Book: В Шотландском замке



В Шотландском замке

В Шотландском замке

Книга вторая трилогии

"В царстве тьмы"

Оккультный роман

"И отвечал сатана Господу, и сказал: разве даром Иов боится Бога? Не Ты ли кругом оградил его, и дом его, и все, что у него? Дело рук его Ты благословил, и стада его распространились по земле. Но простри руку Твою и коснись всего, что у него: наверно он пред лицом Твоим отречется от Тебя".

Иов, 1, 10, 11 и 12.

ГЛАВА 1

Шел рождественский сочельник и на думской колокольне пробило половину шестого, погода стояла весь день сырая и холодная, а к вечеру с моря задул ледяной северный ветер и крупные мокрые хлопья снега как иглами хлестали лица прохожих. Однако, несмотря на такое ненастье, в Гостином Дворе перед Рождеством была толкотня, и петербуржцы, богатые и бедные, суетились, делая праздничные покупки. В мерцавшем свете электрических фонарей, затянутых точно дымкой пеленой падавшего снега, сновали во всех направлениях кареты и сани, собственные и извозчичьи. В галереях, наоборот, лился потоками свет, озаряя, как днем, богатые зеркальные стены магазинов и нагруженных пакетами озабоченно сновавших людей. Под сводами кое-где разместились женщины и дети, скромно торговавшие дешевкой для елки: золотыми и серебряными нитями, стеклянными звездами, деревянными игрушками и т. д.

На углу Невского и Перинной улицы, против часовни Спасителя, прислонясь к столбу стояла молодая и бедно одетая девушка, внешностью своей привлекавшая уже, однако, внимание многих проходивших мужчин. Поношенная, вышедшая из моды бархатная кофточка обрисовывала стройную фигуру, а из-под потертой меховой шапочки выбивались на лбу и висках завитки черных, как смоль, волос. Матово-бледное и теперь посиневшее от холода лицо было очень своеобразно и дышало мрачной решимостью, а на бледных губах ротика застыло в настоящую минуту горькое, почти страдальческое выражение. На руке она держала салфетку с вышитыми разноцветным шелком в русском вкусе полотенцами, обрамленными прошивками с кружевами по краям. Бедная девушка, очевидно, изнемогала от усталости: окоченевшие синие руки ее дрожали, и она больше жестами, чем словами, предлагала свой товар, но суетливая и равнодушная толпа проходила мимо, едва взглянув на товар. Отчаяние сменилось в ней апатией и в этом состоянии полного безразличия она не замечала, что какой-то господин, стоя в нескольких шагах от нее, упорно ее разглядывает.

Это был моложавый человек в дорогой шубе, но мертвенная бледность лица и ввалившиеся глаза указывали на его болезненное состояние. Он медленно и уныло бродил под колоннадой, и вдруг молодая девушка привлекла его внимание. С первого же взгляда он понял, что перед ним не обычная бедность, а что какое-нибудь роковое обстоятельство привело сюда эту очаровательную, несомненно аристократическую девушку; притом она не была испорчена, судя по тому, что честно мерзла тут, продавая остатки былой роскоши, вместо того, чтобы кататься в коляске, продавая свою выдающуюся красоту. После минутного раздумья незнакомец подошел к ней.

— Вы продаете эти полотенца? — спросил он глубоким, звучным голосом.

Она вздрогнула и подняла на него молящий, измученный взгляд.

— Да. Ради Бога, купите хоть одно из полотенец и дайте, что хотите. Я, право, совершенно изнемогаю, — ответила она устало.

— Я вижу это с сожалением и удивляюсь, что вы не искали более прибыльного занятия. Вы, очевидно, принадлежите к интеллигентному классу, получили, вероятно, образование, которое и должно бы дать вам сколько-нибудь обеспеченное положение.

— Это правда и мы, к несчастью, разорены. Но я действительно получила хорошее воспитание, знаю французский, немецкий и английский языки и надеялась зарабатывать хлеб. Однако, несмотря на все старания, мне не удалось найти работу: везде все занято, все переполнено. Кто беден и не имеет протекции, тот всюду натыкается на грубый отказ, — с горечью закончила она.

Видя, что незнакомец молча обдумывает что-то, она прибавила умоляюще:

— Ради Бога, купите хоть что-нибудь!

— Конечно, я куплю. Дайте мне, пожалуйста, полотенце, а кроме того, позвольте предложить вам работу. Не желаете ли занять у меня место чтицы? Не опасайтесь ничего и не предполагайте что-нибудь нехорошее. Я очень болен, страдаю болезнью сердца, и просто ищу образованную особу, которая могла бы читать мне на иностранных языках. Вознаграждение: пятьдесят рублей в месяц. Обдумайте и может быть сойдемся. Вот мой адрес и деньги за покупку.

Достав бумажник он вынул визитную карточку и деньги, которые протянул продавщице. После этого он жестом подозвал следовавший за ним экипаж, сел в карету, и резвые кони умчали его.

Изумленная молодая девушка стояла с минуту неподвижно и следила глазами за удалявшимся экипажем, но порыв ледяного ветра вернул ее к действительности.

"Ах, если бы он дал мне хоть три рубля", — с дрожью подумала она и стала спешно завертывать свой товар. Затем она подошла к одной из витрин и чуть не вскрикнула, когда разглядела данные ей деньги: у нее в руке была сторублевая бумажка.

"Не ошибся ли он?" — с испугом спрашивала она себя, — "Да нет. Ведь он не спеша вынул из бумажника карточку и деньги. Нет, нет, это великодушный дар".

Счастливая, позабыв холод и все невзгоды тягостного дня, она вошла в магазин игрушек, купила куклу и ящик с красками, разменяла сотенный билет и стала делать дальнейшие покупки: косынку, теплые перчатки, маленькую елочку, бонбоньерки, золотые орехи и лакомства, а также запаслась чаем, кофе и какао. Видно было, что она привыкла хорошо жить и потому покупала не стесняясь. Истратив рублей двенадцать и не будучи в состоянии нести все пакеты, она позвала извозчика.

В одном из кварталов на окраине города извозчик остановился перед небольшим деревянным домиком. У калитки девочка лет двенадцати, в старом, дырявом клетчатом платке прыгала с ноги на ногу, чтобы согреться.

— Ах, барышня, вот и вы, наконец. Уж как мы беспокоились, барыня даже плакала, потому думала, не случилось ли с вами какой беды. Батюшки, сколько пакетов вы привезли, и даже елку! То-то у нас будет радость! — воскликнула девочка, вся сияя.

— Скорее, Катя, пока я расплачусь с извозчиком, ты снеси часть пакетов: тут и для тебя есть кое-что. Я иду следом за тобой.

Отдав деньги вознице и захватив остальные свертки, она вошла во двор, а там направилась к маленькому флигелю, в первом этаже которого виднелись три неосвещенных окна. На лестнице ее встретил мальчик лет тринадцати и поспешил освободить ее от свертков.

— Ты, значит, спустила все полотенца, если привезла столько всякой всячины. Но как долго ты не возвращалась, с десяти часов утра.

— Да, мне посчастливилось. А у нас еще темно?

— Да ведь керосина нет, и я голоден: мы весь день ничего не ели, — грустно ответил мальчик.

— Знаю, знаю, Петя, но зато теперь мы хорошо поужинаем. Вот пока пять рублей, сбегай, купи керосина, дров, хлеба и сосисок.

Мальчик полетел стрелой, а прибывшая вошла в комнату, где ее ожидали мать и сестренка лет восьми.

— Как я беспокоилась о тебе, Мэри. Ведь целый день тебя не было, — сказала пожилая дама, целуя дочь. — Но зачем ты так много израсходовала? — прибавила она, увидев разложенные на столе Катей пакеты.

— Не беспокойся об этих тратах, мама, я купила только полезные вещи. После я расскажу тебе все, а теперь думаю только как бы согреться: я замерзла. Вот выпью немного мадеры и вас всех угощу.

Через полчаса веселый огонь трещал в печи, на столе горела лампа и вся семья, сидя за самоваром, с наслаждением пила и ела. Напившись чаю, Мэри послала брата с девочкой-прислугой закупать на следующий день мясо и все остальное для обеда, а с ними отправилась и маленькая Ни-та.

Когда дети ушли, Мэри стала помогать матери украшать елку и рассказала свое приключение в Гостином Дворе.

— Благослови Господь этого доброго человека! Его предложение было бы для нас, конечно, счастьем, если он действовал без задней мысли: а я боюсь, не кроется ли тут что-нибудь грязное, — заметила Суровцева.

— Я не думаю этого, мама. Он казался человеком зрелых лет и, во всяком случае, очень больным, с впалыми глазами и бледным, точно восковым, лицом. Да ведь у меня есть его карточка: посмотрим, кто он.

Она сходила за своей сумочкой и достала из нее визитную карточку, которую осмотрела с матерью, а затем прочла:

"Оскар Ван-дер-Хольм.".

— Имя ничего не говорит, а вот тут что-то странное, — заметила Суровцева, указывая внизу карточки на черные пятиконечные звезды, повернутые вершиной вниз, с адресом в середине: "Каменный остров, собственный дом".

— Это, вероятно, какой-нибудь чудак и, возможно, ему действительно нужна чтица и секретарь. Несомненно у него доброе сердце, и я думаю, что на второй день праздника ты можешь письменно спросить, когда он примет тебя.

— Хорошо, мама. Ведь неразумно было бы не попытаться даже воспользоваться таким выгодным занятием.

Воодушевленные новой надеждой, мать с дочерью принялись усердно приводить в порядок квартиру, состоявшую из крошечной темной кухни и двух маленьких, почти пустых комнат. Когда же вернулись дети с провизией, то все уже приняло праздничный вид: елка весело горела, освещая разложенные под ней подарки и сласти, и давно уже бедная семья не ложилась спать сытой, счастливой и полной надежд на будущее.

Скажем несколько слов о предшествовавшей полосе в жизни несчастной Мэри Суровцевой, которую судьба так жестоко поразила, отняв у нее сразу любимого человека, состояние и общественное положение. Тотчас же по переезде в глухой переулок Выборгской стороны из роскошной квартиры, где много лет жилось привольно и счастливо, Анна Петровна серьезно заболела, а крошечные, оставшиеся после погрома средства ушли на доктора и аптеку.

Оправлялась она медленно, и началось полное лишений унизительное прозябание, постигающее многие разоряющиеся семейства, которые, будучи выброшены за борт своей среды, носятся еще некоторое время, если есть сила бороться, никому не нужные по мутным волнам жизни пока те окончательно не захлестнут их.

Для «света», в котором жили Суровцевы, они действительно исчезли и "пошли ко дну", но вместе с тем, в отношении таких людей, которые, потеряв прежнее общественное положение, представляли собой лишь докучную обузу и внушали опасение — не пришлось бы о них заботиться и помогать им, встали во всей своей наготе эгоизм, черствость и бесцеремонная подлость людская. Никто не пожелал даже узнать, как и где устроились несчастные, а те застыли, словно в немом оцепенении, которое нарушала порой лишь какая-нибудь новая беда.

Едва стала подниматься с постели Анна Петровна, как ей пришлось взять сына из кадетского корпуса.

Самолюбивый мальчик не мог сносить сострадальческого отношения товарищей, быть нищим там, где его знали богатым и куда он возвращался из отпуска в собственном экипаже. Кроме того, он воспитывался на свой счет, а платить значительную по их настоящему положению сумму было уже не из чего. Уступая настоятельным просьбам сына, Суровцева взяла мальчика домой, и это отозвалось на их скромном бюджете.

Мэри считала себя глубоко несчастной после смерти Заторского. Но когда она очутилась в убогом домишке Выборгской стороны и нужда стиснула ее своей железной лапой, лишь тогда поняла она, что существует горе еще страшнее. На нее напал точно столбняк: она не могла даже плакать и иногда днями просиживала у окна, сухими глазами глядя на грязный узкий двор, где шумно играли дети дворника и жильцов, преимущественно рабочих.

Но Мэри была натурой гордой и энергичной. Лишь только она заметила, что из немногого оставшегося у них одна вещь за другой исчезает в ломбарде, то пересилила себя, стряхнула мертвенную апатию и решила работать.

Легко было прийти к такому решению, но вовсе нелегко привести решение в исполнение. Чтобы трудиться, надо, разумеется, найти работу, что бывает весьма затруднительно в большом городе, где предложение труда обычно превышает спрос. Не будем подробно описывать изнурительное и напрасное хождение по разным местам, грубые отказы или грязные предложения, которые приходилось выслушивать молодой девушке. Словом, она дошла уже почти до полного отчаяния, когда случайно явилась помощь.

Однажды Мэри встретила свою бывшую преподавательницу французского языка. Это была девушка лет тридцати пяти, некрасивая и болезненная. Своим трудом она содержала мать и сестру-калеку. Хорошо зная нужду и тернии борьбы за существование, та горячо сочувствовала несчастной семье. Анна Петровна всегда была добра к ней и вместе с дочерью много дарила старой матери и больной сестре учительницы. Теперь она обрадовалась, увидев бывшую ученицу, и через несколько дней навестила их. Узнав, что Мэри ищет работу, она обещала достать через знакомых переводы и сдержала слово. Обрадованная удачей молодая девушка принялась за работу и переводила для редакции журнала современные романы или выдержки из иностранной прессы. Работы было много, а вознаграждения до смешного малы, но все-таки это было лучше, чем ничего. Вместе с тем Анна Петровна, при посредстве той же доброй души, нашла работу — вышивание для магазина, и они кое-как зажили. Хуже всего оказалось то, что будучи всегда богаты и привыкнув много проживать, ни мать, ни дочь не умели устраиваться и не знали, как жить на маленькие средства. Иногда в один день тратилось вдвое против того, на что семья имела право, зато на другой не хватало необходимого. Кроме того, немилосердно эксплуатировался труд бедных женщин, не имевших ни житейской опытности, ни смелости протестовать против самых бессовестных требований. Но, увы, относительное довольство их длилось немного более года, а затем снова посыпались беды. Первой была смерть Аксиньи, делившей все их невзгоды: она простудилась, схватила тиф и в несколько дней умерла в больнице. Закрылся журнальчик, и Мэри потеряла заработок. Потом их добрая учительница получила место в провинции и уехала со своими, и в заключение, у Анны Петровны сделалось воспаление глаз, и она не могла работать. Нужда, во всем ее отвратительном образе, водворилась в их бедной квартирке, и в озлобленной душе Мэри закипела буря. За минувшее время она вынесла немало булавочных уколов в виде встреч с бывшими «друзьями», проносившимися мимо нее в каретах и не кланявшихся ей, а если кто и узнавал, то всегда были так «заняты», так спешили, что едва здоровались и никогда не приглашали к себе. Но более всего возмутил ее следующий случай.

Года три или четыре перед тем знакомая дама, находясь временно в затруднительном положении, заняла у Суровцевой триста рублей, обещая вернуть через два месяца. Расплата не была произведена, и Анна Петровна забыла об этом долге. Вдруг случайно она нашла среди старых бумаг письмо этой дамы, благодарившей ее за исполнение просьбы с обещанием вернуть как можно скорее. Обрадовавшись, и в полной надежде, Анна Петровна написала об этом должнице, прося вернуть хотя половину.

Мать и дочь рассчитывали, что покроют этими деньгами необходимые расходы, но полученный ответ ошеломил их. В возмутительно грубых выражениях эта дама заявила, что в назначенный срок уже заплатила, но, не ожидая бесстыдного вымогательства по прошествии четырех лет, не обеспечила себя распиской. Если бы у нее попросили помощи, она охотно послала бы небольшую сумму, но теперь, боясь попасть опять в какую-нибудь ловушку с такими "бесцеремонными людьми", она просила не обращаться более к ней ни с какими посланиями.

Бешеное, горькое озлобление охватило сердце Мэри, а ее прежняя наивная вера сменилась глухим ропотом против Бога и судьбы. За что судьба била ее? Что сделала она, чтобы заслужить такое жестокое наказание Неба? В то время, как ее прежние подруги порхали с бала на бал, с одного веселья на другое, окруженные роскошью и поклонниками, она загнана в какой-то чулан, нуждалась в необходимом и работала, как каторжник, рискуя умереть с голода и холода… И ее душу наполнила ненависть к подленькому, узко себялюбивому обществу, которое забыло их, вычеркнув из своей среды, и ко всем тем блестящим кавалерам, будто бы любившим ее, любовь которых улетучилась вместе со ста тысячами, назначавшимися ей в приданое. Как баловень счастья, она не была готова к выпавшей на ее долю тяжелой борьбе, и настоящее считала адом, а будущее казалось ей безысходной пропастью.

Приближалось Рождество, но светлый, знаменующий сошествие на землю Божественного вестника любви и мира праздник, который должен был внести радость и свет, являлся для Суровцевых пыткой, а единственным исходом была смерть. Все источники существования были истощены: за квартиру не плачено два месяца, дрова кончились и наступал канун праздника, когда уже невозможно было найти какие-нибудь занятия. Домохозяин объявил, что если к первому января не заплатят хоть половину, то он их выгонит: значит, они очутятся на улице. С горькими слезами осматривала Мэри свое незатейливое имущество: не найдется ли чего продать или заложить.



Деревянный ящичек с различными памятными вещами, карточками, безделушками, пасхальными яйцами и т. д. она отодвинула не открывая, и вдруг, на дне корзины, под разными тряпками нашла полдюжины полотенец тонкого полотна, вышитых разноцветными шелками и отделанных кружевом. Мать вышивала их к ее дню рождения, когда ей исполнилось семнадцать лет, в приданое, и Мэри жалела сперва расстаться с ними, а потом среди всяких передряг забыла о них. Теперь она решила продать их, даже если ей дадут только третью часть стоимости, по два рубля за штуку, на двенадцать рублей они просуществуют праздники. Сейчас было уже поздно, но завтра, в сочельник, она пойдет в Гостиный Двор и постарается сначала продать полотенца в магазин, а если это не удастся, то попробует предложить встречным прохожим, которых в такой день будет множество. Мрачная, желчная и озлобленная, села она у окна и глубоко задумалась: предстоящее завтра путешествие словно железным кольцом сжимало ее гордое и мятежное сердце, а к нему приливали воспоминания и причиняли ей почти физическую боль.

В былое время Рождество являлось самым радостным праздником. Ей виделась большая зала, уставленная золоченой мебелью, обитой белым атласом с розовыми цветами, и она украшала елку. Потом вспоминала поездки в карете в Гостиный Двор за покупками: но при этом она бывала так озабочена, что равнодушно проходила мимо бедняков, стоявших у колонн и предлагавших прохожим свой убогий товар. У нее никогда не находилось лишних денег для покупки его у этих обиженных судьбой людей, днями стоявших на морозе в надежде заработать гроши на хлеб. А что, если завтра себялюбивые люди будут также равнодушно проходить мимо, не взглянув на ее полотенца? Придет ли кому-нибудь из них в голову, что во тьме грядущего таится неведомая Немезида, которая, может быть, также заведет их под эти своды, чтобы подвергнуть той же пытке, которая ожидает ее?.. Тяжело вздохнув, Мэри закрыла лицо руками. В продолжение этих двух мучительных лет она о многом передумала, но только не о Боге: горячий порыв к Отцу небесному и святым, покровителям всех страждущих, ни разу не согрел ее изболевшее, измученное сердце. Наоборот, она укорила Небо в несправедливости и жестокости: в ней кипели ненависть, возмущение и невыразимая горечь. В таком душевном состоянии и отправилась она на следующий день в Гостиный Двор, где роковой случай должен был столкнуть ее с Ван-дер-Хольмом.

Ответ на письмо Мэри не заставил себя ждать. Ван-дер-Хольм извещал, что послезавтра ждет ее от часа до четырех. В назначенный день Мэри надела свое траурное платье, выкупленное утром, новые перчатки и отправилась с братом, чтобы ей не ехать одной: Петя должен был сопровождать сестру и ждать у входа.

Путь был дальний и место уединенное. Указанный дом стоял в конце переулка, обрамленного садами дач и деревянными заборами вдоль пустырей. Это было большое каменное здание, со всех сторон окруженное обширным садом. Извозчик остановился у массивной бронзовой решетки, откуда широкая аллея, тщательно выметенная и усыпанная песком, вела к крыльцу. На видневшихся через осыпанные снегом ветви окнах были опущены красные шелковые шторы, а некоторые были снабжены железной решеткой. На всем доме лежал отпечаток унылой грусти.

— Странная фантазия у богатого человека: спрятаться в такую трущобу, — прошептала Мэри, с беспокойством оглядываясь. — Ходи взад-вперед, чтобы не простудиться, Петя, а я постараюсь вернуться как можно скорее.

Калитка у ворот была отворена. Мэри быстро прошла довольно длинную аллею и позвонила у входной двери. Над электрической кнопкой была медная табличка с надписью: "Оскар Ван-дер-Хольм, доктор теософии".

Минуту спустя массивная дверь отворилась, и лакей в темной изящной ливрее впустил ее в вестибюль. Это был уже пожилой человек с тощим, скуластым лицом, седой бородой и темными проницательными глазами: Мэри даже вздрогнула под их острым, испытующим взглядом. Пока слуга снимал с нее пальто Мэри с жутким чувством осматривала окружавшую обстановку.

Прихожая была довольно большая, и стены были покрыты старыми, темными обоями. Вокруг на колоннах виднелись темные бронзовые бюсты сатиров, горбатых уродов и головы животных. Чувствовался удивительно едкий и пронизывающий запах. В глубине комнаты лестница с бронзовой решеткой и устланная черным ковром вела в верхний этаж, но слуга ввел гостью в боковую дверь первого этажа и прошел с нею небольшую, с красной обстановкой залу и библиотеку, судя по высоким резным шкафам и стенным полкам с книгами. Наконец, он отворил тяжелую дубовую дверь, приподнял массивную портьеру с бахромой и Мэри, пораженная, остановилась на пороге. Ей показалось, что она перенеслась в кабинет доктора Фауста, каким его изображают на сцене. Деревянная обшивка покрывала стены, мебель была готической, портьеры, подушки на мебели и скатерти на столах фиолетового плюша. В углу, на широком черном цоколе красовалась в натуральную величину статуя Сатаны, сидевшего на скале. Его глаза из зеленого стекла были удивительно жизненны, а лицо дышало истинно демоническим, глумливо-жестоким выражением. Через высокое готическое окно с цветными стеклами просвечивал луч земного солнца, блестя на разных частях странных предметов, нагроможденных на обширном письменном столе, перед которым в кресле с высокой спинкой сидел хозяин.

Он встал, чтобы приветствовать свою гостью, и протянул ей руку, но Мэри вздрогнула от его холодного пожатия, с любопытством всматриваясь в, него. Теперь он казался ей выше ростом и моложе, нежели в шубе. Это был человек не старше сорока лет, худой и хорошо сложенный, с красивым и правильным лицом, восковую бледность которого еще ярче оттеняли черные волосы. Выражение больших, опушенных густыми ресницами глаз было загадочным, зато на бесцветных губах играла приветливая улыбка.

— Милости прошу, — сказал он, указывая Мэри место. Когда же она пробормотала несколько благодарственных слов за его щедрый дар, он перебил ее — Пожалуйста, не говорите о таких пустяках. Если я могу такой мелочью доставить вам какие-нибудь удовольствия, то бесконечно счастлив. Приступим к делу, — прибавил он дружески. — Вы ищите занятий, я предлагаю вам место чтицы, так как мои глаза скоро утомляются. Но я должен предупредить вас, что я оккультист и читаю исключительно сочинения по магии. Я чрезвычайно интересуюсь этими таинственными науками, трактующими о потустороннем мире и неведомых силах природы. Подобно Гамлету, я полагаю, что меж небом и землей существует многое, о чем даже и не подозревают присяжные «ученые». Но мне, однако, было бы неприятно присутствие при моих занятиях заведомо неверующего, какова в большинстве наша современная молодежь: они смеялись бы надо мною под сурдинку и считали сумасшедшим. Признаюсь даже, что по этим соображениям я искал именно женщину и желал иметь чтицу. Вы видите, что я совершенно откровенен. Итак, если высказанное мною предложение вас не коробит, мы можем быть добрыми друзьями.

— Отнюдь нет, и мне вовсе не будет неприятно читать книги по оккультизму: наоборот, я всегда интересовалась такими увлекательными вопросами. Могу еще прибавить, что года два тому назад я была свидетельницей чрезвычайно странных, даже можно сказать невероятных оккультных происшествий, и до сих пор еще не смогла найти им объяснение. Может быть вы как специалист в этих таинственных делах иногда разъясните мне то, что я буду читать по вашему указанию, а еще более я буду вам благодарна, если вы растолкуете мне те странные и страшные явления, которые я видела.

— Превосходно. Я даже думаю, что какой-то добрый гений направил меня навстречу вам, — в восхищении воскликнул Ван-дер-Хольм… — Конечно, я объясню вам все, что вы пожелаете, и радуюсь, что у меня будет с кем поговорить. Что же касается виденных вами явлений, вы подробно расскажете мне о них, и мы тщательно все обсудим. Признаюсь, для моих занятий самыми драгоценными являются факты, переданные достоверными свидетелями: такие факты легче осветить и объяснить, нежели печатные рассказы. Ввиду всего этого надеюсь, Мария Михайловна, что вы не откажетесь также быть моим секретарем. Я люблю диктовать выводы моих работ, но, поверьте, я не злоупотреблю вашими силами.

— И вы также будьте уверены, что я сделаю все возможное, чтобы угодить вам.

— Значит, дело решено и вы становитесь моей секретаршей и чтицей. Но раз вы берете на себя двойную обязанность, то совершенно справедливо удвоить и вознаграждение. Я даю вам сто рублей в месяц, в праздничные же дни вы свободны, конечно.

Мэри чувствовала себя на седьмом небе и благодарила со слезами на глазах. Тут же они порешили, что занятия начнутся со следующего понедельника, т. е. дня через три, и будут продолжаться с трех часов дня до девяти вечера. Узнав адрес Мэри, Ван-дер-Хольм заметил:

— Вы живете очень далеко, а мой дом в глухом месте, и было бы рискованно молодой девушке ходить вечером одной. Но вот что я предложу: мой экипаж почти всегда свободен, так как я очень редко выезжаю, и потому я буду присылать его за вами и отвозить домой. Таким образом, ваша матушка будет спокойна.

Когда, прощаясь, Мэри пожала холодную руку своего нового патрона, та же ледяная дрожь пронизала ее.

"Он, должно быть, очень болен и кто знает, долго ли я буду иметь такой хороший заработок?" — грустно подумала она.

ГЛАВА 2

В назначенный день экипаж Ван-дер-Хольма остановился у домика Суровцевых, и Мэри села в него, сопровождаемая изумленными взглядами домашних и скромных обитателей дома.

Мэри была счастлива и спокойна, зная, что семья сыта, печь натоплена и домохозяин не придет оскорблять ее мать и грозить выгнать их на улицу.

Однако, когда она осталась одна на целый день с новым хозяином, сердце ее сжала тоска. Но Ван-дер-Хольм был так спокойно сдержан и вместе с тем так предупредительно вежлив и любезен, что она успокоилась, думая только, чтобы хорошо исполнить свою работу.

Продиктовав несколько писем и затем нечто вроде статьи о сомнамбулизме в состоянии глубокого гипноза, по заметкам из разных тетрадей, Оскар Оттонович сообщил ей о своем намерении издать общедоступный труд по оккультным наукам и неведомым силам природы.

— С этой целью, — добавил он, — я хочу прежде всего подобрать по главам готовый уже, но разбросанный в виде множества заметок, материал. Мы будем также делать выдержки из разных книг, которые я намерен прочесть, а для этого, Мария Михайловна, потрудитесь пройти со мной в библиотеку.

К удивлению Мэри, они направились не в библиотеку около кабинета, а в смежную комнату с противоположной стороны.

Короткий зимний день угасал, уже стемнело и Ван-дер-Хольм зажег электричество. С трусливым любопытством оглядела Мэри странное помещение.

Комната была просторная, а стены уставлены полками с книгами, новыми и старинными. В одном углу помещалась маленькая печь, с ретортами и кубами, наполовину задернутая черной занавесью, а посередине стоял большой круглый стол, заваленный книгами и журналами. Несомненно, что только невропат, подобный странному хозяину дома, мог приятно проводить время среди таких страшных украшений, какие увидела Мэри. У двери в соседнюю комнату стояли два скелета, и блестящая белизна костяков особенно ярко выделялась на черном фоне бархатных портьер. Один из скелетов держал в костлявых руках поднос с графином и стаканом, а второй — фонарь. В пустых глазницах горели красные электрические лампочки, и зловещим пурпуром освещали утопающую в тени часть комнаты.

Хозяин дома, казалось, не замечал панического ужаса, ясно отражавшегося на бледном лице молодой девушки. Он спокойно уселся и стал перелистывать книгу, а Мэри не посмела сделать замечание и молча села. К счастью она была спиной к скелетам, но в ту же минуту снова вздрогнула. Из-под стола появился огромный черный кот и, вскочив на ручку кресла хозяина, уставился на нее своими фосфорически блестевшими глазами.

— Боже мой, какой страшный, злобный взгляд у этого животного, и выражение почти человеческое, — заметила Мэри, невольно отворачиваясь.

На лице Оскара Оттоновича скользнула загадочная усмешка.

— Вы находите? — спросил он, поглаживая кота.

После этого кот вспрыгнул на спинку и там примостился, а Мэри принялась за книгу.

Интерес, возбужденный чтением и усиленный объяснениями Ван-дер-Хольма, так поглотил ее внимание, что она забыла все, возбуждавшее только страх.

В семь часов они перешли в нарядную столовую и сели за стол, накрытый для двоих, уставленный дорогим хрусталем и серебром. Все было превосходно приготовлено, однако, Мэри ела мало.

Неизвестно почему, ее вдруг охватила смутная тоска, лишавшая аппетита.

После обеда возобновилось чтение, а в девять часов лакей доложил, что экипаж подан. На прощание Ван-дер-Хольм передал ей конверт.

— Ваше жалованье. Я плачу всегда вперед, — вежливо пояснил он.

Так однообразно тянулись месяцы, и Мэри понемногу привыкла к странной атмосфере дома: скелеты и даже кот уже не пугали ее, к оккультным же занятиям она пристрастилась и все с большим жаром увлекалась удивительным, открывавшимся перед ней неведомым ранее миром. Мало-помалу она становилась храбрее, а благосклонность Ван-дер-Хольма, его радушие и видимое удовольствие, с которым он развеивал ее сомнения, придавали ей смелость задавать ему вопросы.

Как-то после обеда Ван-дер-Хольм дружески заметил:

— При нашем первом свидании, Мария Михайловна, вы сказали мне, что были свидетельницей интересных оккультных явлений и желали бы иметь им объяснение. Откровенно говоря, мне не хочется сегодня заниматься: Не желаете ли вы рассказать мне, что вы видели, а потом мы это обсудим.

— Очень благодарна вам, — ответила довольная Мэри, и описала происшествие в Вальденбурге: появление чучела тигра, который, полз к ней, рыча и лязгая зубами. А затем рассказала про таинственную смерть Карла и, наконец, появление рыцаря — вестника смерти и несчастья для семьи Козен.

Ван-дер-Хольм слушал весьма заинтересованно, задавая вопросы и, расспрашивал о мельчайших подробностях.

— И вы говорите, что тигр погиб таинственно, убитый словом или взглядом йога? — спросил он.

— Так, по крайней мере, говорил барон, упомянув вместе с тем, что подобное животное приносит счастье тому, кто им владеет.

Ван-дер-Хольм кисло улыбнулся.

— Так полагают, но я думаю, что бывают исключения, — сказал он. — Зельденбургский тигр принадлежит, очевидно, к вампирам низшего разряда.

И он добавил краткое разъяснение о свойствах вампиров, о материализации и т. д., а Мэри с трепетом слушала его. Все, что он рассказывал про общение живых с миром невидимым и о материализации, в связи с тем, что она прочла уже из той же области, будило в ней страстное желание испробовать на деле услышанное. Воспоминание о Заторском все еще тлело в глубине ее сердца, хотя свалившиеся на семью беды, изнурительный труд и разные заботы притупили отчасти это чувство, но все же оно продолжало жить. И вот теперь проснулось стремление: увидеть любимого человека или еще раз услышать его голос, хотя бы из могилы — это все же убедило бы ее, что она не забыта; или повидать горячо любимого отца. Это страстное желание так ясно читалось в ее выразительных глазах, что Ван-дер-Хольм спросил, улыбаясь:

— У вас удивительно красноречивый взгляд и в нем я прочел уже просьбу. Говорите же откровенно. Чем могу я быть вам полезен? Будьте уверены, что если это в пределах моих сил, я с удовольствием исполню ваше желание.

— Вы угадали, Оскар Оттонович, — ответила покрасневшая Мэри. Я хотела бы обратиться к вам с просьбой и боюсь быть нескромной, но ваша доброта поощряет меня. Скажите же мне вы — несомненно очень знающий в магии: можно ли вызвать умерших и материализовать их, как вы говорили и о чем говорится в переписываемых мною трактатах?

— Конечно. И я могу вызывать в случае необходимости.

— Ах! Если вы можете, Оскар Оттонович, то вызовите, пожалуйста, моего несчастного отца, а кроме того еще того, кто был мне дорог и считался моим женихом, но погиб, расплачиваясь за совершенную ошибку.

— В настоящее время я еще слаб, — ответил Ван-дер-Хольм, с минуту подумав, — но я постараюсь исполнить ваше желание и завтра попытаюсь вызвать.

— А кто же будет медиумом? Или у вас уже есть такой?

— Много путей ведут в Рим, мой юный друг, а вызывания при посредстве медиумов являются весьма несовершенным средством, к которому прибегают лишь невежды в магии. Для знающего формулы гораздо лучше сделают все необходимое, не прибегая к жизненной силе живого: тем более, что последнее средство дает лишь несовершенную материализацию. Только предупредите завтра вашу матушку, что вернетесь позже обыкновенного.



На следующий день они работали как всегда, но Мэри чувствовала тяжесть во всем теле, а после обеда у нее дважды было головокружение.

— Вам нездоровится, Мария Михайловна, и ожидание волнует вас, но так как мне не хотелось бы лишать вас обещанного вызывания, то советую слегка отдохнуть; — дружески сказал Ван-дер-Хольм. — Идите в гостиную подле столовой, лягте на диван и полежите спокойно: это успокаивает нервы и облегчает голову. В свое время я за вами пришлю.

Мэри поблагодарила и ушла в названную комнату, но пролежав минут десять на мягком, удобном диване она глубоко заснула, и разбудил ее пришедший за нею человек. Сконфуженная Мэри вытерла лицо одеколоном и пошла следом за лакеем, который провел ее прямо в лабораторию.

Ван-дер-Хольм ожидал ее там, но теперь на нем был средневековый костюм: черное шелковое трико и такого же цвета камзол, на стальной шейной цепочке висел красный треугольник острием вниз, а на груди камзола были вышиты красная звезда и адамова голова.

