначально была написана Бетховеном в честь Наполеона, его судьбы и героической деятельности. В дальнейшем из-за разочарования в политике Наполеона Бетховен вычеркнул имя Наполеона из посвящения, не изменив при этом ни одной ноты в партитуре.

42

Йозеф Фердинанд фон Зоннляйтнер (Sonnleithner) (1766—1835) — австрийский либреттист, директор театра, архивист и юрист, адвокат Бетховена и автор либретто к его опере «Фиделио».

43

Йозеф Бём (Böm) (1795-1876) — австрийский скрипач и музыкальный педагог.

44

Иоганн Фридрих Рохлиц (Rochlitz) (1769-1842) — композитор и музыкальный критик, живший в Лейпциге. В 1798— 1818 годах — главный редактор «Всеобщей музыкальной газеты».

45

Карл Георг фон Ройтер (1708-1772), когда Францу Йозефу Гайдну было семь лет, определил его в капеллу собора Святого Стефана в Вене. Там Гайдн до восемнадцати лет с большим успехом исполнял сопрановые партии, а потом его голос начал ломаться, его выгнали, и ему пришлось целых восемь лет влачить жалкое существование…

46

Иоганн Георг Альбрехтсбергер (Albrechtsberger) (1736— 1809) — ученый контрапунктист, придворный органист и член музыкальной академии, капельмейстер церкви Святого Стефана в Вене. К числу его учеников по контрапункту принадлежали Л. Бетховен, И. Н. Гуммель, К. Черни и другие композиторы.

47

Имеется в виду театр «Ан дер Вин» (Theater an der Wieri). Этот театр расположен в 6-м округе Вены Мариахильф. Он был построен в 1798—1801 годах в стиле ампир по проекту архитектора Франца Йегера для труппы под руководством Эммануэля Шиканедера. Театр открылся 13 июня 1801 года. Он стоит на берегу речки Виден, которая ныне течет под землей по трубам. До того практически на этом месте находился Theater auf der Wieden, в котором в 1791 году состоялась премьера оперы Моцарта «Волшебная флейта». После открытия нового театра Theater auf der Wieden был превращен в доходный дом.

48

«Брейткопф и Гертель» (Breitkopf & Hdrtel) — старейшее музыкальное издательство в мире, основанное в 1719 году в Лейпциге.

49

В музыке каноном называется полифоническое произведение, в котором основная мелодия сопровождается подобными ей, вступающими через некоторый промежуток времени после ее начала.

50

Антон Шиндлер (Schindler) (1798—1864) — немецкий скрипач, дирижер и писатель.

51

В результате глухоты Бетховена сохранились уникальные исторические документы: «Разговорные тетради», куда друзья композитора записывали для него свои реплики, на которые он отвечал либо устно, либо в ответной записи. У Шиндлера остались две такие тетради, но он сжег их, так как в них якобы содержались грубые выпады против императора и других высокопоставленных лиц.

52

Имя этого человека Иоганн Шикль (Johann Schickl), a не Шикх (Schickh), как пишется в некоторых источниках.

53

Удивительно, но есть «специалисты», которые объясняют и это: якобы Сальери пытался отравиться ядом, который он носил при себе много лет. Но яд выдохся и не подействовал. А в качестве «доказательства» приводят тот факт, что свой «Реквием» Сальери написал задолго до смерти (значит, думал о самоубийстве уже давно). Похоже, люди не понимают, что реквием — это такой же вид музыкального произведения, как и любая другая духовная музыка, и его писали многие композиторы, подавляющее большинство которых даже и не помышляло о самоубийстве.

54

Почему благодетеля? Какую большую пользу или услугу оказал Моцарт Сальери?

55

Игнац Мошелес (Moscheles) (1794—1870) — немецкий пианист, дирижер и композитор чешского происхождения, ученик Сальери.

56

Кстати, в январе 2013 года власти города Леньяго в очередной раз попытались получить разрешение на перезахоронение останков Антонио Сальери. Они послали официальный запрос об этом в Австрию, однако в министерстве культуры Австрии ответили, что «Сальери является частью музыкальной истории Вены» и вывоз в Италию его останков «практически невозможен». [Colleen В. Des Italiens veulent rapatrier la depouille du compositeur Salieri (http://www.lapresse.ca)]

57

Альфред Виктор де Виньи (Vigny) (1797-1863) — французский писатель, граф, крупнейший представитель французского аристократического романтизма.

58

На самом деле, более сорока.

59

Игорь Федорович Бэлза (1904-1993) — советский музыковед, доктор искусствоведения, профессор консерватории.

60

Эмануэль Шиканедер (Schikaneder) (настоящее имя и фамилия — Иоганн Йозеф Шиккенедер) (1751-1812) — немецкий актер, певец, режиссер, либреттист и театральный деятель. С 1773 года был актером бродячих трупп, с 1778 года — директором одной из них. В 1784-1786 годах выступал в Вене. Потом был руководителем Фрейхаустеатра в Видене (предместье Вены) и театра в Брюнне (Брно).

61

Кристоф Мартин Виланд (Wieland) (1733-1813) — крупнейший поэт и идеолог немецкого рококо, издатель первого в Германии журнала по литературе и искусству «Германский Меркурий» (Der Deutsche Merkur). Самым совершенным произведением Виланда может считаться сказочная эпопея в стихах «Оберон» (1780). Известен как переводчик Шекспира, Горация и Цицерона.

62

Франц Ксавер Зюсмайр (Suflmayr) (1766-1803) в молодости был главным певчим в провинциальной австрийской церкви. В 1787 году он перебрался в Вену и стал учеником Сальери. Имя Зюсмайра осталось в истории благодаря «Реквиему» Моцарта, к завершению которого он был причастен (традиционно «Реквием» Моцарта исполняется именно с дополнениями и в редакции Зюсмайра, хотя в дальнейшем было предложено и несколько альтернативных редакций). Его перу принадлежат 25 опер, а также большое количество церковной, симфонической, камерной и вокальной музыки.

63

Уремия — острое или хроническое самоотравление организма, обусловленное почечной недостаточностью.

64

Нефрит — группа воспалительных заболеваний почек, каждое из которых имеет свою патоморфологическую и клиническую специфику. По происхождению различают первичные нефриты (первичная патология почек) и вторичные (возникающие в связи с другим патологическим процессом — сахарным диабетом, системными заболеваниями соединительной ткани и др.).

65

Болезнь Шенлейн-Геноха — инфекционно-аллергическое заболевание, характеризующееся поражением капилляров и мелких кровеносных сосудов с образованием микротромбов.

66

Питер Дэвис опубликовал на эту тему несколько книг, в том числе «Mozart in person: his character and health» (London, 1989). Ему также принадлежит книга, анализирующая причины смерти Бетховена.

67

Трихиноз — болезнь, передающаяся человеку от мяса свиней, пораженных трихинами.

Ссылки

1

См.: Rice J. Antonio Salieri and Viennese Opera (1998); Garsi G. La chronologie de l'histoite de la musique (1997); Landon H. C. 1791: Mozart's last year (1990); Braunbehrens V. Maligned master: the real story of Antonio Salieri (1992) и др.

2

Волков А. Семь смертных грехов Антонио Сальери. К 250-летию со дня рождения композитора. 17.08.2000 (http:// www.ng.ru/culture/2000-08-17/6_salieri.html)

3

Mitteilungen der Internationalen Stiftung Mozarteum. № 46-47. Salzburg, 1998. S. 86.

4

Fetis F.-J. Biographie universelle des musiciens. T. VII. Paris, 1870. P. 378.

5

Dal Monego E. Antonio Salieri… un grande compositore (http://www.larchivio.org/xoom/antoniosalieri.htm)

6

Кириллина Л.В. Пасынок истории // Музыкальная академия. 2000. № 3. С. 57-73.

7

Fetis F.-J. Op.cit. P. 378.

8

Ibid.

9

Кушнер Б. В защиту Сальери // Зарубежные Задворки. Международное сетевое литературно-культурологическое издание. 2010. № 11/3-12/1 (http://www.za-za.net)

10

Там же.

11

Там же.

12

Rice J. Antonio Salieri and Viennese Opera. Chicago, 1998. P. 20.

13

Давыдов И.И. Чтения о словесности. Курс четвертый. М., 1838. С. 148-150.

14

Кириллина Л.В. Указ. соч.

15

Книга эскизов Бетховена за 1802-1803 годы. М., 1962. С. 153.

16

Braunbehrens V. Op. cit. P. 93.

17

Кириллина Л.В. Указ. соч.

18

Корти М. Моцарт и Сальери. СПб., 2005. С. 57-58.

19

Сомин Д. К. Сто великих композиторов. М., 2012. С. 56.

20

Волков А. Указ. соч.

21

Корти М. Указ. соч. С. 52.

22

Брион М. Моцарт. М., 2007. С. 207-208.

23

Blankenstein-Halama С. Vergessen — verkannt — verfemt: auf den Spuren (fast) vergessener Österreicher. Bautz, 2008. S.16.

24

Green's Biographical Encyclopedia of Composer. London, 1985. P. 394.

25

Lorenz M. Antonio Salieri's Early Years in Vienna. 17.03.2013 (http://michaelorenz.blogspot.ru)

26

Rice J. Op.cit. P. 27.