Когда лакей ушел, он отворил искусно скрытую в обоях дверь, попросил Мэри следовать с ним и ввел ее в небольшую круглую залу, которую лампа в потолке заливала фиолетовым бледным светом. Зала была почти пустая и лишь по обеим сторонам двери стояли шкафы черного дерева, а на противоположной стороне несколько ступенек вели в широкую и глубокую нишу, осененную балдахином. В глубине ниши виднелся покрытый белой скатертью стол, на который Ван-дер-Хольм выложил разные, вынутые им из захваченной с собой корзины, вещи. К удивлению Мэри тут были кусок сырой говядины, миска, налитая до половины густой черноватой жидкостью, и кусок коричневого теста, которое она было, приняла за пряник. Посередине залы, против самой ниши был устроен обитый красной материей престол, на котором лежала какая-то книга в черном кожаном истертом переплете с металлическими углами, и стояли два семирожковых шандала, один с красными, а другой с черными свечами. По обе стороны престола были расставлены четыре бронзовые жаровни, наполненные углями, на которые Ван-дер-Хольм положил сухие травы, вынутые из шкафа, полил их из взятой оттуда же склянки, осыпал белым порошком и зажег. Взвились густые клубы острого и удушливого дыма.

Ван-дер-Хольм поднялся в нишу, в ее глубине толкнул словно дверь и будто исчез в толще стены. Теперь Мэри с удивлением заметила, что за нишей зияло туманное, неопределенное пространство, озаренное зеленоватым светом, где клубились облака. Но Ван-дер-Хольм скоро вернулся, встал перед столом и начал громко читать кабалистические формулы, рисуя в воздухе разные знаки, которые вспыхивали на мгновение, а затем с треском гасли. Наконец, он трижды вызвал: "Михаил!"

Облачное пространство потемнело и точно закипело, затем на зеленовато-облачным фоне появился черный, испещренный красными зигзагами шар, а по зале пронесся порыв холодного ветра. Шар быстро вращался, постепенно раздаваясь, принял, наконец, человеческий облик и Мэри узнала отца, нагнувшегося над столом и пожиравшего приготовленную там провизию. Полунагое тело его представляло полуразложившийся труп, а потемневшее лицо с вытаращенными глазами было перекошено, как у повешенного. Кошмарное воспоминание об ужасной смерти отца нередко мучило Мэри. Но в мужественной, стойкой душе это оцепенение мгновенно прошло.

— Папа, папа!.. Какой у тебя жалкий вид. Должно быть, ты очень страдаешь? Что бы мне сделать для тебя…

Она хотела сказать: "Я буду молиться за тебя Богу", но в этот миг судорога сжала ей горло, губы не могли шевельнуться, а голову пронизала жгучая боль.

— От него самого зависит сносная жизнь, если он примет на себя служение властителям тьмы, — произнес Ван-дер-Хольм. — Дух Михаила, хочешь ли ты сбросить с себя свое разлагающееся тело, не томиться голодом, словом, не испытывать больше мучений, присущих существам земным? Твоя астральная жизнь после самоубийства представляет истинную пытку. Земля и мир тебя забыли, а Небо считает недостойным поднять до себя. Значит, одни только владыки тьмы тебя поднимут, примут и облегчат твои страдания, но чтобы приобрести их покровительство, ты должен будешь отречься от света и работать во мраке, который принадлежит им.

Дух корчился и глухо стонал: по-видимому, в нем происходила тяжелая, отчаянная борьба. Вдруг он решительно выпрямился и мрачно сказал:

— Я устал страдать… Я согласился служить тьме.

Тогда Ван-дер-Хольм вынул из-под книги диск, начертил посередине чем-то красным повернутый вниз треугольник и приказал:

— Иди и становись на этот диск.

Тяжело сойдя со ступеней, страждущий дух встал на треугольник.

— Теперь повторяй за мной: "Клянусь в верности семи князьям адовым (следовали имена). Клянусь, что с этой минуты буду ненавидеть все, чему поклонялся, и поклоняться всему, что прежде осуждал".

В этот миг из круга пахнуло пламя и окутало тело, которое корчилось и трещало, словно горело, клубы черного, зловонного дыма наполнили комнату. Но в короткое время все прояснилось и улетучилось, а с диска сошел человек, которого уже ничто не отличало от живых. Это был Суровцев, одетый, по обыкновению, в черный изящный костюм, но его лицо было мертвенно-белым, а в глазах светилось мрачное и жестокое выражение. Он остановился в двух шагах от дочери, скрестил на груди руки и как-то странно посмотрел на нее.

— Спасибо, Мэри, что подумала обо мне. Только зачем тебе было вызывать меня при посредстве этого могучего колдуна? Но, что сделано, того не вернешь, и лучше быть демоном, чем мучиться, как я перед тем.

Немая от страха, Мэри не верила глазам во время происходившей сцены. Теперь она с тоской глядела на отца, стоявшего перед ней, как живой. Но она, однако, не кинулась ему на шею как ей страшно перед тем хотелось: отец внушал ей теперь непреодолимый ужас. Но долго размышлять не пришлось, потому что Ван-дер-Хольм властно крикнул:

— Исчезни и ступай в сатанинский город. Там ты найдешь, где отдохнуть, и работу.

Темное облако окутало призрак, а когда туман рассеялся, Суровцева уже не было. Сердце Мэри усиленно билось, дышалось ей с трудом, и она, шатаясь, прислонилась к стене, а Ван-дер-Хольм снова принялся за обряд вызывания и в эту минуту громко кричал:

— Вадим! Вадим!.. Вадим!..

Но на этот раз ничего не случилось и стояло полное молчание. Видимо удивленный, вызыватель снова начал ритуал. Тогда появилось волосатое существо с лицом, похожим на обезьянье. Ван-дер-Хольм приказал ему немедленно привести вызываемого духа. Демоническое существо скрылось, а колдун снова принялся за свое дело. После того, как он в девятый уже раз громко прокричал имя «Вадим», широкая полоса голубоватого света прорезала воздух и перед Мэри всплыло фосфоресцирующее облако, среди которого обозначился бюст Заторского: он прижимал к груди сиявший крест и смотрел на нее полными любви глазами, не подернутыми тоской.

— Мэри, Мэри!.. Беги из этого злополучного места. Ведь ты же теперь во власти демонов, — послышался знакомый ей дорогой голос.

В тот же миг она увидела, что Ван-дер-Хольм полетел с раздирающим душу криком, а голова Заторского исчезла. Затем она увидела, хотя неясно, как из ниши хлынули какие-то странные существа — полулюди, полузвери — и послышалась бурная разноголосица, но Мэри уже теряла сознание и, наконец, рухнула на пол…

Наутро она проснулась в своей постели. Она чувствовала себя усталой и мало-помалу стали просыпаться воспоминания о пережитом накануне, но о том, как попала домой, она не имела представления. Заметила, что мать ничего не говорит. Мэри спросила служанку, в котором часу она вернулась, а та — добродушная и глуповатая девка — не задумываясь пояснила:

— Должно, около половины двенадцатого. Вы сказали барыне, что устали хотите кончить спешную работу, а опосля того легли.

"Как это странно, — раздумывала Мэри. — Я совершенно забыла, как вернулась домой, и едва помню только, что присутствовала на вызывании папы и Вадима. Что я видела голову Вадима Викторовича, — это несомненно, а что он сказал потом, не могу припомнить. Надо будет попросить разъяснения у Оскара Оттоновича".

В течение двух дней карета не приезжала за ней. Но как только она опять увидела Ван-дер-Хольма, то обратилась с просьбой сказать ей, что происходило во время вызывания и, в особенности, что говорил ее покойный жених, так как она, к своему прискорбию, почему-то помнит все очень слабо.

— Мой юный друг, — смеясь ответил он. — Вы просили вызвать вашего отца и жениха, что я вам и обещал, но в тот день вам нездоровилось и вы даже прилегли в гостиной на диван, припомните. Затем вы уснули и я, конечно, запретил нарушать ваш сон, а когда вы уже поздно проснулись, то немедленно уехали домой. Тем не менее, воображение было возбуждено, и вы во сне видели вызывание и появление дорогих вам людей. Поэтому, несмотря на всю мою готовность, я не могу объяснить вам то, что вы видели во сне. Настоящее вызывание мы попытаемся провести в другой раз, когда я буду здоровее, да и вы тоже. Надеюсь, что два дня отдыха вас вполне укрепили.

Мэри была смущена его ответом, так как отчетливо помнила, что ей нездоровилось, и она пошла в гостиную, где уснула. Однако с этой минуты намерение испробовать вызывание возбуждало в ней непреодолимое отвращение, а воспоминание о виденном будто бы сне тоже бледнело, и вскоре осталось лишь неясное впечатление о том, что она видела голову Заторского и слышала его голос.

Между тем жизнь шла обычным чередом, а Мэри читала, переводила или писала под диктовку Оскара Оттоновича продолжение его будущего сочинения. Как-то раз она была одна в кабинете, разыскивала на письменном столе какую-то заметку, и взгляд ее упал на стоявшую в углу статую сатаны. Ее всегда поражала необыкновенная жизненность лица этого каменного Люцифера, но никогда еще, как в эту минуту, она не чувствовала, что это живые глаза, смотревшие на нее с язвительной насмешкой. Чтобы вернуться в библиотеку, Мэри следовало пройти мимо статуи, и она на минуту остановилась, чтобы рассмотреть ее. К своему величайшему удивлению она заметила, что статуя сделана не из бронзы и не из мрамора, как всегда предполагала, а из какого-то неизвестного вещества, покрытого тонкой, бархатистой, но густой шерстью. Сверкавшие зеленые глаза смотрели на нее с угрюмо-лукавым выражением. Не доверяя себе, Мэри тронула рукой ногу статуи и ясно ощутила под пальцами мягкую шерсть животного, несомненно, существа, в жилах которого была кровь. В то же время по руке и пальцам пробежал град жгучих уколов. Она глухо вскрикнула, откинулась назад и упала бы, не поддержи ее сильная рука. Это был Ван-дер-Хольм, загадочно смотревший на нее.

— Эта статуя — электрический аппарат, и вы, вероятно, дотронулись до какой-нибудь пружины. Кроме этого, ваши нервы несколько возбуждены в этой оккультной атмосфере, — сказал он глухим голосом.

Мэри встрепенулась и покраснела.

— Извините меня за глупый испуг, но скажите, пожалуйста, Оскар Оттонович: сами вы верите ли всему, что мы читаем в этих страшных книгах? Правда ли, что существует демонический мир? Имели ли вы хоть раз доказательство его существования? Видите ли вы что-либо "сверхъестественное"?

— Да, мир сатанинский существует со всеми его странными формулами и вызываниями. Каждая из этих формул ничто иное, как электрическая кнопка, которая звонит в потусторонний Мир, а когда ее нажимает знающая рука, то она приводит в движение соответствующие невидимые силы.

Разговаривая, они вернулись в библиотеку.

— Мария Михайловна, — внезапно обратился он, прислонясь к столу, — хотели бы вы сделать шаг вперед, научиться управлять таинственными силами? Она заманчива, эта наука, предоставляющая в распоряжение человека страшные силы, могущие доставить ему богатство, власть, возможность мстить и силу повелевать, вместо того, чтобы повиноваться самому. Итак, хотите ли вы быть могущественной, навсегда покончить с борьбой и лишениями, иметь в своем распоряжении гениев, которые будут исполнять каждое ваше приказание и удовлетворять всякое желание? Словом, желаете ли вы вступить в тот странный, страшный, но чарующий мир, который охраняет дракон у порога?

Мэри слушала, терзаемая сомнением, желанием и страхом.

— Я хочу… но боюсь, — пробормотала она нетвердым голосом.

— О, страх можно побороть! — возразил Оскар Оттонович, загадочно улыбаясь.

Он подошел к резному с перламутровой инкрустацией столику, достал из него футляр красной кожи и открыл его. В нем была пентаграмма с красной и черной эмалью, висевшая на тонкой, золотой цепочке, и кольцо с ониксом, на котором был выгравирован кабалистический знак.

— Страх — просто нервное чувство, а эти два талисмана — бесспорное средство против нервной слабости. Хотите их иметь?

— Очень хотела бы, потому что всей душой жажду быть посвященной в оккультную науку, но я не могу принять драгоценные вещи, — нерешительно прошептала Мэри.

— Мне они не нужны и я давно победил страх, — ответил Ван-дер-Хольм.

Он надел цепочку на шею Мэри, и она почувствовала, что по ее коже пробежала ледяная дрожь, а когда он надел ей на палец кольцо, она ощутила как бы ожог раскаленным железом. У ее ног словно раскрылась мрачная бездна, голова закружилась, и она потеряла сознание. Открыв глаза она увидела себя в кресле, а Оскар Оттонович давал ей вдыхать из флакона. Но Мэри совершенно оправилась, приятная теплота разливалась по жилам, и она быстро поднялась.

— Я веду себя непозволительно, и вы не захотите иметь такую ученицу, — с беспокойством проговорила смущенная Мэри.

— Нисколько. Маленькая слабость очень естественна для впечатлительной натуры. И если этот случай не привел вас в уныние, то это доказывает, что у вас все данные для того, чтобы распоряжаться в оккультном мире. Сейчас мы проведем первый опыт. Хотите видеть движение неодушевленных предметов?

— Пожалуйста. Мне хочется испытать, буду ли я на этот раз смелее.

Ван-дер-Хольм взял в руки короткую узловатую палочку, которую всегда носил на шее, начертал в воздухе знак, произнес непонятную формулу, а потом крикнул:

— Гей, скелет, подойди, поклонись барышне, и подай ей чашу амброзии!

Минуту спустя послышался шум костей, сопровождавшийся отдаленным смехом, и один из скелетов направился к ним твердым шагом и поклонился. Потом он встал на колени перед Мэри, откупорил графин с золотой пробкой и налил в маленький стаканчик густую, как мед, жидкость с одуряющим ароматом.

Мэри глядела широко открытыми глазами, но без страха, который естественно было бы испытывать. Она даже смело разглядела, что в глазницах черепа были не электрические лампочки: в них горело странное, дымившееся пламя. Мэри не заметила, что Ван-дер-Хольм не сводил с нее глаз, и под действием его упорного взгляда она взяла машинально стакан и выпила из него. Вкус у жидкости был едкий, и Мэри показалось, что по ее жилам прошла огненная струя. Ее голова закружилась, и она смутно почувствовала, что Оскар Оттонович прижался своими ледяными губами к ее горевшим устам, но это впечатление было так мимолетно, что она не могла дать себе отчет, действительно ли он целовал ее. Когда же она подняла на него глаза, он стоял на прежнем месте, бледный и бесстрастный, как всегда, и только в темных глазах светилось выражение страсти с оттенком жестокости.

ГЛАВА 3

С этого дня Мэри овладело странное и новое для нее состояние: лихорадочное любопытство и ненасытное желание учиться, чтобы все дальше проникать в таинственные области.

Ван-дер-Хольм также внушал ей новое чувство: он ей нравился и она желала его любви, но сердце ее оставалось холодным, одни лишь чувства были возбуждены, внушая ей мысли и желания, пугавшие ее. В это время она сделала странную находку.

Мы говорили, что в тот день, когда Мэри осматривала старую корзину и нашла полотенца, которые произвели переворот в ее жизни и направили ее на иной путь, она отставила в сторону, даже не открыв, ящичек с памятными вещами. Надо добавить, что теперь, благодаря жалованию Мэри и отдельным работам в виде переписки, переводов и т. д., которые Ван-дер-Хольм щедро оплачивал, нужда сменилась скромным достатком. Они сняли небольшую приличную квартиру, просто, но с некоторым комфортом, меблировали ее, взяли прислугу и с Наташей приходила заниматься немка, а с Петей — студент. Семья ожила, а Мэри любила украшать свое скромное гнездышко. И вот, устанавливая купленную недавно этажерку, она вспомнила о ящичке и безделушках, хранившихся в нем. Но каково было ее изумление, когда на дне, под пасхальными яйцами, рамками и другой мелочью, она нашла завернутое в шелковую бумагу ожерелье, подаренное ей на прощание баронессой Козен.

Мэри с любопытством и негодованием осмотрела драгоценность. Ведь в то время, когда они страдали от холода и голода, какую поддержку оказала бы им эта вещь, продай они ее в ту пору… После смерти отца, в самый разгар обрушившегося на них несчастья, Мэри даже забыла о существовании этого подарка ненавистной женщины, разбившей ее счастье, а потом она думала, что ожерелье продано с аукциона на покрытие долгов вместе с другими серебряными и золотыми вещами. Но каким образом попала эта вещь в старый ящик вместе с прочей мелочью — оставалось для нее непонятным.

По некотором размышлении она решила показать ожерелье Ван-дер-Хольму: он, знаток в произведениях искусства, оценит вещь и научит, как лучше продать ее, потому что ей сама мысль хранить воспоминание о баронессе Козен была отвратительна.

Оскар Оттонович с особенным вниманием и видимым интересом осмотрел ожерелье.

— Знаете, Мария Михайловна, что этот, по вашему мнению, "драгоценный камень" представляет человеческое сердце, настоящее сердце, приведенное в состояние окаменения каким-то неизвестным мне способом, но который я очень хотел бы узнать. Не менее любопытно узнать, зачем это странное сердце приделано к ожерелью, между прочим, очень древнему, и также, каким еще более удивительным образом эта вещь попала в собственность баронессы.

Бледная Мэри смущенно слушала его.

— А! Теперь я припоминаю, где видела ожерелье: это украшение Кали, а та ведьма ограбила статую богини, чтобы наградить меня ужасной вещью. Кто знает, какой фанатик посвятил свое сердце своей кровожадной богине! Я брошу ожерелье в Неву, — добавила она с отвращением.

— Что вы, что вы! Это было бы варварством с вашей стороны. Бросать в воду такую редкость и драгоценность? Ее стоит сохранить хотя бы ради того, чтобы найти химический секрет такого необыкновенного способа окаменения. А раз вы хотите его продать, то я покупаю его, Мария Михайловна.

Очень довольная, Мэри согласилась, а когда Ван-дер-Хольм вручил ей тысячу рублей, она не помнила себя от радости. Столковавшись с матерью, она решила положить эти деньги в сберкассу: пока у них было чем жить, а этот капитал будет запасным на случай смерти Оскара Оттоновича, если бы не удалось быстро найти другую работу.

Горячо и упорно продолжала она занятия под руководством Ван-дер-Хольма, а прежняя вежливая сдержанность сменилась полудружеской интимностью, никогда, однако, не переступавшей границ приличия. И вот, войдя однажды к нему, Мэри была поражена больным видом учителя: он тяжело дышал, по временам прижимая к груди или горлу руки, а порой невыразимое страдание искажало судорогой его бледное, мертвенное лицо.

— Может быть, вы не расположены сегодня работать? Мне кажется, вам следует отдохнуть. В таком случае, я приду завтра, — сказала Мэри.

Он сделал отрицательный жест и продолжал диктовать, но вдруг откинулся, мучимый конвульсиями. Он старался сорвать воротник, а из уст его вырывался странный свист и клокотание, точно вода вытекала из бочки. В эту минуту на него кинулся кот и вцепился лапами в горло. Оскар Оттонович отбивался, а во время борьбы упал с кресла и катался по полу, силясь оторвать душившее его животное.

— Оставь меня, исчадие ада! Дай мне выйти из этого блуждающего трупа! — рычал Ван-дер-Хольм, корчась, точно на горячих угольях.

Ошеломленная, смотрела Мэри на эту ужасную сцену, не зная, что делать и как помочь несчастному, но в эту минуту в библиотеку вбежал лакей, неся кусок черного сукна с вышитыми серебром кабалистическими знаками. Он схватил кота за шиворот и отшвырнул в другой конец комнаты, где мерзкая тварь упала замертво, вытянув окоченелые лапы. Затем лакей накрыл Ван-дер-Хольма сукном и, пожав плечами, обратился к Мэри:

— Успокойтесь, барышня, у барина сильный сердечный припадок. Обожающий его кот в таких случаях всегда бросается на него, а потом со страху лежит, как дохлый. Вот какое животное! Понимает ведь, что может лишиться своего хозяина. Я прикажу подать карету, а вы, барышня, потрудитесь пройти в залу, я должен помочь больному. Если же за вами завтра не приедут, значит барин еще слишком слаб для занятий.

Только на четвертый день после этого случая приехал за нею экипаж, но минувшие три дня были удивительно тяжелы для Мэри. Образ Ван-дер-Хольма, как кошмар, преследовал ее и, сверх того, мучила необъяснимая жалость и жгучее желание видеть его. Ночью ей слышался будто голос, звавший ее, и ее сердце тревожно билось. Эта внутренняя тревога была для нее еще и тем тяжела, что она должна была скрывать ее от окружающих. Она никогда не говорила матери, что очертя голову бросилась в изучение темной области магии, боясь волновать больную из-за страшного вынесенного ею удара и жизненных лишений, тяжело отразившихся на Суровцевой и маленькой Наташе, вообще слабой и малокровной.

С тяжелым сердцем, мучимая тоской, от которой трепетала каждый раз, вошла Мэри в таинственный дом.

Ван-дер-Хольм принял ее в библиотеке. Он сидел в кресле, бледный и осунувшийся, точно призрак, а лихорадочно блестевшие глаза его глубоко впали. Кот был на своем месте, на спинке кресла. Мэри выразила свое живейшее сочувствие.

— Разве нет средств, чтобы облегчить вашу страшную болезнь? — спросила она, дружески пожимая его влажную, ледяную руку.

Горькая усмешка искривила губы Оскара Оттоновича.

— Если даже такое средство и существует, то его трудно достать.

— Что же это за лекарство? — удивленно спросила Мэри.

— Смерть. Только она избавит меня от моих телесных страданий. Если бы я мог умереть… но я этого не могу!..

— Не можете умереть? Почему? Как можете вы быть лишены конечного освобождения, дарованного каждому Божьему творению! — возразила Мэри, смотря в красивое, мертвенное, искаженное страданиями лицо собеседника с любопытством, подернутым чувством страха и сожаления.

— Тсс! — произнес Оскар Оттонович, поднимая свою прозрачную, точно восковую руку. — Не произносите здесь никогда этого имени. Разве вы не понимаете, что здесь вы находитесь в области врага Неба? — Он стремительно встал и легкий румянец покрыл его бледные щеки.

— Мэри, освободите меня! Я завещаю вам все: мое имя, богатство, знание: все, все! Вы навсегда избавитесь от бедности, а я облеку вас в страшную мощь за бесценное благодеяние — дать мне умереть, выйти из этого обреченного разрушению тела и избавиться от переживаемых мною страданий. Увы! Ведь я же не всегда был проклятым и только нужда да голод толкнули меня в ад.

При этих словах кот вскочил, изогнул спину и зарычал со свистом, а зеленоватые глаза его сверкнули адской злобой и точно метнули искры.

Ван-дер-Хольм пришел в страшное раздражение.

— Молчать, чудовище!. — крикнул он, поднимая сжатый кулак и делая знак, фосфорически блеснувший в воздухе..

Кот пронзительно взвизгнул, а хвост и вся шерсть его встали дыбом, потом он пластом упал на ковер, вытянулся и замер.

— Что это за подозрительное животное? Точно в него вселился дьявол, — вздрогнув, заметила Мэри.

Не отвечая на ее вопрос, Ван-дер-Хольм упал перед ней на колени, схватил ее руки и привлек к себе. Все его существо дрожало, губы тряслись, а глаза горели.

— Сжальтесь, Мэри! Вы любите меня, я знаю: так освободите же меня и будьте моей наследницей!

Мэри сначала молчала, парализованная точно пронизывающим ее огненным взором. Затем она почувствовала, будто жизнь уходит из нее, а взамен охватывает неведомая сила, убившая волю и наполнившая не испытанным чувством любви и жалости к человеку, в отчаянии валявшемуся у ее ног. Под влиянием этого, непонятного ей чувства, она прошептала:

— Хорошо, я согласна!

С диким криком радости и торжества он вскочил на ноги и до боли сжал руку Мэри.

— Вы не отступитесь?

— Нет, — прошептала она, бледнея и волнуясь.

— Благодарю! А теперь, дабы вы не думали, будто я хочу обмануть вас ложными обещаниями, уверяя, что оставлю вам огромное богатство, я покажу вам часть моих сокровищ.

Он подошел к высокому резному шкафу и нажал пружину. Шкаф тихо повернулся на невидимых петлях, открывая дубовую дверь, тоже с секретным запором. Оскар Оттонович отворил ее, зажег свечу, и они по винтовой лестнице спустились в узкий, сводчатый коридор, в конце которого находилась дверь с железными засовами, украшенная посередине большой черно-красной эмалевой пентаграммой и кабалистической надписью.

Когда он отпер дверь, зажглась лампа, осветив небольшой подвал, наполненный самыми разнообразными предметами. В глубине помещался высокий и объемистый несгораемый шкаф, а в нем рядами хранились мешки с золотыми монетами всех стран и портфели с бумагами, предоставлявшими собою документ на собственные дома во многих европейских столицах, а также чеки разных иностранных банков на сумму, по крайней мере, около двух миллионов рублей, и разные меньшие обязательства. По стенам размещались сундуки и столы со шкатулками и ящиками различной величины, а в них хранились сокровища другого вида: золотые вещи, большей частью старинные, драгоценное оружие и шитые золотом и серебром шелковые материи, каких более не делают, изумительно прозрачные ткани — не то шелк, не то кисея — тонкие, как паутина, и с редкими вышивками, будто работа фей, наконец — баснословной цены уборы.

И посильнее, чем у Мэри, голова была бы поражена и очарована виденным. Дрожащими руками, с блестевшим взором, перебирала и рассматривала она диадемы, ожерелья и подвески, рубины, изумруды, бриллианты, сапфиры, жемчужные нити и т. д. Все, что таилось в душе ее — гордость, жажда наслаждения, властолюбие и даже месть, — все всплыло и охватило ее. Словно в волшебном фонаре с быстротой мысли проносились в ее памяти все унизительные сцены, следовавшие за их разорением, презрение, грубая беззастенчивость прежних «друзей», словом, все булавочные уколы, от которых страдаешь, как от удара ножа. Вооруженная этим богатством и собранными здесь сокровищами, да еще той оккультной, неуловимой, но страшной силой, могущество которой Мэри уже сознавала, как сумеет от отомстить, кровавыми слезами отплатить за презрение и двусмысленные улыбки. Целый поток злобы и гордости ударил ей в голову, возбуждая ее сильную и страстную натуру.

Прислонившись к стене, скрестив на — груди руки, внимательно следил Ван-дер-Хольм за игрой ее впечатлительного лица, и загадочная улыбка скользила по его губам.

Закрыв последний ящик, Мэри обернулась к нему. Глаза ее блестели и мрачная, но могучая сила слышалась в голосе, когда она сказала, протягивая ему руку:

— Свободно и добровольно принимаю я наше соглашение. Я делаюсь вашей наследницей и дам вам желанную свободу.

— Благодарю. Можете ли вы сегодня же повторить это обещание перед невидимым главою сил, которые будут служить вам?

— Да, — решительно ответила она.

Уже наступил вечер, когда они вернулись из подвала. Осмотр сокровищ занял много времени, но они не стали обедать, так как Оскар Оттонович объявил, что следует поститься до вызывания, которое наступит между одиннадцатью и двенадцатью часами.

Сначала Мэри смущала мысль обеспокоить мать столь поздним возвращением, но она решила придумать какой-ни-будь предлог.

Когда часы пробили полдвенадцатого, Ван-дер-Хольм взял Мэри за руку и повел ее к двери, по сторонам которой стояли скелеты.

За дверью открылся коридор, слабо озаренный красным светом, а затем, они спустились по лестнице и тайным уже ходом дошли до круглой залы, освещенной фонарем, тоже красным.

Ван-дер-Хольм зажег два факела, которые укрепил в стене, и тут Мэри увидела, что стены подземелья обиты черным сукном, расшитым красными кабалистическими знаками и буквами, но дверь, через которую они вошли, уже нельзя было различить. У одной из стен стояло что-то вроде накрытого черным сукном престола, а на нем виднелся семирожковый шандал с черными восковыми свечами. Посередине залы были расставлены, в виде треугольника, жаровни с сушеными травами.

Ван-дер-Хольм зажег свечи, потушил принесенные факелы и встал с Мэри в середине треугольника, образованного жаровнями.

— Где мы и что вы будете делать? — с дрожью спросила Мэри.

— Молчите. Мы в храме сатаны, а теперь становитесь на колени, чтобы воздать дань уважения царю преисподней, — ответил Оскар Оттонович, до боли сжимая ее руку.

Мэри безропотно покорилась, а Ван-дер-Хольм достал с груди жезл и принялся вращать его над головой, затянув мерную, своеобразную песню.

Через несколько секунд красное дымное пламя вспыхнуло на конце жезла, и он очертил их обоих кругом, который сверкнул в воздухе. Тем же таинственным огнем он зажег жаровни, загоревшиеся желтыми, зелеными, фиолетовыми огнями, распространяя острый, удушливый запах. В это время Ван-дер-Хольм проворно принялся снимать с себя платье, которое выкидывал за круг, и вдруг перед испуганной Мэри оказался в виде служителя тьмы.

Его высокую, стройную фигуру облегало черное, волосатое трико, из-за плеч торчали небольшие зубчатые крылья, а над головой из волос поднимались красные, точно раскаленные, рога. При этом, казалось, он даже помолодел: его глаза сверкали и весь он сиял мрачной красотой.

— Азрафиль! — три раза во все горло крикнул он, чертя в воздухе фосфорически горевшие призывные знаки.

Минуту спустя издали донесся шум, а затем глухой удар грома, и в зале засвистел точно ураган. Носились бурные порывы ледяного ветра и потрясали стены, огнистая молния сверкала в как-то сразу потемневшем воздухе, над треножниками заклубилось черное облако и стало быстро сгущаться. Наконец молниеносный зигзаг ударил в землю уже около вызывателя и тотчас по ту сторону фосфорического круга появилась человеческая фигура.

Появившееся из неведомого пространства существо было мужчиной высокого роста, худым, стройным и юношески ловким. У него была черная, покрытая шерстью кожа и правильное, надменное и зловеще-прекрасное лицо. Большие, сапфирового цвета глаза пристально смотрели на Мэри жгучим, дышавшим глумлением и жестокостью взглядом.

Ван-дер-Хольм упал на колени.

— Могущественный владыка, я нашел заместительницу, которая будет служить и повиноваться тебе так же, как и я, беспрекословно. Она принимает мое наследство, будет заведовать моими демонами и даст работу твоим слугам.

Таинственный посетитель протянул волосатую руку, а Ван-дер-Хольм схватил руку Мэри и соединил их со слезами:

— Клянись в верности, преданности и послушании Азрафилу, князю легионов адовых!

Голова Мэри закружилась, и она лишилась сознания.

Очнувшись, она оказалась в библиотеке, и голова ее была тяжела, а тело точно разбито. Она отчетливо помнила сцену в подземелье, но не могла уяснить себе: снилось ли все это ей или она действительно видела сказочного "князя тьмы".

Ван-дер-Хольм дал ей выпить стакан вина, что успокоило ее и подкрепило. Не теряя времени она вернулась домой. К ее великому удивлению входная дверь была приотворена, и все домашние спали так крепко, что никто из них не заметил ее прихода, а когда на утро Мэри проснулась довольно поздно, то ни мать, ни сестра не расспрашивали ее. Она ре-шипа в душе, что тут действовала оккультная сила.

Лишь день спустя за Мэри приехал экипаж, и когда она вошла в библиотеку, Ван-дер-Хольм сказал ей дружески:

— Теперь, милый друг, до вашего высшего посвящения и моей смерти нам надо привести в порядок все светские дела. Для того, чтобы вы могли беспрепятственно наследовать мое имя и состояние, вы должны считаться моей женой.

Мэри покраснела.

— Но как же мы обвенчаемся, если вы говорите, что не можете войти в церковь?

Слабая усмешка скользнула по лицу Оскара Оттоновича.

— Мы обойдемся без этой процедуры. Принесите мне вашу метрику, а я в скором времени принесу вам вполне законно составленное брачное свидетельство. Равным образом я передам и завещание, помеченное следующим за нашей свадьбой днем, которое утвердит за вами все права на наследование моим состоянием. Пока я буду устраивать эти два дела, вам следует также заняться вашими семейными делами. При вашем посвящении и в ближайшее за ним время вас не должны стеснять ни ваша матушка, которая, по вашим словам, очень набожна, ни брат и сестра. По моему мнению, следует всю эту публику куда-нибудь пристроить, а чтобы денежный вопрос не затруднял вас, вот на первое время пятнадцать тысяч рублей.

Он подал ей бумажник, но Мэри побледнела при его словах. Мысль расстаться со всеми, кого она любила, болезненно сжала ее сердце, но ее решительная и сильная натура быстро поборола это чувство. Отступать она не могла, потому надо было подчиниться тому, что от нее требовали.

— А после я могу с ними видеться? — после минутного раздумья спросила она.

— Разумеется, и не только видеться, а даже жить с ними, если пожелаете.

— В таком случае, в виду сильной болезни мамы и малокровия сестры, я временно поселю их где-нибудь на юге, а Петю помещу в учебное заведение, в какой-нибудь пансион.

— Превосходно, а так как посвящение произойдет за границей, то вы можете поселить родных в Италии. Подробности вы обсудите после, а теперь поговорим о себе и поближе познакомимся друг с другом. Опишите мне свою жизнь до момента нашей встречи, а потом я скажу вам какое стечение обстоятельств сделало меня тем, чем я стал…

— Я охотно передам "обыкновенную историю" нашего разорения, — ответила Мэри и сжато, но не опуская ничего, поведала известную уже читателю полосу ее молодой, но насыщенной тяжкими испытаниями жизни.

— В тот день, когда вы встретили меня, мы дошли до крайности и полного истощения сил. Я намеревалась, если ниоткуда помощи не придет и выхода не будет, покончить со всеми нами посредством угара. Мама не сделала бы этого, и я решила без ее согласия. Все-таки это было бы лучше голодной смерти. Ваш дар принес нам спасение и теперь, освобождая вас, я только плачу долг благодарности. Но эти люди… бывшие «друзья»… О, как я научилась их всех ненавидеть! — Она сжала кулаки. — Как я отомщу им! Однако, должна сознаться, что очень тяжела необходимость отказаться от веры и поддерживавшей меня во время испытаний молитвы, — она глубоко вздохнула.

Ван-дер-Хольм облокотился, с грустью глядя на нее, и что-то похожее на угрызение совести как-будто шевелилось в нем.

— Вы будете иметь возможность мстить, да еще так жестоко, как только пожелаете: ибо все ухищрения и средства, словом, все могущество зла окажется в вашем распоряжении, — сказал он минуту спустя. — Только для вашего собственного блага, чтобы избавить себя от страданий, надо отказаться от молитвы, от церкви, от всего, что соприкасается с миром света. Я не хочу судить, кто прав и кто избрал благую часть — избранник Неба или отверженный им, но раз наши души осуждены, надо с этим считаться и довольствоваться земными благами, которые доставляют богатство, удовлетворение честолюбия и злобы.

— Я это знаю и мой выбор сделан. Небо не пожелало меня, зато ад оказался милостивее, и ему я буду служить впредь! Надо же жить, если жизнь дана, хотя бы и помимо нашей воли!..

Он глухо засмеялся и мрачный огонь блеснул в его темных глазах.

— Да, нужда — плохая советчица, и я знаю это! — злобно и горько заметил Ван-дер-Хольм. — А теперь я расскажу вам свою историю, во многом сходную с вашей. Мой отец, врач, был человеком добрым, честным, трудолюбивым, но слишком доверчивым, как и большинство таких людей, которые будучи сами добры и честны, не допускают низости в других.