27

Lorenz M. Op. cit.

28

Ibid.

29

Le Correspondant. Recueil périodique. T. 67. Paris, 1865. P. 145.

30

Радзинский Э.С. Загадки истории. М., 2003. С. 454.

31

Кремнев Б.Г. Моцарт. М., 1958. С. 224.

32

Blankenstein-Halama С. Op. cit. S. 16.

33

Rushton J. Mozart. Oxford, 2006. P. 280.

34

Thompson K. Storytelling in the new Hollywood: understanding classical narrative technique. Harvard, 1999. P. 192.

35

Thayer A. W. Salieri: rival of Mozart. Kansas City, 1989. P. 122.

36

Jullien A. La couret l’opéra sous Louis XVI. Paris, 1878. P. 163.

37

Memoires de Lorenzo d'Aponte, poète vétitien, collaborateur de Mozart. Paris, 1860. P. 96.

38

Ibid. P. 97.

39

Ibid. P. 100-101.

40

Ibid. P. 102.

41

Ibid. P. 104-105.

42

Ibid. P. 106.

43

Ibid. P. 107.

44

Ibid. P. 110.

45

Ibidem.

46

Ibid. P. 110-111.

47

Кремнев Б.Г. Моцарт. М., 1958. С. 195.

48

Черная Е.С. Моцарт и австрийский музыкальный театр. М., 1963. С. 222.

49

Goethe Y. W. Briefe an Charlotte von Stein. В. II. Leipzig, 1908. P. 122-123.

50

Самин Д.К. Указ. соч. С. 57.

51

Антонио Сальери (http://free-classic.ru/salieri.htm)

52

Пушкин А.С. Стихотворения. М., 2002. С. 460.

53

XVIII век. Исторический, литературный и художественный сборник. Т. I. СПб., 1870. С. 38.

54

Ридли Дж. Фримасоны. М., 2007. С. 140-141.

55

XVIII век. Исторический, литературный и художественный сборник. Т. I. СПб., 1870. С. 39.

56

Брион М. Моцарт. М., 2007. С. 179.

57

Там же.

58

Там же. С. 180.

59

Там же. С. 187.

60

Кронберг А.И. Моцарт//Атеней. Журнал критики, современной истории и литературы. 1858. Май—июнь. С. 328.

61

Брион М. Указ. соч. С. 189.

62

Мара Г.Э. 3.04.2011 (http://www.classic-music.ru/mara. html)

63

Кронберг А.И. Указ. соч. С. 328.

64

Брион М. Указ. соч. С. 208.

65

Там же.

66

Корти М. Указ. соч. С. 86.

67

Jullien A. Op. cit. Р. 171.

68

Ibid. P. 173.

69

Ibid. P. 180—181.

70

Desnoiresterres G. Gluck et Piccinni: La musique française au XVIIIe siècle. 1774-1800. Paris, 1872. P. 347.

71

Ibidem.

72

Ibid. P. 347-348.

73

Jullien A. Op. cit. P 184.

74

Desnoiresterres G. Op. cit. P. 348-349.

75

Ibidem.

76

Castil-Blaze. L'Académie royale de musique // Revue de Paris. Tome XLV. Paris, 1837. P. 222.

77

Jullien A. Op. cit. P. 202.

78

Garderon С. Bibliographic musicale de la France et de l'étranger. Paris, 1822. P. 441.

79

Revue musicale. T. VI. Paris, 1830. P. 438.

80

Desnoiresterres G. Op. cit. P. 349.

81

Фенлон Й. Жизнь и творчество Антонио Сальери (http:// www.ipages.ru/index.php?ref_item_id= 1699&ref_dl= 1)

82

Там же.

83

Браудо Е.М. Моцарт и Сальери // Орфей. Книги о музыке. Кн. 1. Пг., 1922. С. 105.

84

Jullien A. Op. cit. R 188.

85

Ibid. Р. 197.

86

Ibid. R 197-198.

87

Rice J. Op. cit. P 311.

88

Castil-Blaze. Op. cit. P. 222.

89

Кириллина Л.В. Указ. соч.

90

Там же.

91

Корти М. Указ. соч. С. 56.

92

Там же. С. 86.

93

Там же. С. 57-58.

94

Брион М. Указ. соч. С. 208.

95

Там же. С. 209.

96

Там же.

97

Dratwicki A. Mozart. Paris, 2006. P. 33.

98

Корти М. Указ. соч. С. 87.

99

Goschlerl. Mozart: vie d'un artiste chrétien au XVIIIe siècle. Paris, 1857. P. 300-301.

100

FauconnierB. Beethoven. Paris, 2010. P. 55-56.

101

Wuyts У. Antonio Salieri: au-dela de lègende (http:// www.acj.be/salieri.htm)

102

Ibid.

103

Ibid.

104

Корти М. Моцарт и Сальери. СПб., 2005. С. 55-56.

105

Кушнер Б. Указ. соч.

106

Там же.

107

Кириллина Л.В. Указ. соч.

108

Weber J. W. A. Mozart // Revue Germanique. Т. XII. Paris, 1860. P. 109.

109

Ibidem.

110

Ibid. P. 313.

111

Ibidem.

112

Корти M. Указ. соч. С. 85.

113

Волков А. Указ. соч.

114

Корти М. Указ. соч. С. 82-83.

115

Castil-Blaze. Theatres lyriques de Paris. Т. I. Paris, 1855. P. 486.

116

Jullien A. Op. cit. P. 210.

117

Ibid. P. 212.

118

Ibid. P. 213.

119

Castil-Blaze. Op. cit. P. 486-487.

120

Ibid. P. 487.

121

Грандель Ф. Бомарше (http://lib.ru/BOMARSHE/bomar- she_biography.txt)

122

Jullien A. Op. с\Х.?.2Ъ2.

123

Oeuvres completes de Beaumarchais. T II. Paris, 1828. P. 382-383.

124

Ibid. P. 503-505.

125

Грандель Ф. Указ. соч.

126

Там же.

127

Барро М.В. Бомарше (http://www.bibliotekar.ru/zhzl/20. htm)

128

Oeuvres complètes de Beaumarchais. T. VI. Paris, 1828. P. 364-365.

129

Jullien A. Op. cit. P. 268.

130

Ibidem.

131

Кириллина Л.В. Указ. соч.

132

Кушнер Б. Указ. соч.

133

Брион М. Указ. соч. С. 257.

134

Rice J. Op.cit. P. 2.

135

Сомин Д. К Указ. соч. С. 58.

136

Oulibicheff A. D. Nouvelle biographie de Mozart. T. I. Moscou, 1843. P. 197.

137

Ibid. P. 197-198.

138

Nouvelle biographie des contemporains, ou Dictionnaire historique et raisonné de tous les hommes qui, depuis la Révolution française, ont acquis de la célébrité par leurs actions, leurs écrits, leurs erreurs ou leurs crimes. T. XIV. Paris, 1824. P. 242.

139

Самин Д.К. Указ. соч. С. 58.

140

Брион М. Повседневная жизнь Вены во времена Моцарта и Шуберта. М., 2009. С. 97.

141

Там же. С. 100.

142

Там же.

143

Корти М. Указ. соч. С. 52.

144

Волков А. Указ. соч.

145

Корти М. Указ. соч.

146

Fenlon I. Op. cit.

147

Ibidem.

148

Кириллина Л.В. Указ. соч.

149

Витражи мудрости: Афоризмы, крылатые слова, изречения. Минск, 1991. С. 310.

150

Лучшие афоризмы великих людей: формула успеха. М., 2010. С. 50.

151

Корти М. Указ. соч. С. 55-56.

152

FetisF.-J. Op.cit. P. 380.

153

Корти М. Указ. соч. С. 87.

154

Стороженко И. Предшественники Шекспира: эпизод из истории английской драмы в эпоху Елизаветы. Т. I. СПб., 1872. С. 101.

155

Там же. С. 102.

156

Веселовский А. Музыка у славян // Русский вестник. Т. 64. М., 1866. С. 130.

157

Журнал Министерства народного просвещения. 1837. № XII. Декабрь. С. 561.

158

Там же.

159

Корти М. Указ. соч. С. 56-57.

160

Сурат И. 3. Мандельштам и Пушкин. М., 2009. С. 147.

161

Моцарт. Истории и анекдоты, рассказанные его современниками. М., 2007. С. 65.

162

Кириллина Л.В. Указ. соч.

163

Dratwicki A. Op. cit. P. 19.

164

Reminiscences of Michael Kelly. Vol. I. London, 1826. P. 257.

165

Сурат И.З. Указ. соч. С. 147.

166

Шатобриан Ф.Р. де. Замогильные записки (пер. с фр.). М., 1995. С. 69.

167

Брион М. Повседневная жизнь Вены во времена Моцарта и Шуберта. М., 2009. С. 183.

168

Там же.

169

Там же. С. 186.

170

Корти М. Указ. соч. С. 87.

171

Брион М. Повседневная жизнь Вены во времена Моцарта и Шуберта. М., 2009. С. 189.

172

Там же. С. 190-191.

173

Людвиг ван Бетховен. Жизнь, творчество, окружение. Альбом. М., 1971. С. 59.