У отца был двоюродный брат, с которым он воспитывался и любил его, как родного. Этот негодяй, игрок и развратник, растративший все состояние, пустился в рискованные и грязные предприятия, а для этого, понятно, ему понадобились деньги. На наше несчастье в это время отец получил значительное наследство, а двоюродный брат, подлец, уговорил поместить деньги в его предприятие, В результате к концу года кузен исчез с капиталом всех акционеров, и отец мой остался нищим: все его сбережения ушли в это дело. Он не вынес удара и умер от апоплексии…

В то время я был студентом, но потерял возможность закончить курс. Не стоит рассказывать подробности нашего бедствия, которое привело нас почти к голодной смерти: вы сами прошли через это. Мать моя была при смерти, и вы также знаете, что переживает человек, когда не из чего сварить чашку бульона любимому больному. Я таскал в заклад последние жалкие остатки нашего скарба. В это время судьба столкнула меня с университетским товарищем и, видимо, я возбудил в нем сострадание.

— Послушай-ка, — сказал он, — не хочешь ли место секретаря у некой старой дуры, которая еще верит в дьявола и привидения? Мне надоели ее диктовки и чтения, а кроме того предстоит уехать в провинцию. Но так как она платит щедро, то я передам тебе свое место, а когда оперишься, ты можешь, коли захочешь, бросить ее, вот и все.

Вы можете себе представить: согласился ли я? В тот же вечер я был у этой дамы, и она не внушила мне особой симпатии. Но это впечатление скоро изгладила ее необыкновенная доброта.

Она расспросила меня о моем прошлом, приняла живое участие в моих несчастьях, подарила костюм своего мужа и пятьдесят рублей на лечение матери. Кроме того, она пригласила меня быть ее секретарем, пояснив, что мой предшественник, человек тупоголовый и совершенно ей не подходит. Я себя не помнил от радости, целовал ей руки со слезами благодарности и совершенно обожал ее. Увы! Я не думал, что очутился в когтях дьявола. Потом началась необременительная служба, но мало-помалу я прошел тот же курс магии, как и вы, среди разнообразных диктовок и завлекательного чтения под влиянием атмосферы, которой дышишь в этом доме. Словом, когда я увидел, что попал в западню, ту самую, что подлым образом подставил вам и за которую вы проклянете меня когда-нибудь — отступать было поздно.

Я получил состояние, передаваемое теперь вам, и ее одно, более ужасное наследие. Про все это я не говорил ничего своей матери: она была очень набожна и притом умирала. Но после ее смерти я бросился очертя голову в материальные наслаждения и жаждал мести. Я был молод и пылок. Прежде всего мне доставила неимоверное удовлетворение гибель погубившего нас подлеца… Но затем ведь все, даже наслаждения, теряют свои прелести, с течением времени страдание сменяет радость. Я еще не говорил вам, что жизнь сатанистов чрезвычайно длительна — мне девяносто пять лет, но я дошел до последнего предела, и мое тело не может более выносить переживаемых мучений. Я хочу умереть, и хотя знаю, что предстоящая мне смерть ужасна, я все-таки предпочитаю ее теперешней пытке! Что будет со мною после? Добровольно или насильственно моя душа останется во власти ада? Вот — вопрос!..

В эту минуту раздалось злобное мяуканье и черный кот вскочил Ван-дер-Хольму на плечо: его шерсть стояла дыбом, а зеленые глаза сверкали адской злобой.

Мэри попятилась.

— Это он погубил вас! — глухо вскрикнула она.

Резкий, точно змеиный свист вырвался у кота: одним прыжком он бросился на молодую девушку и с ожесточением вцепился ей в грудь, так что она едва не упала. Но Ван-дер-Хольм быстро схватил мерзкую тварь за шиворот и швырнул в угол, где она и застыла, словно мертвая.

— Какая странная эта гадина, — прошептала Мэри тяжело дыша.

— О, вам еще предстоит узнать много очень странного и страшные тайны, друг мой. Не жалкое какое-нибудь деревенское «колдовство», т. е. клочья темной науки, а высшая черная магия вооружит вас ужасающим могуществом. Вы проникнете в совершенно особый мир, который населен существами, наделенными двойной жизнью — материальной и вместе с тем духовной — своего рода амфибиями, блуждающими между жизнью и смертью. Вы еще не знаете, что такое лярвы, легионы демонов, оживленные скорлупы и прочее. В невидимом для вас пространстве адская область живет действительной жизнью, поддерживаемой материализованным человеческим дыханием, кровью боен или убийств, бедствий и катастроф, словом, всеми этими людскими выделениями, которые питают ад. Там — убежище демонов и великих жрецов сатаны; там царит настоящая, посвященная злодеянию жизнь. Вы проникаете, Мэри, в эту особую атмосферу, недоступную грубому глазу невежды и кажущуюся чистой и пустой. Разум человеческий отказывается постичь эту загадочную, населенную невидимыми существами сферу, управляемую законами, которых не подозревают великие ученые. Они воображают будто постигли тайны мироздания, а между тем проходят слепыми мимо сложного механизма зла.

— Да, я уже поняла, что меня ожидает множество необыкновенных сюрпризов, но я не из тех, кто отступает, раз что-либо решив, — возразила Мэри с мрачной решимостью. — А, кстати, скажите: почему мое посвящение должно произойти за границей, а не здесь? — спросила она минуту спустя.

— Потому что сосредоточение нашего общества сатанистов находится там, где все веками уже приспособлено для этой цели. Место это в Тироле, где люцифериане были очень распространены и чрезвычайно могущественны в средние века. Остальное я расскажу вам позже и покажу много любопытного. Но всему свое время. Пока мы расстанемся на неделю. Мне необходимо это время для изготовления документов и приведения в порядок разных дел, а вы займитесь устройством брата и подготовьте путешествие вашей матушки. Объясните ей, как найдете более удобным, чтобы она не особенно удивилась, что вы выходите за меня, а через неделю мы обсудим все остальное. Еще одно чуть не забыл, — он подошел к шкафу и открыл его. — Взгляните на эти три старые — в черном, желтом и красном переплетах — книги, которые послужат вам руководством: в них вы найдете все, что вам понадобится по части ритуалов и магических формул. А это, — он достал из шкафа большой граненый хрустальный флакон, заткнутый эмалированной пробкой в форме пентаграммы, — ликер, который вы должны пить каждый день вот таким стаканчиком, — он подал ей золотой шкалик.

— Это специально приготовляемое вещество будет подкреплять вас и избавит от страха, смертельно опасного в нашем мастерстве. Вы будете властвовать над злыми, лукавыми существами и не должны страшиться наших слуг: иначе они уничтожат вас или вы сделаетесь жертвой мужских лярвов. Потому что при страхе заклинания теряют силу над ними. — Побеседовав еще о разных светских и оккультных вопросах, они расстались как добрые друзья и союзники.

На другой день Мэри сообщила матери, какое ей выпало неожиданное счастье: их благодетель, многие годы больной, чувствует приближение смерти и, не имея никого из близких, решил передать ей, Мэри, свое огромное состояние путем брака. Но будучи слаб и притом большой мизантроп, он не хочет оглашать их свадьбу, и все должно произойти в тайне. Однако, узнав, что ее мать и Наташа больны, он великодушно вручил ей пятнадцать тысяч, и она не теряя времени отвезет их на юг. Петю же надо было немедленно поместить в училище. У слабой и больной Суровцевой не зародилось ни малейшего подозрения, и она благодарила Бога за чудесное облегчение будущего детей.

Благодаря деньгам все устроилось быстро, и когда спустя неделю Мэри вошла в таинственный дом, Петя был уже в учебном заведении и оставалось только взять дорожные билеты. Ван-дер-Хольм был очень доволен и чтобы доставить Мэри удовольствие, разрешил привезти мать к нему обедать. Когда приехала Суровцева, он был болезненно бледен и расстроен, и та ни минуты не усомнилась, что видит умирающего. Хозяин же был любезен и объяснил, что будучи совершенно одинок, он счастлив возможностью оставить состояние почтенной семье и вполне достойной, мужественной, заслужившей его уважение и любовь девушке. В конце визита он покорил сердце Суровцевой, вручив ей на прощание процентные бумаги для Пети и Наташи, каждому по двадцать тысяч.

Отъезд семьи был назначен через три дня. Ежедневно Мэри посещала своего жениха, но накануне отъезда вернулась очень поздно и, видимо, взволнованная. Матери она рассказала, что когда приехала, то Оскар жаловался на тяжелые приступы болезни, а потому нашел более надежным заключить брак до их отъезда и все приготовил: два часа спустя они обвенчались в ближайшей церкви в присутствии двух свидетелей, друзей Ван-дер-Хольма, и нотариуса, составившего завещание, которое будет подписано на следующий день. На ее пальце было обручальное кольцо, и у Суровцевой не появилось и тени сомнения. Она предложила отложить отъезд, но Мэри ответила, что муж просит их ехать непременно завтра, как было условлено, но только желает, чтобы она вернулась как можно скорее.

На другой день экспресс умчал Мэри с родными на юг Франции.

ГЛАВА 4

Поместив мать в хорошенькой вилле в окрестностях Канн, Мэри выехала обратно, но вместо Петербурга она направилась в город южного Тироля, где Оскар назначил ей свидание. Он встретил ее на вокзале, и они провели ночь в прекрасном помещении лучшего отеля, где прописались супругами Ван-дер-Хольм.

Тотчас по приезду, вечером, он передал ей все документы, брачное свидетельство, завещание и т. д., утверждавшие ее общественное положение и права на наследство, а также крупную сумму денег на то время, пока она не вступит во владение.

На следующий день они переехали в автомобиле в другой городок, а затем предприняли экскурсию в горы.

— Оттуда, Мэри, вы возвратитесь вдовой, — заметил Оскар, слабо улыбаясь.

На этот раз он казался особенно мрачным, болезненным и нервным. Часть дороги они еще проехали в автомобиле, а потом продолжили путь уже пешком, боковыми дорогами, свернув с шоссе в горы.

Тироль усеян развалинами старых замков, их насчитывают сотнями. К одному из таких феодальных гнезд, прилепившемуся к остроконечной, почти отвесной скале, направились путники. Сужающаяся и крутая тропинка привела их в дикое уединенное ущелье, и Ван-дер-Хольм указал рукой на вершину, где виднелись часть полуразрушенных стен, круглая башня и груды камней: остатки древнего соколиного гнезда.

— Вот цель нашего путешествия, Мэри, — сказал он. — Неправда ли, нельзя не изумляться искусству строителей, ухитрявшихся воздвигать замки на таких головокружительных высотах, куда, кажется, трудно попасть даже серне.

— Действительно, совершенно непонятно, как они доставляли наверх материалы для постройки. Не видно никакой тропинки, скала голая, и я задумываюсь: как мы туда попадем? Нас еще, пожалуй, придавит: вероятно, эта старая башня едва держится, — заметила Мэри.

Ван-дер-Хольм улыбнулся.

— Нет никакой опасности, она прочна и простоит еще не один век. А попасть нам туда надо, Так как это место нашего посвящения. Впрочем, успокойтесь, есть и дорожка.

Действительно, когда они обогнули скалу Мэри увидела, что с этой стороны скала была не так отвесна, а под кустарником вилась узкая тропа с высеченными кое-где в камнях ступенями. Многочисленными извилинами эта опасная дорожка привела на вершину, и они вступили в развалины.

Карабкаясь по кучам камней и мусора они добрались до башни, которая вблизи казалась, в самом деле, достаточно прочной, чтобы простоять века. В ее громадной толщины стенах не заметно было ни одной трещины, а обвалились только зубцы сверху. В круглой зале, занимавшей всю внутренность башни, еще виднелись остатки лестницы, которая некогда вела в верхние этажи. Через две глубокие бойницы, служившие окнами, проникал слабый дневной свет, а в глубине помещения возвышался огромный, увенчанный пострадавшим от времени гербом. К этому камину направился Ван-дер-Хольм и нажал пружину, скрытую настолько искусно, что невозможно было заподозрить ее существование. Тотчас громадная каменная глыба, прилегавшая к камину, повернулась на невидимых петлях, обнажив узкое отверстие, за которым показались ступени пробитой в стене лестницы.

Как только Мэри со спутником вошли, отверстие закрылось, но Ван-дер-Хольм достал из кармана электрофонарь, и они долго спускались по крутой, почти отвесной лестнице.

Воздух был тяжелый, и Мэри облегченно вздохнула, когда они вошли в сводчатый тупиковый коридор. Однако в нем оказалась искусно скрытая дверь в довольно большую комнату, судя по стоявшей кровати старинной формы с парчовыми драпировками. Там были также: стол, стулья и резной сундук времен не позднее XIV века.

Здесь путешественников встретила маленькая, точно карлица, старая и некрасивая женщина. Молча сняла она с них верхнее платье, а потом дала сытный и хорошо приготовленный обед.

Мэри с удивлением заметила, что Ван-дер-Хольм ел с необычной для него жадностью, сама же она, несмотря на усталость, не была голодна и только выпила вина. Когда остатки обеда были убраны, они разговорились, и Мэри выразила удивление, что такое помещение могло сохраниться под таким старым знаком.

— О! Здесь громадные подземелья и существуют ходы на громадные пространства, но они доступны одним посвященным. Это новый подземный мир с удивительными тайнами, — сказал Ван-дер-Хольм, и после минутного раздумья прибавил — Пойдемте, я покажу вам место, где вы примете великое посвящение, и еще кое-что, весьма любопытное.

Мэри тотчас встала, а Ван-дер-Хольм отворил скрытую занавесью дверь. Они спустились на несколько ступеней и вошли в сводчатый коридор, освещенный висевшей на потолке лампой. По стенам стояли в ряд, точно солдаты, по крайней мере пятьдесят скелетов, с факелами в руках, а в конце коридора была вторая дверь, прикрытая занавесью черного, вышитого кабалистическими знаками бархата. Они очутились в круглой зале, слабо освещенной красным светом. Изумленная Мэри остановилась и со страхом рассматривала мрачное, но удивительное помещение.

Стены были покрыты точно черной эмалью, на которой фосфоресцировали кроваво-красные странные знаки и непонятные надписи. В стенной нише, на высоте нескольких ступеней, стоял под балдахином трон из черного базальта, а по обе стороны размещались черные каменные колонны с привешанными к ним металлическими, окрашенными в черное колокольчиками. У каждой колонны на кожаном сидении были посажены фигуры демонов вроде тех, что она видела в кабинете Ван-дер-Хольма в Петербурге. Дальше по стенам стояли высокие треножники с угольями и пучками сушеных трав, а в нишах стояли два скелета, державшие арфы. Против трона был воздвигнут жертвенник, а на нем стояли семирожковый шандал с черными свечами, чаша и лежала книга заклинаний.

— Это храм божеств преисподней, и тут завтра вы будете посвящены, а я передам вам свою власть, — объяснил Ван-дер-Хольм.

Увидев, что Мэри содрогнулась, он прибавил, желая дать другой оборот разговору:

— Пойдемте, я вам покажу еще нечто, чрезвычайно интересное.

Он зашел за жертвенник и поднял тяжелую завесу из стальных чешуек. Позади нее была маленькая полукруглая зала и в ее конце, в углублении, помещалась во всю вышину комнаты удивительная, рельефная картина из какого-то неизвестного вещества: трудно было определить камень это, мрамор, воск или оксидированный металл.

Картина изображала несколько ступеней, ведущих к вратам пирамиды, сама дверь, высокая и узкая, была наполовину черная, наполовину красная, с кабалистическими эмблемами, а над фронтоном было высечено изображение Тифона, адского божества у египтян. При входе в нишу стояли, точно на страже, две базальтовые статуи: одна с головой козла и длинными изогнутыми рогами, а другая с головой быка. В орбитах их глаз горел красный свет. Первая из них держала в руке красный ключ, а вторая — опрокинутый факел. Между статуями виднелся гигантский змей, стоявший на хвосте, а покрывавшая его тело чешуя отливала цветами радуги, изумрудные глаза чудовища жизненно глядели на подходивших к нему. Позади него тянулся фосфоресцировавший просвет и слышался не то треск, не то шипение, подобное падению воды на горячее железо.

Внизу ступеней, словно охраняя порог пирамид, приподнявшись на передних лапах стоял дракон, страшный на вид и точно сделанный из раскаленного добела железа. В белесоватом свете залы все это вместе представляло нечто невыразимо зловещее.

— Что означает эта, по-видимому, символическая картина? — спросила Мэри.

— Дракон, — ответил Оскар, — это страж входа, иначе говоря — ужасы, побежденные черной магией и ее арканами. Это первое препятствие, которое должны преодолеть адепты: ибо кто испытывает страх, тот не может переступить порога тайны. А теперь посмотрим статуи: козел — это владыка, а держит он ключ и книгу, потому что учит владеть силами зла; бык олицетворяет силу и энергию, которые необходимо приобрести, чтобы управлять адскими фалангами и внушать им страх. Что касается змея, это змий Бытия, который ползет к Скинии добра, чтобы обвить ее и замкнуть круг, укусив свой хвост, а потом задавить своим гибким телом. Но архангелы бодрствуют вокруг Скинии, чтобы тот не приблизился слишком, и своими огненными мечами иногда рассекают тело змия, который неустанно работает и все старается схватить свой хвост. Колдуны высшего разряда могут проникнуть в селения адовы…

Его прервало громкое мяуканье. Черный петербургский кот выскочил из темного угла с ощетинившейся шерстью и торчащим хвостом. Изогнув спину, противная тварь подползла к лестнице, встала на задние лапы и тронула когтями фосфоресцирующий луч позади змея. С громовым грохотом отворилась дверь пирамиды, обнаружив темное пространство, напоминавшее туманную долину.

Кот бросился в эту бездну, и дверь снова захлопнулась.

— Вы также перешагнете за этот порог и там найдете неведомые вам до сей поры наслаждения. Но Вы достаточно видели на сегодня, а потому вернемся и поужинаем.

Они пришли в описанную раньше комнату и прислуживавшая им женщина подала ужин.

Снова Мэри была поражена удивительной прожорливостью спутника, который понукал и ее.

— Подкрепитесь же. Пейте, кушайте, а потом усните. Завтра вам потребуется много сил, — прибавил он.

Поговорив еще немного, он встал и протянул ей руку.

— Прощайте, Мэри. Увидимся мы уже только в час моей смерти. Не поминайте же меня лихом впоследствии.

Он направился к двери, но на пороге оглянулся и, сделав прощальный жест, исчез.

Невыразимо тягостное чувство сжало душу Мэри. Она легла, но не могла спать: точно гора давила ей грудь, словно острые когти разрывали ее сердце и в голову приходили причудливые мысли. То ей хотелось бежать, то убить себя; но лишь только она собиралась привести в исполнение то или другое из своих намерений, как вся жизненная сила точно покидала ее, и она падала на подушки разбитая и бессильная. Наконец, она уснула полумертвая от усталости.

Было уже поздно, когда она проснулась, и маленькие часы около ее постели показывали два часа пополудни, но в этом подземелье была вечная ночь.

Мэри встала, оделась, поела и попробовала читать книгу, найденную на столе, но ничего не помогало. Часы тянулись невыразимо медленно, и ее терзала отчаянная тоска.

Наконец, ей вспомнился ликер, который Ван-дер-Хольм советовал пить для возбуждения бодрости; она налила полный стаканчик и действительно несколько успокоилась.

Было около одиннадцати часов, когда неожиданно отворилась дверь комнаты и показался незнакомец, на минуту остановившийся на пороге.

Он был высокого роста, с худым угловатым лицом и небольшими, черными проницательными глазами. На нем был современный изящный костюм.

Строгим испытующим взглядом посмотрел он на Мэри, а потом на его губах появилась наглая, презрительная усмешка.

— Здравствуйте, сестра Ральда, — произнес он, пожимая ей руку. — Я пришел поддержать вас во время посвящения, чтобы вы не были одна.

Заметив удивление молодой девушки, он добавил:

— Вас удивило имя, которым я назвал вас? А разве вы не знали, что каждый из нас получает новое имя, вступая в братство? Мое имя Уриель, а ваше с этого дня будет среди нас — Ральда. Не могу не высказать, что нахожу вас немного бледной и слишком взволнованной для предстоящей церемонии. Мужайтесь, будьте смелее, милая сестра, и не поддавайтесь слабости. Отступить вы уже не можете, а потому — вперед! И главное — не бояться! А теперь я пришлю к вам сестру Флагу: вам пора одеться для церемонии. Следуйте всем ее указаниям и когда будете готовы, я приду за вами.

Через несколько минут пришла женщина и повела Мэри в уборную с мраморной ванной.

— Скорее выкупайтесь, нам некогда терять время, — сказала Флага, помогая Мэри раздеться.

Но едва только очутилась она в воде, как вскрикнула и хотела выскочить: ей показалось, что она обожглась в жидком огне. Но сестра удержала ее за плечи и насильно окунула. Однако, жгучая боль, поразившая ее в первую минуту, быстро прошла и глубоко изумленная Мэри увидела, что вода исчезла: испарилась ли она или незаметно вытекла, но только ванна была пуста, а ее тело совершенно сухо.

Флага помогла ей надеть черное трико — тонкое, мягкое и эластичное, которое облекло ее, точно второй кожей, обула ей золоченые с черными помпонами туфли, а бедра обмотала в виде широкого передника, красной, вышитой золотом материей. После этого сестра прикрепила за плечами Мэри маленькие крылья летучей мыши, обнаженные руки и шею украсила широкими стальными браслетами и ожерельем, а под конец распустила густые, ниже колен, черные волосы Мэри, покрывшие ее словно волнистой шелковой мантией. В заключение туалета Флага надела ей на голову красный плат с двумя черными рожками.

Мэри чувствовала себя превосходно, но ею овладело странное возбуждение: каждый нерв дрожал в ней и дикие, неведомые раньше желания приводили ее в трепет. Когда она взглянула на себя с большое стенное зеркало, то ей показался новый человек: никогда не видела она себя такой прекрасной, но ее красота дышала истинно дьявольским обаянием.

В эту минуту Уриель приподнял портьеру и подошел к ней. Он также переоделся соответственно занимаемой, вероятно, должности: черное трико обрисовывало высокую стройную фигуру, шапочка с рогами покрывала голову, а с плеч ниспадал красный плащ.

Он взял Мэри за руку и повел в сатанинское капище по коридору, где стояли скелеты.

Зала была теперь ярко освещена, на двух треножниках курились уголья и травы, издавая едкий, удушливый запах. На столе горели шандалы с черными свечами, книга заклинаний лежала открытой, а на троне сидело адское существо, уже виденное Мэри, по имени Азрафиль. Теперь в середине залы была древняя каменная купель, а около нее еще треножник с ослепительно ярким огнем. Подле купели стоял совершенно нагой Ван-дер-Хольм, отвратительный и страшный: его лицо было искажено страданиями, а тело приняло землистый цвет.

Уриель подвел Мэри к купели, а сам встал у треножника, вынул из-за пояса длинный стилет с кабалистическими знаками на лезвии, и стал раскалять его, переворачивая в огне. Тогда Азрафиль встал и произнес крикливым голосом:

— Бифру, я снимаю с твоего пальца кольцо кристаллизованной крови и передаю его Ральде!

Хольм снял кольцо с черным бриллиантом и надел его на палец Мэри, у которой мелькнуло ощущение, будто бы ее обожгло раскаленным железом.

— А теперь, — продолжал Азрафиль, — передай Ральде сокровенные формулы, которыми ты обладал.

Он снова сел, а Хольм схватил руки Мэри и держа их над водой купели стал диким голосом бормотать формулы вызывания, сопровождая их время от времени размеренной песней. По мере того, как он говорил, в зале происходило нечто страшное. Разразился точно ураган, свистел ветер и огнистые молнии сверкали в воздухе. Вдруг в залу ворвались скелеты из коридора и зловеще щелкая костями начали пляску мертвецов вокруг купели. Отовсюду появились страшные, чудовищные существа — полулюди, полузвери — и плотной массой окружили купель. Ван-дер-Хольм словно обезумел: глаза его налились кровью и тело покрылось струившимся потом. Он все продолжал свои заклинания и дрожащий, но звонкий голос его пересиливал шум и раскаты грома. Вдруг черные колокола зазвонили протяжно и мрачно, точно на погребении, и этот заунывный звон сливался с беспорядочным шумом в зале.

В это время Уриель вытащил из огня раскаленный добела стилет и вонзил его по рукоять в спину Ван-дер-Хольма. Тот заревел нечеловеческим голосом, выпустил руки Мэри и упал замертво. Молодая девушка еле удержалась на ногах, но ухватилась за край купели и вытаращив глаза смотрела на происходившую перед ней поистине сатанинскую сцену.

Как голодная стая кинулись отвратительные, наполнявшие залу существа на труп, разрывая его с криками, воем и рычанием диких зверей.

Мэри видела летавшие в воздухе куски окровавленного мяса и, содрогнувшись, закрыла глаза. Когда же она снова открыла их, то все исчезло, а на земле валялся лишь скелет.

Уриель поднял кости, надел цепочку с дощечкой и надписью красными буквами «Хольм» и после этого вынес скелет в коридор.

Долгим, задумчивым взглядом проводила Мэри останки того, кто час тому назад был жив. Как мог он добровольно избрать столь ужасную смерть?

Она вздохнула и отвернулась, но в ту же минуту встретила взгляд таинственного, сидевшего на троне существа: большие, зеленоватые глаза смотрели на нее с загадочным выражением, а на губах блуждала наглая и жестокая усмешка.

Заметив, что молодая девушка вздрогнула и побледнела, Азрафил сошел с места и протянул ей руку.

— Ральда, — обратился он к ней своим звонким голосом, — теперь ты наша, потому что приняла обязанности относительно подчиненных, а также и старших духов. Ты обязана повиноваться нам и усердно изучать силы, которые глупцы называют злом. Ты должна хранить безусловное молчание относительно тайн, связывающих тебя с миром, над которым живые, презирая его, смеются. Эти живые считают умалишенными или идиотами тех, кто хочет познать тайну нашего существования, верит в колдовство и невидимую, но могучую силу зла. Пусть себе глумятся! Чем дольше они будут смеяться, тем больше дадут нам последователей и больше пищи. А теперь я представлю тебя и приведу к присяге на верность твоих слуг.

Он начертал в воздухе фосфоресцирующий круг и произнес формулу. Почти мгновенно в воздухе появилось и собралось темное облако, которое затем раздалось, из него выступил целый легион маленьких черных и волосатых существ, одни были похожи на обезьян, у других были туманные неопределенные очертания, но! все с хитрыми, умными и злыми мордочками и большими красноватыми, фосфорическими глазами. Большинство было не больше воробья, но во главе этой копошившейся толпы стояли семь дьяволят, ростом гораздо больше прочих, с проницательными глазами и глумливыми рожицами.

Азрафил поднял руку.

— Слуги Бифру, с этого часа вы обязаны повиноваться Ральде, его наследнице. Смотрите, исполняйте каждое ее приказание, но не забывайте и лежащей на вас обязанности о ней самой.

Послышались разноголосые дикие крики, с минуту еще копошилась туманная толпа, затем обвилась спиралью вокруг Мэри, а потом все расплылось в воздухе.

— Вот воинство, которое будет служить тебе, а ты давай им работу, если не хочешь, чтобы они стали мучить тебя, потому что эти маленькие служители колдуна очень деятельны. Они способны изменять, когда нужно, свой облик и выполнять твои поручения в виде воронов, лягушек, крыс, пауков или летучих мышей. Ты можешь употреблять их для какого хочешь зла, удовлетворения всяческой злобы и мести, но берегись пользоваться ими для доброго дела! Это не их специальность. Ты их хозяйка, но и они будут сторожить тебя: им поручено отстранять тебя от церкви и всякого другого места, где поклоняются Тому, или парализовать твою руку, если ты захочешь сделать антисатанинский знак. Они всегда будут преграждать тебе путь к свету, но зато облегчат и укажут дорогу к тьме. Поэтому остерегайся служить двум господам: иначе ты погибнешь ужасным образом. Чтобы помочь, на первое время тебе в руководители будет дан Уриель как советчик. Одно еще осталось сказать мне: ты не заплатила дань аду, т. е. еще не вступила в связь со мной, твоим владыкой. Завтра, в полночь я жду тебя к себе.

Он жестом простился с ней, повернулся и исчез за завесой из стальных лезвий.

Силы Мэри были истощены до крайности, и у нее закружилась голова: ей казалось, что она витает над мрачной бездной, а потом она лишилась сознания.

Проснувшись, Мэри подумала, что видела скверный сон. Она была разбита, страшная тяжесть давила грудь и дышалось с трудом. Ей так нездоровилось, что она даже не пыталась встать, но через несколько минут вошла, прислуживавшая ей накануне женщина и принесла поднос с сытным завтраком.

— Я так слаба, сестра Флага, что не знаю, буду ли в состоянии встать. Но может быть господин, которого я вчера видела, желает говорить со мной? Он еще здесь?

— Господин Уриель тут и занимается в библиотеке. Он поручил передать, что вы должны подкрепиться, выспаться и хорошенько отдохнуть. Когда надо будет, я вас разбужу.

Флага поставила поднос на одеяло и прежде всего подала Мэри стакан очень ароматного вина.

Выпив его, Мэри почувствовала приятную, пробежавшую по телу теплоту, недомогание прошло. Она с аппетитом выпила чашку бульона, съела кусочек дичи и ломтик пирога, а после этого заснула крепким, здоровым сном.

Когда Флага разбудила ее, Мэри чувствовала себя сильной и спокойной, и последовала за ней в ванную комнату. Вода имела розоватый цвет с сильным, но недурным ароматом. Когда Мэри погрузилась в жидкость, то ощутила странное колотье по всему телу, а потом такой жар, словно по жилам разливался огонь: температура в комнате былa по крайней мере градусов сорок. После ванны Флага сказала, то натрет ее мазью: красноватой, ароматической, как вода в ванне, и фосфоресцировавшей. Без возражений растянулась Мэри на кушетке и пережила ряд удивительных ощущений по мере того, как мазь из золотой баночки пропитывала ее тело. Сначала ей показалось, что ее обожгло, но это болевое ощущение длилось не более минуты и сменилось неиспытанным раньше чувством бодрой силы, ее мускулы стали словно стальными и вместе с тем настолько гибкими, что в ее представлении казалось, будто она способна лазить, как кошка, прыгать, как тигр, или извиваться наподобие змеи, точно у нее не было костей. Встав на ноги она с наслаждением потянулась всем телом, и ее охватила страстная жажда движения.

— Теперь, сударыня, я должна нарядить вас для пира, — сказала Флага.

Став на колени, она надела Мэри черные, шелковые чулки и золотые туфли, вроде сандалий. Затем она распустила ее длинные черные косы и умастила из ароматами, а на кудрявую головку возложила широкий венец, с большим желтым камнем посередине, горевшим красно-оранжевым огнем. На шею Мэри надела доходившее до груди ожерелье из жемчуга и черных бриллиантов, а у бедер опоясала себя в виде передника затканной золотыми нитями тканью, с узеньким, усыпанным драгоценными камнями кушаком. Застежкой служила черная звезда. Украсив руки и ноги широкими браслетами, Флага подвела ее к большому зеркалу. Увидев свое лицо Мэри вскрикнула от изумления. Неужели это ее отражало стекло? Неужели эта женщина с беломраморным телом, окутанная, как мантией, фосфорически блестевшими и осыпанными огнистыми блестками волосами, она — Мэри?

От ее стройного образа, больших жгучих глаз и пурпурных уст веяло таким обаянием, что она действительно могла искусить даже сладострастного демона…

— Но ведь не могу же я идти нагой на пир и в таком виде показываться мужчинам? — волнуясь воскликнула Мэри.

— Только нагое тело и нравится владыке. К тому же, там было бы слишком жарко в платье. Впрочем, вот, красный газовый плащ, вы можете его накинуть.

Не успела Мэри взять кусок прозрачной, вышитой золотом ткани из рук Флаги, как портьера поднялась и на пороге показался Уриель. При виде Мэри глаза его вспыхнули восхищением: так она была восхитительна в ее странном демоническом убранстве, но тотчас овладев собою, он низко поклонился.

— Потрудитесь идти за мной, прелестная невеста нашего повелителя, — почтительно произнес он.

Мэри проворно закуталась в газовый плащ и последовала за ним. Они прошли коридор и залу, где разыгралась ужасная трагедия смерти Ван-дер-Хольма, и остановились у ступеней, которые вели к таинственному входу в пирамиду.

Уриель поднял руки и произнес какие-то магические формулы: тотчас дракон сложил крылья и попятился, а змий свернул мощное тело и тоже отодвинулся. Тогда Уриель взял руку Мэри, помог ей подняться на ступени входа, а затем схватил бронзовый молоток и три раза ударил в дверь, сопровождая этот стук пением какой-то дикой мелодии.

Дверь бесшумно отворилась, и Мэри было перешагнула порог, но остановилась в изумлении.

Она рассчитывала войти в какую-нибудь залу или лабораторию, а между тем перед ней открылась обширная гладь неподвижной, как зеркало, воды.

Разлитый в воздухе фиолетово-серый сумрак не давал возможности ясно видеть даль. Тем не менее, хотя и смутно, но можно было разглядеть мрачные зубчатые скалы, обрамлявшие берега этого таинственного озера, синяя вода которого была освещена точно снизу. У ступеней стояла окрашенная в черное лодка, а два торчавших на носу факела светили красным, дымным светом. Как только Мэри и Уриель вошли в лодку, она двинулась и понеслась, никем не управляемая, по неподвижной воде.

Озеро казалось громадным, и они плыли мимо голых и пустынных островов, на которых горели костры, точно в Иванову ночь, кровавым светом своим озаряя черные сооружения удивительной, невиданной архитектуры.

Лодка направилась прямо к противоположному, покрытому громадными островерхими скалами берегу, а потом юркнула в грот, оказавшийся входом в подземный канал, накрытый высоким сводом.

Огромные пещеры открывались то с одной, то с другой стороны. Стены были то изрыты глубокими, как пропасть, отверстиями, то покрыты причудливой формы скалами. В общем, картина напоминала иллюстрации к Дантову аду и производила мрачное впечатление, которое усугублял зеленоватый свет, озарявший этот подземный мир, населенный не менее страшными существами. Лежали на земле или шныряли между скал дикие животные — гиены, пантеры — но с человеческими лицами. В иных местах из расщелин показывались, люди с головами животных и провожали сверкавшими адской злобой глазами. Попадались другие существа странного вида — полулюди, полузвери, извивавшиеся, как змеи, взбиравшиеся и прыгавшие с акробатической ловкостью со скалы на скалу или лежавшие в сонном покое.

Но всего изумительнее была стоявшая мертвая тишина: даже удары крыльев летучих мышей, сновавших во все стороны, не производили никакого шума.

— Что за странные существа! — заметила Мэри.

— Таковы обитатели сатанинских областей. Глупое земное человечество воображает, будто невидимый мир нематериален, и представить себе не может, что недоступные его грубому зрению существа обладают плотью. Ха, ха, ха! Каков был бы сюрприз, подними чья-нибудь смелая рука перед ними завесу, скрывавшую от них потусторонний мир! К счастью, все трактаты черной магии и заклинательные книжки написаны так, что остаются совершенно непонятны невеждам, — со звонким смехом ответил Уриель.