174

Брион М. Моцарт. М., 2007. С. 284.

175

Dratwicki A. Op. cit. P. 29.

176

Брион М. Указ. соч. С. 284-285.

177

Arnaut R. Dr Samuel Hahnemann: père de l'homeopathie. Nimes,2007. P. 41.

178

Wormser O. Marie-Thèrèse, impératrice. Paris, 1961. P. 151.

179

Massin B. Mozart: les chemins de l'Europe. Strasbourg, 1997. P. 302.

180

Wuyts Y. Antonio Salieri: au-delà de la légende (http://www. acj.be/salieri.htm)

181

Смитт Ф. Суворов и падение Польши. Ч. 1. СПб., 1866. С. 307-308.

182

Weber J. W. A. Mozart // Revue Germanique. Т. XII. Paris, 1860. P. 321.

183

Habitudes de quelques compositeurs // Le Magasin Pittoresque. T I. Paris, 1833. P. 363.

184

La Revue des Salons. Journal de Musique, de Literature et des Beaux Arts. № 1. Philadelphia. 6.01.1838.

185

Штейнпресс Б.С. Очерки и этюды. М., 1980. С. 125.

186

Кириллина Л.В. Указ. соч.

187

Goethe's sämmtliche werke in fünf bänden. Band IV. Paris, 1840. S. 134.

188

Кириллина Л.В. Указ. соч.

189

Там же.

190

Брион М. Повседневная жизнь Вены во времена Моцарта и Шуберта. М., 2009. С. 199-200.

191

Там же. С. 203.

192

Берестенников Ю. Антонио Сальери (http://www.melo- man.ru/?id=1043)

193

Кириллина Л.В. Бетховен и Сальери (http://wwwmuzlitra. ru/bethoven/1. v. kirillina-bethoven-i-salieri — 5. html)

194

Crise S. Come una veste al corpo: interpreti mozartiani e prassi esecutiva all'epoca e nei luoghi di Mozart. Milano, 1995. P. 121.

195

Angermuller R. Antonio Salieri: sein Leben und seine weltlichen Werke unter besonderer Berücksichtigung seiner «grossen» Opern. T I. Salzburg, 1974. S. 44.

196

Талейран Ш. М. Мемуары (пер. с фр.). М., 1959. С. 309.

197

Jouvin В. Hérold: sa vie et ses oeuvres. Paris, 1868. P. 42.

198

Ibid.

199

Ibidem.

200

Haine M. 400 lettres de musiciens: au Musée royal de Mariemont. Liège, 1995. P. 141.

201

Jouvin B. Op. cit. P. 43.

202

Stendhal. Vies de Haydn, de Mozart et de Métastase. Paris, 1814. P. 469-470.

203

Цвейг С. Три певца своей жизни: Казанова, Стендаль, Толстой. Ростов н/Д., 1997. С. 170.

204

Виноградов А. К. Осуждение Паганини. М., 2013. С. 109.

205

Barbedette H. Fr. Schubert: sa vie, ses oeuvres, son temps. Paris, 1865. P. 91.

206

Kreissle von Hellborn H. The life of Franz Schubert. London, 1869. P. 80.

207

Жизнь Франца Шуберта в документах. М., 1963. С. 135—136 (поэтический перевод Л. Гинзбурга).

208

Barbedette H. Op. cit. P. 91.

209

Кушнер Б. Указ. соч.

210

Reminiscences of Michael Kelly, Volume 1. London, 1826. P. 202-203.

211

Самин Д. К Указ. соч. С. 59.

212

Jullien А. Op. cit. P. 318-319.

213

Clement F. Op. cit. P. 197-198.

214

Кушнер Б. Указ. соч.

215

Корти М. Указ. соч. С. 125.

216

Кириллина Л.В. Указ. соч.

217

Гроссман Л.П. Пушкин. М., 1958. С. 364.

218

Jullien A. Op. cit Р. 151.

219

Кириллина Л.В. Указ. соч.

220

Jullien A. Op. cit P316.

221

Кушнер Б. Указ. соч.

222

Кенигсберг А.К. Людвиг ван Бетховен (http://www. biografia.ru/arhiv/material76a.html)

223

OulibicheffA. D. Op. cit. P. 58.

224

Wahlen A. Nouveau dictionnaire de la conversation. T. III. Bruxelles, 1843. P. 151.

225

Thayer A. W. Op. cit. P. 399.

226

Fauconnier B. Op. cit. P. 56.

227

Кириллина Л.В. Бетховен и Сальери // Старинная музыка. 2000. № 2(8). С. 15-19.

228

Seyfried I. von. Ludwig van Beethovens Studien im Generalbass. Contrapunkt und in der Compositionslehre. Wien, 1832.

229

Nottebohm G. Beethoven's Studien. Beethovens Unterricht bey Haydn, Albrechtsbergerund Salieri. Leipzig, 1873.

230

Там же.

231

Письма Бетховена, 1787-1811. М., 1970. С. 302.

232

Кириллина Л.В. Указ. соч.

233

Кушнер Б. Указ. соч.

234

Кириллина Л.В. Указ. соч.

235

Кириллина Л.В. Пасынок истории // Музыкальная академия. 2000. № 3.

236

Кенигсберг А.К. Людвиг ван Бетховен (http://www. biografia.ru/arhiv/material76a.html)

237

Кушнер Б. Указ. соч.

238

Пермякова И. Антон Шароев: тайна дирижера — гипноз. 18.10.2007 (http://www.vsluh.ru/news/interview/125538)

239

Кремнев Б.Г. Шуберт. М., 1964. С. 56-57.

240

Barbedette H. Op. cit. P. 21-22.

241

Кушнер Б. Указ. соч.

242

Franz Schubert par madame A. Audley // Le correspondent. T. 78. Paris, 1869. P. 670.

243

Кремнев Б.Г. Указ. соч. С. 57-59.

244

Мессерер А. Скандал и слава. Моцарт и Сальери // Чайка. 2011. № 23 (202).

245

Gazette musicale de Paris. 2e année. № 24. 1835. P. 198.

246

Calvocoressi M.-D. Franz Liszt. Paris, 1832. P. 7-8.

247

Болеславский Л. Лист: прелюдия к совершенству. Христианский творческий союз, 2004 (www.chrisianart.ru)

248

Биографическая библиотека Ф. Павленкова. Жизнь замечательных людей. Т. 2. XVII-XVIII вв. М., 2001. С. 691.

249

Jullien A. Op. cit. P. 316-317.

250

Delia Corte A. Delia vita e delle Opere di Antonio Salieri. Torino, 1936. P. 74.

251

Самин Д.К. Указ. соч. С. 58.

252

Кириллина Л.В. Пасынок истории // Музыкальная академия. 2000. № 3.

253

Puech P.-F. Mozart, une enquête hors du commun. Maison Rhodanienne, 1993. P. 67.

254

Maimer J. Esquisses musicales et souvenirs de voyage. T. I. Paris, 1838. P. 98.

255

Ibid.

256

Jullien A. Op.cit. P. 320.

257

Maimer J. Op. cit. P. 98,

258

Gilliand N. Grace Notes for a Year: Stories of Hope, Humor & Hubris from the Wbrld of Classical Music. Madison (WI), 2002. P. 332.

259

Puech R-F. Op. cit. P. 67.

260

Шелгунов Н.В. Болезни чувствующего организма // Русское слово. 1864. Октябрь. С. 56.

261

Там же. С. 57.

262

Там же. С. 57-58.

263

Puech P.-F. Op. cit. P. 67.

264

Wuyts Y. Op. cit (http://www.acj.be/salieri.htm)

265

Stafford W. The Mozart Myths: A Critical Reassessment. Stanford University Press, 1993. P. 33.

266

Гунин Л. Жизнь Моцарта и ее тайны (http://www. balandin.net/Gunin/Mozart)

267

Вейс Д. Убийство Моцарта (www.many-books.org/ read/14375)

268

Puech P.-F. Op. cit. P. 67.

269

Корти М. Указ. соч. С. 19.

270

Там же.

271

Chestov L. Sur les confines de la vie. Paris, 1927. P. 51.

272

Hofinann M. Histoire de l’opéra. Paris, 1967. P. 79.

273

Непомнящий В.С. «Моцарт и Сальери». Трагедия Пушкина. Движение во времени. М., 1997. С. 228.

274

Emsley J. The Elements of Murder: A History of Poison. Oxford, 2006. P. 223.

275

Graybill G. Bravo! Greatness of Italian Music. Nabu Press, 2008. P. 73.

276

Annales Bélgiques des Sciences, Arts et Littérature. Gand, 1824. P. 169-172.

277

Mackomak P. A. Post Mortem — Solving History's Great Medical Mysteries. Philadelphia, 2007. P. 186.

278

Lechevalier B. Le cerveau de Mozart. Paris, 2003. P. 308.

279

Кушнер Б. Указ. соч.

280

Stafford W. The Mozart Myths: A Critical Reassessment. Stanford, 1993. P. 58-59.

281

Кушнер Б. Указ. соч.

282

Кириллина Л.В. Пасынок истории // Музыкальная академия. 2000. № 3.