В этот момент лодка вышла из тоннеля и по широкой реке направилась к лестнице, нижние ступени которой купались в воде. На берегу росли деревья с черной, неподвижной листвой, а дальше виднелись разнообразные постройки, видимо, города, но зеленоватый свет и туманный, все окутывавший сумрак придавали этой странной картине невыразимо зловещее впечатление.

Выйдя из лодки, Уриель и Мэри пошли по длинной улице с черными строениями.

Многочисленное население — мужчины, женщины и дети — сновали во все стороны, но блуждали, казалось, без всякой цели: все они были голы и тощи, а лица безобразны и искажены страданием, с мутными, глубоко ввалившимися глазами. Черная дымка, испещренная желтыми полосами, окружала их точно ореолом и издавала тошнотворную вонь.

Мучивший Мэри страх вдруг совершенно прошел. Она почувствовала себя смелой и, главное, любопытство ее было крайне возбуждено.

В эту минуту в отдалении показался красный свет.

— Что это такое, брат во сатане? — спросила Мэри, наученная, как ей следовало говорить с новыми товарищами.

— Этот дворец Азрафила.

— Послушайте, брат, — снова сказала Мэри после минутного раздумья. — Каким образом мы, живые — потому что вы ведь тоже не призрак, так как не подвергались смерти телесной — в состоянии вращаться здесь, так сказать, в сфере смерти?

Тонкая усмешка появилась на лице демона.

— А между тем, секрет прост, сестра: надо лишь уметь пользоваться существующими законами и найти ключ, отпирающий двери невидимого мира. Ведь находят же привидения возможность появляться в мире живых людей и вращаться среди них, чему есть бесчисленные доказательства. Почему же трудно обратное? Если бы адские сферы не давали бы столько изумительных наслаждений, не было бы столько желающих попасть сюда. Но вот мы приближаемся к цели.

Они подошли как бы ко рву, наполненному зеленоватой фосфорической массой, а на другой стороне стояло громадное здание, сложенное словно из раскаленного металла. Широкая лестница вела в прихожую с колоннами, а в ее конце открывалась галерея.

Всюду теснились толпы странных обитателей преисподнего мира: видимо, вся мрачная иерархия зла имела здесь своих представителей. Безобразные, омерзительные, с животными выражениями на лицах существа попадались наряду со стройными и изящными, но покрытыми легким пушком, блестящим и мягким, как бархат. Кокетливые, блестящие рожки украшали нередко красивые лица, и только дьявольски злое, похотливое выражение глаз выдавало их. Были тут и молодые красивые женщины, нагло выставлявшие напоказ прекрасные обнаженные тела. Были и старые, неимоверно безобразные ведьмы с ужасавшим взглядом. Посреди этой толпы прыгали и порхали стаи дьяволят, с хорошенькими, но злыми и угрюмыми рожицами, и над головой каждого сверкала разноцветная звездочка: у кого сапфирово-синяя или изумрудно-зеленая, желто-оранжевая, а не то кроваво-красная.

Пробираясь среди этого скопища, расступавшегося перед Мэри и ее спутником, они быстро миновали галерею и оказались в обширной зале, где был накрыт стол. Роскошью сервировки это дьявольское пиршество превосходило земное, а красный, наполнявший комнату свет отражался на драгоценной посуде, фантастическим образом заливая собою гостей и Азрафила, занимавшего за столом главное место на высоком двухместном троне.

При появлении Мэри и Уриеля раздались оглушительные крики:

— Да здравствует Ральда, нареченная невеста! — рычали несвязные голоса.

Когда Мэри подошла, Азрафил встал, ввел ее на свой трон, посадил около себя и протянул ей свою чашу, но когда Мэри увидела, что в ней вместо вина налита парная кровь, то с омерзением отшатнулась. Азрафил расхохотался, неожиданно запрокинул ей голову и влил в рот, несмотря на сопротивление, густую и жгучую жидкость. Этот эпизод был встречен взрывом рукоплесканий, а затем оргия пошла своим чередом и, видимо, достигла апогея. Трудно было бы описать все там происходившее: грянула донельзя разноголосая и хаотическая музыка, если можно назвать музыкой доносившийся звуковой ураган, в котором слышались будто и рев бури, и стоны пытаемых, и вопли ужаса умиравших жертв, и отчаянное рычание избиваемых животных.

Вдруг произошло нечто совершенно неожиданное. Красный свет побледнел, словно погас, и сменился белесоватой мглой, а в это время из-под свода сверкнул широкий серебристый луч. Наступила секунда мертвой тишины, но потом все присутствующие повскакали с мест, дико вопя, как перепуганное стадо шарахнулись в конец залы и скучились там с искаженными от бешенства и страха лицами. Азрафил первый широким скачком очутился в конце комнаты, увлекая за собой Мэри: из поясницы у него взвился огромный хвост, который, точно веревкой, обвил молодую девушку и привязал к могучему демону. Стол пиршества исчез.

А в полосе света обрисовалось удивительное шествие, нисходившее точно с облачной выси, и во главе его был величавый старец в длинном ослепительно белом одеянии и мантии, словно затканной алмазами. На серебристой голове его покоился венец из шести лучей столь ослепительного света, что на него трудно было смотреть, а в руке он держал крест, излучающий снопы света, отливавшие всеми цветами радуги. Около старца стоял высокого роста молодой человек, также в белом, а из черных волос его блестело золотистое пламя, черная бородка обрамляла нижнюю часть его лица. В одной руке он держал лучезарный крест, а в другой — меч, с лезвием, горевшим как огонь.

Позади этих двух представителей высших и чистых сил двигалась масса людей в рыцарском одеянии и коротких серебристых туниках. На груди каждого была вышита увенчанная крестом чаша и каждый также был вооружен крестом и мечом. Вокруг группировались белые, прозрачные фигуры в блестящем облачении, а далее виднелись туманные массы неясно очерченных существ — стихийных духов, подчиненных магам. Нежное, стройное пение, звучавшее невыразимо могучей силой, потрясало стены сатанинского дворца.

Между тем, адский притон представлял страшную картину. Попадав на землю, служители зла катались в судорогах, а из их разинутых ртов текла зеленоватая студенистая слюна. Вдруг Азрафил с видимым усилием выпрямился, завыл, как дикий зверь, и стал пускать в чистого духа огненные стрелы, а его пример ободрил остальных. Стоя на коленях, с искаженными злобой и яростью лицами они подражали своему владыке. Скоро град раскаленных снарядов засвистел в воздухе и обрушился на послов света, которые, тем не менее, двигались, презирая страдания, причиняемые прикосновением заряженных излученный зла. Люди напрасно воображают будто победа над царством зла дается легко даже высшим существам. Нет. Борьба с адом тяжка и трудна, но высокие духи жертвуют собою, чтобы вырвать у демонов души, еще способные к раскаянию, и не отступают перед трудностями боя.

Медленно, но безостановочно, приближалось воинство добра, пение становилось все могучее, и по мере того, как снопы исходившего от них света достигли группы демонов, между сатанистами началось смятение. Несколько мужчин и женщин, голых и отвратительных, отделились от толпы, стараясь ползком добраться до границы полосы света. То были несчастные, в сердце которых еще тлело все-таки сознание их духовной нищеты, и потому их неудержимо влекла к себе гармония добра. Крест в руке старца бросал во все стороны снопы золотистых искр, а благозвучный голос призывал их и ободрял, суля помощь и прощение. В то же время серебристые огоньки посыпались сверху, точно хлопья снега, а как только огонек падал на демона, тот начинал корчиться, воя от боли, и руки его бессильно опускались.[1]

Но вид дезертиров вызвал однако между остальными сатанистами взрыв бешенства. Какие-то черные снаряды градом посыпались в несчастных и те корчились, крича от боли, некоторые даже ослабели, и лежали неподвижно, другие же выдерживали и упорно продолжали ползти, а расстояние между ними и светлым лучом все уменьшалось. Вдруг старец склонился к ним и прикрыл их своей алмазной мантией. Широко раскрытыми глазами глядела Мэри и страшный просвет наступал в ее душе: она понимала, что погибла, и ею овладело страстное желание приблизиться к свету и бежать из страшного места. Она отбивалась, как безумная, но дьявольская связь, спутавшая ее с демоном, не отпускала, а врезывалась, как огненная полоса. Когда она увидела, что воины добра поднимаются в воздух и исчезают, ее охватило такое отчаяние, что она опять стала отбиваться и кричать, но теперь ничто более не задерживало ее и никто как будто не обращал на нее внимание. В нескольких шагах от нее стоял Азрафил, расстроенный и точно потускневший, и около него Уриель и несколько мужчин, которые оживленно разговаривали. Многие из пировавших были неподвижно распростерты на земле.

Кругом был золотистый полусвет и витавшие в воздухе белоснежные хлопья, наподобие паутины, указывали на посещение дьявольского притона силами света.

Мэри не поняла, что говорил Азрафил: по-видимому, он что-то приказал, так как Уриель с другими вышли из залы. Вскоре Мэри услышала крики, рычание и шум борьбы, а затем увидела возвращавшегося Уриеля со спутниками. Они тащили грязную, тощую женщину с животным выражением и искаженным страхом лицом. Она с геркулесовой силой отбивалась от державших ее, а те не выпускали ее, и туча чертенят впилась, как пьявки, в мощное тело ведьмы. Но несмотря на неистовые вопли женщину повалили на землю, к ногам Азрафила. В руке Уриеля сверкнул нож с раскаленным лезвием, который он и вонзил по рукоятку в тело жертвы. Кровь фонтаном брызнула из раны и расплылась в воздухе в виде темной дымки. Азрафил первым бросился вперед и напился горячей крови, которая как будто подкрепила его, а за ним и другие поползли к трупу, чтобы также утолить свою жажду.

Однако, очевидно, сатанинская свадьба была совершенно расстроена, судя по тому, как Азрафил обратился к Уриелю, видимо, мрачный и взбешенный.

— Уведи Ральду. Я позову ее, когда очищусь от заразы этого… небесного визита.

Уриель склонился до земли, а затем увел Мэри в смежную комнату.

— Нам надо одеться. Стало ужасно холодно после этого приключения.

Только теперь Мэри ощутила ледяную стужу и вздрогнула.

— Вот, возьмите это, — сказал Уриель, доставая из висевшего на поясе мешка два трико из тонкой, мягкой и блестящей, как шелк, ткани. Пока они с Мэри одевались, он прибавил: — Ну можно ли не ненавидеть их, этих чудовищ сверху. Они постоянно суются, чтобы мешать нам, и портят наши пиршества, а все под предлогом спасения каких-нибудь "кающихся душ", призывающих будто бы их. Мы, конечно, защищаем своих из принципа, но в сущности это глупо: следовало бы прогнать отсюда эту нетвердую во зле и вечно воющую дрянь.

Надев трико, Мэри ощутила приятную теплоту и молча проследовала за Уриелем на реку, где в это время сновало много лодок.

Когда они затем очутились в подземном канале, Мэри с новым интересом стала рассматривать причудливые, мрачные образы адского населения.

Временами кое-где мелькала фигура демона, в раздумье прислонившегося к стене, а красный, окружавший его ореол, ярко обрисовывал голову со зловещим выражением и зубчатые крылья.

— О чем они могут думать? — прошептала Мэри.

— О злодеяниях, которые можно было бы изобрести, чтобы подняться в сатанинской иерархии, — также тихо ответил Уриель.

"А между тем, все они тоже дыхание Божие…" — не успела подумать Мэри, как в тот же миг чуть не вскрикнула. Ей показалось, будто ее обожгло раскаленным железом.

— Не думайте о том, с чем у вас уже нет ничего общего, — злорадно ухмыляясь, заметил Уриель.

Мэри молча опустила голову. В это время лодка вышла в озеро.

— Ужасен этот неведомый мир! Скажите, однако, брат Уриель, придется ли мне еще возвращаться сюда? Мне бы очень этого не хотелось…

— Это только так кажется, Ральда. Не раз еще вернетесь вы сюда, хотя бы только для того, чтобы отдохнуть. Видите эти острова, поросшие кипарисами и смоковницей? Все это — места отдохновения, куда мы можем удаляться, если жизнь в миру становится слишком тяжелой.

— А я вольна приходить сюда или должна повиноваться призыву?

— Несомненно, вы должны посещать шабаш, адскую охоту и другие торжества. Как только раздастся колокол или звук адского рога, супруги демонов обязаны являться. Но не тревожьтесь понапрасну, потому что скоро полюбите наши празднества. Вы еще не знакомы с этой жизнью, полной жгучих волнений, не изведали демонического сладострастия, не знаете ночных пиров на кладбищах, оргий лярвов и вампиров, словом, вы непременно полюбите эту долгую жизнь и вечную молодость, которая поддерживается жизненными соками жертвы. И какими жалкими покажутся вам после этого все «светские» удовольствия!

— А кто вы сами, брат Уриель? Человек или демон?

— Я тоже, что и вы, сестра Ральда: амфибия между землей и адом.

— А что стало с Хольмом после его ужасной смерти?

— Он демон. Но если вы сохраняли к нему расположение, можете облегчить его положение: это, пожалуй, ваша обязанность. Я научу вас, как это сделать, а он будет вам покровителем и даже полезным советчиком.

— Ах, как я счастлива, что могу войти в сношение с ним, — обрадовалась Мэри. — Все-таки не буду одинокой среди этих страшных неведомых загадок.

В это время лодка причалила, и они вошли в подземелье через ту же дверь в пирамиде, через которую выходили.

Мэри была совершенно изнурена и дрожала от холода. Но ожидавшая ее Флага тотчас приготовила ванну, а потом одела, после чего Мэри вошла в столовую, где был накрыт великолепный ужин, а за столом сидел Уриель, также переменивший костюм. Оба ели о присущей сатанистам жадностью, обильно запивая крепкими винами, подаваемыми в избытке. За кофе Мэри спросила:

— А что же мне делать теперь?

— Некоторое время можете вести светскую жизнь, но помните, что первая любовь принадлежит нашему владыке Аэрафилу. Ну, а потом, вы вольны выйти даже замуж, если придет охота. Помимо этого, вы должны давать часть времени науке: у вас есть книги, которые просветят вас — изучайте их серьезно. А если пожелаете отомстить кому-нибудь, то ваши слуги всегда готовы…

Треск, сопровождаемый легким взрывом, прервал его.

— Что это? — удивленно спросила Мэри.

Улыбаясь, Уриель поднял руку и в нескольких шагах перед нею показались ее же подданные, бесенята, которых она уже видела прежде. Их предводитель поклонился и попросил работы, а смущенная Мэри обратилась к своему сотоварищу.

— Будьте добры, брат Уриель, укажите, какого рода работу, в демоническом смысле, надлежит задать им? Я еще не освоилась с новым для меня положением.

Уриель достал из кармана свиток черной бумаги, набросал фосфоресцировавшими буквами несколько слов и подал Мэри. "Самоубийств, убийств и детоубийств всего по трое; штуки две ножевых расправы во время попоек, да одна железнодорожная катастрофа", прочла она и затем протянула бумагу дьяволенку, который тотчас же исчез со своей ватагой.

— Моего заказа хватит на некоторое время, — заметил Уриель, — а лотом я продиктую вам программу, Ральда. Но надо всегда так составлять задаваемый урок, чтобы всегда были убийства и лилась кровь, потому что ею питается адский мир. А теперь, сестра, спокойной ночи: надо уснуть, чтобы восстановить силы. Да хранит вас Сатана. Спите хорошенько, но особенно остерегайтесь, — он многозначительно поднял палец, — прежних скверных привычек: благочестивых мыслей или противодьявольских знаков, и прочих глупостей, которые испортят вам сон.

Они простились, и Мэри с тяжелой головой и угнетенным сердцем вернулась в свою комнату, где вскоре крепко уснула.

ГЛАВА 5

Проснулась она такой слабой и разбитой, что не в состоянии была подняться, и, подкрепившись пищей, снова уснула. Такое душевное и физическое бессилие длилось несколько дней: Флага раза три-четыре в сутки будила ее, чтобы заставить поесть и выпить вина, после чего та опять впадала в глубокий сон. Наконец, выдался день, когда Мэри, проснувшись, почувствовала себя крепче и после сытного обеда встала.

Флага сказала ей, что Уриель хочет видеть ее. Мэри поспешно оделась, а вскоре появился Уриель и приветливо поздоровался, поставив на стол хрустальный флакон и крошечную серебряную чашу. Он сказал, пожимая ей руку:

— Я принес вам подкрепляющее средство, дорогая сестра. Пейте три раза в день по стаканчику этого ликера, и вы скоро оправитесь. Вам необходимо набраться сил, дорогая сестра, потому что нам предстоит покинуть это, не правда ли, не особенно уютное место. Кроме того, меня вызывают дела, требующие моего личного участия, а вам надо начать занятия по изучению высшей магии. Завещанная вам Ван-дер-Хольмом библиотека заключает в себе очень древние книги, произведения громадной ценности, и в них вы найдете все нужное вам, а я укажу формулы, которые вам надо выучить наизусть, и соответствующий им ритуал. Вам надо быть вооруженной, потому что между духами встречаются весьма надоедливые. Кроме этого, вы должны есть много мяса и пить вина, чтобы запастись силами, а они вам скоро понадобятся. Дня через два мы тронемся в путь.

— Значит, мне предстоит вернуться в Петербург? А мне хотелось съездить повидаться с мамой, — грустно сказала Мэри.

— Нет, милая сестра, вы еще недостаточно крепко стоите на вашем новом пути, чтобы жить в неблагоприятной для вас атмосфере, окружающей вашу мать, которая, говорят, очень набожна. Через несколько месяцев вы свободно можете поехать за ней, а пока напишите, что дела по наследству вашего мужа мешают вам навестить ее. Наше братство позаботится переслать ваши письма, не возбуждая никакого подозрения. В настоящее время я повезу вас в Шотландию, на Комнор-Кастл — замок одного из ваших сочленов. Он любезно отдает его в распоряжение братьев и сестер, проводящих время искуса и занимающихся специальными отраслями знания. Здание, перестроенное еще во времена королевы Елизаветы, обширно, роскошно обставлено и окружено садом. Словом, вы будете помещены великолепно и жизнь вам не будет ничего стоить: там вы найдете все необходимое, даже прислугу из низшей братии. Окрестности живописны: есть горы и скалы с глубокими, весьма интересными ущельями, — прибавил Уриель с лукавой, загадочной усмешкой.

Благодаря данному лекарству дня через два Мэри настолько оправилась, что могла уехать из замка. Прежде всего она отправилась с Уриелем в городок, где провела ночь перед тем, как попала в подземелье, и там разыгралась неизбежная комедия. Мэри объявила, что ее муж во время их экскурсии упал с кручи и пока она бегала за помощью счастливый случай свел ее со старым другом, оказавшим ей большое участие. В указанном Уриелем ущелье действительно нашли тело человека в платье Ван-дер-Хольма, и прислуга отеля признала его, несмотря на то, что лицо убитого при падении было сильно обезображено. Но так как все документы и ценности были в наличии, то со стороны властей не было препятствия к выдаче свидетельства о его смерти.

После погребения мнимого мужа на местном кладбище, Мэри со своим спутником отправилась в Париж, где пробыла несколько дней, так как у Уриеля там были дела.

Оттуда они отправились в Англию, а затем, после двухдневного пребывания в Лондоне, переехали в Шотландию. Выйдя из вагона они пересели в автомобиль и направились в Комнор-Кастл. Дорога, содержащаяся в отличном состоянии была, однако, весьма затруднительна и шла в гору, но самый замок был построен в долине, окруженной крутыми скалами.

Это было огромное сооружение в стиле Стюартов, с обширным парком. По дороге Уриель рассказал Мэри, что замок принадлежал некогда герцогам де Мервин, но их род угас в восемнадцатом веке, после чего имение перешло в боковую линию.

— Семья никогда не живет здесь, и Комнор-Кастл не любят вследствие глупых россказней, будто в доме живут привидения. По счастью, для нас это не является помехой! — засмеялся Уриель.

Мэри ничего не ответила и с задумчивой грустью смотрела на старинный замок, внушительная громада которого постепенно возникала из густой зелени сада.

Очевидно, их ожидали, потому что у подъезда встретил человек в черном, по виду дворецкий, и лукаво-неприятное лицо его произвело на Мэри отталкивающее впечатление.

"Тоже, вероятно, какой-нибудь тюремщик", — подумала она и вздрогнула, когда Уриель насмешливо заметил:

— К чему громкие слова, милая сестра? Это преданный служитель братства, Джемс Кеннеди, — затем он прибавил, обращаясь к низко кланявшемуся слуге: — Джемс, леди Ван-дер-Хольм проведет здесь несколько месяцев, позаботьтесь, чтобы все было к ее услугам. Надеюсь, Мэрджит все приготовила? Да? В таком случае проводите миледи в ее помещение.

При входе в отведенные ей комнаты Мэри встретила горничная с таким же хмурым и противным лицом, как и у Джемса. Она сняла с нее дорожное платье, причесала, подала домашний костюм и вышла, сказав, что придет, когда будет подан обед.

"Во всяком случае это опытная горничная", — подумала Мэри, оставшись одна и осматривая окружавшую обстановку.

Она находилась в спальне, судя по тому, что в алькове, на высоте двух ступеней, стояла широкая кровать под балдахином, как делали в древние времена: колонки были отделаны богатой резьбой и инкрустацией из слоновой кости и перламутра, сам же балдахин с занавесями из плотной зеленой парчи с золотом был украшен гербом с герцогской короной. Одинакового стиля роскошная мебель была обита такой же материей, как и портьера, открывавшая вход в смежное помещение, которое оказалось не менее роскошным. Стены в нем были обтянуты старинными шпалерами, золоченая мебель обита красным бархатом, а в большом, увенчанном герцогским гербом камине пылал яркий огонь, так как несмотря на теплую погоду в древних толстых стенах было свежо и сыро. Подле камина стояли два кресла с гербами на спинках и подушками для ног из красного бархата с золотой бахромой.

Мэри села и задумалась, глядя на окружающую обстановку любопытным, но подернутым грустью взором. На стене против нее висело несколько портретов в старинных резных рамах. Господин средних лет в черном, а рядом девочка шести-семи лет редкой красоты. По тогдашней моде на ней было, словно на взрослой, длинное черное бархатное платье, а из-под маленькой, тоже черной шапочки выбивались пышные, рыжевато-белокурые волосы, волнистыми прядями спускавшиеся до колен. Ее личико освещала пара огромных темных глаз, глядевших мрачно, но гордо и решительно, маленький, с надменно-пренебрежительным выражением ротик подтверждал то, что обещали глаза, а именно: что малютка станет со временем страстной и своевольной женщиной. Этот портрет возбудил особенное внимание Мэри, и она долго рассматривала его, а потом перешла к двум другим, висевшим по бокам. Один изображал тринадцати-четырнадцатилетнего удивительно красивого мальчика с темными глазами и волосами, но он не понравился Мэри. На втором был нарисован белокурый, мечтательный юноша в белом атласном наряде с голубыми лентами и большим кружевным воротником. Неизвестно почему, но Мэри почувствовала себя дурно и воздух показался ей тяжелым. Вероятно, комната была давно необитаема и следовало ее освежить. Заметив дверь на небольшой балкон, она отворила ее и, облокотясь на перила, принялась разглядывать расстилавшийся перед нею сад.

Стало темнеть, но воздух был тепел и ароматен.

Вдруг Мэри увидела высокую фигуру мужчины, приближавшегося по аллее из глубины сада. Когда тот был уже вблизи балкона, Мэри удивленно заметила, что незнакомец носил черный бархатный костюм времен Карла I, с черными лентами, широким полотняным воротником, отороченным кружевами. На голове его была широкополая фетровая шляпа с белым пером. Подойдя к балкону, он на минуту остановился, снял шляпу и поклонился.

Это был высокий и стройный молодой человек, удивительно красивый, но с бледным, точно восковым лицом, обрамленным густыми кудрями и остроконечной иссиня-черной бородкой. Опушенные черными густыми ресницами широко открытые глаза его глядели на Мэри мрачным, горящим взглядом, а на алых устах с черными усами змеилась злая и глумливая усмешка.

Ледяная дрожь пробежала по телу Мэри, пока она тревожным взглядом провожала высокую фигуру незнакомца, скрывшегося за поворотом аллеи. Она вернулась в комнату, затворила балконную дверь и бросилась в кресло. Вид незнакомца весьма смутил ее. Но где видела она это бледное лицо, которое, несмотря на бесспорную красоту, внушало ей отвращение, почти ненависть?

Приглашавшая ее обедать Мэрджит прервала ее размышления. За столом Мэри рассказала Уриелю про удивительного незнакомца, вырядившегося точно для маскарада.

— Кто это может быть? — спросила она.

— Это владелец замка Комнор-Кастл, — усмехаясь, ответил Уриель.

— Как? Ведь вы же говорили, что я буду жить одна и что хозяин никогда не приезжает в замок, вполне предоставив его в распоряжение братства. А теперь оказывается, что здесь живет и этот, видимо слегка тронутый, господин.

— Вы слишком много расспрашиваете, сестра Ральда, — строго сказал Уриель. — Почему и отчего вычеркнуты из нашего лексикона, а вам надлежит только исполнять то, что прикажут учителя. Вы уже не свободны, как были прежде. Вы страшными узами скованы с сатанинской общиной, членом которой состоите. Никогда не забывайте этого! А здесь вы теперь для того, чтобы учиться, и я буду вашим наставником в сатанинских науках, пока вы не вооружитесь настолько, что будете в состоянии сами защищаться против возможных опасностей. До этого времени я стану охранять вас. Но предупреждаю, что я — учитель-строгий и требовательный. Поэтому работайте усердно, будьте благоразумны и послушны, и мы останемся добрыми друзьями. А теперь пойдемте, я покажу вам библиотеку, где мы будем заниматься.

Он провел ее в большую комнату, где стены были заняты резными дубовыми шкафами, набитыми книгами. Между прочим, Мэри была крайне изумлена, найдя в одном из шкафов три старые, завещанные ей Ван-дер-Хольмом книги. Побеседовав около часа Уриель объявил ей, что занятия они начнут на другой день, а пока посоветовал лечь и не забыть уже преподанные ей воззвания к Сатане.

Тяжело было на душе у Мэри, когда она прошла в спальню, где ее ожидала камеристка. Но спать ей не хотелось и она, приказав подать капот, отпустила Мэрджит. Служанка вышла, а Мэри стала искать что-нибудь для чтения в нижнем шкафчике, в замке которого торчал ключ. Но когда она взялась открыть его, то заметила в ногах постели скрытую в стенной обивке дверь. С любопытством подошла она ближе и в голове мелькнуло смутное сознание, что там должна находиться молельня с изображением Христа и Святой Девы. Она порывисто толкнула дверь, но вдруг дыхание сдавило и ее пронизала острая боль, будто с нее сдирали кожу: это случилось в ту минуту, когда явилось живое воспоминание о Спасителе и Богородице.

Как она могла забыть, что находится уже вне сферы всего чистого и священного?

Отогнав от себя всякое воспоминание о Небе она оглядела небольшую комнату, освещавшуюся днем через высокое и узкое готическое окно. Несомненно, здесь в прежнее время была молельня, но то, что теперь находилось там, вызвало у нее дрожь. С потолка свешивались семь ламп красного стекла и кровавым светом озаряли глыбу черного базальта, а на ней статую, уже виденную у Ван-дер-Хольма. Демон был изображен в сидячем положении, заложив ногу на ногу, облокотясь и подперев подбородок рукой, а зеленоватые его глаза глядели на Мэри удивительно жизненно, с выражением жестокого глумления. У подножия статуи лежала черная подушка, а на цоколе блестела надпись: "Приходящий сюда должен, падя ниц, преклониться предо мною".

Тут же лежала книга в виде молитвенника, в кожаном переплете с серебряными угольниками. Движимая словно непобедимой силой Мэри подошла, взяла книгу и открыла ее. «Молитвослов» прочла она. А эти, так называемые, «молитвы» Люциферу оказывались неслыханными кощунствами, каких Мэри не могла себе даже представить, несмотря на все уже виденное, слышанное и испытанное. С внутренним содроганием отвернулась она и хотела уйти из некогда священного, а теперь поруганного места, но в тот же миг застыла от изумления.

Стая бесенят, которых она уже видела во время своего посвящения, преградила ей дорогу и бросившись затем на нее принудила отступить. Мэри пришлось выдержать атаку со стороны маленьких чудовищ и это навело ее на мысль, что ее не отпустят, пока она не выполнит сатанинского обряда.

Грустная и усталая вернулась, наконец, Мэри в свою комнату, и скоро уснула тяжелым и крепким сном.

Следовавшие затем недели прошли в тяжелой, утомительной работе. Мэри приходилось заучивать множество формул, по большей части на незнакомом языке, но помимо отчетливого знания, надо было уметь скандировать в различных тонах. Вместе с тем она изучала обряды, костюмы, ароматы и т. д., употреблявшиеся при вызываниях. Но Мэри была умна и понимала, что попав под власть ада ей необходимо господствовать над злыми, окружающими ее духами, дабы не пасть жертвой. Поэтому она работала усердно, а Уриель был очень доволен своей ученицей, предсказывал ей, что она непременно достигнет высоких ступеней сатанинской иерархии, если только окончательно отречется от сожалений, воспоминаний, уныния и прочих «глупостей», нападающих на нее иногда.

— Вы на хорошей дороге к успеху, сестра Ральда, и уже достаточно вооружены для того, чтобы я мог на некоторое время покинуть вас, — объявил он однажды. — Я оставлю вам небольшую программу занятий, так как в мое отсутствие вам не надо слишком усидчиво работать. Ваш организм перенес сильные потрясения, и вы нуждаетесь в отдыхе. Надеюсь, настоящее место пребывания вам нравится и вы хорошо чувствуете себя здесь.

— Замок очень красив, хотя я еще не могла осмотреть его подробно, но только он производит мрачное впечатление. А сад я не успела обойти, так как была занята учением.

— Еще несколько советов как вести себя, милая сестра, если явятся легионы ваших служителей. Вы должны быть любезны с ними, угощать их сырым мясом или сладостями, потому что они не только должны повиноваться, но и привязаться к вам: в этой привязанности ваша величайшая сила!

Вы видите, закон притяжения, или любви — по терминологии вашего прежнего общества — одинаково действует у нас, как и у наших противников, — со злым смехом закончил Уриель. — Кстати, если вы встретите хозяина замка, то должны быть любезны с ним: он имеет на это право.

После обеда Уриель простился и уехал, не сказав когда вернется, но запретил Мэри покидать Комнор-Кастл без особого разрешения.

Так как была великолепная погода, то Мэри решила прогуляться по саду, который тянулся до высот, окружавших долину. Она медленно шла, вдыхая благоуханный воздух, как вдруг на повороте одной из аллей увидела человека, сидевшего на каменной скамье в тени густой зелени, но при ее приближении тот встал и пошел ей навстречу, со шляпой в руке. Это был виденный уже раньше странный субъект в костюме семнадцатого века.

— Прошу вас, не беспокойтесь. Я еще не знаю хорошо местности, иначе не нарушила бы ваше уединение, — проговорила она, любезно отвечая на низкий поклон незнакомца.

— О! Наоборот, я отлично знаю замок и его окрестности, и если миледи дозволит, могу служить проводником, — сказал незнакомец звучным, но точно издалека доносившимся голосом.

Мэри окинула его любопытным взглядом. Теперь вблизи она рассмотрела его мертвенно-бледное красивое лицо и большие темные, зловеще горевшие глаза. От него веяло холодом, но это впечатление не удивило ее: она уже знала по опыту, что от Уриеля, Ван-дер-Хольма и других люцифериан тоже веял особого рода холод, а потому сочла незнакомца членом сатанинской общины, живущим, вероятно, в замке подобно ей для изучения наук.

— Благодарю за любезное предложение. Вы, вероятно, так же как и я проводите здесь первое время вслед за посвящением и заняты научными работами. Давно вы в Комнор-Кастл?

— Очень давно, — ответил тот с усмешкой.

— А я всего только несколько недель. К сожалению, несмотря на все мое усердие, я часто путаюсь в этой сложной науке. Первые сведения я получила от Оскара Ван-дер-Хольма: это был очень искусный наставник, великий ученый, и у него было легко учиться, хотя, по правде говоря, то была лишь азбука настоящего знания.

— Если я могу быть полезным миледи, то с удовольствием передам вам все, что знаю сам, — учтиво предложил незнакомец. Во время разговора они прошли сад и поднимались по весьма крутой дорожке, причудливо извивавшейся и уходившей в скалы.

— Куда же мы идем, однако? — спросила Мэри с некоторой тревогой.

Они пришли к месту, которое произвело на нее столь непонятное страшное впечатление, что по телу пробежала ледяная дрожь. Тропинка суживалась и с одной стороны ее окаймляли остроконечные скалы, а с другой — глубокая лощина, усеянная глубокими расщелинами.

— Я хотел было вести вас дальше и показать старые развалины замка Мервинов, который они покинули и затем поселились в Комнор-Кастле. Но я вижу, что становится темно и приходится отложить прогулку до другого раза. А На сегодня, обогнем угол: там место действия страшной легенды, которая, может быть, заинтересует вас.

Безотчетно следовала за ним Мэри. Каменистая тропинка действительно делала изгиб, после чего спускалась, а далее снова шла вверх. В этом месте, представлявшем собой котловину, тянувшиеся с одной стороны скалы казались менее высокими и были одеты частым кустарником. С другой стороны был глубокий, будто пропасть, обрыв. К великому изумлению Мэри далеко внизу, на одной из стен пропасти, виднелся опрокинутый огненно-красный треугольник.

— Что это значит? — спросила Мэри, охваченная смутной тревогой.

Но взглянув затем на своего спутника, она вздрогнула при виде исказившей его лицо ярости и дьявольской злобы.

— Это знак, обозначающий, что именно тут было совершено упоминаемое в легенде злодеяние, а красен он, как кровь, пролитая здесь преступной женщиной. В самом деле, какое счастье для грешных дам, что воплощаясь снова, они забывают свои былые подвиги: хотя, с другой стороны, весьма жаль, конечно, что Немезида поражает их тогда, когда те уже забыли свои преступления. Местность, как видите, точно приноровлена для ловушки. Но происшедшая здесь история стара, и притом так обычна, что никого не удивляет: лишь для действовавших в ней лиц она всегда является неожиданностью. Вот вкратце эта легенда.

Один из Мервинов возвращался к себе домой темной бурной ночью. За кустарниками же засели убийцы, которые и всадили ему в грудь нож, а вдохновительницею преступления была молодая красавица. О, женщины, женщины, коварные сирены! Как они умеют совмещать с красотою лицемерие и нежность. Они проливают слезы над собачонкой или попугаем, они дрожат, если роза шипом уколет их атласный пальчик и прольет каплю крови, но зато как они сильны, если надо отделаться от неудобного мужа. Без содроганий готовы они держать фонарь над жертвой, лишь бы убедиться, что несносный им человек мертв… Говорят, что убитого бросили в этот обрыв, а душа его бродит здесь, не находя покоя… Однако убийцы недолго пользовались плодами своего злодеяния. Жена-предательница и ее любовник погибли насильственной смертью, а он, жертва, остался хозяином замка. Его мстительный, страшный для простых смертных призрак бродит по здешним местам и делает Комнор-Кастл необитаемым для всех, кроме нас, потому что мы живем в добром согласии с адом.

Голос рассказчика гремел и как-то странно дрожал, а от резкого хохота, которым он закончил свой рассказ, Мэри бросило в дрожь.