283

Fétis F.-J. Op.cit. P. 380.

284

Корти М. Указ. соч. С. 126-127.

285

Кушнер Б. Указ. соч.

286

Signale für die musikalische Wfelt. Leipzig, 1869. № 48. 21.09.1869. P. 754.

287

Самин Д. К Указ. соч. С. 55.

288

Мандельштам О.Э. Шум времени. М., 2003. С. 146.

289

Александрова Л.П. Советский исторический роман и вопросы историзма. Киев, 1971. С. 103.

290

Blom E. Mozart's Death // Music and Letters. Vol XXXVIII. №4. October 1957. P. 320.

291

Браудо Е.М. Моцарт и Сальери // Орфей. Кн. I. Пг., 1922. С. 106.

292

Бонди С. О Пушкине. Статьи и исследования. М., 1983. С. 242.

293

Там же.

294

Комментарии к «Моцарту и Сальери» академика М.П. Алексеева в кн.: Пушкин А.С. Полное собрание сочинений. В 16 т. Т. VII. М., 1935. С. 528-529.

295

Белинский В.Г. Сочинения. Ч. 1. М., 1863. С. 454.

296

Материалы для биографии А.С. Пушкина (изд. П.В. Анненкова). Т. I. СПб., 1855. С. 288-289.

297

Городецкий Б.П. Драматургия Пушкина. М., 1953. С. 280.

298

Францев В.А. К творческой истории «Моцарта и Сальери». Прага, 1931. С. 324.

299

Гозенпуд А.А. Оперный словарь. М., 1965. С. 263.

300

Штейнпресс Б. С Антонио Сальери в легенде и действительности // Очерки и этюды. М., 1979. С. 94—95.

301

Karabits К. Un pari inou'i: Mozart et Salieri ou du «postmoderne». Lyon, 2010. P. 10.

302

Литературный журнал «Современник». Т. 3. СПб., 1836. С. 98.

303

Тынянов Ю.Н. Пушкин и его современники. М., 1968. С. 85.

304

Литературный журнал «Современник». Т. 3. СПб., 1836. С 98

305

Бонды С М. Указ. соч. С. 260.

306

Сочинения Александра Пушкина. Т. XI. СПб., 1841. С. 221.

307

Белый Л.Л. «Моцарт и Сальери» А.С. Пушкина. Литературоведческая статья из цикла «Маленькие трагедии» (http:// white.narod.ru/Mozart.html)

308

Там же.

309

Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка (http://slovari.yandex.ru)

310

Мессерер Л. Указ. соч.

311

Там же.

312

Сурат И. 3. Указ. соч. С. 132.

313

Розанов В.В. Итальянские впечатления. М., 1994. С. 113.

314

Сурат И. 3 Указ. соч. С. 133.

315

Белый Л.Л. Указ. соч.

316

Там же.

317

Шаляпин Ф.И. Маска и душа. Мои сорок лет на театрах. М., 2005. С. 89.

318

Борисова Е.Г. Элементы стиля: принципы убедительного делового письма. М., 2009. С. 20.

319

Нагибин Ю.М. Итальянская тетрадь. М., 2011. С. 409.

320

Парнов Е.И. Рок и ужас: авантюры и примечательные истории у последней черты. М., 2008. С. 377.

321

Алданов М.А. Большая Лубянка. М., 2002. С. 40.

322

Лог Д., Спек С. Классическая музыка для «чайников». Краткий справочник. М., 2007. С. 26.

323

Кириллина Л.В. Пасынок истории // Музыкальная академия. 2000. № 3. С. 57-73.

324

Mozart's 140 causes of death and 27 mental disorders (http:// www.bmj.com/content/341/bmj.c6789.extract)

325

Гейне Э.В. Кто убил Моцарта? Кто обезглавил Гайдна? Новосибирск, 2002. С. 8.

326

Доказана ли вина Сальери? // Retrobazar. 10.08.2011 (http://retrobazar.com)

327

Гейне Э.В. Указ. соч. С. 8.

328

Доказана ли вина Сальери? // Retrobazar. 10.08.2011 (http://retrobazar.com)

329

Wuyts Y. Op. cit.

330

Solomon M. Mozart: une vie. New York, 1995. P. 493.

331

Wuyts Y Op. cit.

332

Корти М. Указ. соч. С. 109.

333

Пушкин. Исследования и материалы. Т. 4. М., 1962. С.247.

334

Wuyts Y Op. cit.

335

Ibid.

336

Ibidem.

337

Пушкин. Исследования и материалы. Т. 4. М., 1962. С. 247.

338

Oulibicheff A. D. Op. cit. P. 165.

339

Гейне Э.В. Указ. соч. С. 14.