— Боже мой, какая страшная драма разыгралась здесь! — прошептала она, и в ту же минуту глухо вскрикнула от нестерпимой боли, словно ее обжег удар хлыста.

— У вас еще остались от прошлого глупые привычки, дорогая леди Ральда, и вам следует поскорее от них отвыкнуть. Нельзя примешивать в наши дела изъятые уже представления, — ехидно заметил ее спутник.

— Вы правы, брат во Люцифере. Впрочем, согрешила я больше словом, чем помышлением.

Они пошли обратно и на спуске по каменистой тропинке минуту спустя она сказала:

— Я понимаю, что невежды пугаются призраков и бегут от них. В прежнее время я поступила бы так же, а вид несчастного, страждущего духа буквально сковывал бы меня. Но теперь я не боюсь привидений, потому что достаточно всего насмотрелась, чтобы потерять всякий страх, и, признаюсь, очень хотела бы увидеть призрак Комнор-Кастла. Если бы ему вздумалось посетить меня, я с удовольствием приму его. Может быть можно сделать ему что-нибудь приятное, облегчить его.

Незнакомец залился мефистофельским смехом, который несколько раз повторило эхо.

Наступило молчание. Спутник Мэри мрачно задумался, а она украдкой разглядывала его и ей очень хотелось знать, кто он, но спросить его она не решалась, раз тот при всей деликатности не назвал себя. Она уже достаточно усвоила этикет братства и знала, что всякий нескромный вопрос был строго воспрещен. Но как он бледен и истощен! Болен он или ему предписан строгий пост? Почему у него этот маскарадный костюм? В эту минуту незнакомец презрительно усмехнулся и, обернувшись к ней, заговорил о ее занятиях, а Мэри охотно отвечала ему. Разговаривая таким образом они дошли до замка и Мэри ввела своего спутника в библиотеку, где показала завещанные ей Ван-дер-Хольмом книги.

— Они весьма трудно усваиваются, а формулы очень сложные. Конечно, это увлекательная наука, которая открывает неожиданный кругозор и вооружает удивительным могуществом, но все-таки приятнее на первое время иметь руководителя. Ван-дер-Хольм был менее строгим наставником, чем брат Уриель. А вы знавали его? — добродушно спросила она.

— Еще бы. Это был славный малый, — ответил незнакомец, облокотясь на стол.

— Как вы бледны. Нельзя ли предложить вам что-нибудь прохладительное, стакан вина, может быть? — спросила Мэри.

— Благодарю вас, если позволите, я позову Джемса, а тот знает мои привычки, — тяжело вздохнув, ответил незнакомец и нажал кнопку электрического звонка.

— Разве вы также живете в замке? — спросила Мэри.

Странный собеседник ничего не ответил, только его лицо приняло неопределенно-горькое и насмешливое выражение, а взгляд, брошенный на Мэри, подавляюще подействовал на нее. В эту минуту вошел Джемс и, побледнев, попятился.

— Подайте мне чашу и хлеба, — приказал незнакомец и, опустясь в кресло, закрыл глаза.

Мэри продолжала стоять, будучи встревожена и не зная, что делать. Через несколько минут тягостного молчания снова появился Джемс с подносом, на котором стояла большая золоченая чаша в вазе с горячей водой, а на хрустальной тарелке лежали насколько черноватых хлебцов. Руки лакея заметно дрожали, а лицо было смертельно бледно, пока он ставил поднос перед незнакомцем.

А тот выпрямился, охватил чашу и с жадностью выпил ее, потом с такой же алчностью он принялся за хлебцы, оставив лишь небольшой кусочек. Словно по волшебству его лицо прояснилось. Он поднялся с места и взял положенную на стол шляпу с пером.

— Честь имею пожелать вам спокойной ночи, миледи, и поблагодарить за любезный прием.

В тоне и прощальном поклоне заметна была чуть скрытая насмешка. Затем он направился к двери и так быстро исчез, точно растаял в портьере, но Мэри не обратила на это никакого внимания. Она смотрела на серебряный поднос и ее мучило любопытство, что такое мог съесть незнакомец, которое так быстро подкрепило его, вернув ему силы и свежесть.

После минутного колебания она подошла, взяла чашу и осмотрела ее: на дне осталось несколько капель крови, а по остатку хлеба она убедилась, что он был замешан на крови.

Значит, ее новый знакомый — сатанист. Доказательство на лицо: все члены братства пьют кровь и ей также приписано это. Уриель несколько раз уже принуждал ее выпивать по чашке, хотя она избегала по возможности этого внушавшего ей отвращение пойла.

Отужинав одна, Мэри позвонила камеристке, разделась и легла, но долго не могла уснуть. Ее мучила смутная тоска и грудь давила словно каменная глыба. Жизнь показалась ей вдруг пустой и несчастной, а будущее представлялось в виде бездны. Вместе с тем настойчиво и болезненно вспомнилась ей во всех подробностях ужасающая сцена смерти Ван-дер-Хольма. Затем явилось ощущение внутреннего разлада, словно в ней боролись две враждебные силы, причиняя ей даже боль во всем теле. Наконец, она забылась тревожным, странным сном.

Ей представилась комната на той вилле, где проживала Суровцева. Ее мать стояла на коленях и молилась перед образом Богоматери, но Мэри не могла рассмотреть самой иконы, ее застилало густое черное облако, а за этой прозрачной завесой она видела себя лежащей в постели и спавшей. От скрытого дымкой образа исходили широкие лучи света, которые наталкивались на черную пелену, тем не менее светлые лучи пронизывали ее и достигали постели Мэри. Вдруг она увидела, что вокруг нее кишит стая бесенят, ее служителей. Адское полчище, по-видимому, чувствовало себя прескверно, а на их рожах отражались уныние и ярость. Каждый раз, как пробивавшийся сквозь завесу луч света касался крошечных демонов, одни падали навзничь, другие словно сгорали в этом золотистом свете, а иные изрыгали зеленоватую пену и с бешенством накидывались на Мэри, словно саранча, кусали и щипали ее, но не покидали своего поста, как бы не смея отойти от своей владычицы. Мэри невыразимо страдала и задыхалась, а все тело казалось сплошной раной. Между тем хаос вокруг нее все усиливался: беспорядочный и гулкий вой бесенят покрывал теперь отдаленное церковное пение и звон колоколов.

Мэри понимала, что за нее молились, но сама не могла ни шевельнуться, ни сосредоточиться на какой-либо определенный мысли, и, наконец, лишилась сознания…

Проснулась она поздно, но чувствовала себя настолько разбитой, слабой и апатичной, что не могла встать: голова ее была пуста и даже думать ей было больно. Однако воспоминание о мучившем ее кошмаре сохранилось.

Мэрджит, пришедшая одеть ее, подозрительно оглядела Мэри, а потом заставила выкупаться в ванне и принесла полную чашу парной крови, которую настойчиво принудила выпить, а та не посмела ослушаться.

Весь день Мэри ничего не делала, но обошла незнакомую еще ей часть замка. Комнаты казались необитаемыми, но в них было много любопытного и ряд портретов, некоторые из которых принадлежали кисти великих мастеров. После обеда она гуляла по саду, но вчерашний незнакомец не показывался. Взамен того, к великому ее удивлению, она встретила несколько католических патеров, бродивших уткнувшись в молитвенники. Все они были тощи, мертвенно-бледны и проходили мимо не кланяясь, а Мэри очень хотела знать: что могли делать здесь эти "служители церкви" и как вообще могли они жить в этом сатанинском притоне.

На следующие сутки она чувствовала себя уже хорошо и усердно принялась за работу. Изучение темной науки начинало увлекать Мэри, а власть, которую та давала в ее руки, пленяла ее гордую и страстную душу. Хладнокровно взвесив и всесторонне обсудив свое положение, она с присущим ей мужеством решила, что глупо было бы бороться с неизбежным и следовало, по крайней мере, извлечь из настоящего всю выгоду, которую оно могло дать. Вследствие этих рассуждений она решила, что как только ей разрешат вернуться в свет, она создаст себе там положение, будет пользоваться роскошью и богатством, добытыми столь дорогой ценой, но попутно и отомстит всем, кто оскорблял и унижал ее во время бедности.

Мысль о мщении особенно сильно возбудило в ней письмо матери, с которой она постоянно переписывалась.

Суровцева считала, что Мэри в Лондоне, где та, по ее мнению, будто бы должна была получать из разных банков огромные, завещанные ей мужем капиталы, и перевести их в Россию. При посредстве одного из люцифериан письма Суровцевой доставлялись в Комнор-Кастл через Лондон и шли обратно тем же путем.

В последнем письме Анна Петровна рассказала дочери, что случайно встретила в Канне Бахвалову, ту самую даму, которая отказалась вернуть долг в триста рублей, сопровождая свой отказ наглым обвинением в шантаже и бессовестности за вторичное, будто бы, истребование погашенного долга. Суровцева сделала вид, что не заметила сию противную особу, но ту обуяло любопытство, узнать, каким образом Анна Петровна очутилась заграницей, да еще окруженная, по-видимому, комфортом. Со свойственной невоспитанным людям развязностью подлетела Бахвалова, словно между ними ничего не было, и принялась допытываться, какая перемена произошла в их положении и что с Мэри, отсутствие которой очень удивляло ее. Узнав, что Мэри вышла замуж за очень богатого человека и уже овдовела, а в настоящее время приводит в порядок дела по оставшемуся наследству в Англии, Бахвалова ехидно захохотала, а у Анны Петровны кровь бросилась в голову и она ушла, не простившись с назойливой собеседницей, но дав себе слово никогда впредь не разговаривать с этой злой, дерзкой и бесчестной бабой.

— Погоди, негодная тварь, придет время, когда я поговорю с тобой, и эта наша беседа дорого тебе обойдется, — прошептала Мэри, и злой огонек вспыхнул в ее черных глазах.

ГЛАВА 6

Прошло около трех недель. Мэри продолжала работать в одиночестве.

Уриель еще не возвращался, да и таинственный незнакомец больше не показывался.

Как-то вечером Мэри только кончила работу, но оставалась еще в библиотеке и мечтала, полулежа в большом кресле около стола, где лежали исправно доставлявшиеся в Комнор-Кэстпь газеты и иллюстрированные журналы, которые она иногда просматривала.

Сегодня Мэри было грустно. Утром она получила письмо от матери, вызвавшее страстное желание увидеть своих и тоску по прежней жизни, когда еще был жив ее отец. Она пробовала отогнать назойливые думы и сосредоточить мысли на том, что изучала в течение дня: на удивительных ритуалах и формулах, служивших языком того страшного, неведомого царства тьмы, над которым обычно глумится невежественная толпа, уподобляясь шалунам, которые забавляются порохом или динамитом, не имея представления ни о их силе, ни об опасности. В эту минуту ей припомнился разговор с Ван-дер-Хольмом в самом начале ее вступления в лабиринт темной науки. Она тогда с трудом произносила непонятные ей слова и не то смеясь, не то досадуя спросила у него, какой смысл в этих нелепых, по-видимому, формулах и странных заклинаниях. Ван-дер-Хольм покачал головой и серьезно ответил:

— Отправляясь в чужие края нужно знать язык, чтобы сноситься с местными жителями. Так вот, магические формулы и служат тем языком, который понимают и на который отвечают обитатели потустороннего мира…

Мэри тяжело вздохнула и закрыла лицо руками: теперь она знала, что эти обитатели потустороннего мира оказались грозными служителями зла. Ах! Зачем все так сложилось, а роковая случайность и людская злоба толкнули ее в этот мир! Если бы нужда не принудила ее тогда идти продавать полотенца, она не встретила бы Ван-дер-Хольма, а роковое сплетение обстоятельств не кинуло бы ее в эту жизнь, которая, тем не менее, внушала ей смутную тревогу с тех пор, как она стала сознавать опасность и темную, зиявшую под ее ногами бездну.

— К чему предаваться мрачным думам, дорогая ученица и наследница? Оплакивать невозвратное — непростительная слабость для такой, как ваша, энергичной души, — проговорил в эту минуту чей-то глубокий голос.

Мэри вздрогнула, выпрямилась и вскрикнула.

На кресле около нее сидел Ван-дер-Хольм, осененный слабым пурпурным ореолом. Помолодевшее и похорошевшее лицо осталось тем же, и вместе с тем оно значительно изменилось: кожа была черная, как у негра, и покрыта блестевшей шерстью, губы кроваво-красные, длинные и тонкие ногти на руках походили на изогнутые когти, а из пышных волос высовывалась пара красных, фосфоресцирующих рогов, некогда черные глаза теперь приняли темно-зеленый, изумрудный отлив, и в них глядела жестокая насмешка.

— Но, милая сестра Ральда, не пугайтесь. Мне передали ваше желание видеть меня, и я явился!

— На что вы похожи, Ван-дер-Хольм! Разве вы обратились в демона или, выражаясь вульгарным языком, в рогатого черта с копытами и хвостом? — спросила ошеломленная Мэри.

— Вот именно, милый друг. У нас, как и у вас, свои отличия, и я могу, если пожелаю, украсить себя этими атрибутами обыкновенного черта.

Он встал и расправил свой высокий, гибкий стан, до того гибкий, что он, будто вовсе не имел костей. Его ноги приняли форму копыт, а из спины мгновенно появился пушистый хвост.

Увидев, что Мэри побледнела и отшатнулась, он дико захохотал.

— Клянусь бородой козла вы, кажется, испугались старого приятеля, Ральда! А между тем вы должны знать, что бояться весьма опасно в вашем положении, и ваш испуг отдает вас, беззащитную, в мою власть. Но я не желаю причинять вам зла. Никогда не забывайте, что вы — живая женщина, прекрасная, как мечта, как олицетворенное искушение. Всегда помните, что находитесь среди диких зверей, и что если укротительница утратит свою силу господства — она погибла. Ваш единственный щит — бесстрашие.

Он вдруг подошел к ней, крепко обнял ее и прижал к себе. Но объятия демона произвели на Мэри впечатление, точно ее коснулись раскаленным железом: из всего его существа лились словно потоки огня, в изумрудных глазах горело сладострастие, а усмешка и оскаленные зубы, блестевшие между кроваво-красных губ, были по истине ужасающи. Но близость опасности мгновенно вернула Мэри ее хладнокровие и мужество. Оттолкнув демоническое существо, она произнесла заклинание и сделала знак, который вырисовался в воздухе фосфоресцирующим треугольником.

— Прочь, демон! Я не боюсь тебя и запрещаю прикасаться ко мне! — повелительно произнесла она и сняв с груди эмалированную пентаграмму на цепочке подняла ее перед собой.

— Браво, Ральда! — воскликнул Ван-дер-Хольм отступая. — Вы начинаете владеть своим ремеслом.

Мэри презрительно засмеялась. К ней вернулось ее бесстрашное спокойствие, а охватившие в первую минуту ужас и нервная дрожь исчезли.

— Это просто незначительные, нападающие иногда на меня приступы прежней слабости духа, но, я надеюсь, скоро они совершенно исчезнут. Все-таки требуется некоторое время, чтобы окончательно сбросить с себя "простую смертную", которая подчас пугается любезных кавалеров из потустороннего мира. Надеюсь также, брат Бифру, что мы по-прежнему останемся добрыми друзьями, и вы поможете мне разобраться в вашем наследстве, весьма запутанном. Согласны?

— Помогать вам будет для меня истинным удовольствием. Я только что преподал вам первый урок осторожности, а теперь прибавлю к нему один совет. Вы пренебрегаете бывшими моими, а теперь вашими, служителями, и не даете им работы. В настоящее время я начальствую над несколько более развитой умственной ватагой, но сохранил добрые отношения и со своими прежними подданными.

В эту минуту Мэри увидела, что на рукоятке кресла, где сидел Ван-дер-Хольм, сидел крошечный демон, ростом с уистити. Его тельце было черное и покрыто шерстью, за спиной грациозно извивался хвостик, а хитрую, умную мордочку освещала пара больших, круглых глаз. Он казался огорченным, с обожанием смотрел на Ван-дер-Хольма и что-то шептал ему на ухо, а его бывший хозяин с отеческой нежностью гладил его спинку. Мэри узнала маленького демона, распоряжавшегося ее демонами.

— Дорогая сестра, Кокото жалуется, что его подчиненные ропщут: им нечего делать и, кроме того, они голодны. Ведь программа, указанная Уриелем, давным-давно исчерпана.

Заметив, что Мэри задумалась и казалась озабоченной, он прибавил:

— Необходимо давать работу вашему маленькому воинству. Неужели у вас нет в свете врагов, людей, причинивших вам зло и которым вы желали бы отомстить?

Лицо Мэри вспыхнуло: она вспомнила Бахвалову и ее подлое письмо, послужившее тем решительным ударом, который принудил ее — голодную и обнищавшую — идти продавать полотенца в тот злополучный день, когда она попала во власть Ван-дер-Хольма. Как это раньше не пришло ей в голову отомстить негоднице и заставить ее кровавыми слезами расплатиться за бесчестность и двусмысленные улыбки? Следивший за ней Ван-дер-Хольм, очевидно читавший ее мысли, скорчил гримасу.

— Кажется, милая Ральда, вы считаете большим для себя несчастьем знакомство со мной? Но, видите ли, в нем есть хоть то хорошее, что вы можете отомстить за себя. Кокото здесь, произнесите заклинание, отдайте приказ, и ваши подданные в точности исполнят все. Только раньше надо успокоить их: смотрите, как они возбуждены.

Сзади Кокото появилась стая крошечных существ, уже знакомых Мэри: они был не больше мыши, со злыми мордочками и, по-видимому, только присутствие бывшего хозяина мешало им броситься на Мэри.

— Смотрите, бедняжки голодны, и надо накормить их прежде, чем отправить на работу!..

— Но что же я могу дать им сейчас? Я не знаю, найдется ли сухая кровь…

— Да, да, в этом резном шкафчике. Уриель виноват, что не указал вам это, а вы, сестра, не справились о необходимом.

Мэри проворно открыла шкафчик и достала оттуда большую, указанную Ван-дер-Хольмом, круглую коробку с красновато-бурым порошком. Взяв полную горсть порошка она бросила его в воздух, и он разлетелся облаком пыли.

В одно мгновение все, до последней пылинки, исчезло, и мордочки ее слуг просияли.

Затем Мэри встала посреди комнаты, подняла висевшую на шее под платьем узловатую палочку и произнесла несколько заклинаний, сопровождая из кабалистическими знаками, а маленькое воинство тотчас выстроилось в круг, во главе с Кокото, стоявшим в почтительном ожидании.

— Кокото, повелеваю тебе напасть со всеми твоими на семью Бахваловых и терзать их без устали и пощады. Поселитесь в их доме и чините им всевозможное зло. Путь у них водворятся смерть, самоубийство, раздор и взаимная вражда, а разорение да низложит их во прах, как была я. Пусть испытают они все то унижение, какое перенесли мои близкие и я. Ступайте, дела вам хватит надолго, а противодействия вам бояться нечего. Они либералы, пропитанные современными идеями, неверующие, а потому, никакая враждебная сила не преградит вам путь. О каждом успехе, Кокото, ты будешь сообщать мне.

Пока она говорила, лицо ее приняло выражение неумолимой жестокости, а глаза горели враждой и жаждой мести.

Кокото низко поклонился Ван-дер-Хольму, менее почтительно Мэри, которую, очевидно, не так уважал, как своего прежнего хозяина, и минуту спустя исчез со своей ватагой.

— Дело идет на лад, вы делаете успехи, дорогая сестра: думаю даже, что вы сделаете честь нашему братству. Позаботьтесь только окончательно изгнать всякое воспоминание о прежних предрассудках, притом это в ваших же интересах: пока вы еще уязвимы, и вас будут мучить зловредные флюиды противного лагеря, хотя бы, например, письма вашей матери. Когда же вы окрепнете, все это будет скользить мимо, а ваша внутренняя броня защитит вас, исключая, разумеется, случаи прямых нападений, которые весьма мучительны.

— Спасибо, Бифру, за добрые советы. Я понимаю их справедливость и постараюсь согласовываться с ними. Кстати, — прибавила она, улыбаясь, — раз уж мы разговорились, то мне хотелось бы задать один вопрос, который пока не помогла мне выяснить наша темная наука. Где вы пребываете? Где обитают все эти лярвы, вампиры и демоны? Уриель уже водил меня в сатанинский город, да и Сведенборг обозревал в своих видениях области потустороннего мира, но все это очень туманно…

— А вы желали бы видеть мое местожительство? Постараюсь показать вам его. Правда, там лучше чувствуешь себя без тела, но ведь при случае устроиться можно всегда. Однако, вам предварительно надо побывать на некоторых наших торжествах. Дело в том, что такие празднества придают телу особые способности, а также необыкновенную гибкость астралу. Не могу пока точно указать вам, когда именно, но вскоре здесь состоится собрание, на котором вы увидите много для себя интересного. Это будет, так называемая, бешеная охота, и когда вы услышите звук охотничьего рога, то должны быть наготове. Как видите, у нас тоже есть свои развлечения. Но что это вас удивляет?

— Я читала рассказы про чертову охоту, черного охотника в лесу Фонтенебло и другие приключения в том же роде, пугавшие обитателей этих одержимых местностей, только я не думала, что это правда!

— Нет дыма без огня, Ральда! — засмеялся Ван-дер-Хольм.

— А в общем, Бифру, вы знаете, что я повинуюсь приказаниям начальства. Если меня вовремя предупредят, я буду готова как только раздастся сигнал охотничьего рога.

— Отлично! Однако скажите, как вам нравится хозяин замка?

— Недурен. Он даже красив и очень любезен, но не симпатичен. Странно, что когда я говорила с ним, мне казалось, что я его уже видела где-то.

— Возможно, что и видели, да забыли, — ехидно рассмеялся Ван-дер-Хольм. — Однако мне пора уходить. Но если я вам понадоблюсь, постучите металлическим молотком, находящимся здесь, в библиотеке, по металлическому кругу, висящему на стене. Надо выстукать буквы моего имени, и я появлюсь не пугая вас.

Минуту спустя фигура призрака потускнела, расплылась в сероватый пар и исчезла.

Несколько дней спустя Мэри проснулась поздно и услышала, как в стекла хлестал дождь. Очевидно, погода была ненастная, и при том она чувствовала такую усталость и слабость, что, позвонив Мэрджит, приказала подать себе кофе в постель.

— Лучше не вставайте, миледи: погода ужасная, идет дождь с градом, и вам следует хорошенько отдохнуть. Сегодня в полночь назначена охота, и вы должны быть вовремя готовы, потому что обергермейстер не любит ждать. Я подам теплой крови и чего-нибудь посытнее.

Спустя четверть часа камеристка принесла поднос с чашкой парной крови и несколькими хлебцами, тоже замешанными на крови.

Мэри начала свыкаться с этой пищей, а потому, осушила чашку и съела хлебцы. Затем Мэрджит налила в маленький стаканчик густой, как мед, очень пряной жидкости, которую Мэри выпила, после чего мгновенно заснула тяжелым, крепким сном.

Прикосновение к лицу чего-то холодного и мокрого сразу пробудило Мэри. Над ней стояла Мэрджит, в одной руке держа мокрое полотенце, а в другой — стакан.

— Выпейте лимонаду, он освежит вас, а потом надо приниматься за туалет. Времени терять нельзя.

Горьковатое, ароматическое питье действительно освежило ее и придало силы.

Прежде всего я должна натереть вас особой мазью и промассировать. Только не бойтесь — я полью вас розовым маслом.

— Скажите, Мэрджит, а вы присутствовали на таких ночных празднествах? — полюбопытствовала Мэри, пока камеристка открывала большую фарфоровую банку с мазью и доставала флакон с маслом.

— Да, миледи, уже несколько раз, — поспешила ответить та. — Только не на первом месте, конечно. Вы сядете на коня, а мы — как попало: на баранов, козлов, свиней и т. д. — потому что не на всякое животное сядешь верхом.

Пока она массировала и натирала тело Мэри мазью, той казалось, что ее терли огнем: у нее даже при этом кружилась голова, и она точно витала в воздухе. Но болезненные ощущения исчезли, когда дело дошло до розового масла, а затем ощущалось лишь легкое покалывание. Когда же Мэри встала, ей показалось, что она вдруг стала легка, словно пушинка, тело сделалось гибким, как каучук, и будто утратило свой вес, так что минутами пол будто уходил из-под ног. Вместе с тем она чувствовала себя отлично и по жилам разливалась приятная теплота. Мерджит одела ей серое пушистое трико, до того тонкое, что оно облепило все тело, как вторая кожа, а голову украсила шапочкой в виде летучей мыши с двумя зелеными лампочками на месте фосфоресцировавших глаз. На шею она накинула медальон на стальной цепи в виде кошачьей головы с бриллиантовыми глазами. Наконец, Мэрджит опоясала ее серебряным кушаком с висевшим на цепочке охотничьим рогом, подала серый плащ и такие же перчатки.

— Какая ужасная погода, — заметила Мэри, прислушиваясь к свисту вихря, треску вековых деревьев и отдаленным раскатам грома.

Град бил в стекла, а в старом камине и трубах ветер выл и стонал словно человеческим голосом.

— Это всегда так бывает, миледи, и стихии бушуют, когда оберегермейстер выходит на охоту. Но не бойтесь, с вами ничего не случится. А я буду одеваться. Через четверть часа вы услышите сигнал.

Оставшись одна Мэри подошла к окну и, прислонясь лицом к стеклу, выглянула наружу. Бушевала буря, гремел гром и временами молнии озаряли все зловещим, диким светом, а в воздухе кружились смутные тени, которые летели и бежали, собираясь у замка.

"Начинается шабаш", — подумала Мэри и невольно содрогнулась.

В эту минуту она почувствовала, что в плечо ей впились когти, а со стороны двора к стеклу прилипла отвратительная голова: не то человека, не то животного. Вдруг послышался голос Ван-дер-Хольма, крикнувшего:

— Не бояться!

Мэри мужественно выпрямилась и подняла руку с заклинанием: к ней вернулись обычные смелость и бесстрашие. Противная рожа снаружи исчезла.

Вслед за этим поднялся хаос криков и беспорядочных голосов, рычавших: "Хар! Хар! Шабаш!" Одновременно раздался и звонкий протяжный звук охотничьего рога.

— Скорее, скорее, миледи! — кричала Мэрджит, влетая в комнату и, схватив Мэри за руку, понеслась с нею к большой лестнице.

Двор замка был залит точно красным заревом пожара, а внизу, у крыльца, какой-то человек держал под уздцы вороную лошадь, которая взвивалась на дыбы, а из ноздрей ее вырывался красный пар. Конь был великолепен, с длинной гривой, развевавшимся по ветру хвостом и искрившимися глазами. Человек подхватил Мэри, посадил верхом и вложил ей в руку поводья, а скакун, почувствовав свободу, понесся вперед и догнал голову кавалькады.

Там, на таком же вороном, как и у Мэри, коне гарцевал Азрафил и не переставая отчаянно трубил в охотничий рог. Словно во сне мелькнули мимо Мэри на конях Ван-дер-Хольм и таинственный владелец замка, потом она почувствовала, что земля словно уплыла из-под копыт ее лошади и началась бешеная скачка. Адские охотники точно летали среди беспорядочных звуков пения и охотничьего рога, вперемешку с дикими криками: "Хар! Хар! Шабаш!"

Мэри не могла бы сказать, сколько времени длилась эта головокружительная скачка. Словно туча зла неслись они над долинами и лесами, направляясь к горам.

Наконец, они очутились в узкой, окруженной остроконечными скалами лощине, около полуразрушенных стен, по-видимому, монастыря, судя по развалинам церкви, стоявшей без крыши, но еще с остроконечными окнами и осыпавшимся каменным престолом. Подле раскинулось, надо полагать, прежнее монастырское кладбище, потому что вокруг белели кресты, плиты и другие надгробные памятники. Внутренность церкви была освещена, словно там-то и готовились справлять шабаш.

Между тем буря стихла, тучи расплылись по небу и бледный лунный свет озарил мрачную картину.

Незнакомец из Комнор-Кастла подошел к Мэри и помог ей сойти с седла, а потом повел ее за Азрафилом, который встал посреди кладбища на высоком памятнике. Возможно, что это были развалины надгробной часовни, но Мэри не могла разобрать, а заметила только, что у оберегермейстера, или Азрафила, из-под черного плаща виднелось волосатое трико, если, впрочем, это не была его собственная кожа.

Прижав к устам серебряный рог, тот принялся снова трубить, и по мере того, как резкие, несогласные звуки резали воздух, со всех сторон стали появляться блуждающие огоньки, витавшие вокруг него: надгробные памятники и плиты качались и точно заволоклись черной дымкой, а затем появились какие-то странные образы, одни в сутанах, другие в старинных одеяниях минувших веков. Лица их были бледны, худы, отвратительны и точно искажены страданием, а при каждом их движении слышался зловещий лязг костей. Совершенно непонятно почему, но Мэри не ощущала страха и с живейшим интересом следила за дальнейшим развитием страшной сцены. Вдруг незнакомец из замка, очевидно, считавший себя кавалером Мэри, взял ее за руку и повел.

— Не стоит смотреть всю эту могильную тлю: они будут и на празднике, — презрительно проворчал он.

Когда они вошли в бывшую церковь, Мэри увидела, что там горели костры, а вокруг них толпились мужчины и женщины, на лицах которых запечатлелись всевозможные нечистые страсти. В два ряда по стенам были расставлены длинные низкие столы, уставленные разными яствами, винами и серебряной посудой. Очевидно, готовился пир.

Азрафил вскочил на жертвенник, и Мэри онемела от изумления, увидев, что вместо него появился огромный и страшный длиннорогий черный козел. Это чудовище — получеловек, полузверь — с красными, как горящие угли глазами, держало в руке пылавший факел и скаля зубы глумливо смотрело на голую, рычавшую толпу, которая начинала вокруг разнузданную и невероятно бесстыдную пляску. А оргия все росла и столы быстро опустошались: кубки с парной кровью или вином обходили присутствовавших, из которых одни вопили дикие песни, а другие забавлялись тем, что рвали на части живых жаб, ворон и других животных.

Таинственный незнакомец неотступно ухаживал за Мэри, усердно угощая ее кровью и вином.

Дикая оргия дошла до неописуемого неистовства, как вдруг кавалер Мэри схватил ее за руку, потащил к трону козлища и звонко крикнул, так, что его голос покрыл общий гам:

— Азрафил, князь адских полчищ, владей Ральдой, своей красавицей-невестой, а потом подари ее мне. Ты ведь знаешь мои права на нее.

Смертельная тоска сжала сердце Мэрии ей казалось, что от ужаса волосы поднялись на голове. Несмотря на вино, приправленное возбудительными снадобьями, несмотря на почти утраченную способность свободно думать и кипевший в жилах огонь страсти, мысль принадлежать этому чудовищу наполняла ее душу отвращением и безумным ужасом. Но острые когти уже вонзились в ее тело, разрывая в клочья одежду, а затем чьи-то руки подхватили ее и опрокинули навзничь у ног козла.

Словно сквозь туман видела она, как над нею склонялась голова чудовища, огненные глаза его насмешливо смотрели на нее, а бородатая пасть складывалась в гримасу, служившую улыбкой. Но тут голова у нее закружилась и ей показалось, что она падает в пропасть.

Вдруг дрожащий звон привел ее в себя.

Все яснее и громче разливались в воздухе звуки церковных колоколов, затем донесся отдаленный хор, певший: "Да воскреснет Бог!", и стройное пение становилось все сильнее и могучее. Вверху заблестел широкий, голубоватый луч и в самой глубине его, словно отдаленное видение, как будто открылось широкое окно, а там, подняв в руках лучезарный крест, стоял коленопреклоненный человек в белом. Ярко освещенное лицо его походило на лицо доктора Заторского, а около него, с протянутыми вперед руками и осененной лучами головой, был виден человек высокого роста, тоже в белом, но осыпанном точно алмазами, одеянии.

Один лишь миг любовалась Мэри этим светлым видением, затем она почувствовала, что жертвенник рушится и огненные языки окружают опрокинутого козла. Смутно видела она, как омерзительная, нагая, опьяненная кровью и похотью толпа каталась в судорогах среди опрокинутых столов. После этого послышались раскаты грома вперемежку с кощунствами и стонами, а сверкавшие молнии освещали эту адскую сцену. Наконец, земля заколебалась, стены затрещали, и Мэри потеряла сознание.

Придя в себя, она увидела, что лежит на своей постели, слабая и разбитая, точно ей переломали кости. Все ее тело болело, но о ночном пире у нее оставалось весьма смутное воспоминание.

С трудом, так как малейшее движение доставляло ей боль, она позвонила. После довольно долгого ожидания, наконец, пришла Мэрджит: одна рука ее была на перевязи, голова забинтована, правый глаз подбит.

Ее сопровождал горбатый человек в черном, со злым, угрюмым лицом и гнусавым голосом. Он предписал Мэри лежать в постели, потому что бывшие по всему ее телу ожоги еще не зажили. Он сменил ей пластыри и мази, напоил каким-то лекарством, и она почти мгновенно уснула.

Когда Мэри стало лучше, она спросила у Мэрджит, что произошло? Собственные ее воспоминания были смутны и ясно было только сознание, что она избежала какой-то неминуемой опасности.

— Ах, миледи, как ужасно закончился наш чудный поначалу, но злополучный праздник! — со слезами в голосе рассказывала камеристка. — Все наши братья ранены и больны, и сам оберегермейстер был обожжен, точно молнией.

Медленно поправлялась Мэри, и только усилием воли, отгоняла она докучные мысли, осаждавшие ее при воспоминании о величавом звоне колоколов и дивном далеком пении.

Наконец, выдался день, когда она получила злостное удовлетворение своей мести, примирившее ее с судьбой и на время совершенно рассеявшее мрачные мысли. Она читала вечером в библиотеке, как вдруг услышала слабый треск и невольно подняла голову от чьего-то прикосновения.

На спинке кресла сидел Кокото. Его хитрая рожица выражала удовольствие, хвостик весело болтался, а глаза смотрели лукаво.

— Я пришел с отчетом о нашей работе, хозяйка, так как ты сама не призывала меня, а ведь мы уже порядком поработали.

— Я была больна, Кокото. Благодарю, что пришел. Ну, рассказывай скорее, что вы-сделали из заданной программы.

— Как ты и сказала, никто не помешал нам вторгнуться в дом, и вообще, там всех очень легко направлять по-своему. Сама барыня отсутствовала. Сын — игрок, и с тех пор, как мы принялись за него и везде сопутствовали ему, он постоянно проигрывал. Нуждаясь в деньгах, он взломал стол отца, но в тот же вечер проиграл украденную весьма крупную сумму. Теперь он застрелился, и мать нашла его уже мертвым по возвращении домой, а сама с испугу забыла на столе ридикюль с драгоценными вещами, который в суматохе украли. Хи, хи, хи! — оскалился Кокото.

Мэри погладила его пушистую спинку.

— Я довольна тобою и твоими. Продолжайте старательно работать. Тебя я сейчас угощу.

Она подала ему хлебец, замешанный на крови, и маленькое чудовище с наслаждением съело его, после чего исчезло.

Ван-дер-Хольм частенько навещал ее и помогал в занятиях. Когда она рассказала ему об отчете Кокото, он презрительно рассмеялся и сказал:

— Я понимаю ваше удовлетворение, сестра. Одно из величайших наших преимуществ — это возможность мстить. Я лично испытал это, и мой двоюродный брат, негодяй, погубивший меня, расплатился за это кровавыми слезами.

Это злобное удовольствие и настойчивое желание уничтожить или унизить свою обидчицу было еще живо в душе Мэри, когда она получила письмо от матери, писавшей:

"Каждый день молюсь я Богу за тебя, дорогая моя, и призываю на тебя благословение Христа. Пресвятой Божьей Матери и Николая Чудотворца…"

Но едва прочла она эти строки, как у нее закружилась голова, письмо вспыхнуло в руках, и она упала без чувств, пораженная, словно ударом по голове.

Через несколько минут появился призрак Ван-дер-Хольма и оцепенел, потому что над лежавшим на коленях Мэри пеплом витал небольшой голубоватый крест, и подойти к ней он смог только тогда, когда прорвавшийся в открытое окно ветер развеял в воздухе пепел.

Однажды вечером, несколько дней спустя после этого случая, неожиданно явился таинственный незнакомец. Мэри давно не видела его. Он был мертвенно бледен, казался мрачнее обыкновенного и молча облокотился, скрестив руки, на высокую спинку кресла, пристально глядя на Мэри. Незнакомец почему-то интересовал Мэри и возбуждал в ней смутные чувства, в которых она не могла разобраться.

— Какой у вас расстроенный вид! Я тотчас прикажу подать вам что-нибудь подкрепиться, — сказала Мэри нажимая звонок.

Вскоре появился Джемс с обычным, угощением: чашей крови и хлебцами, которые незнакомец с жадностью уничтожил. Затем он сел в кресло и, подавшись вперед, спросил, ядовито ухмыляясь:

— Разрешите, миледи, побеседовать с вами?

Теперь он уже был не так мертвенно бледен и вполне походил на обычного человека.

"Это должно быть старый сатанист, окончательно истрепавший себя, вроде Ван-дер-Хольма", — подумала Мэри, чувствуя неприятное стеснение в груди, но, тем не менее, вежливо ответила, что рада ему.

Поглощенная охватившим ее недомоганием, она не заметила лукавой усмешки гостя, который, казалось, не только слышал, но и следил за ее мыслями.

— К сожалению, вижу, миледи, что несмотря на вашу принадлежность к сатанинскому братству вы еще очень несведущи в законах потустороннего мира и вообще мало с ними знакомы. Например, имеете ли вы понятие о пагубной силе проклятия? Ах, если бы только люди знали, что проклятие, произнесенное в возбужденном состоянии, под влиянием страсти или бессильного, но бешеного гнева, это излучение души, сжигающее подобно раскаленной лаве ауру и создающее живое чудовище, обрекая человека на возмездие, а оно приковывает его к месту казни, порождает в нем ненасытную вражду и на многие века связывает с ненавистными ему существами. Но, увы, человек не знает, что вокруг него бушует космический ураган в ту минуту, когда произносит проклятие, одновременно осуждая и себя самого на роль палача, исполнителя собственного мнения… И вот, когда наступает годовщина этой злополучной минуты, старая рана будто вскрывается, оживают все душевные и физические муки, коршун проклятия требует пищи, а накопившаяся злоба стремится обрушиться на виновных.

Он умолк, а Мэри вздрогнула под неумолимо злым взглядом загадочного человека, как будто смертельно ненавидевшего ее. В эту минуту у нее слегка закружилась голова и ей показалось, что она уже слышала этот голос и видела это лицо. Но она не могла дать себе отчет: не было ли то во сне во время какого-нибудь тяжелого кошмара.

— Вы произнесли подобное проклятие, и оно мучает вас и не дает покоя? Но против кого же? — пробормотала она в смущении, и сердце ее заныло.

Незнакомец пронзительно захохотал.

— Счастливы живые, забывая прошлое, а также и мрачные законы ада, которые обрекают жертву злодейства на всю тяжесть злополучной минуты, когда бедняга в предсмертных муках взывает к бездне, а не к… — он оборвал речь и гнусное богохульство вырвалось из его перекошенного рта.

Мэри дрожала, слушая его, и не была в состоянии произнести ни слова. Но минуту спустя к странному гостю, видимо, вернулось хладнокровие.

— Недавно я водил вас на место преступления, совершенного несколько веков тому назад. Жена-изменница вместе с любовником убила герцога Мервина, а тот своим проклятием приковал себя здесь. От стал стражем и пугалом этих мест, отмеченных печатью мрачного прошлого. Он живет в замке, будучи, как и встарь, его хозяином, завлекает сюда последовательно всех участников преступления и мстит этим слепым невеждам… А те — ха, хa, ха! — в своих новых шкурах не догадываются, за что злой рок ополчился на них.

Он шагнул по направлению к Мэри, глядя на нее с такой ненавистью, что она вздрогнула и отодвинулась.

— Признали ли вы меня наконец, леди Антония! Знаете ли вы теперь кто я и кто вы?

— Нет… Но почему вы называете меня Антонией? — пролепетала испуганная Мэри.

— У вас притупился разум, дорогая Антония. Так вот, Чтобы освежить вашу память, почитайте-ка старый роман, который некогда разыгрался здесь.

Взяв Мэри за руку, он потащил ее к большому резному баулу с инкрустацией, где та хранила разную мелочь, и открыл его, а затем нажал пружину. В глубине обнаружилось тайное отделение, откуда он достал шкатулку и пачку пожелтевших писем, но других лежащих там вещей не тронул. Поставив на стол шкатулку и положив письма, он сказал насмешливо:

— Прочтите, а чтобы вам легче было припомнить это любопытное прошлое, я отрекомендуюсь вам: Эдмонд, герцог де Мервин.

Образ его словно побледнел, затем отступил к двери и, наконец, точно растаял в складках портьеры.

ГЛАВА 7

С трепетавшим сердцем опустилась Мэри в кресло и закрыла глаза, чувствуя себя совершенно уничтоженной, неспособной привести в порядок свои мысли. Но эта слабость быстро прошла: врожденная энергия, пройдя хорошую школу, научила ее владеть собой. Она выпрямилась и провела рукой по лицу, отгоняя докучные мысли.

Она верила, что человек не раз живет на земле, и была убеждена в перевоплощении. Следовательно, то, что ей предстояло прочесть, было, вероятно, страничкой этого прошлого, забытого и задернутого покровом забвения ее Нового существования. А что это прошлое преступно, в том она не сомневалась: имя Эдмонда казалось ей теперь удивительно знакомым. Но к чему раздумывать и гадать, когда ключ к тайне у нее в руках?

Она решительно придвинула к себе шкатулку и осмотрела ее. То был большой ларец сандалового дерева с чудной резьбой, золочеными ножками и наугольниками, а на крышке был вырезан герб, осыпанный драгоценными камнями, под герцогской короной. В замке торчал золотой ключик. Внутри шкатулка была обита красным бархатом и там хранились: толстая тетрадь в переплете из золотистой кожи, сложенный кусок пергамента, несколько золотых — вещей и между прочими кольцо с вырезанным внутри именем Эдмонда и числом. Были еще два медальона с портретами, но Мэри едва взглянула на них: все ее внимание привлекла тетрадь, которую она с любопытством открыла. Она была исписана тонким, сжатым почерком и представляла из себя дневник или автобиографию.

Мэри придвинула лампу и начала читать:

"На этих днях мне пришла мысль описать для себя самой историю моей жизни или, по крайней мере, ее главные эпизоды. Я много думала о прошлом во время моей болезни. Мне хочется пережить обстоятельства, которые довели меня до совершения поступков, несомненно осуждаемых моей совестью, хотя церковь отпустила все мои прегрешения, а ведь она, конечно, непогрешима, несмотря на то, что ее служители нередко бывают недостойными. Почему же, в таком случае, так пугает меня смерть? Да, я страшно боюсь того неведомого мира, куда предстоит мне уйти: молодой, красивой и одаренной всеми благами, украшающими жизнь! Может быть, это уже наказание?.. Нет, нет, индульгенция здесь, в этой самой шкатулке, где я буду хранить эту тетрадь, а она обеспечивает мне прощение неба и райский покой.

Конечно, никто никогда не прочтет эти строки, но все равно: чтобы начать сначала, надо говорить о моем детстве, потому что в нем-то и кроются зародыши последующих событий.

Мать скончалась, когда мне было всего два года, и до семи лет я жила в Ирландии, в старом замке на берегу моря. Меня воспитывала старая няня, а учил отец, и оба наперерыв баловали, потому что отец обожал меня и не был в состоянии в чем-либо отказать мне.

Итак, я росла не по летам развитой, смелой и сметливой. Я знала, что отец чрезвычайно богат и была его единственной наследницей, а это делало меня еще своевольней и горделивее, нежели я была по природе.

Мы были католики, а строго благочестивый отец с раннего детства внушил мне уважение к церкви к ее служителям. Наш старый капеллан был из тех достойных и добрых священников, которые заслуживают общей любви и уважения, почему я и воображала, что и все остальные такие же, как он.

Однажды к нам приехал иностранный священник, знакомый отцу по Лондону и Риму. Это был человек средних лет с холодным и бесстрастным, смуглым, красивым, лицом. Говорил он по-английски с сильным иностранным акцентом. Его имя было Жуан Гомец де Сильва и впоследствии я узнала, что он был иезуит испанского происхождения.

В тот раз, как, впрочем, обыкновенно, я играла в глубокой амбразуре кабинета отца, и никто не обращал на меня внимания, а, может быть, просто забыли или считали слишком маленькой, чтобы понять серьезный разговор. Между тем, я слушала внимательно и не пропускала ни единого слова. Они говорили об одном нашем родственнике из Шотландии, герцоге Роберте Мервине, о котором я уже слышала и раньше. Отец строго осуждал его, называя забулдыгой, мотом и бесчестным человеком: тот неоднократно и помногу занимал у отца, никогда, однако, не возвращая долга.

— Да, это, конечно, человек без принципов. Да и откуда ему взять их, когда он — еретик и у него нет ни правой веры, ни духовного наставника, которые держали бы его на пути истинном, — заметил священник, а потом добавил: — Зато супруга его, леди Арабелла, достойна полного уважения: она истинная христианка и союз ее с сером Робертом составляет ее несчастье!

— Жаль леди Арабеллу, которую муж оставит под конец нищей, так как он непозволительно проматывает свое состояние. Не так давно он предлагал мне выдать Антонию за его сына Эдмонда, но я поблагодарил за честь оплачивать огромные долги герцога и отдать единственную дочь за этого негодяя Эдмонда, который не только еретик, но еще, как говорят, прескверного характера.

Не помню конца разговора, но эти слова запечатлелись в моей памяти.

Через несколько месяцев после этого отец как-то объявил, что непредвиденное дело вызывает его в Лондон, а вообще пробудет он в отсутствии месяца три, так как вместе с тем желает побывать и в своих шотландских поместьях. Меня очень огорчала предстоящая разлука, но я еще не подозревала, увы, что она будет вечной. Отец посулил мне столько подарков, что я успокоилась и с нетерпением стала ждать его возвращения.

Сначала от отца приходили письма, а потом прекратились всякие известия. В то же время меня постигло большое горе: моя добрая няня, старая Гризельдис, заболела и умерла. Эта потеря так меня огорчила, что я почти забыла про отсутствие вестей от отца и про то, что он не возвращался, хотя три месяца уже прошли.

Мало-помалу тоска одиночества дала себя знать. В замок никто не приезжал и я часами сидела на окне глядя на дорогу, в надежде увидеть возвращавшегося отца. Наконец, однажды я заметила карету, окруженную довольно многочисленным конвоем и направлявшуюся к замку, а когда экипаж остановился у подъезда, я с удивлением увидела, что из него вышли незнакомый господин с сухим неприятным лицом и с ним отец де Сильва. Присутствие последнего успокоило меня: он всегда был добр и нежен со мной, а отец отзывался о нем, как о человеке высокодобродетельном, высокого ума и настолько дружественном, что я могла обращаться к нему при всяких затруднениях с полным доверием, как ко второму отцу.

Итак, я бросилась к ним навстречу, но каков же был мой ужас, когда незнакомый господин объявил мне, что мой отец скончался и по завещанию назначил его — герцога Роберта Мервина — моим опекуном, и при этом выразил пожелание, чтобы я со временем вышла замуж за его сына Эдмонда. Он прибавил, что приехал за мною, дабы его питомица и будущая невестка воспитывалась в его семье, под руководством его жены. Это как громом поразило меня: в первую минуту я не могла даже плакать, а потом бросилась к отцу де Сильва и цепляясь за него кричала:

— Отчего умер отец?.. Это неправда, что кузен герцог мой опекун! Отец говорил, что он злой, нечестный, а сын его — негодяй, и что он хочет только заплатить свои долги моими деньгами. Я не пойду с ним!..

Слезы прервали меня, но я все же заметила, как противное лицо герцога побледнело и исказилось такой злобой, что мне стало страшно. Тогда преподобный отец сделал знак герцогу оставить нас вдвоем. Он посадил меня на колени, нежно погладил мои кудри и дал мне выплакаться. Затем он рассказал, что во время пребывания отца в Шотландии, когда он переезжал из одного имения в другое с весьма небольшой охраной, в лесу на него напали разбойники. По-видимому, его ограбили и убили, потому что трупы двух его телохранителей затем нашли израненными и полунагими в чаще. Что же касается тела отца и его верного Рутланда, то их не нашли. Лесники, собаки которых и отрыли трупы, все тщательно обшарили, но нашли только плащ отца с пятнами крови, его перчатку да сломанную шпагу, но никаких следов разбойников. Убитых тел не было, а потому явилось предположение, что злодеи бросили их в находившееся неподалеку болото…

На другой день, когда первый приступ отчаяния слегка утих, преподобный отец опять беседовал со мною и утешая, уговаривая подчиниться воле Божией, как подобает христианке. Потом, в подходящих к моему возрасту выражениях, он объявил мне, что я не имела никакого права оскорблять своего опекуна столь обидными словами.

— Да ведь отец называл его нечестным! — прервала я его.

— Часто в минуту раздражения говорят необдуманные слова, а лучшим доказательством, что эти речи не были серьезны, служит то, что покойный отец назначил его вашим опекуном. Я видел самый документ, — прибавил он, и уговаривал повиноваться воле усопшего, отдававшего меня под покровительство сэра Роберта, желая обеспечить мою будущность замужеством с Эдмондом. Вместе с тем он выражал уверенность, что я буду счастлива в семье герцога, где подрастали еще два мальчика.

Нетрудно было уговорить семилетнего ребенка, а он сумел к тому соблазнить меня перспективой иметь двух сотоварищей. Более я не противилась отъезду и даже согласилась звать герцога "дядя Роберт". Через неделю мы уехали.

Путешествие показалось мне бесконечным, а прибытие в Комнор-Кастл и первое свидание с двумя личностями, которым суждено было сыграть роковую роль в моей жизни, до того врезались в мою память, что мне хочется рассказать все подробно.

Приехали мы утром чудного августовского дня и, на первый взгляд, замок понравился мне больше нашего родового. Зато тетка, леди Арабелла, вовсе не понравилась. Это была высокая худощавая женщина, с неприятным, надменным видом. Она встретила меня приветливо и поцеловала, но я нисколько не оценила этого. Я столько наслышалась про мое огромное состояние и про запутанные дела дяди, что возымела очень высокое мнение о собственной особе, и в глубине души всех их презирала.

После обмена приветствиями преподобный отец спросил об Эдмонде.

— Он играет в саду с Вальтером. Пойдемте к ним, — сказала тетка.

Итак, мне предстояло сейчас увидеть обоих будущих друзей детства, обещанных мне отцом де Сильва. Я уже слышала раз об этом Вальтере от отца, который упомянул, что с ним дурно обращаются и что он — сирота и его ненавидят в Комнор-Кастле, но почему — я не поняла. Леди Арабелла хотела вести меня, но я вырвалась и взяла руку отца де Сильва. Мы спустились в сад и вдруг услышали крики, а когда вышли на площадку, я была поражена представившейся мне картиной.

Белокурый мальчик лет одиннадцати был привязан веревкой за ногу к толстому дереву, а другой, лет тринадцати, бил его хлыстом. Никогда в жизни не видела я ничего подобного: дома у нас не били даже охотничьих собак, когда те утягивали что-нибудь со стола. Я почувствовала глубокую жалость к обиженному и бросилась между ними, гневно крикнув:

— Сейчас же перестань, разбойник! Недаром отец говорил, что ты негодяй!

Мальчик с хлыстом, оказавшийся Эдмондом, оглянулся, взглянул с удивлением и злобой, а потом, смерив меня враждебным взглядом, сказал:

— А!.. Это «папистка», моя будущая жена! Какая же ты противная, с совиными глазами и рыжей гривой: ну, точно львица. Ты мне вовсе не нравишься, а если посмеешь еще раз вмешаться не в свое дело, то я и тебя побью.

Я была ошеломлена и с минуту стояла молча. До сих пор мне приходилось слышать только, что я прехорошенькая, и отец очень любил мои золотистые кудри, а здесь меня сочли дурнушкой, да еще пообещали побить.

Моя гордость женщины и, в придачу, богатой наследницы была до крайности возмущена, и я смело, почти вплотную подступила к нему.

— Только посмей тронуть и тогда увидишь. Ты разве забыл, что тебе нужно мое приданое для уплаты ваших долгов? — кричала я, взбешенная.

Вероятно, он кое-что знал о семейных делах, потому что покраснел.

— Твой злой язык тоже, конечно, идет в счет приданого? Но я слишком благороден, чтобы бить такую знатную даму. А твои совиные глазенки недурны, особенно когда ты злишься. Итак, львица, ради твоих прекрасных глаз я не стану тебя бить, а лучше за каждую твою грубость будет расплачиваться твой любимец. Вот я сейчас же и приступаю.

И он несколько раз хлестнул Вальтера.

Тетка и священник молча наблюдали эту первую встречу жениха и невесты, но я уже не владела собой от негодования и бросилась на Эдмонда, не ожидавшего моей выходки. Я вырвала хлыст из его руки и изо всех сил резанула его по лицу, крикнув:

— Вот тебе, разбойничья рожа! Попробуй, приятно ли, когда бьют!

Эдмонд зарычал от боли и с бешенством кинулся на меня. Не знаю, что было бы дальше, если бы де Сильва не отнял меня, подняв на воздух. Не будучи в состоянии излить свою злобу на меня, Эдмонд набросился на Вальтера, я же схватила ручонками шею моего спасителя и спрятала лицо в его плечо. Меня ошеломили страх и неистовые крики дравшихся мальчиков: голова моя закружилась, шум уже неясно долетел до меня, а затем я лишилась сознания.

Очнувшись, я увидела, что лежу в постели, а надо мной склоняется доброе и симпатичное лицо какой-то женщины.

Это была Кэт Лестер, кормилица Эдмонда. Она целовала меня и старалась успокоить, но я принялась кричать, утверждая, что Вальтера убили. Чтобы разуверить меня, Кэт привела его в мою комнату, мы расцеловались, и он благодарил меня за заступничество.

— Пока потерпи, Вальтер, и успокойся, — говорила я ему — а когда я вырасту, то выйду за тебя замуж, а не за Эдмонда, которого глубоко ненавижу.

На другой день у меня с преподобным отцом был продолжительный разговор, который клонился к тому, чтобы добиться извинения перед Эдмондом. Сначала я наотрез отказалась, но де Сильва умел говорить. Он представил великий, совершенный мною грех, когда я в гневе ударила будущего мужа, а затем убеждал, что Бог непременно рассердится на меня за гордость и упрямство, если я не попрошу прощения. Последний его довод смягчил меня, и я согласилась.

Тогда он повел меня к дяде, а тот в комнату, где Эдмонд и Вальтер играли с двумя мальчиками.

Как только Эдмонд увидел меня, он ткнул ногой Вальтера и сказал:

— Папистка идет просить у меня прощения, и я должен простить, потому что она женщина, а женщины, по словам отца, не понимают, что делают.

— А я не хочу просить прощения у еретика, который говорит грубости, и ухожу, — сердито крикнула я и повернулась, но дядя удержал меня, взглядом заставив Эдмонда замолчать и подойти ко мне.

— Здравствуй, львица, ну, что, ты сегодня миролюбивее вчерашнего? Я готов простить тебя и помириться, но не хочу, чтобы ты кусала меня в щеку.

Я с достоинством ответила, что не укушу его, если он будет спокоен, и мы расцеловались. После этого он показал мне свои игрушки и болонку, которая мне очень понравилась, и мы принялись болтать.

— Видишь, твой любимец прекрасно себя чувствует, а побои ему нужны, как лошади сено.

Я упрекнула Эдмонда за то, что он дурно относится к сироте.

— Видишь ли, и я пожалел бы его, не будь он таким подлым трусом, — ответил Эдмонд. — Мальчик одиннадцати лет уже не должен висеть на юбках баб и реветь при всяком удобном и неудобном случае.

Он ни за что не хочет играть в дуэль, боится ездить верхом и прячется по углам или ревет, когда приводят пони. Будь у меня другой товарищ, я оставил бы его в покое, но мне хотелось бы его перевоспитать. Чтобы его пристыдить я велел подавать ему вместо лошади осла, пусть будут два осла, но все ни к чему. Он любит играть только в кухню, стряпать пирожки или устраивать сады. Ну ударь меня этот болван, я простил бы ему: ведь с двоюродным братом Чарли мы нередко деремся до синяков, а между тем остаемся искренними друзьями. При том, Вальтер подленький и лицемер, а если и ударит, так только воровски, исподтишка, а еще он и доносчик! Фи! Препротивный мальчишка!

Вчера у меня были гости: Альджернон Кемпбели, наш сосед, и Джо Смит, сын кастеляна. Я назначил большую дуэль с Вальтером, чтобы те были свидетелями моей победы, а этот негодяй кинул наши шпаги в пруд. Тогда я, в совершенно справедливом негодовании, объявил, что дворянин, не желающий драться, не заслуживает ничего другого, кроме хлыста, а ты вошла вместе с моей матерью и преподобным отцом именно в этот трагический момент.

Сначала этот рассказ меня смутил, так как я сама была храбра, но увидев на щеках Вальтера крупные слезы, я опять пожалела его и сказала:

— Успокойся! Я сама помогу тебе сделать Вальтера отважным, потому что, когда вырасту большая, выйду за него, а не за тебя.

— Ого! Значит, он нагишом пойдет к алтарю, — возразил Эдмонд.

— Почему нагишом? Я настолько богата, что могу его одеть, и это будет гораздо приятнее, чем платить ваши долги, — ответила я.

Ссора наша опять обострилась бы, конечно, но меня увели, и таким-то образом завершилось мое вступление в Комнор-Кастл.

О последующем я не буду говорить. Это было бы слишком длинно и, мне кажется, не интересно: хотя именно в те годы и укоренились те чувства, которые впоследствии совратили меня с пути истинного. А потом, как знать, может быть, листки эти попадут в чужие руки, если я не успею уничтожить тетрадь; а умру я внезапно, потому что болезнь моя очень странная. Итак, если кто-либо прочтет посмертную исповедь неизвестной, пусть узнает, как все произошло, и не осудит меня.

Например, Кэт Лестер нередко рассказывала нам по вечерам такие истории о привидениях и разбойниках, что волосы становились дыбом, и мы втроем очень любили ее слушать. Но если в рассказе появлялась какая-нибудь ведьма или старая колдунья, то Эдмонд непременно замечал:

— Это была ты, львица, с рыжими космами и совиными глазами, а около тебя летал вовсе не ворон, Кэт ошибется, а бежал желтый пинчер, которого ты вела на голубой ленте.

Такие слова, конечно, бесили меня. Затем леди Арабелла, женщина весьма набожная, внушала мне тоже почтение к церкви и ее служителям. Одним из величайших ее огорчений было ее замужество за человеком англиканского вероисповедания. Между тем ее сын ненавидел священников, издевался над ними и при удобном случае грубил ее и моему духовнику, отцу Розе. По этому поводу у меня с Эдмондом были бесконечные ссоры. Между тем, дружба моя с Вальтером крепла со дня на день. Тот, как и я, был католиком, горячо набожным и преисполненным почтения к отцу Розе, который любил его и открыто ему покровительствовал. Нередко преподобный отец говорил со вздохом:

— О! Как жаль, что не Вальтер будет герцогом Мервином!

Должна прибавить, что Вальтер был родственником герцога и представителем младшей ветви, совершенно обедневшей. От знатного наследства его отделяли Эдмонд и его кузен Чарли, и шансы Вальтера были совершенно призрачными. В отношении же меня Вальтер был мягок, как перчатка. Он был моим поверенным, моим рыцарем, и так заботился о моих интересах, что даже подслушивал у дверей, если я хотела знать то, что, по-моему, от меня скрывали.

Здесь я должна упомянуть еще об одном, положительно ненавистном мне лице, также сыгравшем роль в моей жизненной драме. Это был мальчик по имени Томас Стентон, бывший года на два старше Эдмонда, но столь необычайно похожий на него, что их нельзя было бы отличить, будь они одинаково одеты. Эдмонд же удивительно походил на отца, который в молодости был очень красив, пока не обрюзг вследствие беспутной жизни. Томас оказался незаконным сыном герцога от умершей при его рождении служанки леди Арабеллы. Тетка из милости оставила ублюдка дома, но, конечно, ненавидела. Дядя же и Эдмонд очень любили его, и тот был слепо им предан.

Несколько лет мальчики провели в училище и вернулись уже молодыми людьми, а я стала шестнадцатилетней девушкой. За несколько месяцев до того скончалась леди Арабелла, и в Комнор-Кастле поселилась старая родственница, чтобы вести хозяйство и вывозить меня.

Эдмонд мало изменился. Он был по-прежнему надменен, вспыльчив, смел и пристрастен к воинским упражнениям. Вальтер же, наоборот, за эти годы отсутствия очень изменился к лучшему: он похорошел, научился ездить верхом и владеть шпагой. Мне чрезвычайно нравилось его грустное, кроткое лицо и задумчивый взор голубых глаз. К тому же, он выказывал мне искреннее обожание, называл своей покровительницей, ангелом-хранителем, и мы были неразлучными друзьями.

Эдмонд косо смотрел на нашу дружбу и держал себя как жених, но я твердо решила не выходить за него замуж, а так как вопрос шел о путешествии в Лондон, то Вальтер посоветовал мне обратиться прямо к королю и молить его защитить от ненавистного мне брака.

Мы уже объяснились с ним в любви и дали друг другу слово. Тем временем шли приготовления к отъезду, как вдруг произошло неожиданное несчастье.

Дядя был тяжело ранен в голову: говорили, что он оступился и слетел, спускаясь ночью по винтовой лестнице с архивной башни. Единственный свидетель, светивший ему, Том Стентон, именно так рассказал это происшествие. Он позвал слуг, которые затем перенесли раненого в его комнату, а через два дня дядя скончался, не приходя в сознание.

Спустя два месяца мы отправились в Лондон. За это время я мало видела Эдмонда, занятого делами. Вальтер также отправился вместо Эдмонда в отдаленное поместье. Он должен был ехать с нами, но не прибыл в назначенное время, и мы отправились без него. На мой вопрос по поводу его отсутствия герцог пренебрежительно ответил:

— Этот пасхальный агнец, вероятно, беспутничает где-нибудь, Но будь покойна — он не пропадет.

Название "пасхальный агнец" он дал Вальтеру потому, что тот любил одеваться в нежные цвета, преимущественно в белое, украшенное голубыми или розовыми лентами одеяние.

В Лондоне я очутилась словно в ином мире. После уединенной, спокойной жизни в Комнор-Кастле я чувствовала себя совсем не на своем месте в этой сутолоке, среди новых знакомых.

Эдмонд был любезен и предупредителен, но не заговаривал о женитьбе, а я по своей наивности воображала, что он отказался от этого плана и имеет в виду что-нибудь другое.

Однажды он сказал мне, что день моего представления ко двору назначен, так как Их Величества пожелали меня видеть. При этом он посоветовал мне быть интересной, в виду того, что при дворе будет много красавиц и меня станут судить известные знатоки женской красоты. По этому случаю он подарил мне унаследованные от матери великолепные кружева и нитки чудесного жемчуга. Во мне проснулось кокетство и желание нравиться, которые до сей поры дремали, потому что к Эдмонду я была равнодушна, а Вальтеру все равно нравилась, как бы ни была одета. Однако мысль о туалете для представления ко двору всецело поглотила меня, и я даже забыла про Вальтера, который все не возвращался.

Когда в день представления я оглядела себя в зеркало, то осталась довольна. Мне минуло семнадцать лет, и я была очень хорошенькая: белое, атласное, вышитое серебром и жемчугом платье, воротник из драгоценного кружева и жемчужный головной убор чудесно шли к моему ослепительному цвету лица.

Я раскраснелась от волнения, но все-таки поехала довольно спокойно с Эдмондом и старой герцогиней, которая должна была представить меня.

Когда я очутилась среди многочисленного, блестящего общества и почувствовала, что сотни любопытных глаз устремлены на меня, сердце мое усиленно забилось: я не смела поднять глаза и словно во сне проходила громадную залу. Лишь приседая перед троном я решилась взглянуть на королевскую чету. Оба показались мне" очень симпатичными: королева ободряюще кинула мне головой, а король смотрел на меня с благосклонной улыбкой.

Но каково было мое изумление и ужас, когда из обращенных ко мне высочайших слов я узнала, что была представлена им, как невеста Эдмонда, и что король с королевой окажут мне высокую честь присутствовать на моей свадьбе, которая должна состояться через месяц в капелле королевского дворца.

Был момент, когда я думала, что земля разверзается под моими ногами, но я была еще слишком молода и не имела смелости крикнуть: "Это предательство!.. Он лжет!.." Уж не знаю, что я пробормотала в ответ, но вероятно, мои слова приняли за выражение благодарности, потому что королева протянула мне руку, которую я поцеловала, и поздравила, как и король. Та же высокая милость была оказана и Эдмонду, а затем весь дворец принес нам поздравления.

Я сознавала, что все кончено, и думала, что задохнусь от негодования. Моя строптивая и властная душа возмущалась произведенным надо мной насилием, и вернувшись домой я сделала Эдмонду бурную сцену, обозвав его подлым предателем, недостойным имени благородного человека. Я воображала, что он взбесится, и очень удивилась, когда он просто расхохотался мне в лицо.

— Милая Антония, я ненавижу сцены и бесцельную болтовню. Строго обдуманное и важное семейное соглашение — каким является наш союз — не может быть расторгнуто из-за каприза девочки. Поэтому я разрубил этот вопрос во избежание лишних между нами пререканий. Теперь возврата не может быть, и тебе остается лишь примириться с несчастьем иметь мужем меня, а не "пасхального агнца". Со своей стороны я очень доволен: король и придворные кавалеры наговорили мне много лестного по поводу моей прекрасной невесты, — добродушно закончил он.

Я была так возмущена, что не могла говорить, и убежала в свою комнату, где горько плакала, но вместе с тем поклялась отомстить Эдмонду и заставить его дорого заплатить за коварство.

Затем последовало столько празднеств в нашу честь, что я жила, как в чаду, не имея времени ни о чем думать.

Наконец, настал день моей свадьбы. Я была грустна, чувствовала себя усталой, несчастной, убитой и много — что давно уже не случалось — думала о Вальтере, который все еще не появлялся. Я сидела в своей комнате в глубоком раздумье, как вдруг прибежавшая камеристка доложила, что прибыл отец де Сильва и желает говорить со мной. Я не видела его со времени переезда в Комнор-Кастл, но постоянно с ним переписывалась, считая надежным и искренним другом. Появление его в эту минуту меня искреннё обрадовало. Я приказала тотчас провести его ко мне и счастливая бросилась ему навстречу.

Когда преподобный отец вошел и увидел меня, то остановился, видимо, пораженный, и поглядел на меня каким-то удивительно жгучим и испытующим взглядом, так что я смешалась и стояла перед ним озадаченная. Но это мелькнуло, как молния, и миг спустя его взгляд принял спокойное выражение. С обычной отеческой приветливостью подошел он ко мне, благословил и, сев рядом со мной, стал расспрашивать о моей прошлой жизни. Он мало изменился за последние годы: по-прежнему высокий, худой, со смуглым цветом лица испанца и красивыми, правильными чертами. Как всегда спокойный и бесстрастный, де Сильва все еще казался человеком лет сорока.

С полным доверием рассказала я ему все: мои планы выйти за Вальтера и предательский прием Эдмонда, которым он разрешил вопрос в свою пользу. Де Сильва усмехнулся:

— Герцог оказался более дипломатом, чем я предполагал, и вполне соответственно, что он не желает отказаться то такой выгодной женитьбы. Равным образом понимаю я и ваше желание, дочь моя, иметь мужем человека одной с вами святой веры, но не такова, должно быть, воля Божия, и мы должны подчиняться посылаемым нам испытаниям.

Говоря дальше о Вальтере я высказывала предположение, что Эдмонд держит его где-нибудь пленником, пока наш брак не будет заключен, и он обещал мне выяснить это дело.

Недели две спустя после моей свадьбы, я собиралась выехать, чтобы сделать кое-какие визиты, как вдруг неожиданно явился Вальтер; он был грустен и в глубине его души кипела злоба, я это хорошо видела.

Эта новая проделка герцога глубоко возмутила меня, и я, — не стесняясь, высказала ему свое негодование.

Отец де Сильва провел тогда в Англии несколько месяцев, часто бывал у нас и любил беседовать со мной.

Как-то вечером мы дружески беседовали у камина.

— Мне приходится огорчить вас, леди Антония, — неожиданно сказал преподобный отец. — Я отнимаю у вас старого друга, отца Розе.

— Но почему же это? Боже мой!.. — спросила я огорченно, так как привыкла к своему маститому исповеднику.

— Для блага целой общины: его делают приором одного монастыря в Риме. Однако, успокойтесь: Я сам выбрал для вас духовника, и отец Мендоза вполне заслуживает вашего доверия. Его просвещенное благочестие и серьезный ум будут прочной поддержкой во всех затруднительных случаях вашей жизни. Завтрая приведу к вам этого достойного пастыря.

Отец Мендоза, как и преподобный отец де Сильва, был по происхождению испанец, но молчаливый и сдержанный, не такой веселый и добродушный, как отец Розе. Скромный и горячо набожный, он всегда казался погруженным в глубокие размышления. Тем не менее, Эдмонд возненавидел его с первого же дня, как тот поселился у нас, называл лицемером, волком в овечьей шкуре, говорил, что он подслушивает у всех дверей, потому что Мендоза ходил неслышно, и уверял, что его слащавая рожа и косые глаза действуют ему на нервы. Я не раз ссорилась по этому поводу с герцогом, потому что он иногда бывал очень груб с бедным отцом Мендозой, который, однако, никогда не позволял себе возражать ему.

Каждую субботу я исповедовалась, и отец давал мне добрые советы. В исповедальне он был очень строг и неумолим к малейшему проступку. Кроме того, он внушал мне такое смирение перед обидами, которое возмущало мою гордую душу, и никогда я не бывала столь злой, раздражительной и капризной с Эдмондом, как после этих проповедей смирения. Но так как мой духовник не очень строго укорял меня за ослушание, удовлетворяясь новыми увещеваниями, то я покорно принимала его наставления, обещала исправиться, а поступала все-таки как вздумается.

Моя супружеская жизнь не была счастлива. Озлобление против Эдмонда все еще таилось в глубине моей души и понуждало меня мучить его, что было очень нетрудно. Теперь я была женщиной и понимала, что он страстно любит меня, хотя и скрывает это чувство. Я знала также, что он меня ревнует, особенно к Вальтеру, а потому, как только бывала не в духе, забавлялась тем, что всячески дразнила его, и прежде всего близостью с другом детства, которую герцог стеснялся воспретить мне совсем, из опасения выдать свою ревность. Я играла с огнем, потому что одновременно возбуждала в Вальтере скрытую и упорную страсть, а в Эдмонде лютую ненависть, впрочем, обоюдную, как я узнала впоследствии.

На втором году замужества у меня родился сын. Король был его восприемником, и в честь крестного отца ребенка назвали Карлом. Эдмонд был в восторге иметь наследника, да и сама я очень привязалась к ребенку, прелестному, как херувим.

Именно в это время в Лондон снова приехал отец де Сильва. Он поздравил меня с радостным событием, но глубоко сожалел, что ребенок будет воспитан в протестантской ереси.

Моему Чарли было семь месяцев, когда был убит на дуэли двоюродный брат мужа. Эдмонд наследовал от него два больших поместья в Северной Англии, и ему предстояло ехать туда для устройства дел. Вскоре после его отъезда я опасно заболела: Бог знает чем, так как предполагаемая простуда оказалась заблуждением, мне негде было простудиться. Но пока я лежала в беспамятстве между жизнью и смертью, на нас обрушилось новое, и на этот раз страшное несчастье, няня моего сына схватила оспу и заразила ребенка. Оба умерли в несколько дней, и когда я очнулась, херувим мой уже лежал в земле. Я была в таком отчаянии, что у меня чуть не сделался возврат болезни. Вызванный нарочным Эдмонд спешно вернулся домой и обезумел от горя: он непременно хотел вскрыть гроб, но его разубедили в виду опасности заразы, а кроме того сказали, что страшная болезнь совершенно изуродовала ребенка и сделала его неузнаваемым.

ГЛАВА 8

Смерть сына послужила основой к перелому моей жизни. Когда я уже оправилась, то заметила разительную перемену в настроении и поведении Эдмонда: он стал мрачен, подозрителен и раздражителен, даже не скрывал ненависти и отвращения к Вальтеру, который в качестве друга детства по-прежнему проживал у нас во дворце, занимая в первом этаже отдельное помещение. С этого времени герцог стал придираться к нему, из чего было видно, что он намерен выжить его. Однажды, застав нас вдвоем за дружеской беседой, Эдмонд вызвал ссору, оба схватились за шпаги и закололи бы друг друга в моей комнате, если бы я не бросилась между ними. Мое вмешательство предотвратило дуэль, но не обмен обидными излияниями, и в конце концов Эдмонд выгнал Вальтера, потребовав, чтобы он в тот же день выехал из дворца, запретив ему когда бы ни было переступать порог его дома. Вальтер промолчал в ответ, но смерил герцога загадочным взглядом, значение которого я поняла много позднее.

Я была вне себя. Грубость герцога относительно близкого родственника, может быть даже его наследника, но в настоящую минуту совершенно бедного человека, возмутила меня до такой степени, что Эдмонд стал мне положительно ненавистен, и я решила всеми силами поддержать Вальтера. Я только что получила крупную сумму и тотчас отправила ее ему письмом.

В тот же вечер Вальтер покинул наш дом, но между нами завязалась тайная переписка при посредстве моей камеристки, Бетти Фанлей, которую я считала вполне мне преданной, потому что отец Мендоза рекомендовал ее как надежную, благочестивую и честную девушку. С Эдмондом у меня произошла по поводу этого скандала ужасная сцена, после которой мы стали встречаться только официально. Между тем я узнала, что он ведет разгульный образ жизни, завел куртизанку и пустился в адскую игру, чего за ним раньше не было. Однако я открыто выказывала герцогу свое презрение и стала тайно видеться с Вальтером, который признался в своей любви и сказал, что не может жить без меня. При наших свиданиях он проявлял такую бурную страсть, какой я до той поры в нем и не подозревала. Кончилось тем, что я отдалась ему и некоторое время была вполне счастлива. Но… это счастье омрачил отец Мендоза, которому я на исповеди открыла истину. Он был глубоко возмущен, сурово отнесся к моему прелюбодеянию и наложил на меня столь суровое искупление, что я была совершенно подавлена. Я собиралась порвать с Вальтером, но лишь только я заговорила об этом, как он вышел из себя и пригрозил скандалом. Я совершенно не знала, что делать, и чувствовала себя очень несчастной, но вместе с тем вызывающе относилась к герцогу, а на его мрачные и подозрительные взгляды отвечала холодным и надменным равнодушием.

Однажды утром Эдмонд решительно объявил мне, что мы возвращаемся в Комнор-Кастл, и через неделю я должна быть готова к отъезду. Открыто сопротивляться я не посмела, но затаенная злоба против герцога усилилась: сезон веселья был в полном разгаре, а мне предстояло зарыться в старом совином гнезде и даже не видеть любимого человека.

У меня появилось подозрение, что за мною следили. Тем не менее, с помощью Бетти, я все-таки нашла возможность увидеться на прощание с Вальтером. Увы! Теперь я говорю себе, что для меня было бы счастьем, если бы это свидание не состоялось.

Вальтера я нашла необыкновенно возбужденным. Он начал с упреков за мое согласие на отъезд, а потом горячо крикнул:

— Я не могу долее влачить подобную жизнь. Нужно положить конец всему этому, устранив негодяя, который преграждает мне путь к счастью и принадлежащему мне по праву независимому положению. Не смотри на меня удивленно! Что мы такое? Ты — преступная жена, я — нищий, а сэр Эдмонд — Юпитер Громовержец, который может обоих нас уничтожить и обесчестить. Если же он умрет, я — герцог Мервин, ты останешься герцогиней Мервин, в качестве моей законной жены, и перед нами развернется спокойная, безоблачно счастливая жизнь.

— Это правда, — ответила я. — Но Эдмонд молод, здоров и умирать не собирается. Ведь не можешь же ты сделаться убийцей, ради достижения своего счастья.

При этих словах он разразился смехом и чуть не сломал мне руку, сжимая ее.

— Убийцей? Нет, не убийцей, а праведным судьей! Этот человек мучил меня и ужасно обращался со мной с раннего детства. Я не знал ничего, кроме слез и унижений с того проклятого часа, когда меня привезли в Комнор-Кастл, чтобы превратить в посмешище, игрушку жестокого, дикого мерзавца, которому выпала более счастливая доля. Ведь я был сиротой, робким, потому что не имел ни в ком поддержки и знал, что никто не защитит меня, хотя бы даже от обид подлеца Тома Стентона, которому посчастливилось, однако, родиться герцогским ублюдком.

Он сжал кулаки, а я даже вздрогнула, увидев, какая страшная злоба и дикая ненависть сверкнули в его глазах.

— Единственное, но зато громадное, счастье улыбнулось мне, когда ты отдала мне свое сердце, но его похитил Эдмонд, — с дрожью в голосе продолжал Вальтер. — Предательски отправил он меня в Кельтон-Холл и задержал в плену до заключения вашего брака.

— Это очень дурно, конечно, но семейное соглашение между моим отцом и дядей Робертом было настолько выгодно, что он, понятно, не мог отказаться от него! — заметила я, стараясь успокоить его, так как ни за что на свете не желала нового кровавого столкновения между ними.

Вальтер как-то злобно рассмеялся и, встав напротив меня, сказал с ядовитой насмешкой:

— Пора, наконец, сорвать повязку, скрывающую от тебя истину. Из любви к тебе, чтобы не смущать твой покой, я не говорил о страшном преступлении, но дольше молчать не буду. Знай же: никогда и никакого соглашения между твоим отцом и Робертом Мервином не было, а тело твоего отца не нашли лишь потому, что в ту пору он был жив, но содержался в заточении в Комнор-Кастле, где его убили незадолго до твоего замужества.

Я вскрикнула и схватилась руками за голову. Не помню, сколько времени пробыла я в состоянии оцепенения, ничего не видя и не слыша. Пришла же я в себя только от прикосновения мокрого полотенца, которым Вальтер вытирал мое лицо.

— Но ведь это невозможно! А если ты знал о такой подлости, как же смел молчать! — крикнула я вне себя от злобы.

— Я объяснил тебе причину моего молчания. Притом, я знаю только часть истины.

— Я хочу знать все, что известно тебе! Раз ты заговорил, то уж дальше скрывать не имеет смысла. Говори все!

— Хорошо! Вот как было дело. Ты знаешь, я занимал в Южной башне комнату, выходившую во внутренний дворик. Однажды ночью я не мог уснуть: Эдмонд и Том Стентон принудили меня играть в войну и так избили, что у меня болело все тело. Наплакавшись вволю, я встал с постели и стал подле окна, приоткрыв его, потому что голова страшно болела. Вдруг я услышал шум во дворе, где обыкновенно было тихо и пусто. Осторожно выглянув в окно я увидел, что открылась калитка, ведущая в парк, и показались носилки, которые несли два человека. Затем, к моему удивлению, я заметил появившегося из тени дядю Роберта с фонарем. Из носилок вынули человека, видимо связанного, судя по тому, что он подергивался, очевидно, стараясь освободиться от пут, но делал он это молча. Его тотчас же унесли в башню, а там, ты знаешь, существует лестница, ведущая в подземелье. Таким образом я узнал, что в замок тайком привезли узника. Вполне понятно, что я не посмел никому говорить о своем открытии, но меня разобрало любопытство и я старался следить. Так как меня не опасались и считали болваном, то я слышал многое. Так, однажды дядя сказал, неизвестно кому: "Наконец-то я добыл подпись, но какой ценой и с каким трудом! Просто невероятно! Эта собака Альджернон упрям, как…" я боялся быть обнаруженным и не дослушал до конца.

Альджернон было имя отца. Что сделали с ним? От негодования и глубокой жалости у меня из глаз брызнули слезы.

— Рассказывать все шаг за шагом было бы слишком долго, — продолжал Вальтер. — В общем, сначала я подметил, что старый Жоффрей, душой и телом преданный дяде, носил пищу узнику, про существование которого никто, кроме меня, в замке не знал. А я сообразил, что это — твой отец, так как слышал от тебя его имя. Потом, по смерти Жоффрея, тюремщиком к таинственному узнику был приставлен Том Стентон. Теперь перехожу к последнему акту драмы. Ты помнишь, разумеется, что смерть дяди последовала будто бы от падения с лестницы в башне, где хранятся архивы. Ха, ха, ха! В этой башне тоже существует вход в подземные темницы, откуда именно достойный Стентон притащил его и, воображаю, с каким трудом. Несмотря на все принятые Эдмондом предосторожности, я видел дядю на смертном одре и слышал, что он говорил в бреду. Затем я уловил также разговор Эдмонда с Томом, а из этих отрывков вывел следующее: у твоего отца в Голландии были помещены большие капиталы, доставшиеся ему от матери, как тебе известно — голландки, а подписи на получение этих денег дяде не удалось выманить у твоего отца, человека, конечно, необычайного мужества. Я предполагаю, что вследствие длительного заключения и, может быть, плохого обращения, сэр Альджернон был болен: и вот, опасаясь его смерти, враги напрягли последние-усилия. Как произошло дело, вообще мне неизвестно, и я знаю лишь, что узник с неимоверной силой ударил своими наручниками дядю по голове, при этом размозжив ему череп, а когда герцог упал, Том Стентон заколол твоего отца и вынес дядю. Тогда-то и распустили известную тебе басню, а после смерти дяди вы уехали в Лондон. Скажи-ка теперь, кем я буду: убийцей или судьей, если уничтожу Эдмонда, моего мучителя и соучастника гнусного преступления?

— Нет, — ответила я, — убей его. Это будет делом справедливости. Не умри, к несчастью, дядя Роберт, я заколола бы его собственной рукой, только я хочу, — чтобы и Стентон погиб вместе с герцогом.

— Уж я, конечно, не пожалею его, — ответил Вальтер, целуя меня.

Затем с изумительным для меня самой хладнокровием мы обсудили подробности убийства и способ вести переписку, а Бетти назначалась посредницей.

Домой я вернулась точно в лихорадке: во мне все кипело. Годы жила я в нескольких шагах от несчастного отца, и сердце не подсказало мне, что он жив и терпит ужасную муку. На другой день мы уехали и у меня хватило сил скрыть мои чувства, чтобы не выказать мужу ничего, кроме холодного равнодушия, которое в последнее время установилось между нами. Зато кипевшая в душе ненависть не остывала, и я пылко жаждала смерти Эдмонда, считая, что его гибель будет искупительной жертвой памяти моего бедного отца.

Так прошло более месяца с нашего приезда в замок. Была уже глубокая осень, и погода в этой гористой стране стояла неприятная и холодная.

Эдмонд тщетно старался примириться и на зло мне часто выезжал в гости и возвращался, обыкновенно, поздней ночью: с собой он не брал никого, кроме сопровождавшего его всегда Стентона. Следует сказать, что в последнее время еще в Лондоне и, вероятно, с разрешения Эдмонда, Том причесывался и носил бороду совершенно, как мой муж, так что различить их можно было только по костюму. Это очень сердило меня: я даже заметила Эдмонду, что укради Стентон его платье, того приняли бы за мужа, но что, вероятно, ему требуется двойник для сокрытия своих проделок. Герцог ответил презрительной усмешкой, и все осталось по-прежнему.

Как-то вечером, когда Эдмонда опять не было дома и я собиралась лечь, Бетти таинственно передала мне письмо. Хотя оно и не было подписано, но я знала, что оно от Вальтера. Он извещал меня, что прибыл по известному мне делу и хотел переговорить со мною, а потому просил прийти тайком, одной, между полуночью и часом на пустынную дорогу, ведущую в парк. Мне не особенно улыбалось свидание в таком месте: герцог обыкновенно возвращался именно этим путем, сворачивая с большой дороги ради сокращения расстояния. Если он встретит там меня с Вальтером, то, конечно, произойдет скандал, который неизвестно чем кончится. Я решила пойти как можно скорее, чтобы увести неосторожного в более безопасное место. В замке все спали, а я, отпустив Бетти, закуталась в темный плащ и в полночь вышла из дома через потайной ход.

Погода была ненастная: дул ледяной ветер и мелкий дождь хлестал в лицо. Я подняла капюшон, забрала в руку подол бархатной юбки и спешила, насколько позволял ветер.

Но Вальтер не обозначил точно, где собирался ожидать меня, и я, горя нетерпением, бежала по дороге, обнесенная с обоих сторон скалами, как вдруг услышала крик: хотя буря и заглушала его, но мне послышался голос герцога.

Сердце сильно забилось, и я на минуту остановилась в нерешительности: если Эдмонд увидел и узнал Вальтера, мне следовало бежать и поскорее вернуться домой. Но любопытство взяло верх.

Прячась меж скал, я пробралась, как тень, до поворота дороги, желая увидеть, что случилось.

Потайной фонарь, который держал человек в маске, осветил лежащее на земле тело, а подле него, на коленях, фигуру другого человека. Вдали слышался топот уносившейся лошади. В эту минуту голос Вальтера сказал:

— Он, вероятно, мертв!

Тогда я подошла ближе и увидела, что Вальтер тоже в маске. Он указал на лежащего человека и сказал в полголоса:

— Кончено!..

Вспоминая эту минуту, я удивляюсь своему хладнокровию. Ни угрызения совести, ни сожаление не шевельнулись у меня в отношении Эдмонда, наоборот: мою душу наполняло чувство удовлетворенной ненависти. Но вдруг мною овладела тревога.

— Это он, а не Стентон? Вы не ошиблись? — спросила я.

— Человек в маске подал мне фонарь, а Вальтер тем временем откинул плащ, я же нагнулась и осветила лицо трупа. Да, это был Эдмонд: его посиневшее лицо выражало страдание, а кровь из раны в груди медленно стекала на платье.

— Так как ты убедилась, то мы спровадим достопочтенного герцога в одну из этих глубоких расщелин. Лошадь умчалась, значит, предположат какое-нибудь несчастье, а не то разбойничье нападение — как им там угодно! — и делу конец. Пусть его ищут, а тем временем дождь смоет следы крови, — усмехнулся Вальтер.

Он сорвал с герцога плащ, шляпу, одну перчатку, вынул кошелек и еще что-то, не помню. Потом Вальтер с незнакомцем подняли труп и бросили в расщелину, окаймлявшую дорогу. После мы еще немного поговорили с Вальтером, и он передал мне вкратце, что для отвлечения всякого подозрения, спустя некоторое время по нашем отъезде из Лондона, он также отплыл из столицы с одним из своих друзей, и они вместе переплыли канал. Высадившись на французской территории, они расстались, и Вальтер сказал спутнику о намерении поступить на службу в Голландии, где жил приятель его отца, от которого он надеялся получить помощь и содействие. Но вместо этого он поджидал в условленном месте прибытия скромного, преданного ему человека, который помогал ему сейчас, и они оба переправились в Шотландию.

Теперь, когда цель достигнута, они снова уедут прямо в ближайший голландский порт, откуда Вальтер напишет в Лондон и возвратится, как только его известят, что он Сделался герцогом Мэрвином. На этом мы расстались.

Каков же был мой ужас, когда утром меня разбудили и растерянная прислуга с ужасом доложила, что на дороге найдено тело герцога, очевидно, убитого и ограбленного разбойниками… Я не знала, что думать. Встревоженная, я наскоро оделась и отправилась на место преступления, куда уже сбежались все слуги замка.

На дороге, шагах в ста от того места, где погиб, по моему убеждению, Эдмонд, лежало тело, прикрытое плащом герцога. Лицо было обезображено широкой раной, но, тем не менее, можно было узнать Эдмонда, а на пальце красовался перстень с рубином, который тот всегда носил. Затем нашли шляпу, перчатку и пустой кошелек. Труп перенесли в замок, и все были твердо убеждены, что это тело их убитого господина. Только потом узнала я все случившееся тогда.

Задержавшийся по неизвестной причине Том Стентон остался позади, а Вальтер с пособником покончив со своим делом удалялись от места преступления, когда услышали лошадиный топот, и вскоре увидели всадника. Это и был Том, очевидно спешивший за герцогом. Сообщники мгновенно сговорились и один бросился к лошади, схватил ее под уздцы, а другой всадил кинжал в спину Тома. Тут им пришло в голову заставить думать, будто это тело герцога, имея в виду, что слугу не так тщательно будут разыскивать. С этой целью они обезобразили лицо Тома и раздели его, чтобы не выдало платье, а на палец надели перстень Эдмонда, который было похитил человек, снимавший с него перчатку, но Вальтер заметил его плутню и принудил вернуть перстень.

Как я уже говорила, все это стало известно мне позднее, а в то время план Вальтера удался как нельзя лучше. Никто не сомневался в смерти Эдмонда, а так как Том пропал бесследно, то среди ненавидевшей его и завидовавшей ему прислуги явилось подозрение, что он убил и ограбил герцога, имевшего при себе крупную, выигранную в карты сумму, которую при нем не нашли. Что же касается меня, то мучившая тогда неизвестность вполне придавала мне вид неутешной вдовы. Это было очень кстати, потому что — странная вещь! — я не чувствовала тогда тех угрызений совести, какие терзают меня теперь и навевают гнетущий ужас смерти.

После торжественного погребения Тома Стентона в родовом склепе Мервинов я возвратилась в Лондон, а через несколько недель приехал Вальтер и вступил в свет как новый герцог. Оба мы были довольны и решили обвенчаться тотчас по окончании годичного срока. По причине траура я мало выезжала, зато вволю предавалась розовым мечтам о будущем.

Известие, что отец де Сильва в Лондоне — не знаю почему — произвело на меня неприятное впечатление.

Однажды вечером он навестил меня. Я приняла его с обычным радушием, и мы разговаривали, но мне стало не по себе от его испытующего, строгого взгляда. Разговор тянулся вяло и вдруг, после некоторого молчания, преподобный отец сказал:

— Давно мы не виделись, дочь моя. В вашей жизни произошло великое событие — вы овдовели — и я нахожу в вас большую перемену. До сих пор мы беседовали только как светские люди, а мне хотелось бы поговорить с вами в качестве духовника. Как друг покойного отца вашего и ваш с самого детства, я думаю, что имею на это право.

Я покраснела и какая-то смутная тоска защемила мое сердце, но вслух я ответила, что всегда рада открыть ему мою душу, и мы прошли в мою молельню. Там, с глазу на глаз, он сказал мне:

— Не имеете ли вы что-либо поведать мне? Нет ли чего-нибудь, что тяготит вашу душу? Всегда ли вы были откровенны, как велит долг, с наставником? Нет ли чего на душе, в чем вы могли бы упрекать себя?

Я смутилась, потому что о соучастии в убийстве Эдмонда ничего не говорила отцу Мендозе. Но каким образом узнал об этом преподобный?.. Меня охватил суеверный страх, и я разрыдалась, а затем призналась во всем. Он молча выслушал меня и покачал головой.

— Глубоко огорчен, дочь моя, видя, в какую бездну упала ваша душа. Все это я уже знал, потому что слежу за вами, но мне хотелось из собственных ваших уст услышать признание в преступлениях, в которые вы допустили вовлечь себя, ибо один дурной поступок влечет за собой другой: таков закон! Сначала прелюбодеяние, а потом убийство! Знаете ли вы, что грехи ваши заслуживают проклятия?.. — Увидев охвативший меня безумный ужас, он прибавил: — Наша общая святая мать — церковь — милосердна к кающемуся грешнику. Ну, а чем же, дочь моя, намерены вы доказать свое искреннее раскаяние?

У меня кружилась голова и я пробормотала, что рассчитывала сделать крупные пожертвования на церковь, а потом выйти за Вальтера, чтобы исправить мою плохую супружескую жизнь с Эдмондом, став примерной женой для моего второго мужа. Горькая, презрительная усмешка скользнула по лицу преподобного.

— Можно подумать, дочь моя, что обуявшее вашу душу зло вместе с тем омрачило и рассудок. Как, чтобы искупить убийство, душою и соучастницей коего были, вы не придумали ничего лучшего, как выйти за любовника, т. е. привести в исполнение план, послуживший побудительной причиной к злодейству? Так знайте же, что если вы надеетесь получить прощение церкви и спасти свою душу от ада, то откажитесь навсегда от такого вдвойне преступного намерения, которое церковь никогда не освятит.

Я была подавлена: все мои планы на будущее рушились, и я с рыданием стала умолять его снискать мне разрешение Святейшего Отца на этот брак, но де Сильва был неумолим. Я думала, что сойду с ума: во избежание церковного проклятия я была обречена на пожизненное вдовство, а мне было всего двадцать лет. Ну, будь у меня по крайней мере ребенок, а то — никак… Я упала в обморок.

Узнав о случившемся, Вальтер пришел в бешенство: он так поносил и проклинал духовенство, что я испугалась и старалась — хотя тщетно — успокоить его. А меня мучил неразрешенный вопрос: каким образом мог де Сильва узнать истину о смерти Эдмонда? Раз, когда я высказала сомнение по этому поводу, то несколько слов раздраженного Вальтера возбудили во мне подозрение, что не он ли открылся на исповеди своему духовнику, а тот передал все преподобному отцу. Но возможно ли, чтобы Мендоза нарушил тайну исповеди?

Де Сильва каждый день посещал меня, утешая и убеждая. Однажды, когда я упомянула, что Вальтер возбужден против духовенства и намерен обратиться к Святейшему Отцу, даже угрожая скандалом, поводов к которому мне, однако, не объяснил, то де Сильва заметил сурово:

— Пусть только попробует! Посоветуйте этому разбойнику сидеть смирно и благодарить Бога, что его не предали в руки правосудия людского. Или он воображает, что коли сделался герцогом Мервином, то уже ни Земля, ни Небо не властны над ним?

Вскоре после этого разговора моя верная камеристка, Бетти Фарнлей, опасно заболела. Я постоянно навещала ее, ничего не жалея на ее лечение, но болезнь с каждым днем усиливалась. Однажды ночью меня разбудили, так как Бетти чувствовала приближение смерти и умоляла немедленно прийти, чтобы сообщить мне нечто очень важное. Накинув капот я пошла к ней и, когда мы остались вдвоем с умиравшей, она призналась, рыдая, что ее совесть тяготит великое преступление, умоляя простить и не проклинать. Я обещала, и тогда она открыла мне, что сын мой не умирал, а был украден во время моей болезни и подменен ребенком, заболевшим оспой. Предварительно заразили той же болезнью и няньку, чтобы она ничего не знала, и бедная женщина умерла, как и несчастный крошка, заменивший моего сына.

Гнев и отчаяние овладели мною: я хотела знать, где ребенок, но Бетти ничего не могла сказать по этому поводу, а призналась лишь, что снесла малютку к какой-то женщине называвшейся Флорой Вебстер, которая передала ей взамен умиравшего ребенка, но кто был зачинщиком преступления — она не знала. Флора же — молодая и хорошенькая особа — соблазнила ее двумястами червонцев, и Бетти согласилась, рассчитывая на эти деньги открыть мелочную лавку и выйти замуж. Бог покарал, однако, и ее жених был убит в драке, а угрызения совести не давали ей покоя, и она не посмела унести в могилу тайну преступления. По ее словам, она ни разу не видела Флору с того дня, как я передала ей ребенка. Я потребовала только, чтобы Бетти написала и скрепила своей подписью показания, что она и исполнила.

В ту же ночь она умерла, а я осталась в мучительном душевном состоянии. Сомневаться в правдивости признания Бетти я не могла, когда же задумалась о том, кто мог быть вдохновителем преступления, то страшное подозрение шевельнулось в моей душе. Единственный человек в мире, которому нужна была смерть отца и ребенка, был Вальтер, и обе жертвы, стоявшие между ним и герцогской короной Мервинов, оказались устраненными… Но если это Вальтер, то убил ли он Чарли, как и Эдмонда, или же только столкнул со своей дороги? А в таком случае, что сталось с ребенком? Я терялась в догадках, сомнениях, подозрениях и порою боялась за рассудок. Наконец, не выдержав более, я рассказала все отцу де Сильва, заехавшему проститься со мною. Он, по-видимому, был поражен и негодовал, а, поразмыслив, посоветовал молчать, не выдавать своих подозрений и надеяться, так как обещал лично принять самые энергичные меры для раскрытия истины.

— Вы знаете, дочь моя, очи церкви видят дальше, чем глаза обыкновенных смертных, и ее служители проникают туда, куда не попадает никакой полицейский. Будьте уверены, леди Антония, будет сделано все, чтобы найти вашего сына, если он еще жив. Но если Господь вернет вам его, это послужит видимым доказательством Его прощения и милосердия к раскаявшейся грешнице.

Много времени прошло в мучительной неизвестности. От отца де Сильва вестей не приходило, и я жила в полном уединении: Вальтера я избегала, любовь к нему угасла и с чувством не то страха, не то злобы старалась я прочесть на его лице — виновен он или нет. Наконец, пришло письмо от преподобного, он извещал меня, что после долгих, бесплодных сначала поисков ему, наконец, посчастливилось найти следы, а потом и самого ребенка у бродячих музыкантов. Флора оказалась бывшей любовницей Вальтера и к несчастью с год как умерла. Но мальчика она не убила, а проживала с ним в итальянском городке, а затем, по неизвестной причине, отдала его музыкантам. Счастливый случай привел тех в Рим, где внимание преподобного привлекло необычайное сходство ребенка с Эдмондом. Мальчуган был в надежных руках и как только соберут все документы, по которым можно будет восстановить его в правах, то сына мне привезет одно доверенное лицо. А до тех пор я должна была молчать.

Со времени получения этого письма я жила, как в лихорадке.

Однажды Вальтер высказал намерение съездить в Рим к Святейшему Отцу, надеясь, что, выслушав его признание, папа не откажет в своем согласии на наш брак. Иначе он отречется от католичества. Я промолчала на это, глядя на него с недоверием и презрением. О нашем браке я перестала уже думать, а если он мог сделаться еще и вероотступником, то, значит, был способен на всякого рода низость. Но как будет он наказан, если мне удастся восстановить Чарли в его правах! Тогда Вальтер потеряет все, что так подло приобрел, а я буду отомщена за вовлечение в преступление, за которое дорого теперь расплачиваюсь.

Наконец, прибыл почтенный священник в сопровождении старой женщины и трехлетнего мальчика. Одного взгляда было достаточно: я убедилась, что это — мой сын. Удостоверение его личности было написано на его лице, уменьшенной копии лица Эдмонда. Я никогда не видела более разительного сходства: глаза, черные кудри, выражения, даже самые манеры — все было отцовское. Мальчуган болтал по-итальянски и заявил, что его зовут Тонио, а потом тотчас занялся находившейся в моей комнате борзой собакой.

Старый патер вручил мне кое-какие бумаги, между прочим, официальные заявления двух соседей покойной Вебстер, которая не раз говаривала, смеясь, что если все устроится как то следует быть по закону, то мальчуган, со временем, будет великим и счастливым мира сего. Было еще и заявление двух странствующих акробатов, Карлотты и Гаэтано Малволио, удостоверявших, что они получили маленького Тонио от Флоры Вебстер.

Вальтер в это время находился в Шотландии для устройства дел перед поездкой в Рим, и я воспользовалась его отсутствием, чтобы получить аудиенцию у короля, изложила ему все дело и представила сына. Король, знавший Эдмонда еще в детстве, также был поражен сходством ребенка с покойным отцом, и повелел произвести следствие. Надо еще добавить, что Эдмонд, таивший, вероятно, в душе какие-то подозрения, вытравил на плече мальчика родовой герб, синей, не поддававшейся уничтожению краской: и именно для того, чтобы найти этот знак, он намеревался выкопать труп. Теперь у маленького Тонио нашли знак на плече, и королевский врач заявил, что оттиск этот уже старый и сделан, надо полагать, вскоре после рождения ребенка.

Тем временем вернулся Вальтер, еще ничего не зная о случившемся. Когда он, войдя ко мне, увидел игравшего на ковре возле меня малютку, то смертельно побледнел, а потом спросил: что это за ребенок и зачем он тут? Я ответила, что это — Чарли, герцог де Мервин, украденный некоей Флорой Вебстер по наущению какого-то злоумышленника и по воле Божией чудесно найденный. Далее я упомянула, что строгое расследование по приказанию короля откроет, конечно, зачинщика и восстановит мальчика в его законных правах. Ошеломленный Вальтер слушал молча, и если я еще сомневалась прежде, то эта минута вполне убедила меня: яснее всяких слов его виновность читалась на лице. Не проронив ни слова, он повернулся и вышел.

На другой день, вечером, мне вручили большое письмо от него. Оно здесь, со мною, я часто перечитываю его, и теперь верю, что оно было искренне и заключало в себе истину. Вальтер признавал себя виновным, но клялся, что и на то, и на другое преступления его натолкнул отец Мендоза, ненавидевший Эдмонда. Его постепенно отравляли мыслью, что будет большим несчастьем, если мое и герцога состояние снова попадет в руки «еретика», но что если украсть ребенка, можно спасти его душу, посвятить на служение Богу. Вместе с тем, его обольщали возможностью сделаться герцогом Мервином, попутно отомстив за оскорбления и дурное обращение, которым он всегда подвергался. Его страсть ко мне сделала остальное. С помощью своей любовницы, Флоры Вебстер, он выкрал ребенка, но, тем не менее, крупная сумма для уплаты Бетти и Флоре все же была передана ему Мендозой. Убийство Эдмонда явилось лишь следствием первого злодеяния, уже под влиянием любви ко мне. Все-таки мошенник, помогавший ему покончить с герцогом, был по поручению Мендозы прислан из Италии. В пьяном виде этот негодяй, звавшийся Гастоном де Тремон, проболтался, что был душой и телом предан отцу де Сильва и что тот послал его в Шотландию, а кроме того преподобный был причастен и к похищению ребенка.

"Я погиб, лишившись обожаемой женщины, — писал Вальтер. — Пережить то, что ожидает меня, я не могу, а поменять дорогой ценой купленное положение на нищету и попасть, быть может, в руки палача, быть ненавидимым и презираемым тобою, Антония, все это тем более превышает мои силы. Но даже и это я готов перенести, если бы только мог отомстить подлым, погубившим меня попам, разоблачив их преступления. Но это — тщетная попытка. Кто поверит мне, преступнику? Сила в их руках, а ученое лицемерие ограждает их от правосудия людского. Да будут же они прокляты!"

На другой день я с ужасом узнала, что Вальтера нашли мертвым: он зарезался. Но его письмо глубоко потрясло меня. Я не знала что думать, И не смела никому доверить свои сомнения, а между тем рассудок отказывался верить в преступность двух строгих и благочестивых людей, внушавших мне всегда почтение и доверие, особенно отец де Сильва, стоявший, по-видимому, так далеко, от всех дел мирских.

Не буду говорить о процессе, восстановившем права моего Чарли: про то было много толков при дворе и в городе.

Это большое дело подходило к концу, когда снова прибыл де Сильва. Он был удивительно нежен и добр со мною и ребенком, найдя, что я изменилась и исхудала, а чтобы придать мне мужества, вручил индульгенцию Святейшего Отца, который прощал мне соучастие в убийстве Эдмонда, и, кроме того, две остии, освященные самим папой, из коих одной преподобный отец даже сам причастил меня.

Счастливая и успокоенная я поблагодарила его, когда же мы заговорили о Вальтере и я показала предсмертное его письмо, то заметила, что руки и губы преподобного дрожали во время чтения: но затем он перекрестился и сказал:

— Этот несчастный был, несомненно, одержим злым духом, если оказался способен даже в минуту смерти плести столь оскорбительные, позорные небылицы. Надеюсь, дочь моя, что ни мне, ни почтенному отцу Мендозе не придется оправдываться в подобных нелепых обвинениях?

Я уверила его, что если бы могла хоть на минуту поверить им, то не показала бы ему письма.

Затем вскоре ясно обнаружились первые признаки загадочной болезни, подтачивающей меня и не поддающейся никакому лечению. Сначала время от времени охватывала меня внезапная слабость, иногда мучили тошнота и головная боль, а потом появились сердцебиения и летучие боли в конечностях. Врач предположил, что тяжкие, следовавшие друг за другом волнения, вызванные смертью мужа, самоубийством друга детства и похищением ребенка так потрясли мой организм, что мне необходим полный отдых, притом подальше от мест, напоминающих мне печальные события. Он посоветовал мне провести зиму во Флоренции, находя, что чудный климат Тосканы принесет пользу мне и ребенку.

Итак, я уехала и поселилась во Флоренции. Но… никакого улучшения между тем не последовало. Отец де Сильва дважды приезжал ко мне на несколько дней. Он казался огорченным, чему-то волновался и так пристально вглядывался, что приводил меня в недоумение. А в моей душе также совершался переворот. Прощение Неба как будто пробудило мою совесть, и воспоминание об убийстве Эдмонда терзало меня. Во сне мне представлялось бледное, искаженное мукой лицо герцога, и я видела вновь, как тело бросали в расщелину скалы, откуда слышался его крик и призыв на помощь. Я просыпалась, вся дрожа и обливаясь потом. Порой, с мучительной ясностью вставали воспоминания о хороших минутах нашей совместной жизни: малейшем внимании, ласке и заботливости Эдмонда в отношении меня перед рождением ребенка, а также и о терпении, с каким он переносил мои причуды. В такие минуты жгучие угрызения совести мучили меня и не давало покоя страстное желание снова увидеть Комнор-Кастл: точно какая-то непобедимая сила влекла меня к этому злополучному месту.

Мое болезненное состояние все усиливалось вместе с тоской по замку, и я решила уехать. Но за несколько дней до отъезда произошел любопытный и совершенно неожиданный случай.

После того, как нашли Чарли, я часто пробовала расспрашивать его о прежней жизни, но, очевидно, он был в ту пору слишком мал, чтобы ясно осознавать условия своего существования и окружавшую его обстановку. Чаще всего в его болтовне упоминались имена Карлотты, которую он не любил и называл злой, и какой-то Мариетты, которую, наоборот, обожал и горько плакал, жалуясь, что ее нет с ним. Дня за три-четыре до отъезда из Флоренции я поехала с Чарли кататься. Вдруг, на перекрестке улиц, нашу карету задержало скопление народа. Я выглянула и увидела в толпе двух музыкантов: молодого, игравшего на мандолине, человека и женщину, которая пела, аккомпанируя себе на разбитой арфе. Окончив песню она с деревянной чашкой в руках обходила присутствовавших, но увидев остановившуюся карету, подошла к дверце и нерешительно потянулась за подаянием. Я уже открывала кошелек, достать монету, как вдруг Чарли крикнул: "Мариетта! Мариетта! Мариетта!" и протянул ручки к певице: его движения были так стремительны, что он бы выскочил из экипажа, не схвати я его.

Женщина была также поражена и воскликнула:

— Тонио, это ты?..

Увидев, что взоры толпы с любопытством обращены на нас, я торопливо сунула ей в руку золотую монету и сказала свое имя, приказав идти за мною вместе с ее товарищем. Едва мы вернулись домой и не успела я еще успокоить Чарли, который плакал, дрожал и звал свою Мариетту, как явились оба итальянца. Затем я узнала, что мужчину звали Лазари, и он оказался мужем Мариетты, которая действительно ходила за моим сыном, будучи в услужении там, где он был помещен.

Увидев радость ребенка, я предложила Мариетте снова быть няней Чарли, а Лазари — место лакея. Жалование, которое я им назначала, ослепило их, и они с восторгом согласились сопровождать меня.

Во время путешествия я убедилась, что Мариетта действительно обожала моего сына, но относительно прошедшего была очень сдержанна и отмалчивалась, как будто даже боялась говорить. Я решила, что со временем заставлю ее высказаться, потому что в истории похищения ребенка оставалось много невыясненного.

Вот уже три недели, как я в Комнор-Кастле и чувствую себя все хуже. Собственно говоря, я не страдаю, т. е. у меня ничего не болит, но жизнь точно уходит из меня и мне трудно даже писать.

ГЛАВА 9

Господи, Боже мой! Какие разоблачения услышала я с тех пор, как в последний раз остановилась писать. Какой страшный свет озарил передо мной множество невероятных тайн прошлого. Теперь мне известно, что я отравлена. Да еще кем!.. Рассудок отказывается допустить это… Со вчерашнего дня я нахожусь словно под действием кошмара, а между тем мне необходим покой, чтобы многое привести в порядок, так как неизвестно, сколько я еще проживу. Постараюсь, однако, подробно изложить странный рассказ Мариетты и, может быть, это успокоит меня, отвлекая от постоянной мысли о конце. Я никогда даже не подозревала о существовании такого мира, какой узнала из рассказа Мариетты.

Вчера вечером я занималась приведением в порядок шкатулки с драгоценностями, а Чарли играл с Мариеттой около окна, но любопытная итальянка подошла взглянуть на разложенные по столу вещи, среди которых находился медальон с миниатюрой отца де Сильва, который он подарил мне несколько лет назад. Вдруг Мариетта нагнулась, схватила портрет и вскрикнула с изумлением:

— Боже милостивый! Синьор Джиованни — священник?..

Я вздрогнула. Что это значило? Как могла эта женщина знать преподобного мирянином и под именем синьора Джиованни? И я приказала рассказать ей все, что она знала о синьоре Джиованни. Сначала она отнекивалась, ссылаясь на то, что не смеет говорить что-либо непочтительное о духовном лице, но тайна тяготила и ее, потому что не заставляя себя дальше уговаривать, она рассказала мне всю свою жизнь… Постараюсь передать этот рассказ насколько возможно точно, сохраняя подлинные слова Мариетты: до того причудливыми и своеобразными нахожу его подробности и фигурировавших в нем лиц.

Происхождение Мариетты темно: когда ей было всего несколько месяцев от роду какой-то человек в маске передал ее бедной женщине в предместье Рима и вручил сумму денег, которая показалась ей громадной, и она сочла, что ребенок, вероятно, принадлежал какой-нибудь знатной даме. Однако малютку никто обратно не требовал и пятнадцати лет, после смерти приемной матери, ее взяли к себе соседи как хорошую работницу. Года через два, однажды утром, явился какой-то синьор в богатом, но уже поношенном костюме, и объявил, что он прислан той особой, которой Мариетта была отдана матерью, приказав вместе с тем ей приготовиться, чтобы тотчас ехать с ним. Эта неизвестная мать всегда была идолом, волшебницей-покровительницей ее грез, и несмотря на то, что посланец не внушал большого доверия, Мариетта не колеблясь ни минуты пошла за ним. Незнакомец увез ее на другой конец Рима, в еще более отдаленное, бедное и грязное предместье, чем то, где она жила до этого.

Там за крайними убогими лачугами одиноко стояло почти развалившееся здание.

Тележку, в которой они приехали, незнакомец поставил во дворе, откуда и был вход в дом. Через еле державшуюся на одной петле дверь и почерневший, как печная труба, коридор они вошли в небольшую, почти обширную залу, с низким потолком, набитую разнокалиберными вещами.

Около большой топившейся печи в кресле с высокой, украшенной гербом спинкой сидела женщина неопределенных лет. Мясистое лицо ее с отвислыми щеками было очень некрасиво, глаза были зоркие и суровые, а черные волосы нечесаны. Одеяние на ней было бедное и неряшливое, на шее висело ожерелье, а всклокоченную голову украшала повязка из серебряных и золотых монет. Особа эти Приняла Мариетту с приторным радушием, объявив, что мать молодой девушки, умирая, поручила ей свою дочь и что она впредь будет жить здесь, чтобы помогать ей в хозяйстве, которым она, впрочем, любила заниматься сама.

Когда Мариетта переложила в старый сундук свое убогое достояние, дама разъяснила ее новые обязанности, давая всему самые громкие названия: так, свое жалкое отрепье она называла «туалетом», а маленькую грязную комнатку "приемной для посетителей", потому что оказалась знахаркой и принимала, по ее словам, много больных. Потом все вместе сели обедать. Но как ни прост был дом, где прежде жила Мариетта, все там было, однако, чисто, а самое скромное кушанье — вкусно. Здесь же то нечто неопределенное, что синьора Карлотта налила из котла и назвала роскошным отваром из рыбы, показалось Мариетте отвратительным. Тем не менее синьора и синьор съели с большим аппетитом, а последний достал еще из какого-то угла большую бутылку вина и выпил ее.

— Опять напьешься! Ты разве забыл, что, во-первых, вино покупается вовсе не для твоей глотки, а во-вторых, что вечером у нас будут гости, — сердито заметила Карлотта.

Синьор, однако, продолжал пить и возразил, также сердито:

— Набегавшись весь день по твоим делам я не намерен издыхать от голода и жажды. И то довольно унизительно для меня, рыцаря Гастена де Тремон, изображать здесь какого-то лакея.

Карлотта захохотала, держась за бока, а потом насмешливо сказала:

— Успокойся, знатный рыцарь, и ради своей щепетильности вспомни, что я сама — маркиза Сальватор Тартинелли, и мои предки не пустили бы тебя в свою прихожую. Ты же, негодяй, несомненно погиб бы с голода, не трудись я в поте лица, чтобы прокормить тебя. Вот твою работу мудрено было бы показать…

После этого "достойный рыцарь" ел уже молча, а потом завалился спать в углу на старом матраце, прямо на полу.

Тогда Карлотта рассказала Мариетте, что ее знатная семья разорилась, но она несмотря на свое высокое звание, пользовалась своими познаниями, чтобы облегчать страждущих, и пренебрегая даже приличным ее положению туалетом, сама варит свои снадобья. Она показала Мариетте несколько полок, уставленных горшками, склянками, мешочками и пучками сушеных трав, пояснив, что тут заключается спасение рода человеческого, которому она посвятила себя, раздавая эти драгоценные средства по до смешного низкой цене больным, приходившим умолять о помощи. Кроме того, она обладала даром ясновидения, а потому, настоящее, как и прошлое, не составляет для нее тайны.

Вечером продолжавшего храпеть «рыцаря» разбудили пинком ноги и Карлотта напомнила ему, что пора вести лошадь синьору Джиованни.

— Иди, болван! Он всегда дает тебе сколько-нибудь, хотя ты и не сознаешься в этом, — сказала она.

Гастон проворчал что-то по поводу скупости Карлотты и ее гостей, но все-таки забрал свой плащ и отправился куда-то верхом, ведя в поводу чудного коня под дорогим седом. После его ухода Карлотта разрядилась: надела красную кофту, а голову украсила чем-то вроде голубого тюрбана. Затем она приготовила ужин, состоявший из вина и пирога с дичью. Мариетте она указала тюфяк в углублении около печи и разрешала лечь спать, так как более в ней не нуждалась. Но той хотелось непременно узнать, кто мог посещать такой гадкий домишко, и она только притворялась спящей. Впрочем, Карлотта не обращала на нее никакого внимания и громко храпела в своем кресле.

Спустя некоторое время Мариетта услышала приближавшийся лошадиный топот, затихший у дома, и вскоре появился господин в маске и плаще, который вошедший следом Гастон услужливо снял с него. Дружески пожав руку Карлотты неизвестный снял маску, и Мариетта увидела то самое лицо, которое узнала в моем медальоне. Однако в то время на нем была не ряса, а богатый черный бархатный наряд и, вероятно, парик, потому что у него были длинные, черные волосы, как носило тогда благородное сословие.

Как только синьор Джиованни сел, Карлотта выслала Гастона. Пошептавшись с гостем она затем принесла жаровню с углями и зажгла их, а сверху сыпала зерна и белый порошок из принесенных мешочков. Из жаровни пахнул белый огонь и затем быстро потух, а после него остались точно маленькие разноцветные змейки, которые кружились, переплетались и скользили на угольях, точно живые.

Карлотта склонилась над жаровней, а гость спросил, видимо волнуясь:

— Ну! Что же вы видите?..

Карлотта покачала головой и сказала неодобрительно:

— Все та же роковая любовь, которая повлечет большие несчастия. Лучше бы вам вырвать из души ее волнующий образ.

Синьор, или отец де Сильва, так как это был он, я буду называть его настоящим его именем, покачал головой и ответил:

— Моя любовь не из тех, что проходит без следа. Скажите лучше: удадутся ли мои планы и достигну ли я, наконец, удовлетворения пожирающей меня страсти?

— Чтобы видеть это яснее, мне надо иметь какой-нибудь предмет, принадлежавший этой даме.

Долго не решался преподобный, но все же, хотя и неохотно, достал с груди обшитый кружевами платочек и протянул его Карлотте. Та громко рассмеялась.

— Джиованни, Джиованни! Ну что, если бы вас увидели с таким "сокровищем?" — Но заметив его неудовольствие и тревожный взгляд, брошенный им вокруг себя, она прибавила: — Не бойтесь, никто нас не услышит. — Затем она стала махать платком над угольями, внимательно рассматривая их, и, наконец, сказала:

— Планы ваши удадутся, но не обойдется без нескольких жертв. В конце концов она полюбит вас, однако, не без моей помощи.

— Хорошо, хорошо! Приготовьте мне привораживающий талисман, а цену вы назначите сами. Вообще, вы не пожалеете, что помогли мне.

Карлотта гадала ему еще на картах, а затем пришел Гастон, и они ужинали вместе, после чего мужчины стали играть. Преподобный проиграл порядочную сумму и, видимо, утомленный поднялся, чтобы уехать. Гастон уже жадно запихивал в карманы деньги, как вдруг из угла, где дремала Карлотта, послышался ее слащавый голос:

— Друг мой, ведь нельзя же таскать с собой столько золота, тебя еще оберут. Дай, я спрячу деньги, это будет вернее.

Обозленный Гастон принужден был отдать деньги, а затем ушел с преподобным отцом.

Я очень смеялась, выслушав рассказ Мариетты. Мне казалось удивительно забавным, что де Сильва — строгий священнослужитель и неумолимый палач малейшей человеческой слабости — переодетым рыскал по каким-то притонам, играл там в карты, заставлял гадать себе и покупал любовные талисманы. Уважение, безграничное доверие и послушание, которые я с детства питала к нему — все это мгновенно рухнуло в прошлое. Он уже перестал быть для меня высшим существом и непогрешимым судьей, а обратился в простого смертного, со всеми слабостями и увлечениями заурядных людей… Но увы! От души смеясь, я не подозревала, что в этой берлоге готовилась моя погибель… Однако продолжаю рассказ.

Итак, бесподобный отец де Сильва, или синьор Джиованни, временами приезжал к Карлотте, играл в карты и по угольям, зеркалу или разным волшебствам справлялся о том, что делала любимая им дама. Он приносил также письма и другие предметы, которые колдунья подвергала окуриванию, заклинаниям и т. д. За это время Мариетта возымела полное отвращение к новым хозяевам; но Карлотта не хотела отпустить хорошую и трудолюбивую служанку, а потому вместе с Гастоном усердно наблюдала за ней.

Все, что молодая девушка слышала про них от соседей, пугало ее. Так она узнала, например, что Карлотта — известная колдунья и опасная отравительница, причинившая уже немало горя, охотно помогая людям отделываться от «лишних» лиц, слишком зажившихся на белом свете. Гастон же был доступен подкупу на любое убийство, а вместе с тем — ростовщик, ссужавший под залог, конечно, деньги Карлотты. Но если какое-нибудь дело не выгорало или принимало дурной оборот между милыми друзьями происходили жестокие потасовки. Приезжало также много маскированных дам и кавалеров, которые покупали любовные напитки, амулеты, подчинявшие им других, снадобья для получения наследства и т. п.

Иногда случалось, что синьор Джиованни не показывался по несколько месяцев. Наконец, после одной из таких отлучек, — он привез и водворил у Карлотты ребенка, названного им Антонио…

Пока я пишу эти строки все кипит и трепещет во мне.

Значит, Вальтер не солгал и сам де Сильва был злоумышленником ужасного преступления. Какое же двуличие, какое неслыханное лицемерие выказал он в то время относительно меня! А между тем, проповедуя мне послушание и покорность воле Божьей, он собственными руками тащил невинное создание в омерзительную трущобу, лишая его матери, отца и общественного положения. О, какая подлость! Если бы я могла, по крайней мере, понять причину, цель всех этих преступлений!..

Мне немного осталось сказать, но это немногое представляет самое тяжкое, самое ужасное во всей этой истории.

Итак, мой бедный малютка остался у той же ведьмы, и она скверно обращалась с ним, но убить, видимо, не смела: надо полагать, что прежний любовник, "благочестивый отец", запретил ей это. Мариетта случайно узнала, что Карлотта прежде была любовницей Джиованни, и, несомненно, они оставались добрыми друзьями.

Мариетта чрезвычайно привязалась к ребенку, и он тоже полюбил ее. Поэтому ее очень огорчило, когда падре объявил однажды, что увозит мальчика. И действительно, уехал с Чарли после того, как тому сделали нарядное приданое, а перед отъездом писалось и подписывалось много бумаг. Я забыла упомянуть, что несравненный Гастон также путешествовал где-то в продолжение более трех месяцев, и вернулся с крупной суммой денег, которые Карлотта украла у него пьяного. Перед тем, будучи тоже пьян, он проболтался, что ездил в Шотландию и помог в убийстве одного знатного лица. Значит, именно этот мерзавец и пособил убить Эдмонда вместе с Томом Стентоном, а Вальтер оказался прав, говоря, что де Сильва не только знал о готовящемся убийстве, но и способствовал ему, послав своего подлого сообщника…

Однажды вечером, спустя несколько месяцев по увозе ребенка, приехал синьор Джиованни, у которого с Карлоттой произошел затем горячий спор. Он привез золоченую коробочку с усыпанной голубыми камнями крышкой и требовал, чтобы колдунья заворожила находившиеся в ней предметы. Но та отказывалась, говоря, что ей противно прикасаться к такому «свинству», которое содержится в коробке, и уверяла, что это будто причиняет ей мучения, а между тем такой тяжелый и серьезный труд слишком дешево оплачивается. После долгих криков и обоюдной ругани он заплатил требуемую сумму и оставил какую-то бумажку, предварительно что-то написав на ней. После его отъезда Карлотта бросила бумажку в огонь, а из коробочки щипчиками достала две облатки и тотчас смочила каждую из них каплей бесцветной жидкости, которая была известна Мариетте как яд. Впоследствии, вручая коробку, Карлотта сказала, смеясь:

— Готово! И будьте спокойны, Джиованни, после этого приема она никого более не полюбит.

Спустя несколько дней Мариетта бежала из этого преступного дома и вышла замуж за Лазари, которого давно любила.

Теперь я знаю, для кого предназначался яд. Вот она, передо мною та вызолоченная коробочка, украшенная бирюзой, и в ней еще хранится одна из оскверненных и смертоносных облаток. Сомневаться более невозможно: я обречена на смерть, и Карлотта хорошо знает свое дело. Но за что, о, Боже милосердный, за что убил он меня? Неужели ради обещанных мною на церковь денег? Да ведь его орден так богат, что мой дар, как бы он ни был значителен, не мог соблазнить его!..

Отец Мендоза стал мне противен. Вот уже несколько дней, как он болен, а я даже не справляюсь о нем: я счастлива, что не вижу его лукавую рожу и не слышу его лживых наставлений!..

Наконец, наступило объяснение, неожиданное и возмутительное. Боже мой, какая это была сцена! Она так потрясла меня, что мне казалось, будто я умру: но нет, я еще живу и хочу передать то, что произошло затем. Я привыкла поверять этой тетради мысли, впечатления, события моей жизни, хотя и краткой, а, между тем, полной преступлений и несчастий.

После записанного мною прошло около двух тяжелых недель, потому что я ослабевала и страдала более прежнего, так как к общей слабости прибавились еще колики в области сердца. Однажды утром я лежала на диване в этой самой комнате, как вдруг вбежала бледная Мариетта и сказала, что видела в окне, как из кареты выходил отец де Сильва.

— Скорее, — приказала я ей, — ступай спрячься и не входи ко мне, пока он не уедет. Если он увидит тебя, ты можешь поплатиться жизнью!

Она скрылась, как тень, а меня охватило злорадное чувство при мысли, что судьба шлет его ко мне. Наконец, я буду иметь возможность бросить ему в лицо все мое презрение и разоблачить его, сказав, что знаю его отношения к отравительнице Карлотте, об участии в убийстве Эдмонда и похищении Чарли. Через несколько минут дверь отворилась, и вошел преподобный отец, как всегда спокойный и сдержанный, хотя несколько более спешной походкой, глядя на меня тревожным, пристальным взглядом. Я вдруг ослабела при виде человека, сделавшего мне столько зла и под конец даже убившего. Он нагнулся ко мне, взял руку и участливо спросил, с грустью в голосе:

— Что с вами, леди Антония? Отец Мендоза уведомил меня, что вы больны. Что с вами? Отчего заперлись вы здесь и не хотите посоветоваться с врачами?

Он еще осмеливается спрашивать, что со мною! Я вздрогнула от негодования, отчаяния и отвращения. Сделав над собой усилие, я приподнялась и оттолкнула его руку.

— Довольно лжи и гнусного издевательства, лицемер, прикрывающийся словом Божиим, чтобы скрыть от людей подлость своей души. Или вы думали, что все ваши злодеяния так никогда и не откроются? Вы — зачинщик и сообщник убийств, друг отравительницы Карлотты и похититель моего ребенка! — кричала я вне себя от бешенства.

Де Сильва задрожал, мертвенно побледнел и попятился, а я, не обращая внимания, продолжала, с горячностью:

— Вам не нравится, что я срываю с вас так искусно носимую до сей поры личину строгого, примерного, честного и благочестивого служителя церкви, который без милосердия осуждает чужие слабости? А почему бы и нет? Никто ведь не знает, что священнослужитель храма Божьего темной ночью посещает притон своей бывшей любовницы и в обществе наемного убийцы играет в карты, а своей подруге заказывает изготовление надежного снадобья, чтобы избавиться от лиц, ему мешающих. У меня еще цела вторая отравленная облатка из тех двух, что вы дали, и меня очень соблазняет мысль отдать ее на суд людской… Признавайся же, клятвопреступник, с каким намерением толкнул ты Вальтера и меня на преступление, за что погубил ты нас, а меня, под конец, отравил?..

Я не могла продолжать, потому что задыхалась: мне не хватало воздуха, и сильная боль сжала сердце. Бледный, как призрак, и сотрясаемый нервной дрожью слушал меня преподобный отец не прерывая. Потом, густо покраснев, со сверкающим взором и дрожащими губами, он сделал шаг ко мне.

— Вы хотите знать причину предъявленных мне обвинений, которые только дьявол мог открыть вам? Хорошо, я отвечу и открою правду. Никто не знает то, что я вам скажу, и что поверю уже отверстой могиле. Вместо того, чтобы принять теперь вашу исповедь, выслушайте меня.

В жизни моей я не знал ни радости, ни любви. Круглый сирота, я был отдан в семинарию и ухватился за единственное, что было дозволено — честолюбие, дабы достигнуть высокого положения. Этой тяжелой, упорной работе я посвятил всего себя и не заметил, как промелькнула моя молодость, а когда достиг желанной цели, то оказался стар телом, но молод душой, и тут почувствовал страшную пустоту такой жизни, которая вся ушла на удовлетворение честолюбия. Совершенно неожиданно проснулась во мне потребность любить и быть любимым, а между тем это, столь человечное и законное для всякого другого чувства для меня являлось преступным. Именно в это время душевного разлада и перелома приехал я сюда, увидел вас в первом расцвете вашей дивной красоты, и… в этом была моя гибель! Я до самозабвения полюбил вас, Антония, а моя страсть, скованная и скрытая личиной бесстрастия священника и духовника, и не находившая отклика, истерзала меня. Нет слов описать мою душевную муку, когда я увидел вас замужем, а потом узнал, что вы любовница другого. Эдмонда и Вальтера я принес в жертву присущему всякому человеку чувству — безумной ревности, разрывавшей мое сердце. Но вот какой план и задумал: Ребенок должен исчезнуть, а Эдмонд умереть, чтобы вы остались одна, потому что Вальтер, будучи замешан в убийстве, опасности не представлял: его можно было обуздать, а не то и вовсе уничтожить в любой момент. Но справедливо, что человек предполагает, а Бог располагает: так и тут все вышло иначе. Я не предугадал, что вы можете сделаться любовницей Вальтера, и не предвидел, что ставши герцогом Мервином тот поднимет голову, сумеет добыть улики против меня с Мендозой и под угрозой жалобы на нас Святейшему Отцу потребует, чтобы мы освятили ваш союз. Но я бы скорее умер, чем согласился на это. Не теряя времени надо было разоблачить непокорного противника в ваших глазах и лишить положения, делавшего его гордым и смелым. Все произошло как я хотел: ребенок был возвращен, вы осведомлены об этом втором преступлении нового герцога, уличавшие нас документы исчезли, а он кончил самоубийством. Правда, мой план, довести вас до одиночества, угрызений совести и вступления в монастырь не удался сразу, но у меня оставалась надежда на будущее… От Карлотты же я хотел добыть любовный напиток, чтобы пропитать им освященные облатки и таким образом возбудить в вас любовь ко мне, но отнюдь не убивать вас. Карлотта обманула меня и дорого заплатит за это…

Смейтесь надо мною, вы имеете на это право, потому что я разбит по всем пунктам. Немезида разоблачила и обесчестила меня. А тем не менее я доволен. Теперь, когда для меня утеряна всякая надежда впредь обладать вами, я предпочитаю видеть вас мертвой: пусть лишь могила владеет вами!

Он остановился, задыхаясь. Его искаженное лицо и сверкавшие дикой страстью глаза приводили меня в ужас: притом я была так ошеломлена, что не могла ясно мыслить, а отвращение и страх душили меня. Кажется, я инстинктивно с силой оттолкнула его, когда он наклонился ко мне, а потом словно сквозь туман видела, как он бросился к двери и исчез, я же упала в обморок…

Три дня уже прошло с этого случая, а я все еще нахожусь точно под влиянием кошмара. Мариетта сказала мне, что де Сильва — не могу называть его отцом, потому что это было бы кощунством после такой исповеди — тотчас уехал. Слава Богу, я не увижу его более. О! Как я ненавижу этого подлого человека, принесшего меня в жертву своей грязной страсти, толкнувшего на преступление и сделавшего глубоко несчастной…

Я чувствую себя очень худо. Со вчерашнего дня беспрестанно возобновляются сердечные припадки: значит, скоро, скоро остановится тот маленький часовой механизм, который заключен в человеке, чтобы возмещать и размерять его радости и горе, надежды и угрызения совести… Смерть приближается, я чувствую это, и меня так страшит неведомая бездна. Этой ночью я видела во сне Эдмонда. Кровь струилась из его раны, во взгляде светилась лютая злоба, и он кричал, тряся меня: "До скорого свидания, леди Антония!"

Господь милосердный, не допусти встретить мою жертву и даруй мне покой в могиле!.."

На этом рукопись обрывалась.

Охваченная нервной дрожью Мэри отодвинула тетрадь, прислонилась к спинке кресла и отерла влажный лоб. Она испытывала удивительно странное настроение: прочитанные только что страницы вставали перед нею с необыкновенной жизненностью, и в эту минуту она почти забыла о Мэри и чувствовала себя Антонией.

Прикосновение холодных пальцев, схвативших ее руку и сжавших до боли, вывело Мэри из задумчивости. Она выпрямилась и по телу пробежала холодная дрожь, когда она увидела стоявшего около нее зловещего незнакомца Комнор-Кастла: в фосфорически горевших глазах его читались беспощадная ненависть и жестокая насмешка.

— Вижу, герцогиня, что чтение вашего былого романа очень взволновало вас. Сожалею об этом, потому что должен сообщить вам еще некоторые дополнительные подробности. Когда вы так предусмотрительно рассматривали при свете фонаря лицо вашего мужа, убитого вашим любовником, вы, однако, ошиблись, сочтя его мертвым: несчастный тогда еще жил. Падая в пропасть, я ударился головой о выступ скалы и сломал себе руку. Но в ране образовался сгусток и задержал дальнейшее кровотечение. Проливной дождь привел меня в чувство, и я увидел себя в какой-то точно яме, окруженный гладкими стенами, но не мог понять, что произошла и где я очутился. Между тем дождь прошел, и бледный свет утренней зари проник в страшную дыру. Боль в ранеи сломанной руке становилась невыносимой. Наконец, ко мне вернулось сознание, и я понял все: понял, что погиб. Я пробовал звать на помощь, кричал, но все напрасно, а так как опять начался дождь, то я укрылся в замеченном мною стенном углублении. Оно оказалось просторным, вроде пещеры, но едва с большим усилием я дотащился до него, как лишился чувств. Когда я очнулся, опять была ночь. Я слышал вой ветра и шум дождя по скалам, но мне все было безразлично. Безумное отчаяние овладело мною: ужасно было умереть от голода, хуже всякой собаки, во цвете лет и притом в ста шагах от своего замка. В убийце я узнал Вальтера и в бешеном отчаянии поносил Бога, проклял подлого убийцу и тебя, Антония, хотя безумно любил тебя, но скрывал это, зная, что ты предпочитаешь мне негодяя, орудие Мендозы… Двое суток длилась эта агония, и для моих мучений нет названия или сравнения. Тогда я решил покончить с собою. В платье я нашел небольшой стилет, всегда бывший при мне во время поездок и случайно или в виде издевательства над мертвым оставленный убийцами. Этот стилет я вонзил в рану. Не правда ли, оригинально: быть убитым, а после того самому убить себя, и притом благодаря любимой женщине… Но насколько я прежде любил тебя, настолько теперь ненавижу, потому что из-за тебя я — отверженный. Проклятия, произнесенные мною в минуту безумного гнева, породили палача, который терзает меня, приковав к этому злополучному замку и тем, с кем я связан враждой, кипевшей в моей истерзанной душе. Но наконец, пробил час возмездия. Иди, изменница, 278 взгляни, кого ты своим преступлением вынудила меня создать.

У Мэри кружилась голова, а горевшие злобой глаза страшного призрака словно насквозь пронизывали ее. В эту минуту она забыла и формулы, и все, что могло оградить ее от чудовищ потустороннего мира. Бессильная и безвольная, она чувствовала, как ее тащили с невероятной быстротой. Ей казалось, что она не шла, а летела через сад, а затем по какой-то тропинке. Далее ее подхватил вихрь и она закружилась, словно гонимый ветром сухой лист. Сильный толчок вернул ей сознание действительности, и она с ужасом огляделась.

Она очутилась на небольшой, каменистой площадке, окруженной высокими скалами, образовавшими нечто вроде колодца. В одной из стен виднелось углубление в виде пещеры, в эту минуту озаренной красноватым светом. Не имея сил противиться привлекавшей ее силе, Мэри вошла в грот и в его глубине увидела лежащий на песке скелет, опушенный мохом, а подле стоял ее спутник. Рядом с ним, держась на могучем, змеином хвосте, было омерзительное чудовище с торсом и головой человека: его дьявольски злобное и жестокое лицо запечатлело, казалось, на себе все страсти и было поистине страшно. Когтистые лапы взрывали песок, а черные зубчатые крылья с зловещим шумом хлестали воздух.

— Смотри, вот чудовище, порожденное кощунством и проклятием. Это мой, а вместе с тем и твой палач, постоянно встающий, чтобы преградить тебе путь к счастью. Этот страх не только отравил твою жизнь, но и погубил душу. Ты принадлежишь аду, откуда вышло это существо без души, порожденное ядовитыми флюидами возмущенной души человеческой. Вражда служит живительным дыханием этому мстителю, а зло, слезы и страдания жертв — его пища. Он и сатана, наш повелитель, завлекли тебя сюда, и теперь, наконец, ты принадлежишь мне по всем законам ада. Ты будешь моей супругой, такой же лярвой, как и я. Ха! Ха! Ха! Мы будем жить тут, где я вытерпел свою агонию. Видишь, черные пятна на камнях? Это земли почерневшее кольцо — это мое обручальное кольцо. Я надену его на твой палец и по капле выпью твою кровь.

Мэри была не в состоянии шевельнуться, точно парализованная, и с ужасом глядела на страшный призрак, в наружном виде которого произошла резкая перемена. Он перестал быть живым на вид человеком, а обратился в облачную массу, черную, удлиненную и испещренную огненными зигзагами, которая, извиваясь, подобно пресмыкающемуся, и треща приближалась к Мэри, вперив в нее красные, как раскаленные уголья, глаза. Она опустилась на землю и застыла, думая только, что попала во власть адского чудовища и должно произойти нечто ужасное. Точно в тумане уже видела она Кокото с его воинством: те старались, хотя тщетно, защитить ее и стали между нею и вампиром, но были слишком слабы, чтобы мериться с таким исполином зла.

Вдруг луч голубоватого света поразил Эдмонда в грудь и откинул в сторону, а между ним и Мэри встал отблеск большой восковой свечи, окруженной широким сиянием, увенчанным сверкающим крестом. Подхваченные, словно ураганом, лярва и живое воплощение проклятия были выброшены из подземного грота, а Мэри упала замертво и ее покрыл, как саваном, густой слой черного флюида. Видение свечи между тем стало таять, а голубоватый свет продержался еще несколько минут и потом спирально поднялся вверх, где и исчез.

Вскоре после ухода Мэри из замка прибыл Уриель. Но едва только он принялся чиститься от дорожной пыли, как вскрикнул от боли в ноге: оглянувшись он увидел укусившего его Кокото. Взбешенный, он схватил Кокото за хвост и завертел в воздухе, а затем отшвырнул. Но ворчливое донесение бесенка охладило пыл сатаниста. Мгновенно собрался мужской персонал замка и побежал по направлению к месту убийства Эдмонда. Уриель лично спустился в пропасть, нашел в гроте замертво лежавшую Мэри, которую приказал перенести в замок, и сам вместе с маленьким, горбатеньким врачом ухаживал за нею. Очнувшись от продолжительного обморока, Мэри впала затем в глубокий сон, продолжавшийся до утра.

Когда она встала, Уриель пришел к ней, и дав ей укрепляющее питье, объявил, чтобы она готовилась к отъезду из Комнор-Кастла.

— Вы не можете безопасно жить здесь. Теперь полдень, а часов в шесть мы выедем, так что будьте готовы.

— Куда же мне надо ехать? Я очень рада выбраться из этого отвратительного замка, — радостно сказала Мэри.

— Отправляйтесь куда хотите, дорогая сестра. Но, по-моему, вам лучше всего вернуться в Петербург. Там вы можете возобновить прежние знакомства, заняться пропагандой и приобрести приверженцев нашему братству. Не забывайте, что каждая вновь завоеванная для ада душа будет продвигать вас по нашей иерархической лестнице.

— Мне самой хочется возвратиться в Петербург, но только вместе с мамой, и поселиться в доме Ван-дер-Хольма. Я полагаю, что имею на это право.

— Превосходно, но ваша матушка должна жить отдельно от вас. Добавлю еще — будьте осторожны. Я убежден, что существуют люди, желающие вырвать вас из нашего братства, и предполагаю, что они вступят в ожесточенную борьбу с нами. Эта борьба будет страшной и опасной, потому что мы не выпустим вас, и ставкой послужит ваша жизнь. Итак, будьте осторожны: избегайте сближаться с лицами вражеского лагеря и произносить формулы, противные нашей вере. У вас теперь один глава — Сатана. Только его обязаны вы слушаться и лишь ему поклоняться, не забывайте этого! Будьте усердны и верны, тогда вы всегда найдете защиту против всего и всех.

Мэри поспешно приготовилась к отъезду. Увидев на столе шкатулку и исповедь леди Антонии она вздрогнула, но не устояла против соблазна посмотреть медальоны. В одном был портрет удивительно красивого ребенка, а во втором — молодого человека, блондина, очевидно, упоминаемого в рассказе Вальтера. У нее мелькнуло желание взять с собой драгоценную шкатулку и рукопись, но она отказалась от этого намерения, спрятала все в тайник и заперла его. Ничего не хотела она брать из Комнор-Кастла. Достаточно было воспоминания о страшном, едва не убившем ее призраке.

Спустя несколько часов, когда автомобиль Уриеля мчался по большой аллее, порыв ледяного ветра вдруг поднял облако пыли, и Мэри с ужасом узнала Эдмонда верхом на вороном коне, как видела его во время адской охоты. Но он ураганом пронесся мимо, бросив на ее взгляд, полный страшной ненависти, при этом Мэри судорожно схватила руку Уриеля.

— Главное — не бояться, сестра Ральда! Притом, в моем присутствии он не посмеет ничего предпринять против вас, а место, куда вы отправляетесь, слишком далеко для него. Уж очень он прочно пригвоздил себя к Комнор-Кастлу и нескоро-таки выберется отсюда.


Конец второй книги.


home | my bookshelf | | В Шотландском замке |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 1.5 из 5



Оцените эту книгу