340

Duault A. Mozart n'a pas recu de Salieri la commande du Requiem//Le Figaro. 16.07.2011 (http://www.lefigaro.fr)

341

Шустер Г Тайные общества, союзы и ордена. Т. II. СПб., 1907. С. 42.

342

Ридли Дж. Фримасоны. С. 146.

343

Корти М. Указ. соч. С. 109.

344

Там же. С. 112.

345

Гейне Э.В. Указ. соч. С. 11.

346

Ридли Дж. Фримасоны. С. 150.

347

Гейне Э.В. Указ. соч. С. 12.

348

Корти М. Указ. соч. С. 113.

349

Смерть Моцарта. Главы из книги Пьеро Бускароли (http://mozart.belcanto.ru/buscaroli06.html)

350

Лаврин А.П. Хроники Харона. Энциклопедия смерти. М., 1995. С. 656.

351

Брион М. Моцарт. М., 2007. С. 204.

352

Гейне Э.В. Указ. соч. С. 15.

353

Вельш Р. Жена Моцарта. СПб., 2002. С. 18.

354

Там же. С. 48.

355

Гейне Э.В. Указ. соч. С. 20-21.

356

Вельш Р. Указ. соч. С. 75.

357

Мёрике Э. Моцарт на пути в Прагу. СПб., 2002. С. 142-143.

358

Вельш Р. Указ. соч. С. 43.

359

Гейне Э.В. Указ. соч. С. 17.

360

Там же. С. 22.

361

Там же.

362

Там же. С. 9.

363

Там же.

364

Там же. С. 17.

365

Davies P. Mozart's illnesses and death // Journal of the Royal Society of Medicine. Vol. 76. September 1983. P. 2.

366

Lechevalier B. Op. cit. P. 308.

367

Greither A. Legenden um Mozart oder: wie sein Leben und Leiden falsch verklart wird // Jahrbuch der Bayerischen Staatsoper. Munchen, 1986. S. 121.

368

Корти М. Указ. соч. С. 116.

369

Гейне Э.В. Указ. соч. С. 17.

370

Корти М. Указ. соч. С. 117.

371

Schneider О. Mozart in Wirklichkeit. Wien, 1955.

372

Кремнев Б.Г. Моцарт. М., 1958. С. 278.

373

Мессерер Л. Указ. соч.

374

Там же.

375

Гранин Д.А. Священный дар. М., 1971. С. 202-203.

376

Dratwicki A. Op. cit. P. 42.

377

Битов А. Г. Империя в четырех измерениях. Пушкинский дом. М., 1996. С. 500.

378

Брион М. Моцарт. М., 2007. С. 335.

379

Гейне Э.В. Указ. соч. С. 10.

380

Штейнпресс Б.С. Новый вариант старой легенды // Советская музыка. 1954. № 11. С. 143.

381

Кутловская Е. Юрий Башмет не играет Сальери. Он снимается в кино у Сергея Соловьева //Независимая газета. 2006. 28 апреля.

382

Кушнер Б. Указ. соч.

383

Матусевич А. Бартоли и Сальери. 13.05.2005 (http:// belcanto.ru/05051301.html)

384

Raphael, Teresa Pieschacon. Interview avec la mezzo-soprano romaine Cecilia Bartoli // RTE television (Belgium). 5.08.2008 (http://www.arte.tv)

385

В Вене отреставрирована могила Сальери. Сообщение РИА «Новости» от 23.01.2005 (http://ria.ru)

386

Муравьева И. Московская филармония представила детектив // Российская газета. 2011. 2 февраля. № 20(5396).

387

Simon N. Salieri, le mal aime de Dieu// Le Figaro. 14.06.2011 (http://www.lefigaro.fr)

388

MeccepepA. Указ. соч.

389

Кириллина Л.В. Пасынок истории // Музыкальная академия. 2000. № 3.

390

Там же.

391

Там же.

392

Там же.

393

Корти М. Указ. соч. С. 92.

394

Там же. С. 96.

395

Stendal. La vie de Henri Brulard. T II. Paris, 1913. P. 100.

396

Симкин М.В. Научное сравнение Моцарта и Сальери // Химия и жизнь. 2011. № 12. С. 50-52.

397

Штейнпресс Б.С. Антонио Сальери в легенде и в действительности // Очерки и этюды. М., 1979. С. 94.

398

Гозенпуд А.А. Краткий оперный словарь. Киев, 1986. С.138.

399

Штейнпресс Б.С. Указ. соч. С. 97-98.

400

Шаар Л. Сальери и Моцарт. Две новеллы // Заметки по еврейской истории. 2007. № 18(90).


home | my bookshelf | | Сальери |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения