Book: Петтер и поросята-бунтари



Петтер и поросята-бунтари


Петтер и поросята-бунтари

1

Не произносите при мне слов «Апельсиновый освежающий», «Брусничный особый», «Малиновый бальзам», «Зверобой». У меня от них сразу начинаются схватки в животе. Даже Последний-из-Могикан, всеядное животное с лужёным желудком, и тот никогда не решался глотать эту разноцветную пакость.

Изготовление прохладительных напитков — это была, конечно, затея Стаффана. «По патенту д-ра Стаффана Ольссона, Дальбу, Швеция», — написал он красными буквами на этикетках.

— Теперь дело пойдёт, — сказал он. — Налепи только словечки вроде «по патенту» и «доктор» — и публика будет покупать любую подкрашенную приторную водицу. Ей сразу же представляется такой важный лысый господин в белом халате, который обязательно подарит пациенту здоровье, белые зубы, гладкую кожу и чуть ли не вечную молодость.

Это он правильно говорил, что доктора могут всучить человеку любую вонючую гадость. Я по себе знал. Тот доктор, который тыкал мне лампочкой в горло, когда я онемел, дал мне большую склянку с лекарством и сказал: «Три раза в день». Жидкость была коричневая и липкая, а на вкус не лучше, наверное, жареной гадюки. В горле от неё начинался пожар. Ева следила, чтобы я принимал эту дрянь, как прописал доктор.

— Ну, давай! — сказала она и в тот вечер. — И прекрати кривляться. Знаешь ведь, что всё равно придётся.

— Это несправедливо, — сказал я. — Горло у меня уже ни капельки не болит. Абсолютно здоровое горло. Вот послушай!

И я принялся визжать, как поросёнок, которого режут. Ева заткнула уши.

— Прекрати! — прикрикнула она на меня. — Ей-богу, иногда я начинаю жалеть, что ты не остался немым. Гораздо бы спокойнее жилось.

Каждый раз повторялась та же история. В конце концов, я кое-как проглатывал эту пакость и корчил при этом такую рожу, что даже Лотта позавидовала бы. Ева отворачивалась, чтобы не видеть, как мне противно. В последнее время она стала привередливой в еде и некоторых вещей совсем не выносила. Это потому, что в животе у неё сидел ребёночек. Ребёночек был, видно, большой привереда, он без конца требовал кислых яблок и заставлял её бегать в туалет, потому что его от всего тошнило.

— Ну как, всё? — спросила она. — Можно смотреть?

— Давай смотри, если не боишься, — сказал я.

Ребёночек у Евы в животе — это была не единственная новость у нас в доме. Много было всяких перемен с тех пор, как я вернулся. Оскар привёл в порядок квартиру, наклеил новые обои, уничтожив все следы нашего со Стаффаном «ремонта», поменял линолеум и покрасил кухонный шкаф. Да он и сам переменился. Он, правда, никогда уже не хохотал, как раньше, но настроение у него было бодрое, и он не сидел без дела.

Иногда к Оскару с Евой приходили их товарищи по работе. Они засиживались со своими разговорами до поздней ночи и всё чего-то там обсуждали. Что надо наконец действовать. Что дальше так продолжаться не может. В общем, про забастовку.

— Ну вот, — сказала Ева, — на сегодня с лечением, слава богу, покончено.

Она закрутила пробку на склянке с лекарством. На этикетке я нарисовал череп с костями и написал: «ОСТОРОЖНО! ТОЛЬКО ДЛЯ ГЛОТАТЕЛЕЙ ОГНЯ». Этот жидкий огонь должен был растопить последние остатки ледяной пробки у меня в горле.

— Я сбегаю на минутку к Стаффану, — сказал я. — Надо подышать свежим воздухом, чтобы выветрился этот вкус.

В первый раз после болезни я вышел из дома. До сих пор я ещё не выходил на улицу. Мне не терпелось поболтать со Стаффаном и рассказать ему, что Оскар пообещал взять нас на рыбалку. Я уж намолчался за свою болезнь. Да и вопросов у меня накопилась уйма. Как там дела с дрессировкой поросёнка? И как с нашими планами насчёт того, чтобы показать его на выставке собак? Успеваем ли мы?

— Ты уже встал? — удивился Стаффан, когда я влез к нему в окошко и устроился между каким-то наполовину разобранным допотопным граммофоном с трубой и продранной качалкой. — Уже здоров, что ли?

— Ничего я не здоров, ещё как болен, — простонал я. — Я, наверно, скоро умру. Вот пришёл попрощаться. У меня малярия, воспаление уха, дифтерит и мигрень.

— Ты что, дурак? — ухмыльнулся Стаффан. — Поздравляло вас с благополучным возвращением в компанию живых! Угостить вас, мой хилый друг, лимонадиком?

Он вышел на кухню и принёс бутылки и стаканы. И я стал рассказывать ему про свой побег и все приключения. В некоторых местах Стаффан прямо помирал со смеху. И я тоже хохотал. Надо же: теперь мне было только смешно, а ведь тогда мне было не до смеха. Теперь это позади, подумал я. Теперь уж я такого больше не испугаюсь. Значит, и я тоже переменился.

— Ну, а как дела у нашего Могиканина? — спросил я, когда кончил рассказывать.

— Отлично, — сказал Стаффан. — Умён, как лошадь, хитёр, как лиса, жирен, как свинья. Одно время он потерял немного форму, но сейчас всё нормально. Надо следить, чтоб не было перегрузок.

— Как по-твоему, к выставке он успеет подготовиться?

— Должен успеть, — сказал Стаффан решительно. — Отступать нельзя. Это и Бродяга говорит. Скоро можно будет выводить его на прогулку по Дальбу без поводка. Вот только надо будет приучить его к собакам, а то ещё перепугается, когда увидит на выставке всех этих надутых породистых уродов.

— Да, но как же это сделать? — спросил я.

— Потом обсудим, — сказал Стаффан. — Что-нибудь придумаем. Тут вот, понимаешь, ещё одно дельце надо провернуть. Деньгу надо собрать, чтоб подать заявку. Двадцать пять монет требуется. И мало ли какие могут быть ещё расходы.

Вот так новость! Откуда ж нам взять такие деньги? Я по опыту знал, как трудно наскрести хоть сколько-нибудь. Неужели всё полетит к чёрту из-за каких-то там несчастных двух десятков крон? Выходит, все наши труды кошке под хвост? Вся надежда была на Стаффана.

— Ну, и как же нам их достать? — спросил он.

Стаффан откинулся с важным видом, будто сидел не на кровати, а в удобнейшем кресле. На месте живота у него вдруг выросло брюшко, щёки округлились, волосы пригладились, пальцы нетерпеливо барабанили по невидимому письменному столу с невидимыми телефонами и невидимой пепельницей для невидимых сигар, а вокруг него так и чувствовался запах туалетной воды, бумаг и табака. Передо мной сидел не то директор, не то управляющий, не то изобретатель, не то прожжённый бизнесмен — вот-вот выдаст ценное предложение, которое принесёт предприятию самое меньшее двадцать пять крон.

— Значит, так, — сказал он задумчиво. — Можно бы, например, устроить сбор пожертвований с какой-нибудь благородной целью — в пользу незаконнорождённых собак, или на строительство дома отдыха для хрюшек-пенсионерок, или ещё что. Взять пустые консервные банки, ходить с ними по домам и бренчать перед дверьми.

— Ну что ж, — сказал я.

— С другой стороны, — продолжал он, поправив невидимые очки, — я лично против таких приёмчиков. На этот крючок попадаются только добряки, бедняки и склеротики. Есть ещё способ — продавать всякие целебные средства: растёртые в порошок ножки кузнечиков против перхоти и угрей, картофельная юшка от потливости ног и одышки, сушёный подорожник для укрепления волос и удаления бородавок. Люди хватают такие вещи, как сумасшедшие.

— Ну что ж, — сказал я.

— Хотя вообще-то, — сказал он и заложил большой палец за борт невидимого жилета, — один чёрт. Всё на обмане. Трудно заработать деньги честным путём. Можно бы, конечно, разыскивать под телефонами-автоматами потерянную мелочь. Способ честный, но недостаток его в том, что в нашем Дальбу один-единственный телефон-автомат, и я там уже смотрел.

Он замолчал, и я решил, что запас идей исчерпан, что не осталось ни одной, хотя бы самой завалящей, дохленькой идейки.

Стаффан вздохнул.

Я вздохнул.

Я допил остатки лимонада в стакане.

Стаффан допил остатки лимонада в своём стакане.

В комнате совсем стемнело. Стаффан снова стал самим собой. Директорский животик пропал.

— Нашёл! — вдруг крикнул он и снова как бы раздулся. — Вот дурак, сразу не додумался. Будем собирать пустые бутылки. Точно!

— Ну что ж, — сказал я уныло, потому что ожидал чего-нибудь поинтересней: слишком уж просто для Стаффана.

— Значит, решено, — продолжал Стаффан. — Пустых бутылок всюду навалом. Собираем, часть сдаём и получаем за них деньги. На эти деньги покупаем всё необходимое для приготовления прохладительных напитков — и продаём эти напитки в собранных бутылках. Люди выбрасывают эти бутылки, мы их собираем, наливаем их снова и снова продаём. И так до тех пор, пока не станем миллионерами. Ну, что скажешь? Начнем продавать в воскресенье, во время футбольного матча.

Вот как всё было, когда Стаффан набрел на мысль изготовлять разные там соки-воды.

2

В воскресенье денёк выдался на славу. Жарко и тихо. Солнце сияло над Дальбу и сушила глотки. Самая подходящая погодка для сбыта прохладительных напитков. Толпа народу двигалась к стадиону. Если не считать выставок собак и аукционов, футбольные матчи были самым большим событием в нашем Дальбу.

Мы неплохо подготовились. Мы всё излазали, чтобы собрать побольше пустых бутылок. Всего набралось шестьдесят семь штук. Часть мы оставили в залог тёте Лесбор и на эти деньги накупили разных там вещей, необходимых, по-нашему, для приготовления фруктовых прохладительных напитков, ну, там сахар, апельсиновый сок, черносмородинный сок, уксус. Мы вымыли бутылки и наклеили новые этикетки со всякими, как мы считали, соблазнительными для публики названиями. А еще Стаффан приклеил на всякий случай эти свои «по патенту» и «доктор».

Мы не очень-то представляли, какой должен быть состав, решили взять всего понемножку и смешать. У себя в кладовке Стаффан нашёл целый клад. В картонной коробке, под кучей двоякого хлама, оказалось полно бутылок, очень красивых и с яркими этикетками. А названия, например, такие: «Доктор'с Спешиал», «Хайлэнд Квин», «Гранд Дэд», «Бифитер», «Реми Мартен», «Отар». Мы взяли несколько штук, отвинтили пробки и понюхали. Пахло приятно. Стаффан решил, что это как раз то, что нужно. Это придаст нашим напиткам крепость и аромат. Он сказал, что бутылки наверняка отцовские, он их бросил тут, когда бросил семью, так что теперь, конечно, и думать про них забыл. В общем, пора было закругляться, и для полноты картины, мы подлили ещё остатки моей микстуры.

Напитки мы везли в старой детской коляске из клеёной фанеры, меня в ней катали, когда я был ещё грудничком. В коляске мы устроили холодильник, набросав туда льда, чтоб бутылки не нагревались. Жарища была такая, что я бы сам с удовольствием туда залез. Я нёс фанерный плакат на ручке, который мы сами смастерили. «ЦЕЛЕБНЫЕ НАПИТКИ Д-РА ОЛЬССОНА ВДОХНУТ В ВАС НОВУЮ ЖИЗНЬ», — вывели мы на плакате большими синими буквами.

Когда мы явились, первый период уже кончился. Наши ребята проигрывали со счётом 1:2.

— В самый раз пришли, — сказал Стаффан. — Сейчас им как раз может понадобиться что-нибудь подкрепляющее.

Мы протиснулись со своей коляской в толпу красных и потных от жары и волнения болельщиков. Я стал размахивать своим плакатом, и мы заорали во весь голос, чтобы перекричать болельщиков:

— Прохладительное! Вот прохладительное!

Стаффан был прав. Мы явились в самый раз. Народ столпился вокруг нашей коляски.

— Освежающие напитки! Одна крона! — выкрикивал Стаффан, принимая деньги, в то время как я раздавал бутылки.

— Живая водичка! Освежает и омолаживает! Бодрящие напитки! Действуют живительно! — надрывался Стаффан и швырял со звоном кроны в консервную банку.

Публика хватала все подряд — и «Апельсиновый освежающий», и «Брусничный особый», и «Малиновый бальзам», и черносмородинный лимонад «Зверобой». Торговля шла бойко. Мы делали большой бизнес.

— Свеженькие прохладительные! — подстегивал публику Стаффан. — Торопитесь, торопитесь! Кончается!

Напитки быстро кончились. Последнюю бутылку «Зверобоя» купил школьный учитель Травссон, член местного комитета по работе с беспризорными и трудновоспитуемыми и сотрудник отдела народного образования, заместитель церковного старосты и пассивный член местного отделения Комитета по делам спорта, маленький, обидчивый, пузатенький и лысенький человечек. Физиономия у него была багровая, и он всё время вытирал лоб рукавом рубашки.

— Уф! — пыхтел он. — Ну и жарища! Просто пекло!

— «Зверобой» прохлаждает и увлажняет, — сказал Стаффан. — Он утоляет жажду, как горный ручей, и на любой, самой лысой лысине, волосы от него растут, как трава весной.

— Постыдился бы, сопляк! — рявкнул Травссон. — Грубиян паршивый! — Он не выносил, когда говорили про лысины и волосы.

Ну, всё. С делами было покончено. Теперь мы могли спокойно посмотреть матч. Вдруг стадион взревел: Малыш Густавссон забил головой мяч в ворота противника. Счет сравнялся: 2:2.

Атмосфера накалялась, и болельщики охлаждались нашими напитками. Крики и вопли вроде «Давай, давай!» становились всё громче и всё неразборчивей. Одна азартная дамочка, подкрепившись «Малиновым бальзамом», трахнула своей сумочкой «под крокодилову кожу» солидного пожилого господина прямо по голове. Тот в свою очередь повернулся к мужчине сзади и прошипел: «Ну, берегитесь, болван вы этакий!» Мужчина сделал шаг назад и так отдавил ногу какой-то женщине, что та взвизгнула. «Смотрите, куда ставите свои ножищи, хам неотёсанный, — прошипела она раздражённо. — Вот скажу мужу, он вас проучит». Муж перетрусил и попытался улизнуть, но был остановлен свирепого вида верзилой, который сказал: «Стоп! Куда лезете!» В общем, наши напитки вроде бы и правда оказывали живительное действие.

Всего за десять минут до конца матча судья назначил штрафной. Футболист из местной команды Будка Свенссон так здорово обыграл противника, что противник кувырком влетел прямо в объятия публики. С решением судьи никто не согласился.

— Судью с поля! — возмущённо вопили болельщики.

Началась страшная неразбериха. Компания болельщиков, к которой угодил противник, тщедушный правый крайний Пташка Ларссон, ни за что не хотела его отпускать. В этой сумятице на поле вдруг выскочил школьный учитель Травссон.

Он мчался на удивление большими скачками — этакий пузатый лось в тренировочном костюме — прямо к мячу на штрафной площадке. Добежав, он осторожно пнул мяч своим чёрным остроносым ботинком. Мяч покатился, и Травссон, пригнувшись, потрусил за ним.

— Глядите, как надо играть! — крикнул он удивлённым зрителям.

— Давай, Лысый, давай! — заорал Стаффан.

Судья сначала даже не понял толком, что происходит. Потом встрепенулся и засвистел что есть силы в свой свисток, а судьи на линии бестолково замахали своими флажками — будто замигали ошалевшие семафоры. Но Травссон раз и навсегда решил показать народу, всем этим малограмотным шведским судьям, шведскому союзу футболистов, а также — чем чёрт не шутит! — вербовщикам из знаменитых европейских команд «Шеффилд Юнайтид», «Лидс» или «Кайзерлаутерн», что такое настоящий футбол. Он легко обыгрывал невидимых противников, на хорошей скорости — хотя и не очень устойчиво — продвигался к центру поля, сильными ударами посылал мяч вперед. Болельщики вопили от восторга и хлопали в ладоши.

— Финт, Лысый, финт! — закричали ему, когда судья его догнал.

Но тут уж было не до финтов. Судья вцепился в него обеими руками.

— Пусти! — крикнул Травссон. — Вцепился как клещ.

— Долой судью! Судью с поля! — орали болельщики.

Но судья и не думал его отпускать. Чтобы как-то освободиться, Травссон схватился за резиновый пояс на чёрных трусах судьи, сильно оттянул и отпустил. Резинка хлопнула судью по животу, судья сморщился, но рук не разжал. Травссон ещё раз оттянул резинку. Как всем известно, резинка на поясе — не очень-то надёжная штука. Вот она и лопнула. Судья отпустил свою жертву, когда почувствовал, что его элегантные чёрные трусы сползают.

Травссон продолжал продвигаться к вратарской площадке противника. Защитник Тыква Нильссон предпринял попытку задержать его, но Травссон сделал обманное движение влево, обошёл защитника справа и оказался один на один с вратарём. Удар! — и мяч влетел прямо в верхний левый угол. Тут уж не помогли бы никакие прыжки, броски и падения. Против такого результативного форварда, как Травссон, никакому вратарю было не устоять. У Травссона удар был смертельный.

Стадион ревел.

— Матч окончен! — закричал судья. — Всё, конец! Гол недействителен! Не засчитывается!

Когда болельщики ринулись на поле качать Травссона, мы сразу же ушли. Мы и не подумали собирать брошенные бутылки. Не к спеху, подождёт. Денег у нас и так было больше, чем надо. Я положил наш плакат в коляску. Меня немножко беспокоило, не начались бы какие разговоры насчёт состава наших прохладительных напитков. Они оказались что-то уж чересчур живительными.

— Чокнутый всё же народ эти болельщики, — сказал Стаффан.



— Да уж, — сказал я.

— Зато каков бизнес, а? Просто блеск! — сказал Стаффан.

— Да уж, — сказал я. — Бизнес ничего себе.

— Теперь, наверно, сможем даже купить новый поводок нашему Могиканину, — сказал Стаффан.

На обратном пути нас обогнал какой-то велосипедист. К спутанным волосам у него прилипла лепёшка грязи. А лицо было такое напряжённое, будто он изо всех сил старался не упасть.

— Не иначе, с футбола, — усмехнулся я.

3

Лампа замигала в окошке. Два коротких и один длинный.

Если б где-нибудь поблизости была какая-нибудь башня с часами, они пробили бы сейчас ровно одиннадцать ударов. И если б в эту ночь светила полная луна, а где-нибудь поблизости была стая волков, они все как один стали бы выть, задрав морды к чёрному небу, усеянному звёздами и летучими мышами.

Но всё было тихо в этот час, когда я увидел сигналы Стаффана. Слышалось только мирное посапывание Лотты. Я на цыпочках подбежал к окну и просигналил в ответ: «Вас понял. Одеваюсь».

Не заснуть до одиннадцати оказалось не трудно. Я лежал в слушал разговоры на кухне. Они, как я понял, планировали какую-то там демонстрацию у себя на фабрике.

Я почувствовал даже смешную ребяческую гордость. Если б я не сбежал, Оскар с Евой, может, и не вели бы сейчас всех этих разговоров со своими товарищами с фабрики, думал я. Потом я представил самого себя в роли неустрашимого народного вождя. Вот я стою перед народом — в пижаме, в кепке и с бородой — и держу речь. «Товарищи! — говорю я. — Час настал! Проснитесь!»

Тут я услышал голос Евы.

— Нет, мне это наконец надоело! — говорила она возмущённо. — Я, выходит, не в счёт. Вари вам кофе, подавай вам пиво — и всё. А я ведь как-никак тоже там работаю, наравне с вами. Могли бы, кажется, понять своими тупыми башками. Чего вы мне рот-то затыкаете? Не хотите даже выслушать!

— Почему же не хотим, очень даже хотим. Откуда ты взяла? Успокойся, пожалуйста.

— Знаю я, как вы хотите! — фыркнула Ева. — Но ничего, голубчики, теперь уж вам придётся.

Потом они перешли в гостиную, и мне было уже не слышно, про что они там дальше говорили. А потом в доме стало тихо. Гости ушли, и Оскар с Евой легли спать.

Я стал ждать условленного сигнала. И вот лампа в окошке замигала. Я быстро оделся. Прошёл на цыпочках к окошку, поднял раму и бесшумно залез на подоконник. В темноте передо мной маячили две смутные тени. Одна тень — это был Стаффан, а рядом кто-то низенький и толстый. Этот низенький и толстый налетел на меня, как только я спрыгнул на клумбу, и ткнулся мне в ноги.

— Хрю-хрю, — ласково сказала тень.

Это был Последний-из-Могикан. Я наклонился и легонько пошлёпал его по пятачку. Давненько мы не видались. Он стал совсем красавцем.

— Привет, старик! — сказал я ему. — Ну, сейчас поглядим, воспитанная ли ты свинья. Можно ли пускать тебя в хорошее общество. Ничего, не робей, держи хвост крючком!

— Вообще-то не мешало бы надеть на него костюм с галстуком, — шепнул мне Стаффан.

Этой ночью мы задумали поучить нашего Могиканина, как вести себя в приличном обществе. Мы решили познакомить его с породистыми псами Голубого. Стаффан считал, что это очень важно. Если не дать ему возможности познакомиться с собаками ещё до выставки, он там наверняка будет нервничать и, чего доброго, осрамится, взъевшись на какую-нибудь шавку-моську. А это здорово снизило бы его шансы на победу.

Последний-из-Могикан культурненько семенил рядом. Иногда Стаффан покрикивал: «К ноге!» — и наш Могиканин послушно выполнял команду. Мы неторопливо спускались к посёлку. Было тихо и темно, свет везде погашен. Стаффан прихватил с собой рюкзачок «со всякой там мелочью, которая всегда может пригодиться».

Мы дошли без приключений, только один раз нам навстречу попалась машина. Мы не хотели, чтоб нас кто-нибудь видел, поэтому спрыгнули в канаву и залегли там. «Лежать!» — сказал Стаффан Могиканину, и тот моментально распластался на земле, как лепёшка. Большие успехи сделал наш Могиканин!

Когда мы подошли к калитке виллы Голубого, мне стало как-то не по себе. Неужели и правда не побоимся? В прошлый раз ничего хорошего из этого не вышло. А ведь тогда был день и солнце светило. А сейчас вон какая темнотища. И на небе лохматые тучи — будто чёрные великаны с седыми волосами. И тихо-тихо — будто великаны там над нами затаили дыхание. В такие вот именно ночи могильщики, привидения и одноногие бандиты с деревяшками назначают свидания на кладбищах.

Калитка была заперта — толстенная цепь и висячий замок. А забор был слишком высокий — с нашим Могиканином через такой не перелезешь.

— Вот чёрт! — сказал я, но в душе даже обрадовался, что наши планы сами собой расстроились: теперь можно было со спокойной совестью повернуть назад.

— Задачка для дошкольников, — сказал Стаффан, осмотрев замок. — «Оптимус», размер — средний.

Он порылся в своём рюкзачке и вытащил какую-то изогнутую железяку. Всунул эту штуковину в отверстие для ключа и поковырялся. Вдруг что-то щёлкнуло, и замок открылся.

— Видал? — ухмыльнулся он с довольным видом.

Я молчал. А про себя ругал последними словами всех этих бездарных идиотов, которые делают такие халтурные замки. Ничего не попишешь, думал я, придётся теперь как ни в чём не бывало тащиться за ним на верную гибель. Наверняка ведь нарвёмся на неприятности. Чует моё сердце. Так какого же лешего, спрашивается, я сразу не отказался? Почему не сказал Стаффану, что не хочу в этом участвовать? Почему всегда так получается, что Стаффан проворачивает всякие там свои идеи — я же просто тащусь за ним, как верный пёс? Когда я сбежал и был один, мне приходилось решать всё самому. Я был самостоятельный человек. А теперь? Как Стаффан — так и я.

С другой стороны, случись что — я бы опять к нему первому побежал. Он всегда умел найти выход даже из самых безвыходных положений.

Калитка со скрипом приоткрылась. И вот мы, значит, залезли ночью в чужой сад. Фонарики наши мы погасили. Повсюду лежали тени — от кустов, от живых изгородей, от деревьев и штакетника. А мне повсюду чудились какие-то жуткие существа. И никаким героем я себя уже не чувствовал. Хотя вообще-то у героев, может, тоже сохнет во рту и мурашки бегут по спине, а в животе будто сидит холодная лягушка. Может, они просто виду не показывают.

Мы крадучись пробирались через сад. Собаки, как говорил Стаффан, содержались за проволочной оградой рядом с домом. Наш Могиканин шагал, задрав пятачок к небу, будто решил посмотреть, какая будет погода. Вид у него был ужасно важный. Мне в ботинок попал камешек. Пока я снимал ботинок, Стаффан с Могиканином ушли вперёд. Мне хотелось крикнуть, чтоб они подождали, но я героически сдержался.

Я на цыпочках побежал за ними. И вдруг столкнулся нос к носу с каким-то огромным человеческим существом! Рот у существа был искривлён в насмешливой ухмылке. Оно уставилось на меня жуткими пустыми глазами и явно собиралось заколоть меня копьём. Я в страхе отскочил и ударился о столб с большущей уродливой вазой наверху. Столб покачнулся, и ваза с диким грохотом рухнула на землю — наверно, перебудила весь поселок.

Всё пропало! Лучше бы уж этот проклятый кувшин одним ударом размозжил мне голову! Я валялся на земле как дурак и не мог двинуться с перепугу. А существо и пальцем не шевельнуло. Тогда я присмотрелся получше и понял, что это никакой не человек. А просто одна из этих дурацких садовых статуй Голубого — толстая женщина с копьём в руке. Когда я подполз поближе, я увидел внизу надпись: «ДИАНА НА ОХОТЕ». А я-то, лопух, принял эту тётку за привидение. Почему я оказался таким трусом? Как меня угораздило трахнуть этот уродский горшок?

В доме зажёгся свет. Открылось окно, и высунулась чья-то голова.

— Кто там? — прорычала голова злющим голосом.

Ни у Стаффана, ни у Последнего-из-Могикан, ни у меня отвечать на этот вопрос никакого желания не было. И эта самая Диана, естественно, тоже промолчала.

Мы затаились, прижавшись к земле, как полевые мыши, учуявшие в воздухе шайку голодных разбойников-филинов. Прошла, казалось, целая вечность, пока голова скрылась и свет в окошке погас. Я перевёл дух и подполз на четвереньках к Стаффану.

— Ты что, сдурел? — прошипел он. — Прямо слон в посудной лавке.

— На меня напала статуя, — объяснил я.

— Придётся быть вдвойне осторожными, — прошептал Стаффан. — Они теперь наверняка будут начеку.

Вообще-то, по-моему, Стаффану очень даже нравилось, что стало вдвойне опасней. Так было увлекательней, а Стаффан был просто помешан на «увлекательности». Прямо болезнь какая-то. Псих ненормальный, подумал я.

Мы, как индейцы, бесшумно пробирались через этот чёртов сад, который для меня лично был всё равно что смертоносные джунгли, битком набитые скорпионами, гремучими змеями и ядовитыми растениями. Стаффан обвязал морду Могиканина своим шарфом, чтобы тот не выдал себя. Я старался не дышать.

Наконец мы добрались куда надо.

Собаки были внутри загородки из металлической сетки. В углу стояли две собачьи будки. Когда мы подошли к сетке, из будок выскочили датские доги Голубого, они уже собирались лаем предупредить хозяев о непрошеных гостях.

— Ну, ну, спокойно, — внушительно сказал Стаффан. — Это же я, разве не видите?

Странно, чтоб кто-нибудь мог успокоиться при виде Стаффана! Обычно наоборот: при одном его появлении все начинали беспокоиться. Но оказалось, что Стаффан провёл большую подготовительную работу. Он уже давно познакомился с собаками и таскал им всякую еду. И сейчас он вытащил из кармана два замусоленных куска сахара и просунул им через сетку.

— Я обмакнул их в мамино лекарство от нервов, — сказал он, — чтоб не нервничали.

Псы быстро заглотали сахар, виляя длиннющими хвостами и благодарно поскуливая. Стаффан принялся изучать затвор на дверце в ограде. Наверное, он оказался не сложнее, чем на калитке, потому что чуть он только ковырнул своей железякой — и дверца открылась. Кто желает заглянуть к тиграм в клетку? Пожалуйста! Настоящий герой, тот, конечно, не стал бы долго думать, а подошёл бы себе спокойненько прямо к лютой тигре Бисмарку или к лютой тигре Гераклу, раздвинул слюнявую пасть и сунул бы туда свою бездумную башку. Но про себя-то я уже знал, что никакой я не герой.

— Ну, а теперь что? — спросил я.

— Запустим туда нашего Могиканина, — сказал Стаффан. — Пусть познакомится с этими симпатягами.

Я тут же представил, как нашего старого, доброго Могиканина рвут на куски клыки этих зверюг, и поднял с земли какую-то палку. Нет, я не дам его просто так растерзать, подумал я.

— Ладно, тогда и я с ним, — решительно сказал я.

Я сам удивился своей храбрости. Но когда я пролез внутрь, я почувствовал, как по спине у меня побежали мурашки, а в волосах тоже будто закопошилась целая куча муравьев. Стаффан стоял на страже. Сначала всё шло нормально. Последний-из-Могикан вежливо обнюхал собак, а потом направился к их мискам — посмотреть, нет ли чего съедобного. Огромные псы его нисколечко не смущали. Он чувствовал себя в гостях у этих громил ну прямо как дома.

Всё было бы хорошо, если б одному из псов не вздумалось поиграть с моей палкой, он подпрыгнул и куснул её.

Последний-из-Могикан, видно, подумал про него что-то плохое и с визгом кинулся на мою защиту. Шарф с его морды ещё раньше свалился. Ну и началось! А самое ужасное, что эти психи подняли дикий лай. Я увидел, как в доме зажёгся свет.

— Быстро! — крикнул Стаффан. — Сматываем!

Я выскочил из загородки, а следом за мной наш Могиканин и оба пса. Последний-из-Могикан мчался по саду, как дикий кабан по лесу, оставляя на своём пути отметины — потоптанные растения, опрокинутые колышки для цветов, сломанные ветки и помятые кусты. Псы лениво шли по следу — им скоро надоело и они решили прилечь вздремнуть и посмотреть свои собачьи сны про мозговые косточки, про родословные и про трусих-кошек. Нервноуспокаивающее Стаффановой мамы было, как видно, из сильных.

Стаффан окликнул Последнего-из-Могикан, и тот сразу подбежал и улёгся у его ног. Я увидел, что дверь в доме открылась. И появился Голубой — в ночной рубашке, в шлёпанцах и с всклокоченными волосами. В руках он держал допотопную двустволку. Он посмотрел вокруг, но в темноте мы ему были не видны. Стаффан тихонько надел на поросёнка ошейник с поводком.

— Что будем делать? — спросил я шёпотом. — Удирать?

— Не успеем, — прошептал мне Стаффан в ответ. — До калитки не добежать, а через забор с ним не получится.

Он выудил из своего рюкзачка какую-то фуражку и надел её. Ещё он вытащил длинный чёрный плащ. Чего только у него не было в этом самом рюкзачке — наверное, на все случаи жизни.

— Мне придётся залезть к тебе на плечи, — прошептал он. — Выдержишь?

— Наверное, — сказал я.

Он сел мне верхом на плечи и застегнул плащ. Я был теперь нижней частью Стаффана — живот и ноги.

— Директор Швальквист! — услышал я его голос сверху. — Это вы?

— Директор Вальквист, — поправил его Голубой. — А вы кто такой? И что вы здесь делаете?

— Я комиссар Айсберг, — сказал из темноты Стаффан грубым голосом. — Позвольте узнать, есть ли у вас разрешение на этот вот мушкет?

— Да, разрешение у меня имеется, — сказал директор обиженно. — Но, может быть, вы мне всё-таки ответите, что вам понадобилось ночью в моём саду?

— Долг службы. Ночной обход, — пробасил Стаффан. — И должен сделать вам несколько серьёзных замечаний, директор Вальквист. Запоры на калитке весьма неудовлетворительны. Очень низкое качество. А также я обратил внимание на недозволенные шумы. В ночное время положено соблюдать тишину. Слишком много визгу, разрешите вам заметить. Просто до безобразия.

— Вот именно поэтому я и вышел, — сказал директор раздражённо. — Уж не думаете ли вы, что это я сам визжу здесь по ночам, как свинья?

— Откуда мне знать, — проворчал «комиссар Айсберг». — всякое, знаете, бывает. Чудачества, знаете ли… Спокойно, Зорро, спокойно, — продолжал он и наклонился к Последнему-из-Могикан.

Вот уж чего ему не следовало делать. Он потерял равновесие и рухнул на землю.

Полицейский комиссар Айсберг вдруг разломился пополам и превратился в двух мальчишек. А полицейская ищейка Зорро, гроза преступников, превратилась вдруг в обыкновенную хрюкающую свинью. Директор на секунду остолбенел. Он был похож на лунатика, которому привиделся какой-то кошмар. Стаффан сделал попытку удрать, но запутался в своём плаще, и Голубой настиг его, ухватил за шиворот и стал трясти изо всех сил. Сам я улизнул.

— Что всё это значит? — слышал я возмущённый голос Голубого. — Что вам тут надо?

— Проверка газа, — попытался ещё выкрутиться Стаффан. — Надо снять показания счётчика.

Но дальше врать уже не имело смысла. Последний-из-Могикан ткнул своим пятачком Голубого, которому, видно, не очень-то нравилось, чтоб его пихали всякие там свиньи.

— Опять эта свинья! — прорычал Голубой. — Она меня с ума сведёт! Наконец-то ты мне попалась, голубушка! Теперь уж не уйдёшь. Заявлю на тебя в полицию, и пусть тебя арестуют и судят.

Когда я обернулся, я увидел, что Голубой уводит их обоих под конвоем. Мне сейчас легче лёгкого было удрать — перемахнул бы через забор, прибежал домой и залез с головой под одеяло. Но я повернул назад. Как-то само собой получилось. Мне, конечно, вовсе не улыбалось попасть в лапы этому болвану. Но я просто не мог иначе. Не мог я предать Стаффана.

Я подошёл прямо к Голубому. Я дрожал от страха, будто какой жалкий воришка. Самый обыкновенный, подленький такой страх. У меня даже в висках стучало. Я сглотнул, чтобы успокоиться. Надо было показать, что я нисколечко не боюсь. Подумаешь!

— Тогда забирайте уж и меня заодно, — сказал я ему. Между прочим, и видик же у вас в этой рубахе!

Директор привёл нас к сараю в углу сада.

— Дожидайтесь тут теперь полиции, — сказал он. — И по смотрим, что скажут ваши родители, когда узнают про ваши подвиги.

Он втолкнул нас в сарай и закрыл его на засов. Внутри было тесно, затхло и противно, полно всякого хлама и садовых инструментов. Стаффан достал свой фонарик и посветил вокруг.

— Приятное местечко, — сказал он. — Сюда бы ещё десяточек крыс, немножко пауков-птицеедов, змей, вшей, пиявок — и полный порядок.

«ЧАС ВОЗМЕЗДИЯ ПРИДЕТ», — вывел он большими буквами на двери.

4

Нам пришлось проторчать в этом сарае, пока за нами не пришли из полиции. Вообще-то удрать отсюда ничего бы не стоило, утверждал Стаффан. Способов много: открыть через щель засов, сделать подкоп, пропилить дыру в стене, заманить сюда директора и стукнуть его по голове чулком, набитым землёй. Но, сказал он, просто жалко удирать, когда раз в жизни попал наконец в настоящее приключение. Я не очень-то понимал, чему тут радоваться, но согласился с ним просто потому что устал от всего этого.

В общем, чтобы не терять зря времени, мы стали придумывать, что нам говорить полиции. Самое главное, сказал Стаффан, чтобы наши показания не расходились. Если мы будем говорить по-разному, это обязательно вызовет подозрения и ухудшит наше положение. В одном я с ним согласился — ни в коем случае нельзя выдавать настоящую цель нашего похода в сад к Голубому. Нельзя было даже упоминать про дрессировку Последнего-из-Могикан — а то ещё не разрешат участвовать в выставке.



Хочешь не хочешь, а без вранья не обойтись. А правдоподобное враньё — штука хитрая, тут всё должно быть очень хорошо продумано.

В конце концов, мы решили сказать, что мы для закалки вышли прогуляться ночью — а вдруг к тому же обнаружим какого-нибудь нарушителя! — и тут нам встретился заблудившийся поросёнок. Мы, как сознательные граждане, моментально бросились следом за ним, чтобы поймать его. Он юркнул от нас через открытую калитку в сад к директору Вальквисту, где наткнулся на какое-то садовое украшение, и в результате сверху упала большая ваза и чуть не угодила ему в голову. Ужас! Ведь от него могла остаться одна отбивная! Поросёнок, конечно, перепугался, стал метаться по саду и в темноте натыкался иногда по ошибке на кусты и цветы. Наконец нам удалось изловить и успокоить поросёнка, и как раз в это время вышел директор Вальквист. Он, как видно, принял нас за грабителей, которые залезли к нему в сад, потому что запер нас в тёмный и затхлый сарай. Мы даже побоялись протестовать, потому что директор был очень раздражён и всё время чего-то там возился со спусковым крючком своей двустволки. И это несправедливо, что он так жестоко поступил с нами, ведь мы сделали что могли, чтобы уберечь его собственность и изловить поросёнка.

И Стаффану, и мне очень понравилась сочинённая нами история. Правдоподобно, просто и складно. А мы сами выступали в ней чуть ли не героями. Было очень даже уютно сидеть вот так в этом захламлённом сарайчике и сочинять всякие небылицы. Особенно когда Стаффан вытащил из своего рюкзачка колбасу, хлеб и термос с какао. Начался дождь. По крыше барабанило, и дощатые стены скрипели от ветра.

Кажется, век бы сидел вот так в темноте, сочинял всякие правдоподобные небылицы и слушал дождь и ветер. Не помешали бы даже одна-две мышки. Прошло порядочно времени, пока к нам явился полицейский. Он, наверно, только разоспался, когда ему позвонил директор. К тому времени, когда он, наконец, открыл дверь и выпустил нас, мы успели как следует разукрасить нашу историю. Полицейский был заспанный, хмурый и промокший.

— Наконец-то. — недовольно проворчал Стаффан. — Ничего себе методы — сажать ни в чём не повинных детей в такую вот каталажку!

— Разговаривать будете потом, — буркнул полицейский. — В участке.

В участке нас держали совсем недолго. Мы говорили, а полицейский что-то там записывал, иногда бурчал что-то себе под нос, то и дело отправляя в рот ложечку желе из пакета в ящике стола и бросая тоскливые взгляды на шахматную доску с нерешённой шахматной задачей. Мы со Стаффаном говорили всё, как было условлено. И полиция, кажется, верила каждому нашему слову. Мы оба горько жаловались, как несправедливо и жестоко поступил с нами директор. Ещё бы чуть-чуть — и нас могли бы просто пристрелить, говорили мы. И ещё неизвестно: может, мы заболеем воспалением лёгких, просидев столько времени взаперти в этом холоднющем сарае, в котором гуляли сквозняки, а с крыши так и текло.

Мы до того жалобно всё расписывали, что даже сами себя стали жалеть. В общем, всё кончилось тем, что директору пришлось просить у нас извинения, хотя ему, понятно, ужасно не хотелось. Он даже дал нам на прощание по десятке за все наши незаслуженные обиды. Ну, и жаловаться ему, выходит, было больше не на кого, кроме как на Последнего-из-Могикан. Вот как получилось, что нашего Могиканина потащили в суд.


Но перед судом предстал вовсе не поросёнок, а Бродяга. Ну кто бы мог подумать?

Это лишний раз доказывает, что просто невозможно предугадать, к чему может привести то, что ты делаешь. Случайности могут быть любые. Поставишь, например, ведро с водой повыше на лестницу, ну, просто чтоб птицам было где купаться, — и тут же какой-нибудь недотёпа обязательно споткнётся о лестницу и опрокинет всю воду на себя. Или поставишь мышеловку в самое укромное местечко — и пожалуйста, уже какой-нибудь тип, будто назло, сунул туда ногу и орёт как зарезанный. Или всего-навсего спрячешь красивый камушек в пакет с рисом — и он обязательно окажется в каше, и кто-нибудь, уж конечно, сломает себе вставной зуб. Ну, прямо как нарочно! Я уверен, что весь мир мог бы полететь в тартарары только из-за того, что какой-нибудь ребёнок сорвал бы на лужайке какой-нибудь цветочек.

Когда до нас дошло, что за наши дела придётся теперь отвечать Бродяге, мы предложили, что мы пойдём опять в полицию и всё объясним. Расскажем всё, как было, и что это мы всё натворили, а поросёнок и Бродяга невинны, как ягнята. Но Бродяга сказал, чтоб мы и не думали туда ходить. Во-первых, он вовсе не желает упускать такой случай. А во-вторых, нам бы всё равно не поверили. «Правда иногда больше похожа на ложь, чем сама ложь», — сказал он, весело щурясь. Он, похоже, даже рад был, что его вытащили на этот суд. Да и Оскар с Евой почему-то отнеслись ко всему довольно спокойно.

А я уж чего только себе не представлял — я ужас как волновался. «Они просто сдерут с тебя шкуру живьём, — сказала мне Лотта, когда я ей всё рассказал. — И у меня больше не будет братика», — прохныкала она и состроила такую рожу, что смотреть жутко. Это, понятно, не могло меня успокоить. Я боялся, что всё опять станет, как прежде, начнутся ссоры, и опять они будут меня презирать. Но я зря боялся. Ева и Оскар сказали, что Бродяга прав. Мне даже показалось, что они чуть ли не в восторге от моих «подвигов». Я ничего не понимал.

Слух о новом нашествии Последнего-из-Могикан на директорский сад и о вызове Бродяги в суд распространился в Дальбу с быстротой лесного пожара. Все только про то и говорили. Говорили, будто прокурор пытался убедить директора Вальквиста не возбуждать дела, но директор упёрся на своём. Для него наш добряк Могиканин был воплощением всего зла на земле. Будь его воля, он бы быстренько превратил «злодея» в ветчину, заливное из свиных ножек, ещё раз в вотчину, в копчёную колбасу и в сочные отбивные. Он считал, что Последний-из-Могикан — социально опасная личность, что он особо опасен для женщин и детей, что он не лучше бешеной собаки и что его надо просто-напросто пристрелить. Говорили даже, будто директор жаловался, что поросёнок пытался цапнуть его за ногу. Некоторые считали, что директор потому так беснуется, что это поросёнок Бродяги, а Бродягу Вальквист просто терпеть не может, с тех самых пор невзлюбил, как Бродяга работал у него на фабрике. Кое-кто считал, что директор просто делает из себя посмешище. И находились, по-моему, люди, которые получали от этого удовольствие.

Суд был назначен на пятницу после обеда. Это было последнее судебное заседание перед летними каникулами, а потом весь суд должен был разъехаться кто куда — отдохнуть, покупаться и позагорать. Публики собралось — не протолкнуться. Со стен на нас смотрели с портретов старые уездные судьи. Лица у них у всех были ужасно кислые, они бы, по-моему, с удовольствием показали всему этому сборищу язык. На возвышении за длинным столом посередине сидели судья и присяжные. Слева, ближе к публике, за особым столом — прокурор и директор. Справа за таким же столом должен был сидеть Бродяга. Мы со Стаффаном уселись рядышком. Сердце у меня прямо готово было выскочить, даже в ушах отдавалось. А вдруг Последнего-из-Могикан приговорят к смерти?! Вдруг Бродяга загремит в тюрьму?!

— Вызывается обвиняемый Лейф Андерссон! — торжественно объявил судья.

— Я боюсь, — шепнул я Стаффану на ухо.

— Да ну, брось, — сказал Стаффан ободряюще. — Ничего страшного. Если Бродяга попадёт в тюрьму, мы уж как-нибудь сумеем его вызволить. Ну, а нашему Могиканину ничего не грозит, покуда я жив.

Когда вошёл Бродяга, публика оживилась. Рядом с ним вышагивал Последний-из-Могикан — пятачок вверх, хвост крючком. В публике засмеялись, даже присяжные и хмурые старики на портретах и те повеселели. Один только директор Вальквист не веселился. Он громко и презрительно фыркнул.

— Попрошу тишины! — повелительно сказал судья. — Что это значит, господин Андерссон? С животными в это помещение вход воспрещён.

— Я подумал, что самое лучшее прихватить его с собой, чтобы господин судья и уважаемые господа присяжные могли своими глазами убедиться, похоже ли это животное на хищника-людоеда, — вежливо объяснил Бродяга.

— Сидеть! — скомандовал он Последнему-из-Могикан. — И дай лапку судье.

Последний-из-Могикан уселся, к всеобщему восторгу, на задние ноги, поднял правую переднюю и замахал ею в воздухе. Судья перегнулся через стол. Я подумал: сейчас протянет поросёнку правую руку. Но он ограничился тем, что велел швейцару вывести животное в приёмную. Я испугался, что Последний-из-Могикан рассердил судью и только напортил всё Бродяге.

Бродяга уселся за свой стол, и суд начался. Прокурор, маленький седой человечек в чёрном костюме и со вставной челюстью, произнёс обвинительную речь. Слюна так и брызгала у него изо рта. По-моему, это было очень противно. Но директор смотрел на него с удовольствием.

— Итак, данная свинья, принадлежащая Лейфу Густаву Андерссону, причинила значительные повреждения насаждениям в саду директора Вальквиста. Она же, кроме того, вела себя угрожающе в отношении директора. Следует считать доказанным, что названная свинья тем самым выказала легко возбудимый и агрессивный нрав, каковой может быть квалифицирован как социально опасный. Обвинение поэтому настаивает, во-первых, чтобы свинья была умерщвлена, во-вторых же, чтобы ответчик был приговорён к возмещению истцу убытков, причинённых данной свиньёй. Всякому владельцу свиньи надлежит осуществлять соответствующий надзор за своим животным и следить, чтобы оное не причиняло вреда чужой собственности. Ответчик Андерссон со всей очевидностью пренебрёг этим своим гражданским долгом.

Я ни черта не понял из того, что он сказал. Что-то страшное, непонятное и жутко учёное. Наверно, надо очень долго учиться, чтобы научиться говорить так непонятно, подумал я.

Я совсем скис, потому что главное я всё же понял: что Последний-из-Могикан должен быть умерщвлён. Что же теперь говорить Бродяге, подумал я. И что тут вообще можно сказать? За окном светило солнце, и покачивалась еловая ветка. Выпрыгнуть бы в окно — и делу конец. Я прямо задыхался — такая там была духотища и затхлость, да ещё вся эта запутанная трепотня…

Я не очень хорошо запомнил, что говорил Бродяга, зато хорошо помню, как он говорил. Он говорил медленно, негромко, с остановками, будто старался подыскать самые точные слова, раз уж ему дали высказаться. Он сидел согнувшись, чуть ли не сгорбившись, уронив на стол свои не привыкшие к безделью корявые руки. Он был похож на великана из детской сказки.

— Не знаю, какие тут ещё нужны слова, — сказал он. — Вы сами видели поросёнка и сами могли убедиться, кидается ли он на людей. Скажу только одно. Если б я даже очень захотел, мне при всём старании не удалось бы заставить его укусить директора не то что за ногу, а даже за мизинец.

Дальше он сказал, что оно, конечно, правда, поросёнок действительно опрокинул нечаянно какой-то там горшок. И он действительно потоптал кое-какие цветы, это он признаёт. Но бывают, сказал он, совсем другие свиньи. Свиньи, которые вовсе не нечаянно, а очень даже сознательно вредят и разрушают гораздо больше, но их почему-то за это не судят и не заставляют расплачиваться за совершённые преступления. Есть такие свиньи, которые загрязняют целые озёра, сводят на нет целые леса, которые отравляют воздух, которым мы дышим. Почему же их-то за это не судят, не штрафуют? Разве это справедливо? Неужели несколько потоптанных цветков, которые вырастут снова на следующий год, важнее для нас, чем целые озёра и реки? Неужели какая-то там ваза — большая ценность, чем воздух, которым мы дышим?

Дальше Бродяга сказал про эту самую социальную опасность: что будто бы его поросёнок опасен для человека. Директору показалось, сказал он, что поросёнок хочет укусить его за ногу, когда тот всего-навсего ласково пихнул его своим пятачком. А ведь есть свиньи, которые ежегодно делают множество людей глухими, которые заставляют их дышать вредными отходами и пылью и портят им лёгкие, которые заставляют их стоять у опасных машин, где сплошь и рядом происходят несчастные случаи. Как вы на это посмотрите?

Судья и прокурор несколько раз пытались остановить его. «Ближе к делу!» — восклицали они.

— Просьба к господину Андерссону придерживаться в своём выступлении сути дела, — сказал судья строго.

Но Бродяга всё равно сказал всё до конца. Директор Вальквист готов был, по-моему, его растерзать — да никакая на свете домашняя свинья не способна на такую злобу, разве что дикий кабан. Я понял, что Бродяга говорил про него. Я вспомнил, что рассказывали мне Оскар с Евой про эту их фабрику. Я видел, что и другие тоже поняли. Все слушали Бродягу очень внимательно.

— Здорово он ему выдал. — сказал я Стаффану. — Заткнул небось рот.

— Там видно будет, — процедил Стаффан.

Я был уверен, что Бродягу оправдают. Ведь даже мне, хоть я и не понял ни слова из речи прокурора, даже мне было яснее ясного, что смешно и глупо было бы осудить Бродягу за то, что Последний-из-Могикан попрыгал немножко в директорском саду, когда за гораздо худшие вещи никто никого и не думает судить. Ну, что такое какая-то разбитая ваза, по сравнению с испорченным здоровьем?

Если даже я это понимал, то уж таким ученым людям, как присяжные и судья, решить эту задачку было, конечно, раз плюнуть.

Объявили перерыв, чтобы судья и присяжные могли обсудить, какое вынести решение. Потом они вернулись в зал. Судья торжественным голосом прочитал, что они там вместе решили. Бродягу приговорили к штрафу, и ещё он должен был заплатить директору за всё, что попортил тому поросёнок. Вот и верьте после этого в закон и кодекс!

Я ужасно расстроился и прямо тут же подбежал к Бродяге, вытащил директорскую десятку и отдал ему.

— Это тебе на штраф, — сказал я.

И Стаффан отдал ему свою. Бродяга удивился, но деньги взял и улыбнулся нам. У него был такой вид, будто он и не рассчитывал, что обойдётся без штрафа.

— Спасибо вам, — сказал он.

— Молодцы, ребята! — крикнул какой-то мужчина из публики.

Он тоже подошёл к Бродяге и вытащил свой бумажник. А за ним выстроилась целая очередь. И все весело вытаскивали деньги. И скоро на столе лежала уже целая куча бумажек и мелочи. Хоть моя вера в закон и пошатнулась, зато укрепилась вера в человеческую доброту.

— Мне всё же думается, проиграл директор это дело, — сказал Бродяга. — Лично мне так кажется.

Из приёмной послышалось хрюканье Последнего-из-Могикан. Он остался в живых. И это было самое главное.

5

Бывают же на свете приятные пробуждения. Можно проснуться от того, что с проехавшего мимо грузовика свалился прямо тебе под окно ящик с ореховыми пирожными, шоколадными кексами, тянучками и ромовыми бабами. Можно проснуться от запаха сирени и крапивы и вспомнить, что именно на сегодня назначена поездка за город и купание.

В то утро Оскар тихонько потряс меня за плечо. Он ещё не добрился, и на лице у него будто выросла белая борода. Видик был довольно дурацкий, и я почувствовал, как меня разбирает смех.

— Вставай, — сказал он тихонько.

— Зачем? — поинтересовался я.

— Затем, что пора собираться в дорогу и ехать.

— Куда это?

— Не задавай лишних вопросов.

— Почему это мне нельзя задавать лишних вопросов?

Ева уже убежала на работу, а Лотта была у подружки, где её оставили ночевать. Оскар взял сегодня выходной. Я одевался, а он насвистывал в ванной бодрый мотивчик, фальшиво и весело. Мы быстренько позавтракали. Свой бутерброд с яйцом я дожевал уже в машине.

— Зубы почистил? — спросил Оскар и включил зажигание.

— Ой, забыл, — сказал я.

— Я тоже! — сказал Оскар радостно.

Небо было ясное-ясное. Голубое озеро так и сверкало, будто кто-то посыпал его сверху золотыми стружками. Если б не скрежет нашего «деда», то, наверное, можно было бы услышать голоса множества птиц. Если б Оскар так не дымил своими сигаретами, то, наверное, можно было бы почувствовать запах цветов и трав. И, возможно мы бы даже увидели каких-нибудь зверушек, если б только Оскар прекратил своё фальшивое пение, которого, конечно, не могли выдержать их чуткие уши.

Но какое всё это имело значение? Мне и так было весело и интересно, и Оскару, по-моему, тоже. Я высунулся из машины и глядел на знакомые места — на дома, которые я видел уже тысячу раз, на деревья, по которым я лазал или с которых сбивал яблоки, на фонарные столбы, которые я обстреливал снежками и камешками. Всё было будто заново покрашенное. Листья на деревьях были ярко-зелёные, черепичные крыши ярко-красные, а развешанные во дворе одного домика простыни, штаны и рубашки полоскались на ветру белоснежным парусом.

Оскар завернул в какой-то гараж неподалёку от фабрики. Там мы сменили нашего дряхлого «деда» на грузовик, которому, по-моему, тоже пора было на свалку. Оскар сказал, что взял его на прокат у одного своего товарища по работе. А больше он ничего мне не объяснил. Куда мы ехали? Куда он меня тащил? Зачем ему понадобился грузовик?

Оскару, по-моему, ужасно нравилось делать из всего этого великую тайну. Он веселился, как ребёнок. Он бы, я думаю, с удовольствием завязал мне глаза, как это делают бандиты со своими жертвами, когда отвозят их в какие-нибудь там заброшенные рыбацкие хижины на берегу моря или в избушки на курьих ножках в дремучем лесу. А я чтоб подсчитывал, сколько было поворотов направо и сколько налево, и определял бы на слух, когда мы переехали железную дорогу, а когда проехали по мосту через реку, а это вот поднялся в воздух самолёт, а это забивают сваи, и так далее, и так далее. А потом всё очень просто — берёшь карту автомобильных дорог Швеции (типография при Генштабе) и показываешь, где находится разбойничье гнездо.

— Почему ты не можешь сказать, куда мы едем? — спросил я.

— Сказать-то я могу, — ответил он. — Но тогда уже будет не так интересно.

— Понимаешь ли, — сказал он потом. — Я тут вот о чём подумал. Прежде, ну, ещё несколько недель назад, мне казалось, я всё уже знаю наперёд. Как до сих пор было, думал я, так оно и дальше будет. Всё одно и то же. Не жизнь, а прозябание. Будто тебя запихнули по шею в липкую, вонючую грязь — сколько ни пытайся вылезти, так и будешь месить грязь на месте. И надеяться уже больше не на что, и ждать нечего. И через год, и через десять лет будешь жить всё так же. Будто и не живёшь вовсе. Тоска зелёная. Ты не представляешь, до чего мне было тошно. Я хочу сказать, если уже не веришь ни в какие сюрпризы, ужасно скучно становится жить.

— Понятно, — сказал я.

— А о сюрпризах надо самому заботиться, — прибавил он. — Само по себе ничего не изменится.

Дальбу остался далеко позади. Куда же мы всё-таки едем, ломал я себе голову.

Часа через два мы подъехали к городку Мариебу. Был уже полдень, и мне хотелось есть. Но Оскар, по-моему, и не думал ни про какую еду. Машину он поставил на улице около магазина.

— Ну вот, приехали, — сказал он.

— А что мы тут будем делать? — спросил я.

— Будем покупать пианино, — сказал он.

— Пианино?

— Ну да. Еве.

Я подумал, что он шутит. Сколько раз я слышал эти его разговоры, что нам не хватает денег! Сколько он в последнее время набирал этой самой сверхурочной работы, чтоб мы могли сводить концы с концами! Он совсем себя замучил с этой своей работой, и вдруг на тебе — хочет купить пианино, которое стоит, наверное, не одну сотню крон. Не иначе как его хватил солнечный удар.

В магазине, перед которым мы остановились, продавались пианино «новые и подержанные», как написано было на вывеске. Оскар чуть не бегом вбежал туда. Я остался стоять у дверей. У меня прямо глаза разбежались, столько там было этих пианино: коричневые, белые, черные, из дуба, из красного дерева, из берёзы, из сосны. У стены стояли два рояля, будто какие-то гигантские чёрные блестящие насекомые. Интересно, подумал я, что бы получилось, если б все они вдруг заиграли сами по себе. Вот была бы музыка! Весь город бы заплясал!

Оскар неуверенно переходил от одного к другому. Он разглядывал надписи, осторожно прикасался к полированным крышкам, нажимал на клавиши, извлекая ни на что не похожие звуки. Продавец поднял голову от своей конторки. Он был коренастый и, наверное, не худее Оскара. Ему бы больше подходило продавать гири и штанги.

— Что бы вы хотели? — спросил он.

— Мы хотим пианино, — сказал Оскар.

— Так, так, — сказал продавец.

— Хорошее пианино, — прибавил Оскар. — Хорошее и дешёвое.

— Ну что ж, у нас имеется несколько неплохих, из подержанных, — сказал продавец.

Он подошёл к большому чёрному пианино, на котором было написано: «Скандинавия». Медные педали у него так и сияли, а над чёрно-белым оскалом клавиш блестели два подсвечника. Я сразу же влюбился в это пианино — если только можно вообще влюбиться в пианино.

— Может, купим, а? — сказал я.

— Хорошая вещь, — сказал продавец. — Мы его проверяли. Оно в прекрасном состоянии.

— Гм, — сказал Оскар. — Честно говоря, я не очень-то разбираюсь в пианино. А сколько оно стоит?

— Две тысячи пятьсот.

— Так много? — сказал Оскар. — Вот чёрт. А подешевле ничего нет?

— К сожалению, нет, — сказал продавец. — Это самое дешёвое.

— Как же мне теперь быть? — сказал Оскар беспомощно, как ребёнок.

— То есть? — удивлённо поднял брови продавец.

— У меня всего две тысячи триста, — вздохнул Оскар.

Он сразу сник, и глаза глядели грустно и умоляюще. Он уже настроился, что явится домой с пианино — и вот те раз! Две тысячи пятьсот! Ничего себе сумма!

— И у меня ещё есть три пятьдесят, — сказал я.

Продавец улыбнулся.

— Ну, так уж и быть, — сказал он. — Пусть будет две тысячи триста три кроны и пятьдесят эре.

Оскар, по-моему, готов был просто расцеловать продавца.

— Вот спасибо! — сказал он. — А доставку мы уж сами организуем.


Втащить пианино на грузовик — это вам не шуточки. Оскар, продавец и ещё один парень прокляли всё на свете, пока втаскивали его на ремнях. «Слона и то легче было бы погрузить», — ворчал весь вспотевший Оскар. Они укрыли пианино одеялами и крепко-накрепко привязали к бортам.

На обратном пути Оскар так и сиял. Он рассказывал мне про Еву. В последнее время он вкалывал как каторжный, чтобы скопить на пианино. Сегодня годовщина их свадьбы. В этот самый день, ровно двенадцать лет назад, они поженились. И он поклялся себе, что привезёт ей в этот день пианино.

— Помнишь, как вы со Стаффаном и Лоттой хотели устроить нам свадебный юбилей? — сказал он. — Хотя никакой годовщины тогда не было. Вы тогда ещё чуть не сожгли дом. В тот вечер я и решил, что мы её обязательно отпразднуем. Потому я и взял тебя с собой.

Когда-то, рассказал он мне, Ева замечательно играла на пианино, и все думали, что из неё выйдет знаменитая пианистка. Она так играла, что ни одна живая душа на свете не могла бы остаться равнодушной.

— Тебе, может, этого и не понять, — сказал мне Оскар, — но когда Ева играла, хотелось кричать, смеяться и плакать — всё сразу.

По вечерам, подоив коров, соседи собирались в их доме послушать игру этой девочки. Вытянув уставшие за день ноги, попивая кофе, они отдыхали телом и душой — для них это был настоящий праздник. «Сыграй нам что-нибудь, доченька», — просили они.

А раз был такой случай. Один старик слушал-слушал — и не выдержал. Он схватил керосиновую лампу и швырнул её прямо в стену — чуть не устроил пожар, — а сам сел на пол и заплакал, так подействовала на него эта музыка. И старик-то ведь был чурбан чурбаном, вовсе, кажется, бездушный был мужик. Вот что могла наделать Ева своей игрой.

Оскар, тогда ещё совсем молоденький деревенский паренёк, тоже приходил к ним послушать Евину игру. Он усаживался прямо на пол, спиной к горячей печке, и глядел на Еву за пианино. Так вот и получилось, что под конец они уж и не могли друг без друга.

А Ева была тогда настоящая красавица, от кавалеров отбою не было. Один парень из дальнего села прибежал как-то раз ночью сыграть ей серенаду под окошком. Была лунная, морозная ночь — двадцать семь градусов, — а он стоял на снегу под её окошком и играл на тромбоне. А она даже окошка не открыла. Он чуть все губы себе не отморозил. Потом уж Евина мама впустила его погреться перед обратной дорогой.

Когда Оскар и Ева съехались и стали жить вместе, Ева совсем забросила свою игру. Ещё до того ей даже стипендию хотели дать, только чтоб она училась дальше. Но она поехала за Оскаром. Сначала он всё думал, как бы подарить ей пианино. Но ничего из этого не получалось, всё что-нибудь да мешало. А потом он и думать про это забыл. И вот только когда мы со Стаффаном устроили этот злосчастный юбилей, он твёрдо решил, что уж теперь-то он это обязательно сделает.

…Один товарищ Оскара по работе помог нам сгрузить пианино и затащить его в гостиную. У нас ещё оставалось немного времени до прихода Евы с Лоттой. Я вышел, нарвал немного цветов и поставил на пианино. Одеяла мы не стали снимать. «Откроем, когда она придёт», — сказал Оскар.

Я прямо не мог дождаться этой минуты.

Ева пришла около шести. Она, видно, очень устала.

— Фу! — вздохнула она. — Ну и денёк.

Оскар взял полотенце и завязал ей глаза.

— Ты чего это? — сказала Ева.

— В жмурки будем играть? — обрадовалась Лотта.

— Ищи пиани… — начал было я.

— Тихо! — Оскар с видом заговорщика приложил палец к губам.

Он ввёл Еву в гостиную. В передней она споткнулась об его ботинки и чуть не упала. Мы подошли к самому пианино. Оскар развязал ей глаза.

— Поздравляю! — сказал он. — Маленький подарочек к годовщине свадьбы.

— Что бы это такое могло быть? — сказала Ева и с любопытством поглядела на укутанную в одеяла махину. — Может, чучело бегемота? А может, доильная машина?

— Погляди сама, — сказал я.

Она осторожно потянула за одеяла. Блеснул чёрный лак. Одеяла упали. Ева молча смотрела на пианино. Она ласково поглаживала кончиками пальцев блестящее дерево, будто это не пианино вовсе, а какой-нибудь там шелковистый жеребёночек или симпатичный поросёночек. Она долго так стояла и молчала.

— Ах, Оскар! — вздохнула она наконец. — Это просто чудо, а не пианино! Я давно о таком мечтала, только не хотела говорить.

— Сыграй что-нибудь, — попросил Оскар.

— Прямо и не знаю, — сказала она. — Я, наверное, разучилась. Так давно не играла, да и руки совсем уж не те, пальцы как деревянные. Ничего не получится. Да и нот у меня нету. Сначала надо поупражняться.

— Эка важность, — сказал Оскар. — Давай садись. Как получится, так получится.

Ева посмотрела на свои руки. Это были настоящие рабочие руки, широкие, грубые, тёмные. Эти руки привыкли делать всё: шить, мыть, завязывать, держать, гнуть, носить, но только не извлекать музыкальные звуки.

— Мы заткнём уши, если получится очень уж плохо, — сказала Лотта.

Ева тронула клавиши и стала неуверенно перебирать их. Сначала это была никакая даже не мелодия, а просто поток звуков, очень нежных и красивых. Они вспыхивали и переливались как капельки росы на солнце. Потом эти звуки стали цепляться друг за друга, сливаться в узоры, и получилась мелодия. Такого я никогда ещё не слышал. И я понял, про что говорил Оскар, когда он сказал, что от Евиной музыки хочется сразу и смеяться, и плакать.

Оскар сидел на полу. Он не отрываясь глядел на Еву. Может, он опять видел ту девочку за пианино, которая играла ему, когда он был молодой. Да она и правда стала какая-то совсем другая.

Я посмотрел в окно и увидел там целую стаю птиц. Будто они слетелись сюда на музыку.

Перед тем как улечься в постель, я поставил рядом с собой на стул деревянного поросёнка.

Я погладил его по гладкой красивой деревянной кожице.

— Милый поросёночек, — сказал я. — Мне так хорошо. Сделай так, чтобы всегда было, как сейчас. Я хочу, чтобы всегда-всегда так было.

6

Блестящий, отливающий зелёным жук деловито взбирался по руке Стаффана. А больше ничего не происходило в нашем Дальбу. Солнце светило, дым поднимался из фабричной трубы и великанской пятернёй старался закрыть солнце; и сколько ни смотри вокруг — нигде ничего интересного. Хоть бы какое завалящее приключеньице. Всё, конечно, было хорошо и прекрасно. Тихо и мирно, благополучно и спокойно — но скука смертная. Весь Дальбу погряз в блаженном бездействии.

— Что бы такое предпринять? — сказал я Стаффану.

— Не знаю, — сказал он и стряхнул с руки жука, который жужжа улетел в небо.

Ну и ну, подумал я. Если даже Стаффан ничего не может придумать, значит, плохо наше дело. Ведь Стаффан был великий маг и волшебник и мог в любую минуту вытряхнуть из рукава небольшую катастрофочку. Кримбле-крамбле-бум! — и самый скучный воскресный вечер превращался в весёленький скандал с криками, визгами, стонами, проклятьями и дамскими плясками у фонтана.

Ну, правда, «пляски дам у фонтана» — этот номер исполнялся только однажды. Это случилось год назад и всё из-за того, что Стаффан дал вот какое объявление в местной газете:


Не упускай свой шанс! Известному режиссёру требуются дамы для съёмок в модном фильме. Если тебе между 30 и 50, попытай счастья в сквере у фонтана на площади Дальбу, пятница, 17.00. Исполни свой собственный водный танец. Костюм: купальник или нижнее бельё. Важный критерий оценки: гибкость движений.


Объявление вызвало, понятно, живой интерес. К бассейну на сквере явилось с десяток дам, и, в надежде быть «избранными», они вовсю отплясывали на нашем мелководье. Эти их пластические водные упражнения собрали, понятно, целую толпу зрителей. Но «известный режиссёр» так и не объявился и не умчал их в своём личном самолёте в Голливуд, Париж или Рим.

Они потом устроили небольшой скандальчик, но, как объяснил мне Стаффан, цель-то была в том, чтобы показать женщинам, до чего глупо давать себя так обманывать и попадаться на такие дурацкие крючки. Это было типично для Стаффана — у него всегда находилось веское оправдание для любого из его предприятий.

А в другой раз, например — и таких примеров можно запросто привести хоть целый десяток — он чуть не довёл до инфаркта Линнею Ханссон, владелицу магазина «Шубы и меха» на главной улице нашего Дальбу.

Он пробрался в магазин уже перед самым закрытием и спрятался там за шубами. А когда остался один, живо принялся за дело и такое соорудил из всяких там шкур, воротников, шуб и шапок, что получилось, будто магазин оккупировало целое полчище кровожадных хищников, алчущих мести. Он просто-напросто набрал газет, обёрток и картонок, наделал чучел и расставил их в разных позах по всему магазину.

На прилавке залегла рысь — вот-вот прыгнет, по полу ползали тюлени, черно-бурая лисица с блестящими пуговками глаз зорко охраняла вход, коричневые и чёрные смушковые овечки паслись в витрине, где серый волк терзал валявшийся на полу манекен с аккуратной нейлоновой причёской и пустым взглядом. Грозный леопард с мускулами из комков бумаги положил свою широкую когтистую лапу на кассовый аппарат.

Когда Линнеа Ханссон вошла на следующий день в магазин, с ней случился нервный шок. Споткнувшись у входа о чернобурку, она налетела на полку с шапками, откуда на неё прыгнула норка, потом она чуть не грохнулась прямо на тюленей на полу, заметалась между целым скопищем диковинных зверей и, наконец, наскочила на кассовый аппарат, где очутилась с глазу на глаз со свирепым леопардом.

С тихим вздохом она осела на пол и подумала, что всё это ей снится, что она ещё лежит у себя дома в постели и видит кошмарный сон и что не надо было пить на ночь столько кофе. Всякому известно, что от кофе всегда бывают кошмары. Но наконец до неё всё-таки дошло, что это вовсе не сон, что она на самом деле находится в своём магазине и что всё это дело рук какого-то сумасшедшего. Потом уже она нашла записку, которую Стаффан оставил на прилавке:


Нам надоело, чтобы нас истребляли и превращали в дурацкие шапки и хвастливые шубы. Угнетателям скоро придёт конец. Близок час расплаты.

Все звери.

— Вообще-то, — сказал мне потом Стаффан, — мне жалко было Линнею Ханссон. Но некоторых полезно бывает как следует припугнуть, чтоб на себе почувствовали.

И я с ним согласился, когда вспомнил про того самого лисьего фермера.

Ну вот, значит. А теперь, похоже, у Стаффана не осталось в запасе ни одной идейки. Похоже, он уже истратил всё, что ему было отпущено до конца жизни, подумал я. А что, вполне возможно: он ведь швырялся ими, ни о чём не думая, будто какой миллионер. Хоть бы оставил что-нибудь про запас, приберёг бы хоть одну идейку на чёрный день — вот такой, например, как сегодня, когда даже мухи от скуки дохнут.

— Прямо жить неохота, — уныло проворчал Стаффан и запихнул выскочившую пружину во внутренность древнего граммофона, который он без конца чинил. — В обществе ты просто-напросто нуль, пустое место. Это уж точно.

— Чего-чего? — сказал я не менее уныло.

Где-то далеко лениво стрекотал кузнечик.

— Я про то, что, по-моему, неправильно вообще всё устроено, — стал объяснять мне Стаффан. — По-настоящему, надо бы рождаться сразу двадцатилетним, не моложе. Чтоб появляться на свет прямо готовым санитаром, например, директором, токарем, зубным врачом, шахтёром или там инспектором рыбнадзора. Акушерка, например, говорит: «Поздравляю вас с полицейским комиссаром. Сложён прекрасно, упитанный, вес 87 кило». А в объявлениях о рождении, например, говорилось бы: «Ура! Появился наконец долгожданный наш певец». Или же: «Мы родили настоятеля собора».

— Очень остроумно, — сказал я холодно.

— Дурак ты, что ли, — сказал Стаффан, пытаясь пристроить куда-нибудь оказавшиеся лишними винтики. — Сам подумай. Ведь сейчас как всё устроено: всерьёз принимаются только взрослые, а пока ты не взрослый — ты вообще не в счёт. Просто что-то такое, что надо воспитывать и кормить. Что-то такое, что когда-нибудь вырастет, станет взрослым и тогда уж себя оправдает.

Это он верно говорил. Мы ведь и правда были вроде как не в счёт. От нас вроде бы только и ждали, когда мы вырастем. Ешь хорошенько — вырастешь большой и сильный. Веди себя как взрослый. О, как ты вырос, какой стал большой, совсем взрослый парень! Кем ты будешь, когда вырастешь? Вот подрастёшь — тогда поймёшь. Выйди-ка поиграй, нечего тебе слушать разговоры взрослых.

— Да уж, — согласился я.

— Вот поэтому для нас и дела никакого нету, — продолжал он. — Это общество не приспособлено для детей. Кроме зубрёжки в школьной клетке, где тебя дрессируют на взрослого, тебе и заняться-то нечем. Взять бы всю эту чёртову машину угнетения да и тряхануть как следует!

Чтобы показать, как это надо сделать, он схватил свой кое-как залатанный граммофон и тряханул его. Я подумал: сейчас он откроется, и все внутренности вывалятся прямо на траву. Но вместо этого диск у него вдруг зашипел, он вдруг заработал.

— А что, способ вроде отличный, — ухмыльнулся я.

— Я знаю, что мы сделаем, — сказал Стаффан и немножко оживился. — Мы создадим тайный орден, союз в защиту наших прав, против насилия взрослых, чтобы доказать, что мы существуем на свете. Мы должны дать клятву, что будем хранить верность до гроба, что никогда не предадим друг друга и будем, не щадя жизни, сражаться за наши высокие идеалы.

Вот как получилось, что мы организовали тайное общество «Поросята-бунтари». Мы не сразу придумали это название. У нас было много предложений: «Оскаленный призрак», «Гроза взрослых», «Рыцари тьмы», «Слуги бури». Но в конце концов мы остановились на гордом названии «Поросята-бунтари». От одного названия содрогнёшься! По-настоящему, полагалось бы скрепить наш союз кровью. Полагалось бы уколоть палец иголкой и собственной кровью подписать бумагу, где бы мы торжественно поклялись не сдаваться даже под страхом пытки — пусть нас сожрут вши, пусть крысы отгрызут нам ноги, если мы нарушим эту клятву! Такая бумага очень бы тут подошла. Но Стаффан считал, что это как-то старомодно и вообще негигиенично, поэтому мы решили обойтись без кровавой клятвы.

Зато уж нам никак было не обойтись без штаб-квартиры для разработки планов наших операций. Мы подумали, подумали и решили построить из всяких там обломков и обрезков лачугу под мостом поблизости от нашей улицы. Речка под этим старым мостом давно уже пересохла. Остался только слабый запах тины.

Наша постройка больше всего оказалась похожа на курятник, давно покинутый курами. Столяры из нас со Стаффаном получились никудышные. Внутри мы поклеили обои. Стаффан притащил в нашу штаб-квартиру два шатких стула, стол, который почти не шатался, керосиновую лампу с треснутым стеклом, карандаши, бумагу, красочный плакат «Перелётные птицы Швеции», починенный граммофон и к нему две пластинки: Джонса-Бешеного и Лизу-Эскимоску. Обе были заигранные, и игла всё время застревала.

Снаружи на дверях Стаффан повесил объявление: «Вход воспрещён. Опасная зона. Полиция безопасности».

— Твёрдо запомни одно, — сказал Стаффан, когда мы уже устроились в своём уютном жилище. — Это тебе не какая-нибудь там дурацкая романтика; не какой-нибудь там Робин Гуд в зелёных штанах, который носится как угорелый со своей дубинкой и недолго думая трахает по голове богатых стариков и злых управляющих. Для нас главное — тщательное планирование каждой операции.

Пусть себе говорит что угодно, думал я. Пусть читает мне нотации и с важным видом рассуждает про «романтику», «планирование» и «зелёные штаны». Плевать я хотел. Главное — жизнь снова стала интересной. Всё ожило вокруг.

Где-то вдалеке бодро стрекотал кузнечик.


Ночь — пора Поросят-бунтарей. Они действуют под покровом тьмы. Когда закат уже опустит в воды Голубого озера свои красно-фиолетовые крылья и над Дальбу всплывёт луна, они слетаются, как ястребы на добычу. В то время как люди спокойно спят в своих каморках, они приоткрывают незапертые двери, приподнимают незакрытые на задвижки рамы и всюду оставляют память о себе.

Когда торговец игрушками Ове Классон, зевая спросонок, выходит утром к завтраку, он обнаруживает на столе вместо завтрака кучу потрёпанных, поломанных игрушек вместе с запиской: «Тебе больше не удастся всучить нам твои идиотские игрушки. Поросята-бунтари видят тебя насквозь».

Что такое происходит в Дальбу?

Когда владелец кондитерского киоска Стенли Гроберг появляется ни свет ни заря на кухне, перед ним на столе стоит бутылка всем известного лимонада «Цинго» и тарелка с леденцами. «Что за чёрт?» — удивляется он. Потом он находит записку. «Кончай продавать свою отраву. Поросята-бунтари».

Нет, что же это на самом-то деле происходит?

Когда председатель муниципалитета Густав Цеттерблум собирается облачиться в свой строгий синий костюм, чтобы отправиться на одно из своих бесконечных заседаний, он обнаруживает на правом лацкане пиджака бумажную позолоченную орденскую звезду, раскрашенную акварельными красками, а в центре — ухмыляющуюся поросячью морду. «Орден Пустой Башки Первой степени» — выведено красивыми буквами по краям.

— Э? Что такое? — недовольно кривится он. А когда он лезет в карман за платком, чтобы вытереть вспотевший лоб, то обнаруживает там странную записку: «Не выставляй детей из игры. Мы тоже хотим участвовать и требуем слова. Поросята бунтари следят за тобой».

Что же это, в конце-то концов, происходит за шатким стенами лачуги под мостом? Уж не в самом ли деле там засела Полиция безопасности? Уж не из её ли штаб-квартиры слышится эта спотыкающаяся музыка взбесившегося пианино?

Нет, там засели всего лишь мы со Стаффаном. Мы не теряли времени даром. Сидя у коптящей керосиновой лампы, мы разрабатывали планы наших операций и писали наши записки, с которыми потом крались ночью по посёлку и оставляли их на кухонных столах, в карманах, в почтовых ящиках, на дверях и на окнах. Слухи о Поросятах-бунтарях быстро распространились по Дальбу. У жителей Дальбу тем для разговоров было не так уж много, поэтому слухи эти ещё и сильно преувеличивались. Близорукий Янссон сообщил, что он собственными глазами видел диковинное гигантское существо, полусвинью, получеловека, которое ночью во вторник сидело у самой телефонной будки и выло на луну. «У меня просто волосы встали дыбом», — сказал он и потёр свою лысину.

Так уж ему все и поверили! Нет, конечно. Но двери и окна стали всё же закрывать на ночь. Не то чтоб кто-нибудь очень испугался, но мало ли что. Осторожность никогда не помешает.

Зато я, честно говоря, немножко струхнул. До сих пор нам всё сходило с рук. Но я прекрасно понимал, что рано или поздно кто-нибудь на нас обязательно наткнётся, и всё раскроется. А мне вовсе не хотелось, чтоб меня потащили в суд к тому самому судье, который разбирал дело Бродяги. Чуяло моё сердце, что судья не стал бы смеяться нашим проделкам, хотя всё это, конечно, было очень смешно и совсем безобидно. По-моему, он не отличался особым чувством юмора.

— Мне кажется, пора нам поставить точку, надо переждать, — сказал я Стаффану. — По-моему, запахло жареным.

— Я тоже так думаю, — согласился Стаффан. — Придётся устроить перерыв. Хотя, вообще-то говоря, что уж мы такого особенного сделали? Безобидные проделки. Но мы становимся слишком заметными фигурами. Ладно. Ещё одна маленькая операция — и хватит. Будет в самый раз.

…В ту ночь нашей «дичью» оказалась Хедвиг.

Мы сами толком не знали, куда же нам направиться. На этот раз мы вышли на свою ночную охоту без определённой цели. И без готовых записок в карманах. Мы положились на волю случая: авось что-нибудь подвернётся. Нельзя же было просто взять и отступиться. Надо было как-то достойно завершить кашу деятельность.

Если бы фабричная труба Голубого была не труба вовсе, а колокольня, а на этой колокольне были бы часы, они показывали бы без чего-то там двенадцать, когда мы покинули своё логово под мостом и отправились на охоту. На тёмных улицах не было ни души, все окна закрыты, и свет везде погашен.

Так вот, в ту самую ночь мы и наткнулись на Хедвиг.

Но сначала мы наткнулись на дядю Янссона.

Он торчал зачем-то в подворотне одного там дома на площади. Шляпа надвинута на самые глаза, а воротник пальто поднят. Руки в карманах. Он очень старался быть незаметным. И он не отрываясь смотрел на зелёную телефонную будку.

Дураку было ясно, что он поставил себе задачу раскрыть этой ночью Поросят-бунтарей. С терпением, достойным самой Полиции безопасности, он не спускал своих утомлённых, близоруких глаз с объекта наблюдения. При малейшем признаке появления Поросёнка-бунтаря он настиг бы его одним прыжком, как пантера.

— Дядя Янссон, дядя Янссон, — простонал Стаффан дрожащим голосом, будто он дико чего-то перепугался.

— Тс-с-с! — прошипел дядя Янссон из своей тёмной подворотни.

— Миленький дядечка Янссон, — продолжал Стаффан ужасно жалобным голосом. — Спасите нас!

— В чём дело? — сказал дядя Янссон уже нормальным голосом.

— Эт-ти нахальные по-поросята, — выдавил, заикаясь, Стаффан.

— Эти розовенькие поросята охотятся за нами, — подключился я.

Дядя Янссон потёр руки и посмотрел на нас горящим от нетерпения взглядом частного детектива.

Зачем нам понадобилось его дурачить? С другой стороны: почему бы и нет? Если подумать, мы его даже, можно сказать, выручали: теперь ему будет что рассказать любопытным гражданам Дальбу, и при этом не надо будет морозить себе ноги и помирать со скуки в тёмной подворотне.

— Это было около гаража Аронсона, — стал сочинять Стаффан. — Их было две штуки. Такие огромные-преогромные, прямо как медведи. Луна как раз только вышла из-за туч, и мы видим — стоят. Прямо у въезда в гараж. Они сразу будто раздулись, и вместо носа у них стали такие огромные пятачки. А руки превратились в свиные копыта. И как глянут на нас своими свиными глазками — у нас прямо душа в пятки. И вдруг как хрюкнут! Угнетатели, говорят, ещё попомнят нас! Он вот тоже слышал.

— Гм, — сказал дядя Янссон, — явное преувеличение. От страха вам померещилось и то, чего не было. Но как говорится, нет дыма без огня. Вы вот что, ребятки: бегите-ка вы домой и ложитесь спать. Я беру это дело на себя.

— Дядя Янссон, вы только, пожалуйста, никому не говорите. Обещаете? Не рассказывайте никому, что это мы их увидали. А то они нам ещё отомстят.

— Можете не бояться, — сказал дядя Янссон. — Ни словечка никому не скажу. А теперь марш по домам.

И с этими словами дядя Янссон направился к гаражу Аронсона. Он шёл мелкими, крадущимися шажками, каждую минуту ожидая какого-нибудь неприятного сюрприза. А мы отправились своим путём — Поросята-бунтари вышли на свою последнюю охоту в Дальбу. Если б мы только могли, мы раздулись бы до огромных размеров и, обратив свои пятачки к тёмным окнам, завизжали бы таким страшным визгом, что навсегда заткнули бы рот пронзительной фабричной трубе Голубого.

Но на самом-то деле мы бродили по Дальбу в нашем всегдашнем мальчишечьем обличье — две жалкие фигурки, — дёргали закрытые двери и захлопнутые ставни и, побродив так без всякого толку, потащились обратно в своё логово. Охота не удалась. И я даже втайне радовался, потому что мне очень хотелось спать, и я бы с удовольствием пошёл сейчас домой, залез бы к себе в кровать и заснул под мирное посапывание Лотты. Грозным ястребам и мятежным поросятам, как видно, тоже иногда требуется отдых.

Вот тут нам и попался на глаза домик Хедвиг. Он стоял немного отступя от дороги, которая шла вверх от нашего логова под мостом. Домик утопал в зелени, и вокруг всё было засажено душистым горошком, розами, люпином, фиалками, настурцией, жасмином и сиренью. Может, попытаться всё же последний разок, подумали мы. Просто-напросто заглянуть на кухню, присесть к кухонному столу и написать несколько дружеских строк? Письмо — вещь немаловажная. «Знай, что Поросята-бунтари помнят о тебе и берут тебя под своё покровительство». На этом бы и можно было сделать перерыв.

Дверь открылась перед нами будто сама собой.

Мы на цыпочках прошли через тёмную переднюю. По дороге Стаффан чуть не разбил стоявшего на комоде фарфорового ангелочка, но вовремя подхватил его. А я вдруг столкнулся нос к носу с каким-то взлохмаченным типом с дико вытаращенными глазами. Ну, всё, подумал я. Прощайся с жизнью. Но тут же сообразил, что это моё собственное отражение в огромном стоячем зеркале. Никогда бы не подумал, что этот жуткий тип — я сам! Откуда ж я мог знать, что у меня такая рожа!

Испугаться собственного лица или там упавшего ангела — такое, в конце концов, всегда может случиться, когда лезешь ночью в чужой дом. Совсем другое дело — очутиться вдруг лицом к лицу с хозяином этого дома. Тут уж действительно можно просто умереть со страху.

Ох, Хедвиг, как же ты нас перепугала! Нам почему-то и в голову не приходило, что ты можешь сидеть ночью на собственной кухне за своим собственным кухонным столом. Ничего не подозревая, мы подкрались на цыпочках, открыли дверь — и оказались все на виду. Представляю, какие у нас были дурацкие рожи. Может быть, ты даже улыбнулась, хоть тебе было и не до смеха? И в твоих усталых, заплаканных глазах, может, даже промелькнула мягкая усмешка?

— Мы увидели, что горит свет, — попытался выкрутиться Стаффан, — ну, вот мы и подумали, что надо, наверное, зайти проверить, а вдруг это воры залезли или ещё что. Ведь сейчас, знаете, такое творится… А вдруг, подумали мы, это те самые Поросята-бунтари…

— А чего их бояться-то, этих самых Поросят-бунтарей, — сказала Хедвиг. — Они ж никому ничего плохого не сделали. Глупости всё это. Если подумать, всё ведь правильно, всё справедливо, и эти их записки, и всё остальное. Нашли о чём беспокоиться, тут других забот хватает, посерьёзней.

Что мы знали про твои заботы? Мы воображали, будто все беды происходят от того, что взрослые не считаются с нами. Что мы знали о ещё более страшном угнетении? Об угнетении в мире самих взрослых? Я, кажется, мог бы поумнеть после всего, что рассказали мне Оскар с Евой, и после того суда над Бродягой. Так нет же, до нас всё равно не доходило…

Сначала-то мы вообще ничего не заметили с перепугу — ни картонок на полу, ни заплаканных глаз Хедвиг, ничегошеньки. Мы будто ослепли и оглохли. Потом мы уже её рассмотрели, тётю Хедвиг: перед нами была седенькая старушка в цветастом халате и коричневых шерстяных носках, она сидела, закрыв руками лицо, и плакала. А на столе перед ней лежала Библия. А вокруг были наставлены картонные коробки, куда она, видно, укладывала свои вещи.

— Вы что, тётя Хедвиг, уезжать собрались? — спросил я.

— Ничего не поделаешь, приходится, — сказала она.

Она рассказала нам, что Голубой велел ей съезжать отсюда. Она не внесла вовремя квартирную плату. Когда-то она работала на фабрике Голубого уборщицей. Тогда ещё был жив её муж. Он тоже там работал. Потом уборку поручили одной конторе по бытовому обслуживанию, а ей вот удалось открыть маленькую лавочку на окраине посёлка. Ей разрешили остаться в этом домике, принадлежащем фабрике, на том условии, что она будет платить больше, чем раньше. Но теперь ей это уже не под силу. Она уж и на еде старается экономить, и всё равно денег не хватает. И выхода ну просто никакого, помощи ей ждать неоткуда, ни одной близкой души на свете, а у всевышнего, думается, и без того забот достаточно, просто стыдно докучать ему своими старушечьими жалобами.

— Такое чувство, будто не просто вещи собираешь, а самою себя собираешь в последний путь, — сказала она. — Будто гроб себя заколачиваешь.

— Не расстраивайтесь, тётя Хедвиг, — сказал я. — Вот увидите, всё ещё устроится. Мы чего-нибудь придумаем.

— Уж будьте уверены, — сказал Стаффан. — Поросята-бунтари не подведут.

7

Вот и зазвонил будильник. Наконец-то!

Он ещё не замолчал, а всё уже пришло в движение. Ноги сами впрыгивали в брюки. Руки протискивались в рукава. Сковородка шипела, и вода хлестала из кухонного крана. Пенилось детское мыло «Лужок», пузырилась зубная паста «Персиковая». Колбаса, помидоры, огурцы, бутерброды, цыплёнок, бутылки всех фасонов, термос и пакеты с молоком запихивались, засовывались, укладывались в плетёную корзину. Мазь от комаров, не забудьте мазь от комаров! Возьми запасную майку, вечером может быть холодно… Ты достал спальные мешки?.. Ну вот, теперь велосипед не поместится!

— Какой дурак сообразил положить червей в холодильник!

Ева завопила не своим голосом при виде этих червей, которые расползлись по всему холодильнику и так и замёрзли будто розоватые стружки сыра на всяких других продуктах. Я поставил их туда вчера вечером, чтоб не протухли. Я соскрёб этих несчастных замёрзших червей и сунул их обратно в банку. Они торчали из банки, как карандаши. Я поставил банку на плиту.

— А теперь ты чего делаешь?

— Просто хочу, чтоб они немножко оттаяли, — сказал я вежливо.

Не забыть бы чего! Удочки? Оскар их уже вынес. Подводный бинокль? Как же я мог забыть?! Ну вот, можно, кажется, отправляться… Привет, Стаффан… А где же Бродяга с Могиканином? А, вон идут… Ой, подождите, только сбегаю в уборную!.. О, господи, Ева. Вечная история…

Солнце размазывало над Дальбу масляно-жёлтые лучи, будто это никакой не посёлок, а бутерброд. Вернее, каравай, посыпанный крошками домов, деревьев, фонарных столбов и всего прочего. Наконец-то все расселись. Как говорится, в тесноте да не в обиде. Кто это там пихается? Это Лоттина, что ли, щека? Оказалось, это Последний-из-Могикан тыкался своим чисто умытым пятачком и так пихался, что Лотта, сидевшая на коленях у Бродяги, даже уронила ту самую мою старую шляпу с полями.

Машина дёрнулась, потом — бах! бах! — что-то выстрелило и что-то зашипело.

— Проклятие! Шина! — выругался Оскар.

— Неплохо начинается неделька, сказал приговорённый, когда его повели на виселицу в понедельник, — пробурчал Бродяга.

Как выяснилось, наша Лотта училась здесь забивать гвозди. Она временно отказалась от своих планов стать Королевой Рож и поехать на гастроли в Америку. Теперь ей вроде бы больше хотелось стать плотником и строить дома, а эта профессия требует умения быстро и точно забивать гвозди. Чтобы усложнить себе задачу, она училась забивать их шляпками вниз.

Ничего не поделаешь, надо было вылезать из «деда» и собирать гвозди. «Ты хоть помнишь, где ты забивала эти дурацкие гвозди?» Лотта с несчастным видом покачала головой. Просто ужас, сколько тут было насыпано этих гвоздей. Прямо вся площадка усыпана. Везде поблескивали острые кончики.

Оскар с Евой ползали рядышком. Бродяга прыгал и скакал, будто какой трёхлеток, за ним — мы со Стаффаном. А виновница Лотта держалась в сторонке и усердно расшвыривала носком гравий. Последний-из-Могикан смотрел на нас из машины, прижавшись пятачком к боковому стеклу и насмешливо ухмыляясь.

— Ай, чёртовы колючки! — взвыл Бродяга, усевшись прямо на коварное остриё.

Но никто и не думал злиться, нас всё веселило в это утро: весело было ползать по гравию на площадке, весело было поднимать домкратом машину и менять колесо, садиться на гвозди и то почему-то было весело. Нам будто смешинка в рот попала, но мы до того отвыкли смеяться и радоваться, что было даже неловко так по-дурацки веселиться без причины.

— Ну, а теперь живо все в машину! — крикнул Оскар. — Мне лично хватит на сегодня сюрпризов. С ума можно сойти!

И с этими словами он уселся прямо на рыболовный крючок.

И вот, значит, мы отправились за рыбой. Состоялась наконец давно обещанная поездка на рыбалку.

Какой же, интересно, рыбы мы наловим, думали мы. Нам представлялось озеро, битком набитое великолепной рыбой, изголодавшейся по оттаявшим червям. Скалистое озеро (так называлось озеро, куда мы ехали) славилось гольцом, сигом, тайменем и форелью (сказал Оскар). Там было полным-полно щуки, трески, хариуса и плотвы (сказал Бродяга). А окуня, подкаменщика, уклейки вообще не счесть (сказала Ева). Не говоря уж о пиранье и рыбе-молот (утверждал Стаффан). Забыли ещё про шпроты, балык, летающую рыбу и маринованную селёдку (дополнил я).

Поистине несметные рыбные богатства таились в этом озере, второго такого не сыскать. Для всей рыбы, что водилась там, просто не хватало названий. Пришлось нам самим придумывать. Наглец, гвоздик, рыба-бабочка, губошлёп, бодрячка, обжорка, трепыхач, изворотлик, черволиз… мы досмеялись до икоты.

Но Бродяга всех переплюнул. Он рассказал, что в этом озере водится чудище, огромное ископаемое, которое застряло там, когда пересохли все вытекавшие оттуда реки. Его пытались поймать с помощью всяких снастей, похожих на те, что применяются при охоте на волков и медведей, но ничего не получалось.

— А я возьму его голыми руками, — сказал Бродяга.

— Мы изловим его в хитроумную голубенькую ловушку нашего Голубого, — сказал Оскар. — Раз — и прихлопнем глупое чудище!

И он загоготал, очень довольный собой. У него вообще был жутко довольный вид: сидит развалившись, прищурив глаза и попыхивая сигаретой.

Ну что ж, у него были основания быть довольным собой.

Разве не он заставил недавно хохотать всю фабрику? И разве он не перетянул на свою сторону всех колеблющихся и сомневающихся? Уловил их, так сказать, в свои сети.

Дело было так. Он ввалился на днях в столовую для директорского состава, будто к себе домой. И как ни в чём не бывало расхаживал там между столиками в своём грязном комбинезоне. «Приятного аппетита», — кивнул он мимоходом техническому директору и коммерческому директору. И день-то он выбрал — будто нарочно! В тот день принимали каких-то там важных гостей, для них был накрыт отдельный стол. Он уселся рядом с ними. Непонятно, как это получилось, но ему подали то же, что и им, всякие там деликатесы.

На него, конечно, смотрели во все глаза. Что это с ним? У рабочих ведь есть своя столовая, со своей кухней, со своим меню. В своём ли он уме? Эти вопросы прямо написаны были на лицах всех этих очкариков в галстуках. «Ну как, вкусно?» — обратился он к соседу по столу, одному там важному начальнику.

Потом к Оскару подошёл официант.

— Вы, наверное, ошиблись, — зашептал он ему на ухо. — Этот зал не предназначен для рабочих.

— Выходит, он для тех, кто не работает? — сказал ему в ответ Оскар. — Странно, что тот, кто не работает, должен питаться лучше, чем работяга. Наверное, тут кто-то ещё ошибся?

И он спокойно продолжал свой обед.

— Ваше здоровье, — сказал он своему соседу и поднял бокал с вином, который стоял перед ним на столе.

Ему не ответили, но только он поднёс бокал ко рту, как в зал на всех парусах влетел его непосредственный начальник. Он раскланивался направо и налево, словно извиняясь за своё неслыханно дерзкое вторжение в эти стены.

— Здорово, — сказал ему Оскар, когда тот подошёл. — Присаживайся. Кормят здесь отлично.

— Тссс, — прошипел мастер цеха ему в ухо. — Ты что, сдурел? Не знаешь, что на работе пить запрещено? Выгонят ведь в два счёта.

— Ого, значит, их-то уж точно выгонят? — громко сказал Оскар и показал глазами на всех этих директоров. — Они тут только и делают что пьют.

— Чего ты сравниваешь, — попытался объяснить ему мастер. — Если вы у меня будете пить, вы ж работать не сможете. Любой несчастный случай…

— А им, значит, можно в нетрезвом виде?

— Да чего ты себя с ними сравниваешь? Они тут всё решают.

— А для этого, значит, не обязательно быть трезвым? Ну и ну.

Вот как ответил ему Оскар. Заткнул, можно сказать, ему рот.

— Прошу тебя, пойдём отсюда, — стал тогда умолять его мастер.

— И не подумаю, — сказал Оскар. — Не уйду, пока не поем. Не могу ж я работать на пустой желудок.

— Но что было бы, если б все, кто здесь работает, стали поступать так же?

— А что ж, может, так они и поступят в один прекрасный день. Вот расскажу, как здесь здорово кормят…

Тут мастер махнул на него рукой. Но перед тем как уйти, он наклонился к нему поближе и прошипел:

— Ты ещё об этом пожалеешь. И не раз ещё пожалеешь. Попомни моё слово.

— Ну, это мы ещё поглядим, кто и о чём пожалеет, когда придёт время, — бросил Оскар ему вдогонку.

После этого его уже больше не трогали. Не стоило и пытаться направить его на путь истинный. И он сидел себе и спокойно уничтожал всякие там ихние деликатесы. Когда он вышел из столовой, слух об этой истории успел уже облететь всю фабрику. Он пронёсся через лестничную клетку, покружил в раздевалках, залетел по дороге в туалеты, спустился на лифте на склад, полетал по цехам, попорхал над конторскими столами. И почти всюду смеялись, ухмылялись, хихикали и фыркали.

В общем, Оскар стал героем дня. Ещё б ему не быть довольным!

Ему чем-то там угрожали? Он, мол, ещё пожалеет? А, одни слова! Что они могут ему сделать? Уволить? Вряд ли. Теперь все только хихикают и скалят зубы, а тогда ещё неизвестно, дело может дойти и до открытого протеста. Надо думать, они постараются замять эту историю и сделать вид, будто ничего и не было. Так считал Оскар. Но он собирался ковать железо, пока горячо.

«Прихлопнем чудище». Я догадывался, про какое такое чудище он говорит.

Всю дорогу Оскар только и говорил, что про эту историю в столовой. Он всё посмеивался. И Бродяга смеялся. И Ева улыбалась во весь рот. А вообще-то, заявил Оскар, эту мысль подсказали ему пресловутые Поросята-бунтари. Поросята-бунтари действовали именно так — быстрота и натиск, дерзость и находчивость.

— Поросята-бунтари… н-да… — произнёс Оскар задумчиво. — Интересно бы знать, кто же это всё-таки такие?

Я подозрительно покосился на него: уж не догадался ли? Может, взять да сказать, подумал я. Мы, конечно, поклялись молчать, и всё такое. Но в тот момент очень трудно было удержаться, меня так и подмывало крикнуть: да это же мы! Поросята-бунтари — это мы!

Я посмотрела на Стаффана. Он сидел отвернувшись и глядел на дорогу, будто его сейчас больше всего на свете интересовала высоковольтная линия, мимо которой мы проезжали. Ни к чему нам было открывать всякие там секреты. Мы и без слов понимали друг друга.

Ева сразу же взяла на себя роль проводника. Ей не нужны были компасы и карты. Она бывала уже на этом озере. Она повела нас прямо к лесу.

Побрызгал немножко дождик, но скоро подул ветер и прояснилось. Ева сняла туфли и расстегнула воротник рубашки. Капельки дождя поблёскивали на её рыжих волосах. Она улыбалась омытому дождём лесу, который встречал нас всеми своими запахами. Ветки берёз легонько касались её лица и отбрасывали тени на тропинку. Лютики и мать-и-мачеха желтели по краям в траве.


Тучи над нами уплыли, и над лесом встала разноцветная радуга. Ева шла быстрым шагом. Лотта бежала рядом и по дороге срывала цветы — дары июня: клевер и лютики, колокольчики и ромашки. Она забегала на полянки, на лужайки, срывала то один цветок, то другой, и скоро у неё набралась целая охапка. Бродяга с гитарой за спиной еле поспевал за нами.

— Чего ты бежишь, как на пожар? — крикнул он Еве. — Совсем ведь загонишь.

— Ничего, ничего, прибавь шагу, — сказала Ева, не сбавляя темпа.

Вон как шагает — джинсы чуть не лопаются по швам. Что ей всякие там шишки да иголки под ногами? Она жадно вдыхает лесные запахи. Ах, как легко дышится!

— Глядите, вон и озеро!

Мы остановились. Между стволами сосен виднелось Скалистое озеро.

Вода сверкала на солнце, и белели водяные лилии. Мы услышали шум горного потока. Он шипел и фырчал, как паровоз из старого ковбойского фильма. А может, это прополаскивало горло то самое чудище?

Интересные случаи? Да нет, что-то не припомню… Этот день запомнился мне просто как очень счастливый день. Мы тогда в последний раз выехали на прогулку всей компанией, и нам было хорошо вместе — вот и всё. До того было хорошо, что прямо реветь хочется, как вспомнишь. Оскар был очень весёлый из-за истории в столовой. Ему тогда, конечно, казалось, что уж теперь-то дело пойдёт — скоро всё станет по-другому. Ну, а Ева… Мне она запомнилась лучше всех в тот день. Лотта сплела ей венок, и с этим венком на голове она похожа была то ли на невесту, то ли на лесную фею. Я, по-моему, никогда ещё не видел её такой красивой.

Интересные случаи? Какие-то происшествия, конечно, всё же были. Был, например, такой случай, что Бродяга уселся на мазь от комаров — удивительная у человека способность садиться на самые неподходящие вещи! В результате только его зад и не пострадал от комаров. А вообще они нас всех облепили, просто ужас.

Лотта не захотела удить рыбу. Ей жалко было бедных рыбок. Она нашла себе другое развлечение — передразнивала всех подряд знакомых нам жителей Дальбу: Кристин-Стирку, близорукого Янссона, Хедвиг, Травссона. Она так здорово их всех представляла, что прямо сразу можно было узнать. Ой, глядите, вылитый Гроберг! «Будьте любезны, пожалуйста, заходите, не забывайте». А это кто? Цеттерблум, кто ж ещё! «Э? Что такое? Всё. Точка. Никаких». Мы сидели у костра, ели, пили и веселились, как дети, глядя на забавное представление.

Но это уже было потом, после рыбалки.

Бродяга, как пришли, сразу развёл костёр в яме на камнях, которые мы натаскали. Мы собирались испечь там наш будущий улов. Вместе с картошкой. Бутылки мы поставили в воду у берега, чтоб охладились.

— Маловата яма-то, чудище не поместится, — сказал Стаффан.

— Ничего, потом сделаем поглубже, — сказал Бродяга.

Бродяга с Оскаром отправились вверх по берегу горной речки, а мы со Стаффаном спустили на воду плот. Плот этот мы нашли на берегу в камышах. Плот был сколочен кое-как — несколько трухлявых брёвен и две-три жердины поперёк. Вода свободно проходила между пазами и заливала наши босые ноги. Мы оттолкнулись шестом и выбрались через заросли камышей, кувшинок и водорослей на открытую воду. Над нами летала стрекоза, красно-зелёно-голубая на солнце. На плоту лежали наши удочки, банка с червями и подводный бинокль.

Мы прихватили с собой обломки досок, чтобы грести. Когда мы отплыли подальше, я приставил к глазам бинокль и посмотрел в него на берег. Лотта ползала на четвереньках и собирала камешки. А Ева стояла у костра и раздевалась, захотела, видно, искупаться. Я видел её сквозь дым костра, как сквозь туман — будто лесная фея…

Мы бросили грести, и плот наш тихонько поплыл сам по себе. Мы опустили бинокль широким концом в воду и заглянули в подводные глубины. Зелёный подводный мир, пронизанный бледно-зелёными лучами света. Царство молчания! Стайка колюшки застыла в неподвижности, и вдруг — раз! — метнулась в сторону. Серо-голубой полосатый окунь не торопясь проплыл мимо ржавой консервной банки — а вдруг это щука? В бинокль она казалась просто громадиной.

— А вдруг мы увидим чудище! — сказал Стаффан. — Представляешь?

Я представил, как оно вынырнуло бы на поверхность, отряхнулось от тины и одним ударом хвоста взметнуло бы целый фонтан всяких там ракушек, водорослей и перепуганных рыбёшек. Оно запросто разнесло бы наш плот в щепки. Для него эти брёвна — всё равно что для нас зубочистки.

А вдруг оно попалось бы на наши крючки? Оно с такой скоростью поволокло бы нас за собой, что только пена бы шипела. Высунуло бы из воды ноздри и выбросило такой фонтан, что нас захлестнуло бы и смыло с плота.

Но мы так и не увидали легендарного Чудища Скалистого озера, и нам не удалось поймать его на удочку. Оно, наверное, забилось в какую-нибудь подводную пещеру. Зато мы поймали целых четыре окуня. Когда мы вернулись со своим уловом, Оскар с Бродягой уже сидели у костра. Бродяга чистил гольцов и форелей, которых они поймали. Солнце уже садилось. Бродяга сказал, что чудище может и подождать, надо сначала подзаправиться.

Лотта разбирала свои камешки. Она взяла один камешек и стала его рассматривать. Это был гладкий чёрный камешек, отшлифованный до блеска временем и водой. Он был похож на чёрную каплю, на застывшую слезинку.

После ужина Бродяга взял свою гитару и спел нам.

Бродяга кончил петь, а мы ещё долго сидели и молчали.

…Вот после этого Бродяга и поймал чудище.

То есть чуть было не поймал.

То есть так ему показалось.

Был уже вечер. Оскар развёл огромный костёр, языки его взвивались к небу и швыряли пригоршнями искры. Мы поставили палатку и приготовили всё на ночь. Лотта разбирала свою коллекцию камней. Последний-из-Могикан грел у костра свои аппетитные окорока. Ева принесла с озера воды, чтобы помыть посуду. Стаффан перелистывал книгу «Воспитание и дрессировка собаки», пытаясь отыскать что-нибудь новенькое, что можно было бы применить к воспитанию Последнего-из-Могикан.

Бродяга отправился к озеру — авось ещё чего поймается, а может, просто посидеть отдохнуть, глядя на поплавок.

Но очень скоро борода его опустилась на грудь, шляпа сползла на глаза, и с берега послышался храп. Не какой-нибудь там мирный храп, не какое-нибудь деликатное, боязливое похрапывание. Нет, это был мощный, многоголосый, оглушительный храп. Это звучало примерно так, как если б в воздух взлетела вдруг целая стая крякающих, гогочущих и орущих уток, гусей, сорок и лебедей с парочкой летающих лошадей впридачу.

И вот, значит, пока Бродяга храпел, на крючок ему попалось чудище.

Удилище изогнулось дугой, леска натянулась до предела. Вода бурлила и пенилась, будто где-то в глубине заработал пароходный винт. Что-то плескалось и брызгалось. Бродяга моментально вскочил. В воде можно было различить очертания диковинного зверя: горбатая спина и то ли рога, то ли уши.

— Вот чёрт, это что ж за зверь такой? — воскликнул Бродяга. — Ей-богу, братцы, то самое чудище!

— Давай отпускай леску, а то оборвёт, — сказал Стаффан.

— Надо его поводить подольше, — сказал я.

— А что отпускать-то, леска вся, — сказал Бродяга.

— Иди за ним! — заорал Стаффан.

— Поводить надо, поводить! — завопил я.

— Хватай его прямо голыми руками! — завизжала Лотта.

Бродяга полез в воду, но поскользнулся на камне и — бултых! — плюхнулся чуть не с головой. Над водой судорожно дёргалась рука с удочкой, по воде тихонько плыла широкополая шляпа.

— Классный прыжок! — крикнул Стаффан, который немного разбирался в прыжках в воду. — Двойное сальто с пируэтом!

— Держи, не отпускай! — заорал я.

— Хватай его прямо руками! — кричала своё Лотта.

Бродяга быстро встал на ноги. Раздвигая животом воду, он стремительно двинулся прямо к чудищу. Нам показалось, что он ухватил его. И правда схватил! Разыгралась самая настоящая битва. Кто же победит? Разве Бродяге устоять против легендарного Чудища Скалистого озера? Противники отчаянно барахтались в воде: фырканье, сопенье, фонтаны брызг.

— Бродяга! — завопила Лотта. — Иди назад!

Она даже побледнела, бедняжка.

— Не бойся, — сказал я. — Уж Бродяга-то справится. И чудище-то совсем небольшое. Для него это — тьфу, раз плюнуть.

Ну, что я говорил? Вон и Бродяга, схватив чудище в охапку, шлёпает с ним к берегу и улыбается во весь рот. Только что ж это он такое несет? Почему такое маленькое? Не может быть, что это вот и есть то самое страшное Чудище Скалистого озера, на которое расставляли хитроумнейшие капканы. Да и морда что-то уж очень знакомая — нос, как пятачок, и глазки свиные…

— Так это ж наш Могиканин! — завопила Лотта.

Если уж говорить всю правду, мы со Стаффаном и без неё это знали. Когда мы услышали, что наш горе-рыболов захрапел, мы решили подшутить над ним. Мы привели Последнего-из-Могикан к самой воде, привязали его к леске от удочки Бродяги и бросили подальше в воду палку. И Стаффан шепнул ему на ухо: «Апорт!» Поросёнок недолго думая плюхнулся в воду, чтобы выполнить команду.

Шутка шуткой, но мы хотели заодно потренировать Последнего-из-Могикан на выполнение команды «Апорт!». Прекрасный случай проверить его в полевых условиях, как сказал Стаффан. И удачно, что тренировка проходила на воде. Ведь мы уже убедились, что Последний-из-Могикан побаивается холодной воды (в тот раз, когда поставили его под душ), так что надо было его приучать.

И всё вроде бы шло прекрасно. Ни один из этих самых пойнтеров или сеттеров, будь он хоть сто раз аристократ, из тех, чьи родословные красуются в Рыцарском Замке, не сумел бы выполнить команду «Апорт!» лучше и точнее. Но неожиданное нападение Бродяги, как видно, подействовало нашему Могиканину на нервы.

Когда Бродяга добрался до берега, Последний-из-Могикан рвался из его объятий.

Он проскакал через камыши, пролез через нагромождение валунов на берегу и взобрался на горку. Там он на секунду остановился и оглянулся на нас. Он смотрел на нас печальными глазами, будто хотел сказать: «Как вы могли так поступить со мной?» Он отвернулся от нас и помчался дальше, прямо к тёмному, огромному лесу.

— Могиканин! — стал кричать ему Стаффан. — Ко мне! К ноге! На место!

Но Последний-из-Могикан не послушался. Последний-из-Могикан убежал.

8

Кто бы мог подумать, что Последний-из-Могикан способен удрать от нас!

Что же нам было делать? Не могли же мы бросить нашего любимого поросёнка на произвол судьбы, одного в тёмном лесу. А вдруг он заблудится? А вдруг подвернёт копыто и так и будет валяться в какой-нибудь там расселине в скале, пока не умрёт с голода? А вдруг его унюхает какой-нибудь свирепый медведище и сцапает за загривок? Наш добрый, простодушный поросёнок мог стать лёгкой добычей для любого лесного зверя.

— Надо идти его разыскивать, — сказал я.

— Угу, — сказал Стаффан. — Только нам лучше разделиться. Так легче будет найти.

— Я тоже хочу, — сказала Лотта. — Петтер, миленький, возьми меня, а?

Она так умоляюще на меня смотрела, что трудно было отказать. Но я не мог взять её с собой в лес. А вдруг что случится? Я б себе никогда потом не простил, если б с ней что случилось.

— Нет, — сказал я и отвёл глаза. — Тебе лучше остаться здесь. Здесь ты нужнее: вдруг он вернётся.

— Мы ведь ненадолго, — прибавил Стаффан. — Часок походим, и всё. Позже уже не имеет смысла. Будет совсем темно. Если за это время не найдём, остаётся только надеяться, что он сам вернётся.

— А я всё равно хочу с вами, — надулась Лотта. — я хочу. Всё, точка, никаких.

— Ну, Лотта, будь же умницей, — сказал я не очень решительно и похлопал её легонько по плечу. — Мы же скоро вернёмся.

И вот мы, значит, отправились на поиски, Стаффан и я. А Лотта, надувшись, поплелась к костру, где Бродяга занимался тем, что развешивал для просушки свои брюки. На Лотте была та самая шляпа, которую я нашёл на кирпичном заводе, и она надвинула её на самые глаза, чтобы показать, что не желает иметь никакого дела с такими бесчувственными воображалами. И что плевать она хотела, куда мы там отправились и что с нами будет.

Разве я знал тогда, что меня ждёт? Встречаемся через час — так мы договорились. Я и думать не думал, что пройдёт гораздо больше времени до нашей встречи.

Я пробирался через лес, а в голове у меня вертелись всякие там «если бы» да «лучше бы». Если б мы не устроили эти идиотские тренировки на воде, Последний-из-Могикан не обиделся бы на нас и никуда бы не удрал. Лучше б мы позаботились, как научить его ориентироваться на местности, вместо того чтобы учить его лазать по лестницам и всякой прочей ерунде.

Вот если б я был опытным следопытом, таким, который сразу видит, где прошла антилопа, а где пума, где разбойник, а где поросёнок… Я бы по отпечаткам копыт, по поломанным веткам, по смятым кустам сразу бы увидел, что вот тут побывал Последний-из-Могикан.

И лучше бы лес был пореже и не такой тёмный… Вначале я ещё как-то ориентировался. И мне ещё виден был отсвет костра за деревьями.

— Могиканин! — кричал я. — Могиканин!

Но в ответ я слышал только голоса леса. «Ни души, ни души», — шумел ветер. «Не видали, не видали», — стонали ели. «Чем чёрт не шутит», — прочавкало болото, да так страшно, что у меня сердце ёкнуло. А вдруг Последний-из-Могикан утонул в трясине!

Вначале я держался одной тропы, чтобы не запутаться и по ней же вернуться назад. Но тропа всё время разветвлялась то налево, то направо. Тропинок было масса, они перекрещивались расходились, петляли, перепрыгивали ручьи, вроде бы исчезали и опять появлялись. Не лес, а какой-то лабиринт.

Я забирался всё глубже. Пробирался через завалы, обходил болота, валуны, пересекал вырубки и прогалины. И нигде никаких следов пропавшего поросёнка. У меня уже начали уставать ноги, и вообще я почувствовал себя вдруг таким слабым, несчастным и одиноким.

Уж лучше б я и вправду взял с собой Лотту! Она так здорово умела развеселить человека в трудную минуту. Да и потом, легче ведь сохранять спокойствие, когда рядом есть кто-то, кого нужно утешать и подбадривать.

Мне так захотелось, чтоб рядом вдруг оказалась Лотта. Или же Оскар, или Ева, или Стаффан, или Бродяга. Этот проклятый лес начинал уже действовать мне на нервы. Тени всё сгущались. Деревья скрипели и стонали. На меня напал страх. Будто что-то тёмное и холодное поднялось во мне от ног к животу, ужалило под ложечкой, сжало сердце, стиснуло горло, ударило в голову и затуманило глаза. Всюду мне мерещились какие-то страшные существа. Деревья, эти диковинные чудища, тянули ко мне свои руки, чтобы схватить меня. Замшелые валуны притаились, будто волки — вот-вот прыгнут на меня. Корни деревьев толстыми змеями переползали тропинку под ногами.

Спокойно, спокойно, уговаривал я себя. Нечего себя накручивать. Бояться нечего, совершенно нечего. Я только сам себя пугаю.

И вдруг я увидел скелет!

Он лежал у огромной, разлапистой, высоченной ели. Вообще-то это был не целый скелет. Череп и несколько косточек.

Я поднял этот череп. Вокруг вились мухи, а по желтоватой лобной кости ползали муравьи. У меня внутри всё оборвалось: а вдруг это наш Могиканин! Чем дольше я смотрел на череп, тем больше убеждался, что так оно и есть. Мне даже показалось, что у черепа то же обиженное выражение.

Я представил себе, как нашего поросёнка топтал копытами или рвал на куски какой-нибудь голодный дикий зверь. А потом вороны, мыши и муравьи обглодали его до костей. Неужели можно так быстро обглодать до костей? Чтоб остался один скелет?

Теперь у меня всякий страх пропал. За себя я уже не боялся. Что будет, то будет — какая разница. Завалиться бы сейчас спать прямо вот тут под ёлкой и забыть про всё на свете…

Но надо было сообщить остальным. Рассказать, что случилось.

Вернулся ли уже Стаффан? Ведь прошло, наверное, гораздо больше часа с тех пор, как мы расстались у озера. В поисках Последнего-из-Могикан я совсем забыл про время. Наверное уже поздно, подумал я, и все они сидят сейчас у костра и удивляются, куда же это я запропастился.

Я повернул назад — вернее, так я себе представлял. Крепко прижав череп Последнего-из-Могикан к груди, я бежал по тропкам, спотыкался о корни, не уклонялся от веток, которые хлестали меня по лицу, промочил ноги, шлёпая прямо через ручьи. В голове у меня была одна только мысль: скорей, скорей! Скорей бы добежать!

А правильно ли я иду, вдруг подумал я. Разве мне попадались раньше вот эти вывороченные с землёй корни? Или вот это сухое дерево? Всё вдруг стало казаться мне совсем незнакомым, совсем другим. Вдруг я заблудился? Нет, вон и отсвет костра между чёрными стволами сосен. Значит, уже близко. Скоро я буду на месте.

Я побежал быстрее. Но в чём дело? Красный отблеск там впереди всё время будто убегал от меня, хотя я торопился изо всех сил. Вдруг под ногами у меня зачавкало. Я так пристально смотрел всё время только вперёд, на этот кроваво-красный отблеск, что и не заметил, как угодил в болото — настоящая топь, с редкими лохматыми кочками и какими-то жёсткими кустиками. Противно пахло тиной.

Я оступился и почувствовал, как ногу мою засасывает, будто её схватила снизу чья-то рука и тянет в вонючую трясину. Я судорожно прижал к себе череп Последнего-из-Могикан, будто главное было — спасти его. Как уж я выбрался — сам не знаю. Я весь вывалялся в тине и промок насквозь. Но каким-то образом я всё же вырвался из этой цепкой трясины.

Пока я отлёживался на кочке, поросшей водяницей и осокой, я вдруг сообразил, что красный отсвет на небе — вовсе не отблеск нашего уютного костра, вокруг которого они сейчас сидели всей компанией. Как я мог такое нафантазировать? Это был отблеск совсем другого, огромного костра. Его зажгло заходящее солнце!

И значит, я заблудился. Я совершенно не представлял, где я сейчас нахожусь. Моё собственное нетерпение меня завело чёрт те куда — точно так же, как до того напугал мой собственный страх.

Как же мне теперь быть, думал я. «Иди ко мне», — вздыхало болото. «Сдавайся, сдавайся», — просвистел ветер, прошумел в чахлых деревцах и с треском сломал какую-то ветку, только чтобы показать свою силу. Нет, я не собирался сдаваться. Надо было попытаться добраться до своих.

Идти теперь было тяжелее, без моей-то путеводной звезды. Ноги болели. Странно, что они ещё двигались. Вдобавок ко всему, я дрожал от холода. Мокрая одежда липла к телу и мешала идти. Ветер, который так приятно обдувал меня раньше, теперь пронизывал до костей. На душе было погано. Всё словно сговорилось против меня.

Я понятия не имел, куда мне идти, на какие тропки сворачивать. Я брёл наугад и старался только идти по прямой. Если я не буду кружить, я, в конце концов, куда-нибудь да выйду, где есть люди, думал я. А может, наткнусь на какую-нибудь сторожку, где смогу обсушиться и передохнуть.

Иногда мне казалось, что вот это дерево или этот вот камень мне знакомы, но что толку — дорогу они мне подсказать всё равно не могли. Темнота всё сгущалась, а усталость всё больше наваливалась на меня. Тело было как куль, и ноги еле его волочили. Они передвигались уже как заводные, не по моей воле.

Сбоку от узкой, каменистой тропки валялась плетёная сумка с пустыми бутылками. А рядом я увидел головешки и золу. Следы человека!

Глупо, конечно, но я зачем-то потащил сумку с бутылками с собой. Зачем? Я и сейчас не могу объяснить толком. То ли я думал, что в бутылках что-то осталось. То ли они напомнили мне ту историю с изготовлением прохладительных напитков. А может, мне просто жаль было расстаться с этими следами цивилизации.

Наверное, теперь уж недалеко, подумал я.

Но тут случилось такое, что совсем меня доконало. Я почувствовал, что всё, больше не могу, бороться бесполезно: передо мной была та самая разлапистая ель-великанша, под которой я нашёл череп Последнего-из-Могикан. Я, видно, просто шёл по кругу, хотя всё время очень старался держаться одного направления.

Нет, сил моих больше не было. Я сел на землю и прислонился к корявому стволу, а череп положил себе на колени. Теперь они найдут сразу и меня и Последнего-из-Могикан, подумал я. Если вообще найдут. Вот уже слетаются комары и мошки, а скоро появятся и дикие звери. Как я смогу защитить себя?

А ветер выл и стонал…

Вдруг мне пришла одна мысль. Я вытащил из сумки бутылки. В кармане у меня лежал шнурок, которым мы привязывали Последнего-из-Могикан. Я разрезал его перочинным ножом на куски и привязал обрезки к горлышкам бутылок. И потащил всю эту гирлянду винных, пивных и лимонадных бутылок к соседней ёлке.

Очень тщательно, будто украшал рождественскую ёлку, я развесил все эти бутылки по веткам. Я даже забрался немного по стволу, чтобы повесить и на ветки повыше. В сумке было еще несколько банок из-под пива. Их я повесил, привязав за сучки, которые воткнул в дырки на крышках.

Так вот я и украсил эту летнюю ёлку разными марками вин, пива и безалкогольных напитков. В темноте всё это выглядело довольно мрачно.

Дуй, ветер, дуй!

И ветер стал дуть в горлышки бутылок, и бутылки запели прозрачными флейтами. И ветер провёл своим смычком по струнам шнурков и веток, и они вторили тихим посвистыванием. А банки ударяли друг о друга и звенели медными цимбалами.

Моя ёлка играла, как целый оркестр. То нежно и мелодично, то громко и пронзительно, так что в ушах звенело.

Я лёг, прислонился затылком к стволу и заснул. И музыка вошла в мой сон.

9

Протрубил охотничий рожок. Пронзительно заверещала свистулька. Пролаяла собака. Хлопнули выстрелы, и целые стаи испуганных птиц с криком и шумом сорвались с верхушек деревьев. Журчал ручей, и где-то очень далеко плакал ребёнок.

Это был странный сон, очень страшный, но с хорошим концом.

Мне снилось, будто я стою на лестнице, приставленной к стене фабрики Голубого. Стою высоко-высоко на шаткой лестнице, которая качается на ветру. Ноги у меня дрожат, голова кружится, и я судорожно цепляюсь за лестницу. Я наклоняюсь, чтобы заглянуть в приоткрытое окно. Это окно кабинета Голубого.

Там сидит Голубой и ещё какой-то человек, похожий на того прокурора, который участвовал в суде над Бродягой. На человеке очень странный наряд — строгий вечерний костюм и охотничья шляпа с пером и всякими там охотничьими значками. Мне слышно, о чём они говорят.

«Тебе всё понятно?» — спрашивает Голубой.

«Так точно!» — отвечает человек и улыбается подхалимской улыбочкой.

«Доставить мне этого поросёнка живого или мёртвого! — громовым голосом приказывает Голубой. — Пора кончать с этими безобразиями! Он только сеет вокруг себя смуту. Твоя задача — извести эту гадину. Выследить и пристрелить. Ясно?»

«Будет сделано! — говорит человек. — Хлоп — и готово! Ещё ни одна дичь от меня не уходила. Глаз ещё, слава богу, верный и рука твёрдая. Прикончить жалкую домашнюю свинью — это задачка скорее для мясника, чем для охотника. Детская забава».

Он поднимает с полу какую-то штуковину и ласково, будто котёнка, поглаживает её. Я вижу, что это ружьё.

Я понимаю, что разговор идёт о Последнем-из-Могикан. Но тут всё заглушает дикий вой фабричного гудка. Я вздрагиваю, лестница наклоняется, и я чуть не влетаю в кабинет, пробив головой оконное стекло. Вот было бы дело! Странно ещё, что обошлось, при моей-то невезучести.

Сердце у меня трепыхается, как испуганная птица. Скорей, скорей, надо бежать выручать поросёнка! Куда бы его спрятать? Как назло, ничего не приходит в голову. Пусть удирает прямо в лес, там он, может, скроется от них, думаю я, спускаясь с лестницы. А лестница какая-то бесконечная, я никак не могу добраться до земли.

Потом я бегу, задыхаясь, по тропинке к домику Бродяги. Последний-из-Могикан бросается мне навстречу с радостным хрюканьем. Будто хочет сказать: «Давай поиграем во что-нибудь новенькое!» Нет, сегодня нам не до игр. Сегодня ставка в игре — жизнь. Охотник, наверно, уже вышел на свою охоту — ружьё за спиной, нож за поясом.

«Тебе надо бежать! — говорю я Последнему-из-Могикан. — Ты понимаешь меня? Ты уж, пожалуйста, постарайся понять. Один охотник хочет тебя убить. Он уже идёт сюда. Беги в лес и спрячься там».

Последний-из-Могикан смотрит на меня своими умными свиными глазками. И его свиное рыльце растягивается в улыбке. Будто он хочет сказать: «Не бойся. Я не пропаду. Им меня не поймать. Можешь за меня не волноваться». Я сажусь перед ним на корточки, и он тыкает меня на прощание пятачком в грудь, поворачивается и бежит в лес.

Я сажусь прямо на траву, сижу и не могу двинуть ни рукой, ни ногой — до того я устал. И тут появляется охотник. Он врывается в загончик, с проклятиями выскакивает оттуда и останавливается передо мной.

«Тут поросёнок не пробегал? — спрашивает он. — Этот мерзавец, кажется, успел улизнуть».

«Поросёнка не видал, а вот свинья какая-то только что пробежала. На ней была зелёная шляпа и цветастый галстук».

«Гляди у меня! — грозит мне пальцем охотник. — Ты брось эти шуточки. Давай выкладывай: пробегал или не пробегал?»

«Кроме той свиньи, никто тут больше не пробегал», — говорю я очень спокойно, хотя внутри у меня всё дрожит и мне хочется завыть благим матом от страха, от тоски и от злости.

«Заткнись, парень! — рявкает охотник. — Я такого нахальства не потерплю. Мне сейчас не до шуток».

Оно и видно, что ему не до шуток. Но он, кажется, всё-таки поверил, что я ничего не знаю ни про какого поросёнка, потому что он снова убегает в лес. А я лежу на траве совсем один и не знаю, что же мне теперь делать. Увижу ли я ещё когда-нибудь Последнего-из-Могикан? На душе так погано, что хуже, наверное, не бывает.

Я не помню дальше все подробности этого сна. Яснее всего мне запомнился конец. Помню только, что я всё бегал по лесу и разыскивал Последнего-из-Могикан. И вечером приносил для него еду, чтоб он не умер с голода. Я ставил еду в одно и то же место, под огромную развесистую ель, на которой сидело множество ворон — ель была будто вся увешана диковинными чёрными плодами. Наутро миска бывала пуста. Наверное, он нашёл это место. А потом он стал выходить ко мне из леса. И жилось ему в лесу, наверное, совсем даже неплохо, потому что он рос прямо на глазах и был такой крепкий и здоровый.

Зато охотник, наоборот, на глазах таял. Он меня не замечал, а я иногда видел, как этот негодяй рыскает в зарослях со своим ружьём. Он всё худел и бледнел, и зарос бородой, и его нарядный костюм был теперь весь залеплен грязью и смолой. Сначала он расспрашивал каждого встречного в лесу, не видел ли кто тут поросёнка. Но люди только качали головой или же нарочно посылали его совсем не в ту сторону. И он перестал расспрашивать и стал вообще избегать людей. От него осталась одна тень. И у него уже не было его хвалёной «твёрдой руки». Как только он вскидывал ружьё, у него начинали дрожать руки, а лицо покрывалось потом. Я сам это видел. Я начал теперь ходить следом за ним. То тут, то там мелькал иногда Последний-из-Могикан. То голова появится над кустом, то пятачок выглянет из-за дерева. Но он скрывался, прежде чем охотник успевал прицелиться. И пуля попадала в камень, в дерево или пень.

Однажды, когда я так вот крался за ним, он вышел из леса и направился к вилле Голубого. Он шёл медленно и нерешительно. Вот он остановился перед виллой. Я спрятался за куст, поблизости от той самой дурацкой садовой скульптуры «ДИАНА НА ОХОТЕ». и стал подслушивать.

«Неужели нашему великому охотнику удалось наконец-то изловить поросёнка? — насмешливо спросил Голубой, появляясь в дверях. — Пора бы уж, кажется».

«Нет, этот чёртов поросёнок, должно быть, заколдованный, — смущённо ответил охотник. — Никак к нему не подберёшься. Да его вроде бы и пуля не берёт».

«Так ты пришёл сказать мне, что не способен выследить обыкновенного поросёнка?» — зло прошипел Голубой.

«Я пришёл спросить, нельзя ли мне взять одну из твоих собак, — сказал охотник. — С собакой я бы запросто выследил этого проклятого поросёнка».

«О'кей, — сказал Голубой. — Можешь взять Бисмарка. Но запомни: если у тебя и на этот раз ничего не получится, пеняй на себя».

«Получится», — процедил сквозь зубы охотник.

С огромным датским догом на поводке он отправился восвояси.

Я всё ходил и носил в лес еду для Последнего-из-Могикан. Каждый раз я боялся, что увижу еду нетронутой. Устоять ли поросёнку перед охотником с собакой? Я уже больше не решался шпионить за охотником.

Один раз, поздно вечером, когда я подходил со своей миской к ели, я заметил, что за большим валуном поблизости что-то такое шевелится. Я подумал, что это Последний-из-Могикан, и хотел было его окликнуть. Но тут я увидел два чёрных, будто подрезанных уха. Я замер на месте. Это были собака и охотник. Теперь я различил и дуло ружья, оно было нацелено прямо на ель.

И тут вдруг появился Последний-из-Могикан. Я хотел крикнуть, чтобы предупредить его, но только беззвучно шевелил губами. Хотел броситься к нему, но ноги будто приросли к земле. Я ничего не мог. Мог только стоять и смотреть, как пристрелят Последнего-из-Могикан.

Но Последний-из-Могикан словно почуял опасность. Он кинулся бежать вверх по склону ближнего пригорка. Да разве поросёнку удрать от собаки? С глухим рычанием она бросилась вдогонку. Когда Последний-из-Могикан добрался до вершины, собака догнала его. Поросёнок остановился. Собака тоже застыла как вкопанная, разинув пасть и тяжело дыша. Так они и стояли друг против друга, будто каменные изваяния. Солнце как раз садилось, и в этом свете заходящего солнца Последний-из-Могикан казался огненно-красным. Огненно-красный кабан, а напротив — угольно-чёрный пёс. Я увидел, что охотник прицелился из-за камня. Почему же он не стреляет?

Я не выдержал этого ожидания. Ноги у меня подкосились, и я повалился на землю, и в тот же момент грохнул выстрел. Эхо прокатилось надо мной. Я не решался взглянуть. Я знал, что Последний-из-Могикан убит. Но когда я всё-таки поднял голову и посмотрел туда, я увидел, что Последний-из-Могикан бежит ко мне. А чёрная собака осталась лежать на пригорке. Никто больше не стрелял. Последний-из-Могикан остался в живых! Охотник, ясное дело, промазал и вместо поросёнка подстрелил собаку Голубого.

Последний-из-Могикан подбежал и прижался ко мне своим тёплым боком. Я обнял его.

«Милый ты мой, непобедимый поросёнок-бунтарёнок», — сказал я.

— Что ты такое говоришь? — услышал я голос Евы.

— А? Что такое? — сказал я.

— Я говорю: как ты меня назвал?

Когда я проснулся, рядом со мной лежала Ева. А я обнимал её за шею. Я всё ещё дрожал от страха. Ева погладила мой лоб. На голове у неё всё ещё красовался Лоттин венок. Около меня валялся череп Последнего-из-Могикан. В моих бутылках на ёлке пел и свистел ветер. Лотта сидела рядом с Евой. Она смотрела на меня испуганными глазами.

— Последний-из-Могикан убит, — сказал я.

— Ничего подобного, — сказала Ева. — Он сейчас там, у костра. Он прибежал почти сразу, как вы ушли. Он жив-здоров и чувствует себя прекрасно.

— Но я же нашёл его череп, — сказал я. — Вот, поглядите сами.

Я поднял со мха череп и протянул его Еве. Она подержала его в руках, повертела так и сяк.

— Похоже, это череп собаки, — сказала она задумчиво. — Трудно, конечно, сказать, но на свинью уж никак не похоже, это точно.

Я совсем запутался. Где сон, а где явь? Всё у меня в голове смешалось. Но я так обрадовался, что Последний-из-Могикан жив-здоров, что начал вдруг хохотать. И Ева с Лоттой смеялись вместе со мной.

— Ну ладно, пора нам обратно в наш лагерь, — сказала Ева. — Они там небось совсем изнервничались. Все ведь кинулись тебя разыскивать.

Ева понесла меня на руках, хотя я сказал, что прекрасно дойду сам. И мне сразу стало так хорошо и спокойно.

По дороге она рассказала мне, что они с Лоттой долго ходили по лесу и звали меня. Лотта ужасно переживала. «А вдруг я никогда больше не увижу этого дурака», — всхлипывала она. А потом они услышали вдалеке странные звуки, будто где-то играли флейты. Они пошли на звуки этой странной музыки и вот нашли меня под елью.

Потом я увидел наш пылающий костёр, а рядом стоял привязанный к дереву Последний-из-Могикан. И я сладко заснул на руках у Евы.

10

Мы снова были у себя дома. Но куда подевались смех и веселье?

Оскар ходил мрачнее тучи. Когда он после нашей вылазки на рыбалку явился на свою фабрику, его вызвали в кабинет к Голубому. Голубой, оказывается, пришёл в ярость, когда узнал про ту историю в столовой.

— Ты очень ошибаешься, если думаешь добиться чего-нибудь подобными методами, — сказал он Оскару.

— Поживём — увидим, — ответил Оскар.

— Могу тебе гарантировать, что ничего ты на этом не выиграешь, — сказал Голубой. — Уж я-то знаю, как надо управляться с такими, как ты.

— Могу себе представить, — сказал Оскар. — Но если нас, таких, будет много, что ты тогда сможешь сделать?

— Никогда вас столько не наберётся, — сказал Голубой. — Погоди, ты ещё убедишься, что один в поле не воин.

Голубой был большой хитрец. Если б он уволил Оскара, остальные рабочие возмутились бы и у Оскара нашлось бы много сторонников. Вместо этого он просто взял и перевёл Оскара в другой цех, там никто не хотел работать, такая там была жарища, и шум, и грохот, и все там ходили чёрные от сажи.

— А жаль, — сказал ему тогда в кабинете Голубой. — Если б не эти твои настроения, ты мог бы стать мастером.

— Я не продаюсь, — ответил ему Оскар.

Ну, а что толку? Чего он этим добился?

Самое страшное было не то, что его перевели на другую работу. И не то, что его в первый же день поставили вручную грузить шлак в какой-то там контейнер, хотя вообще всегда грузили краном. Он в ярости швырял лопату за лопатой. Солнце жгло спину, пот лил градом, и в глазах темнело. Но он не собирался сдаваться. Нет, его так просто не сломить! Уж он им нагрузит эту проклятую коробку ещё до конца смены!

Лопаточку за мастера! И ещё одну за начальника смены! А эту за коммерческого директора! И ещё одну за технического директора! И за владельцев акций! Нате, жрите! Подавитесь!

Нет, не это было самое страшное. Хуже всего, что те самые из его товарищей, которых он вроде бы перетянул на свою сторону, устроив ту демонстрацию в столовой, теперь пошли на попятный. Они испугались. И чего он, выходит, добился? Да ничего.

Оскар как потерянный бродил по квартире. Ничего его не интересовало, на всё ему было наплевать, ни с кем он не хотел разговаривать. Он даже бриться перестал. А ночами всё сидел на кухне. А потом и на работу ходить бросил. Днём он теперь сидел дома и всё глядел на моих рыбок в аквариуме.

А то вдруг начинал метаться, убегал куда-то из дома, и где он пропадал — неизвестно. По-моему, просто бродил по улицам. Дождь не дождь — ему было всё равно. Иногда он приходил домой весь промокший.

Просто мука была смотреть на него. Ева не знала, чем его порадовать. Она старалась ему угодить, готовила всякие там его любимые кушанья, но он только поковыряет вилкой, как капризный ребёнок, и отставит тарелку. У него совсем пропал аппетит. Ему только одно помогало — когда Ева играла ему на пианино. Настроение у него сразу становилось лучше. А потом он снова начинал метаться.

— Ну, что с тобой творится? — спросила его как-то Ева. — Может, я могу тебе чем-то помочь?

— Сам не знаю. — сказал он. — Ничего мне неохота. Ты не сердись на меня, но я ничего не могу с собой поделать. Ну, какой смысл бороться? Что это даёт? А уж если потерял веру в лучшее будущее — что у тебя остаётся? Да ничего.

— Оскар, так нельзя, — сказала ему Ева. — Нельзя так опускаться. Мы должны помочь друг другу выстоять. Надо бороться, даже если уже нет надежды. Надо бороться, чтобы жить. Надо жить несмотря ни на что. Ты меня слышишь, Оскар?

— Слышу, слышу, — сказал Оскар. — Но у маня просто сил нету.


— Фу, какая чушь! — с возмущением сказал Стаффан.

Мы сидели с ним на колченогих стульях за колченогим столом в штаб-квартире Поросят-бунтарей. Два карманных фонарика уютно освещали наш кабинет, обставленный со строгим вкусом. В элегантном деревянном ящике из-под пива, где не хватало всего двух планок, Стаффан разместил библиотеку из четырёх книг: «Краткое руководство для любителей собак», с посвящением Оскару Густаву Адольфу, крон-принцу Шведскому и Норвежскому и герцогу Вермландскому, «Я и моя собака», «Терьеры» и «Воспитание и дрессировка собаки» майора Хуго Страндберга, издание пересмотренное и дополненное графом М.-У. Каллингом. Кроме того, там была подшивка журнала «Собаковод-любитель» за 1956 год. Все эти книги папа Стаффана оставил в кладовке, когда переезжал от них.

Теперь мы использовали тайное убежище Поросят-бунтарей под мостом для разработки новых планов тренировок нашего Могиканина. Времени до открытия выставки оставалось совсем немного, и надо было срочно обучить его высшему мастерству. Стаффан уже научил его проделывать один просто потрясающий трюк: вытягивать по команде хвостик и снова скручивать. Стаффан говорил, что этот трюк умеют проделывать только двое во всём свином мире: Последний-из-Могикан и одна там немецкая цирковая свинья.

— Нет, ты только послушай! — сказал Стаффан и ткнул пальцем в какое-то место из «Воспитания и дрессировки собаки». — Здесь вот говорится, как надо поступать со щенком-воришкой. Щенка, о котором здесь говорится, зовут Порох — наверное, потому, что эту книгу написал военный. Вот что тут написано: «Какое-нибудь лакомство (мясо и аналог)…»

— А что это за такой «ианалог»? — спросил я.

— Не знаю, — сказал он. — Наверное, какой-нибудь там особый сорт мяса, ну, как, например, бифштекс по-флотски или там конина. В общем, это самое мясо «кладёте в какое-нибудь подходящее место. Берёте Пороха на поводок и приводите в ту комнату, где вы положили лакомый кусок. Здесь вы несколько раз повторяете ему «не трогать!» (лакомство, разумеется, должно лежать так близко, чтоб он мог его достать), а если вы по морде щенка видите, что он всё же собирается схватить кусок, вы строго говорите ему «фу!» и один раз легонько ударяете его плёткой. После чего отводите щенка на его обычное место, а сами занимаетесь чем-нибудь другим… Порох чуть ли не сразу делает попытку завладеть лакомым куском. Вы хватаете его за ошейник, отнимаете у него лакомство, несколько раз строго говорите ему «фу!» и одновременно наносите ему уже более чувствительные удары плёткой, после чего снова отводите на место. Здесь опять строго повторяете ему «фу!» и дёргаете раза два за поводок, так что Порох от страха поджимает хвост и весь съёживается».

На этом месте Стаффан кончил читать.

— Ничего себе методы, а? — сказал он. — Суньте ему, говорит, сначала под нос какую-нибудь вкуснятину, а когда он захочет съесть — лупите его плёткой и орите на него.

— Неужели так прямо и написано? — удивился я.

Мне прямо не верилось, что можно так обращаться с бедным псом. Посадить бы этого майора самого за стол; поставить перед ним вкуснющее жаркое со спагетти, а только он всунет нос в тарелку — крикнуть ему «фу!» и ущипнуть за жирный зад. Тогда бы он, может, чему и научился!

— Честно! — сказал Стаффан. — В точности так и написано. Тут такое вообще понаписано! Как, например, держать собаку на особом ошейнике, если она не слушается — называется «строгий ошейник», в нём, наверное, задохнуться можно. Масса всяких там наказаний, только бы сделать из собаки послушного раба. А если собака была послушной, можно сунуть ей кусочек сахару и милостиво потрепать по загривку.

Я подумал про Оскара, про рабочих на фабрике, про Голубого, про взрослых и детей. Мысли так и завертелись у меня в голове. Я будто всё сразу вдруг понял, и в то же время всё у меня перепуталось. Это были даже не мысли, а скорее клубок каких-то чувств.

То, что прочитал Стаффан — так же ведь было и у Оскара на фабрике. Если человек не делал, как ему велели, ему кричали «фу!» и дёргали за поводок: переводили на другое место или вообще выгоняли. А если ты был послушный, был «паинька», совали тебе кусочек сладкого и гладили по головке: предлагали местечко повыше. И со многими родителями та же история. Если их не послушаться — будешь наказан. Только если сделаешь по-ихнему — только тогда тебя похвалят. И всякий кроха уже знает, чего нельзя делать, а то не получишь в субботу никакого сладкого, или тебя будут ругать, или отошлют в постель.

Одна системка! И все эти «фу!» так и застревают в человеке на всю жизнь. Люди потом всю жизнь как бы таскают в себе маленького ребёнка, который вечно боится, что его отругают или отшлёпают. Чуть не с пелёнок человек учится поступать так, чтобы его погладили по головке и сказали, какой он хороший, какой «паинька». А что значит «паинька»? Кто это решает? Как бы научиться поступать самостоятельно — как ты сам считаешь правильным? Делать всё не ради того, чтоб быть «паинькой», а ради самого поступка?

Стаффан опять уткнулся в свои книжки. «Ой, мамочки! Ой, не могу!» — стонал он, когда натыкался на что-нибудь, по его мнению, совсем уж идиотское.

А я сидел и рассматривал на плакате перелётных птиц Швеции. В свете карманного фонарика казалось, что вся эта разноцветная стайка коноплянок, зябликов, горихвосток и малиновок вот-вот вспорхнёт и улетит в свои тёплые страны.

Лиза-Эскимоска из чёрного граммофона в углу так завывала что вся наша шаткая хибара тряслась. Пластинка опять застряла на своём обычном месте. Опять эта чёртова пружина ослабла. Но мне лень было встать и подкрутить ручку. Лиза пела всё медленнее и всё более низким голосом.

«Надейся на Бога, — повторял граммофонный голос совсем уж каким-то басом. — НадейсянаБога. Н-а-д-е-й-с-я-н-а-Б-о-г-а!»

— Да-да! — послышался чей-то голос сверху. — Слышу! «НадейсянаБога», — твердила своё Лиза совсем уж неузнаваемым голосом.

— Да-да! — откликнулся опять сверху чей-то дрожащий голос.

Наверное, кто-то шёл по мосту в этот поздний час, и его настиг здесь этот «глас Божий».

Когда мы выглянули наружу, мы увидели в свете луны маленькую фигурку Хедвиг. Она шла к своему дому, молитвенно воздев руки к тёмному ночному небу. Она шла прямо через заросли крапивы. Что ей теперь всякие там земные колючки. Ей дано было услышать «глас Божий». Громкий голос сказал ей своё слово, ей, жалкой старухе из Дальбу. А она-то ещё думала, что не смеет утруждать Господа своими старушечьими жалобами. Теперь ей подана весть. Теперь она знает, что ей делать. Придёт сейчас домой, распакует все свои картонки и снова расставит всё по местам.

Ноги жгло от крапивы. Лучше, пожалуй, всё же смазать их маргарином. Не может же Господь Бог предусмотреть все мелочи.

«Глас Божий» оказался хорошим лекарством для Хедвиг! Нам про всё рассказала Лотта. Она на следующий же день побежала к Хедвиг в её лавочку. Дома Лотта устроила нам целое представление. Она изображала по очереди то саму Хедвиг, то обалдевших от удивления покупателей. Она так здорово всё изображала, что мы будто сами побывали в лавочке у Хедвиг. Хедвиг была твёрдо уверена, что сам Господь Бог обратился к ней. А слова «надейся на Бога» надо было, конечно, понимать так, что Бог встал на её защиту и хотел, чтобы она осталась жить там, где жила. И наверное, он, в неизречённой своей милости, поможет ей немножко и в торговле, чтоб быстрее распродавались в её лавочке резиновые сапоги, сушилки для волос, табак, ручные часы, молоко и копчёная колбаса.

Мы все дружно хохотали. Лотта передразнивала так, что у неё получалось совсем не зло, а только смешно. Изображая Хедвиг, она собрала волосы на затылке и сделала себе такой же пучок. Она размахивала руками и трясла головой, и пучок у неё развалился, а чёлка упала на глаза.

Тут Оскар сказал, что надо бы ей постричься, а то скоро ей вообще ничего не будет видно. Но Лотта только тряхнула головой, и её длинные волосы разлетались во все стороны.

— Я их отращу до самых пяток, — сказала она.

Оскара, по-моему, тоже забавляло это представление. Но он ужасно разозлился, когда узнал, как Голубой хотел выставить Хедвиг из её домика. Он сказал, что постарается собрать для неё немного денег. Вся эта история с Хедвиг сразу его встряхнула. Он так стукнул ладонью по кухонному столу, что кофейные чашки подпрыгнули, наверное, на несколько сантиметров.

— Всё, выхожу снова на работу! — сказал он. — Хватит, насиделся дома. Если уж такая старушенция, как Хедвиг, всё ещё не сдаётся, то мне и подавно стыд и срам опускать руки.

Откуда он мог знать, что с ним случится на этой его работе.

Никто из нас и думать не думал.

11

Тот день, когда это случилось, начался, как обычно. Утро было как утро, ничего особенного. Солнце светило в кухонное окошко. Радио громко пело про то, что надо быть счастливым — что проку плакаться, друзья, ведь сделать ничего нельзя. Лотта нацепила на себя Евино платье, а на голову нахлобучила Оскарову кепку. Кепка съезжала ей на уши, из-под козырька торчала только пуговка носа. В таком наряде она разгуливала по квартире, шлёпая задниками мужских шлёпанцев, которые она вытащила из гардероба и которые были велики ей, наверное, размеров на двадцать.

— Что желаете на завтрак? — пропищала она.

— Сапожный крем с молоком, — сказал я и зевнул.

Я сидел в пижаме за кухонным столом и пририсовывал очки всяким там дядькам в газете. Чересчур уж скучные физиономии я украшал залихватскими пышными усами и грозными кустистыми бровями. А лысые у меня в момент становились кудрявыми.

— Тебе что, обязательно надо испачкать всю газету, прежде чем успели в неё заглянуть? — сказал Оскар миролюбиво. — Можно подумать, в этой стране все, о ком пишут в газете, вскармливались на жидкостях для ращения волос и разных там удобрениях.

Лицо у Оскара было намазано кремом для бритья. После того как я однажды попытался починить ему электробритву, он стал бриться обычной бритвой. Между прочим, он и раньше ей иногда брился, ещё до того, как сгорела его электрическая. Он схватился одной рукой за кипящий чайник, чтоб отставить его, а второй продолжал бриться, и тут он наступил на камешек из Лоттиной коллекции, и в результате порезал себе щёку и плеснул кипятком на пальцы ноги. Он взвыл, плюхнулся на стул и схватился за голову. И при этом вмазал крем для бритья себе в волосы.

— Что проку плакаться, друзья, ведь сделать ничего нельзя, — пропищала Лотта.

Ева сидела за швейной машиной и вшивала в Лоттин комбинезон новую молнию.

В общем, утро как утро, ничего особенного.

Оскар теперь снова ходил на работу. Ходил будто кому-то назло.

Из того утра мне ещё запомнился запах свежеиспечённого хлеба. Вкусно пахло сдобой. И теперь, как только я услышу этот запах, мне сразу вспоминается то утро. И сразу к горлу подступает комок, и я готов разреветься.

Телефон зазвонил уже ближе к вечеру. Ох уж этот проклятый, зловредный телефон! Он затрещал пронзительно на всю квартиру.

Подошла Ева. Она вдруг страшно побледнела. Лицо стало совсем белое. Она, по-моему, даже ничего не ответила. Она опустилась на стул, а трубку так и держала в руке, будто не знала, что с ней делать. Мы с Лоттой как раз были на кухне. Ева закрыла лицо руками. Она прикусила палец, чтобы не закричать.

— Ты чего? — спросила Лотта. — Ева, ну чего ты?

— Оскар… — прошептала Ева. — С Оскаром несчастье. Звонили с работы. Его отвезли в больницу. Они сказали — наверное, что-то серьёзное.

А дальше я ничего почти не помню. Помню только, что было очень страшно и очень тоскливо. Мы с Лоттой прижались к Еве, а она крепко обняла нас. Так, прижавшись, мы и сидели все втроём. Мне кажется, мы просидели так целую вечность. Сидели мы, по-моему, на полу.

Потом уже я узнал, как это всё произошло. В том цехе, где работал Оскар, на полку на стене поставили какую-то там громоздкую деталь машины. В цехе всё тряслось от работы машин, и эта тяжёлая штуковина стала сползать к краю полки. А кто-то из товарищей Оскара по работе стоял как раз под этой полкой. И Оскар случайно увидел, что эта штуковина сползла на край и вот-вот рухнет. Оскар крикнул, чтобы предупредить того. Но тот не расслышал из-за шума и грохота в цехе. Он только взглянул на Оскара и улыбнулся. Стоял себе, улыбаясь, под этой железякой, которая каждую секунду могла рухнуть ему на голову. Наверное, он подумал, что Оскар крикнул ему что-нибудь шутливое.

Тогда Оскар подбежал и оттолкнул его плечом в сторону. Но сам он не отскочил, а ухватился за эту штуковину и попытался удержать, её. Тут уже и другие увидели, что происходит. Но никто не пришёл Оскару на помощь. На них на всех будто столбняк напал. Лицо у Оскара было багровое от ярости. Он будто собрался сделать невозможное — поднять в воздух этот кусок железа и метнуть его, как пушечное ядро, в фабричные стены. Но наконец он не выдержал. Колени у него подогнулись, и руки начали медленно сгибаться. Тут остальные вышли из своего странного оцепенения. Они бросились на помощь, но было уже поздно. Железная махина рухнула на Оскара и придавила ему ноги. Он лежал на грязном полу, будто придавленный обломком скалы.

Потребовалось четыре человека, чтобы освободить Оскара. Он уже был без сознания. Вызвали «скорую». Все молча, с опущенными головами, шли за носилками. Какие-нибудь несколько секунд могли бы спасти его. Почему никто даже не двинулся с места? И ведь Оскар предупреждал насчёт этой несчастной полки, как раз на днях. Почему всё так получилось? Какая нелепица. Так всё ужасно, и несправедливо, и нелепо.

Я плохо помню, как мы ехали к Оскару в больницу. Вообще в моей памяти вся эта история будто покрыта туманом. Помню, что Ева очень быстро вела машину, но ехали мы очень долго, потому что до больницы было далеко. У Евы было заплаканное лицо. А Лотта сидела, зажав рот рукой.

В больнице нам пришлось ждать. Наконец нас пустили в палату. Лицо у Оскара было белое-белое, не отличить от простыни. И всё в палате было белое: наволочки, занавески, ночная рубашка на Оскаре, халаты сестёр. Я смотрел на это белое лицо: глаза закрыты, все черты застыли, будто он уже не дышал.

И мне вспомнился тот кошмарный сон, который привиделся мне, когда я болел. Тот сон про замороженных Оскара, Еву и Лотту, которые будто совсем меня забыли. Наверное, из-за того, что здесь всё было такое белоснежное, а Оскар был как застывший.

Ева подошла к Оскару и наклонилась к самому его лицу. Мы сели рядом. Ева погладила Оскара по щеке. Прошло много-много времени — мне показалось, несколько часов — но вот он открыл глаза. Он растерянно посмотрел вокруг.

— Где я? — прошептал он так тихо, что я с трудом разобрал.

— Ты в больнице, — сказала Ева. — Произошёл несчастный случай на работе. Но тебе нельзя разговаривать. Лежи тихо.

— Пить хочется, — прошептал Оскар.

— Тебе сейчас нельзя пить, — так же шёпотом сказала Ева. — Ты лежи тихо, не разговаривай.

Оскар пошевелил рукой. Хотел, наверное, поднять её, но не смог. Ева накрыла его руку своей.

— Больно, — прошептал Оскар. — Железо… Не могу… Тяжело.

Ему, наверное, казалось, что он опять там, в цехе.

— Я здесь, с тобой, — сказала Ева. — Я здесь, и Петтер, и Лотта. Всё прошло, всё уже позади. Я останусь с тобой. Я тебе обещаю. Я никуда не уйду.

Постепенно Оскар успокоился.

— Сыграй мне, Ева, — шепнул он, уже засыпая. — Немножко. Пожалуйста…

И он снова куда-то провалился.

Ева осталась в больнице на ночь. А нас с Лоттой забрал к себе Бродяга. Мы спали на одной кровати. Лотта всё вертелась во сне и тихонько стонала, будто заболела, и всё прижималась ко мне. Я взял в кровать своего деревянного поросёнка. Но он был такой твёрдый и жёсткий. Он совсем не помогал. Но потом, когда я уже стал засыпать, он вдруг сделался весь мягкий и тёплый, будто живой.

— Миленький поросёнок, — попросил я его по привычке, — сделай так, чтобы Оскар выздоровел.

И в эту ночь мне приснился хороший сон.

Мне снилось, будто Оскар стоит под огромной яблоней и собирает яблоки. В руках у него длинный шест и мешок, чтоб сбивать туда яблоки. Яблоки очень большие и красные. Он сбивает яблоки с веток, ещё обсыпанных яблоневым цветом, но яблоки не падают вниз, в мешок, а улетают красными воздушными шариками в воздух. И над цветущими белыми яблонями парят и кружатся красные яблоки. Оскар стоит, смотрит вверх и улыбается улетающим фруктам.

Но когда я проснулся, вернулся и страх.

Поправится ли Оскар? Может, дело совсем уж плохо?

12

Это были ужасные дни. Просто кошмарные дни.

Полная неизвестность. Неизвестно было, выживет Оскар или нет. Ему должны были сделать операцию. Но врачи сами не знали, смогут ли они его спасти. Ева всё время ездила в больницу.

Тяжелее всех это переносила Лотта. Она сама заболела.

Нет, у неё не было температуры, и ничего такого. Но она лежала в кровати и не хотела ни есть, ничего. Такая весёлая, живая девчонка, а тут вдруг сделалась какая-то вялая, ко всему равнодушная, ничего ей не надо было, ничего не хотелось. «Как там Оскар?» — больше её ничего не интересовало.

Я часто сидел с ней и старался хоть немножко отвлечь. Или просто сидел и тоже молчал. Мы оба молчали.

— Ты думаешь, Оскар умрёт? — спросила она меня в один такой вечер.

— Да нет, — сказал я. — Не думаю.

— Может, ты нарочно для меня так говоришь? — сказала она. — Не надо. Я же всё равно пойму.

— Ладно, не буду, — сказал я. — Если честно — откуда я знаю. Может, и правда умрёт.

«Умрёт». Страшно было даже выговорить это слово. Как это вдруг умрёт? Как это вдруг его не будет? И мы никогда по больше не увидим? Никогда-никогда? Невозможно было представить, как же мы будем без Оскара. Только бы он остался с нами! Пускай себе ворчит, и ругается, и бесится. Только бы он был.

— А как это — умереть? — спросила Лотта. — А потом что? Потом, что ли, попадаешь на небо? Как по-твоему?

— Точно, наверное, никто не знает.

— Нет, а как по-твоему?

Как по-моему? Нет, я никак не мог поверить, что есть какой-то там Бог и какое-то там небо, куда человек попадает после смерти. Хорошо бы, наверное, во всё это верить… «Надейся на Бога…» Нет, не мог я в это поверить, не мог, и всё тут.

Если б был Бог, разве он допустил бы, чтобы Оскар умер? И разве он не постарался бы навести порядок на земле, вместо того, чтоб возиться без конца со своими райскими садами? И потом, я никак не мог представить себе Оскара с крыльями и в длинной белой хламиде.

— Нет, — сказал я. — Я не верю, что после смерти человек попадает на небо. По-моему, умереть — это значит, что тебя уже просто не будет. Не будет — и всё. Это значит — ничего больше не чувствовать, ничего не думать. Вот как, по-моему.

— А по-твоему, умереть — это страшно? — не отставала она.

— Умирать иногда, может, и страшно, — сказал я. — Когда тебе очень-очень хочется жить, а ты знаешь, что должен умереть. Хотя вообще-то — всё равно ведь когда-нибудь умрешь. А когда уже умрёшь — это, по-моему, уже не страшно. Чего же страшного, если тебя уже просто не будет. Это, наверное, всё равно что спать, когда ничего не снится.

— Всё равно плохо, — сказала Лотта. — Плохо, когда люди умирают, если они ещё молодые. Для чего это надо? Ну, старые — это ещё понятно, им, наверное, уже надоело, они уже много жили.

— А вот возьми, например, Оскара, — сказал я. — Ведь он, наверное, знал, что ему грозит? Наверное, знал, что может умереть, когда бросился спасать своего товарища? Может, иногда это для чего-то и надо? Ты как думаешь?

— Может быть, — сказала Лотта.

Она замолчала. Я тоже молчал. Про что она думала? Бледное личико вдруг вспыхнуло. Она села на кровати, стиснула кулачки и стала бить себя в грудь. И слёзы полились ручьём.

— Ой, Петтер, — всхлипывала она. — Не хочу я тут. Не хочу я жить в этом дурацком Дальбу. Не хочу, когда вырасту, мучиться, как они, на этой идиотской фабрике. Понимаешь, Петтер?

Ещё бы! Чего ж тут не понять. Но надо было как-то её отвлечь. Ребёнок всё ж таки, разве ей под силу. Да и я уже больше не мог.

— А зачем тебе тут жить, — сказал я. — Конечно, ты тут не застрянешь. Ты ведь станешь Королевой Рож, сама знаешь. Ты объездишь весь мир. И всюду будут собираться целые толпы, чтобы посмотреть твои «рожи».

— Расскажи мне, как я буду жить, когда буду Королевой Рож, — попросила она.

— Ну, тогда тебе скучать будет некогда. Знаешь, какая будет интересная жизнь! Приезжаешь ты, например, в какой-нибудь город, а там уже всюду висят огромные афиши с твоими «рожами». И написано: «Лотта Свет на гастролях в нашем городе!», «Спешите увидеть знаменитую, несравненную Королеву Рож!» И люди прямо толпами будут валить. Короли, королевы, нефтяные короли, индейские вожди, султаны, кардиналы будут бегом бежать, чтоб поглядеть на тебя живую. Премьер-министры будут наперегонки приглашать тебя на обед.

— А где я тогда буду жить? — спросила она.

— Да везде понемножку, — сказал я. — Ты же будешь всё время ездить, поэтому жить тебе придётся в отелях. В самых, конечно, роскошных. Но кроме того, у тебя будет несколько всяких там домов. Ну, конечно, не такие вот, как этот. Не простые дома, а вроде как дворцы. С разными там хрустальными люстрами, картинами, коврами и слугами. А ещё там будут бассейны, в которых ты будешь купаться, а ещё огромный чёрный рояль, чтоб ты могла играть на нём. Ведь Лотта Свет будет знаменитей любой кинозвезды.

— Почему ты всё время говоришь «Лотта Свет», «Лотта Свет»? — спросила Лотта. — Я ведь Лотта Птицинг.

— А это, понимаешь, будет твоё сценическое имя. У всех знаменитых артистов есть ещё такое специальное имя, называется «сценическое имя».

— Ну, а какая я тогда, интересно, буду? Красивая?

— О, просто красавица! — сказал я и ухмыльнулся про себя. — Кавалеров у тебя будет — целые толпы. Так и будут виться вокруг тебя. Будут присылать тебе коробки шоколада, величиной с наш кухонный стол, и огромнейшие букеты роз. Но ты ни на кого не будешь обращать внимания. «Фи!» — и так гордо проплывёшь мимо в своём роскошном платье. У тебя будет масса всяких красивых платьев, гардероб будет прямо битком набит. Но самое любимое твоё платье будет такое длинное-длинное белое платье с серебряной вышивкой.

Лотта, пока я рассказывал дальше, выбралась из кровати и завернулась в простыню — будто это такое длинное вечернее платье. А на голову надела старую корзинку с оторванной ручкой. В таком наряде она важно расхаживала по комнате — будто «проплывала».

— И я всюду буду ходить в своей золотой шляпе, — пропищала она «голосом кинозвезды».

Она была такая смешная с этой корзинкой на голове и в простыне, которая волочилась за ней по полу, что просто невозможно было смотреть без смеха. Так хорошо было снова немножко повеселиться и забыть про все наши несчастья, хоть на минутку.

И я стал рассказывать дальше про Лотту Свет, Королеву Рож. Как она разъезжала по свету, а в один прекрасный день взяла и приехала в Дальбу. Но только никто даже и не догадывался, что на самом-то деле она Лотта Птицинг. Она прикатила в эту дыру в сверкающей машине самой последней марки. Школьный оркестр выстроился на площади и приветствовал её всякими там фанфарами, сам губернатор явился, и сказал скучную речь, и преподнёс ей цветы. И никто её даже и не узнал. Только я один, потому что на Лотте Свет были те самые серёжки из чистого мельхиора, которые я прислал когда-то Лотте Птицинг, моей сестрёнке.

И все кричали «ура!» и размахивали флажками.

— А ты улыбнулась им своей ослепительной белозубой улыбкой и сказала, что ты очень рада побывать в Дальбу, что Швеция — прекрасная страна и что люди здесь очень гостеприимны. А потом ты подкатила к фабрике Голубого, вплыла к нему в кабинет и потрясла у него перед носом своей сумочкой, набитой деньгами. «Я покупаю вашу фабрику, — заявила ты. — Берите это и вытряхивайтесь отсюда в двадцать четыре часа. Моё имя — Лотта Свет, и я не желаю больше видеть вашу противную морду».

— Ваше противное-препротивное рыло, — сказала Лотта.

— Точно, — сказал я. — А потом ты отдала фабрику тем, кто работал на ней. И все стали жить поживать и добра наживать.

— Да ну тебя, — сказала Лотта. — Ты это всё понарошку. Просто чтоб посмешить меня.

— Ага, — признался я.

— Ну и подумаешь, — сказала Лотта. — Мне и правда стало веселее. А вообще-то не хочу я быть никакой Лоттой Свет. Пусть я буду Лотта Птицинг, ладно уж. И не буду я никакой Королевой Рож. Не хочу. Пусть я лучше буду я сама.

Она стянула с себя простыню и сбросила корзинку на пол. А потом подошла к окну и открыла его. В комнату ворвался свежий ветерок. Лотта сделала глубокий вдох.

— А завтра я пойду к Оскару, — сказала Лотта.


Но назавтра к Оскару никого не пустили.

Ему должны были делать операцию. Только после этого можно было его навестить.

Ева теперь уже снова ходила на работу. По вечерам к нам домой приходили её товарищи с фабрики.

Сначала Ева всё больше молчала. Только слушала и кивала. Но потом она тоже стала участвовать в этих их бесконечных разговорах и спорах, и опять они стали засиживаться допоздна. Мне слышны были их голоса на кухне.

Среди всех этих голосов я теперь ясно различал Евин голос. Она не горячилась, как раньше, а говорила спокойно и неторопливо. И другие замолкали, слушали её. Она стала какая-то другая. Будто выросла и стала сильнее.

Странно сказать, но раньше я мало думал о Еве. То есть конечно, я не мог без неё, но я как-то не очень её замечал. Ну вот, например, без воздуха или света мы ведь не можем жить, а разве мы их замечаем? И потом, её, наверное, заслонял Оскар, такой большой, шумный, со своим хохотом, и вспышками и взрывами. Он занимал в нашем доме очень уж много места.

Но за эти дни Ева будто выступила для меня из тени на свет. Я вдруг увидел её. Я понял, как она много значит. Не только для меня, для всех нас.

Но что это с ней вдруг случилось? В тот день она бродила по квартире как потерянная. И без конца зачем-то подходила к пианино. Постоит — и опять отойдёт. Поделает что-нибудь по хозяйству — и опять бежит к пианино. Постоит и отойдёт.

Потом она позвала нас с Лоттой.

Зачем она нас позвала? И что это за торжественность? Мы все уселись в гостиной. Ева расправила юбку на коленях, тряхнула своей рыжей гривой.

— Пианино сегодня продаём, — сказала она коротко, будто это и так всем должно быть ясно.

— Пианино?! — сказал я. — Да ты с ума сошла! Ты что, шутишь?

— Помолчи, — отрезала Ева. — Надо — значит, надо. Я всё обдумала, было бы тебе известно. Что скажет Оскар? Про это я тоже думала.

— Но зачем? — сказал я. — Почему?

Нет, я не мог этого понять. Чем больше я жил на свете, тем больше понимал, как мало я понимаю. Если так пойдёт и дальше, думал я, скоро я вообще перестану что-нибудь понимать. Как она могла подумать, что Оскар захотел бы, чтоб она продала пианино? Как она вообще посмела думать о какой-то там продаже?

— Дай мне договорить, — сказала Ева таким тоном, всякий бы уже побоялся её прервать. — Я же сказала: надо — значит, надо. Бывает, что ты просто должен поступить так, а не иначе. Если хочешь, чтоб тебе не стыдно было смотреть на себя в зеркало. Почему, вы думаете, Оскар угодил под этот кусок железа? Да всё потому же: он просто не мог поступить иначе. Потому что нельзя просто стоять и смотреть, как другому на голову валится кусок железа.

— Но кому же это, интересно, валится на голову наше пианино? — вставил я.

— Тебе сколько раз говорить, чтоб ты помолчал? — сказала Ева. — Пианино надо продать потому, что понадобятся деньги. На фабрике, возможно, будет забастовка, и понадобятся деньги. Чтобы печатать листовки и чтобы как-то прожить. Оскар, конечно, не был бы против. А когда-нибудь и вы тоже поймёте.

Так вот и увезли в тот день наше пианино.


— Боже, что ты с собой сделала?! — всплеснула руками Ева при виде Лотты.

Мы собирались идти к Оскару в больницу. Наконец-то нам разрешили навестить его. Наконец-то ему сделали эту самую операцию. Лотта с утра заперлась в уборной и никак оттуда не выходила. А я мучился, и еле терпел, и чуть не каждую минуту подбегал и дёргал дверь. «Ты скоро? Чего ты там застряла?» — кричал я. «Ещё немножко. Подожди», — отвечала она. Чего она там делала так долго? Наконец я стал барабанить в дверь как сумасшедший, обещал ей подарить свой альбом с марками и грозил, что использую вместо горшка её любимые туфли, если она сию же минуту не выйдет. Но всё напрасно. Сколько я ни дёргал дверь — она не открывала. Как говорится, про нужду законы не писаны. И пришлось мне использовать для этого дела кухонную раковину. Ну, Ева, конечно, тут же меня застукала. И конечно, наорала на меня, вместо того чтоб наорать на Лотту, которая одна была во всём виновата. «Мог бы и потерпеть!» — сказала она. Как будто я не терпел всё утро!

В общем, я убить был готов мою милую сестрицу. Я посылал её ко всем чертям или ещё куда подальше и приготовился задать ей хорошую трёпку, когда она выйдет. Но когда она вышла, все мои планы мести рухнули, я сразу про всё забыл.

Ну и видик! С ума сойти!

Она остригла свои длинные каштановые волосы. Причёсочка получилась, похожая на… да ни на что не похожая. Сплошные вихры, клочки, огрызки и «лестницы». Не зря она всё утро просидела в туалете с ножницами. В руке она держала «хвост», перевязанный красной ленточкой — её бывшие волосы.

— Наверное, на затылке получилось не очень ровно, — сказала она, увидев, какое у Евы лицо. — Мне пришлось на ощупь, потому что зеркала-то не было.

— Господи, но зачем? — простонала Ева. — Зачем остриглась?

— Ты что, не помнишь, что Оскар сказал мне, чтоб я постриглась? Ну, ещё до больницы. Ну вот я и решила, что он обрадуется, если я совсем уж как следует постригусь. А этот «хвост» — это будет ему подарок в больницу. На память. Как по-твоему, он обрадуется?

— Конечно, обрадуется, — сказала Ева и улыбнулась. — По-моему, он будет просто счастлив.

— Всякий развеселится, поглядев на тебя такую, — сказал я.

Оскар и правда заулыбался, увидев Лотту. Когда мы ехали в больницу, ей пришлось ехать в шапочке — чтобы другие водители при виде её не налетали на фонарные столбы и не давили ни в чём не повинных пешеходов. Когда мы вошли к Оскару в палату, она сняла свою шапку.

— Ты замечаешь, что я постриглась? — спросила Лотта.

— Ммм, — сказал Оскар.

— Как по-твоему, красиво? — спросила Лотта.

— Очень, — сказал Оскар.

— Я принесла тут тебе немножко волос в подарок, — сказала Лотта и протянула ему свой «хвост» с шёлковым бантиком.

— Спасибо, — сказал Оскар.

— Ой, совсем забыла спросить, как ты себя чувствуешь, — сказала Лотта.

— Хорошо, — сказал Оскар.

13

— По-моему, к нам явился важный гость, — сказала Ева и скорчила кислую мину.

Она затеяла генеральную уборку. Ковры выносились на улицу и выколачивались. Шторы снимались. Мебель сдвигалась, освобождая место для пылесоса. Шкафы очищались, и одежда вывешивалась на улицу. Дверца холодильника была нараспашку. И во всей квартире пахло нашатырём, полиролью и мылом. Радио орало вальс «У камина», да так, что наше очень музыкальное пианино заткнуло бы уши, если б услышало.

Ева протирала старой майкой оконные стёкла. Я подошёл, чтобы посмотреть, про какого такого важного гостя она говорит. Это был Голубой. Его серебристо-серый «понтиак» стоял рядом с нашим «дедом». Голубой захлопнул дверцу и не очень уверенно двинулся к нашему крыльцу.

Что ему от нас надо, подумал я.

— Добрый день, фру Птицинг, — сказал он, заглядывая в комнату. — Извините, если помешал.

Ева даже не сказала ему «заходите». Она продолжала тереть своё окно.

— Н-да… Я, конечно, понимаю, — сказал Голубой, когда ему не ответили. — Печальная, конечно, история… ну, с этим несчастным случаем.

Ева принялась так тереть своё стекло, что оно заскрипело. Вот и весь её ответ. Но Голубой продолжал своё.

— Однако, как я слышал, состояние вашего супруга сейчас улучшилось, — сказал он. — Это весьма отрадно. Не думайте, пожалуйста, что мы не интересуемся своим персоналом.

Тут Ева со стуком поставила на подоконник свою бутылку с «Блеском».

Я даже вздрогнул. Я не привык, чтобы у нас в доме так встречали гостей. Наш дом всегда был открыт для всех. Гостям у нас всегда были рады. Кто ни придёт — всегда усадят, угостят кофе или пивом, всегда посидят, поговорят не торопясь. Поэтому Евино враждебное молчание — будто ей не терпелось вытурить этого гостя за дверь — подействовало на меня больше, чем если б она швырнула ему в голову сковородку.

— Что вам, собственно, надо? — сказала она наконец. — Зачем вы сюда явились?

— Просто хотел узнать, как у вас дела, — сказал Голубой, будто оправдываясь.

— Если только за этим, то могу вам сообщить, что у нас всё в порядке. А теперь извините, но мне некогда, у меня, как видите, уборка.

— Ещё раз прошу прощения, если помешал, — сказал Голубой. — Но у меня к вам ещё одно дело, фру Птицинг.

Он поискал глазами, куда бы ему сесть, но не нашёл ничего подходящего. У него был такой растерянный вид, что всякого другого на его месте мне стало бы жалко. Но только не его. Его я не мог жалеть. И не мог, и не хотел.

— Я вас вполне понимаю, фру Птицинг, — продолжал он. Понимаю, что вы возмущены случившимся. Это совершенно естественно. Только что до моего сведения дошло, что вы распространяете на фабрике некие печатные тексты. Вы, конечно понимаете, о чём я говорю. Хочу лишь указать вам, фру Птицинг, что содержание их противозаконно. Там содержится прямой призыв к забастовке, и забастовке противозаконной. Вы, надеюсь, сами понимаете, что одного этого было бы достаточно, чтобы отстранить вас от работы.

— Вряд ли бы это помогло, — жёстко сказала Ева.

— Да это и не входит в мои намерения, — сказал Голубой. — Как я уже говорил, ваша реакция мне вполне понятна. После того что произошло, у вас, естественно, нервы не в порядке. Могу себе представить, как это вас потрясло.

— Вряд ли можете! — зло фыркнула Ева.

— И однако, — продолжал он, будто не слышал, — как вы сами можете понять, так дальше продолжаться не может. Я не имею права смотреть сквозь пальцы, как вы, фру Птицинг, сеете смуту среди рабочих. Мой прямой долг — приостановить беспорядки. Поскольку, повторяю, и вас тоже до некоторой степени можно понять — в том смысле, что это всего лишь нервная реакция в связи с пережитым потрясением, — я хотел бы предложить вам взять на некоторое время отпуск по болезни. Вам просто надо отдохнуть и прийти в себя, фру Птицинг. Наше предприятие, со своей стороны, могло бы, видимо, оплатить вам расходы на какую-нибудь заграничную поездку, учитывая особые обстоятельства. Как вы на это посмотрите? Майорка, например, или же Родос, или Тунис. Чудесно бы отдохнули, не так ли?

Теперь вид у Голубого был очень даже уверенный. Он так и сыпал всякими заковыристыми словечками. Я не всё понял из того, что он говорил. Но я очень хорошо понял, что ему не нравятся те листки, которые распространяла Ева. На те деньги, которые она получила за пианино — не на все, конечно, — она купила пишущую машинку и ещё одну там машину, которая сразу печатала много одинаковых листков. На этих листках было написано, чего должны потребовать рабочие. А ещё там было написано, что если всё будет как раньше, то они устроят забастовку.

— Разве я похожа на больную? — насмешливо сказала Ева.

— Это уж не мне судить, — сказал Голубой.

— Вот именно, — отрезала она. — А вы, по-моему, как раз и берётесь судить.

— Для вас, во всяком случае, так было бы лучше. — сказал Голубой. — А то можно ведь и по-другому…

— Что именно «по-другому»? — повысила голос Ева.

— Я могу ведь просто-напросто отправить вас к фабричному врачу. И пусть он вас обследует и даст своё заключение.

— Ну, вот что, — не выдержала Ева. — Довольно. Я должна с вами попрощаться. Мне некогда больше разговаривать.

Голубой повернулся, чтобы уйти. Но тут он увидел меня — я всё это время простоял в уголке. Он подошёл ко мне, и улыбнулся такой добренькой улыбочкой. Он выудил из кармана десятку и протянул мне.

— Вот, это тебе, — сказал он. — Купи себе что-нибудь и постарайся уговорить твою маму поехать в отпуск.

Я смотрел на бумажку. Мне так и хотелось выхватить её, скомкать и швырнуть в эту сладко улыбающуюся рожу.

— Оставь её себе, — сказал я. — Не нужны мне твои деньги! — выкрикнул я вдобавок, чтобы как-то выразить своё возмущение.

Мне очень хотелось прибавить что-нибудь этакое… покрепче, но мне ничего не пришло в голову, кроме «жирный боров», а это не подходило. Это было слишком неубедительно и как-то даже оскорбительно для свиней.

Голубой отдёрнул руку, будто обжёгся. Попятился и так спиной и вышел в дверь, обалдело глядя на нас с Евой, будто мы какие диковинные звери. Машина рванула с места и умчалась.

— Тьфу! — сказал я, и больше мне ничего не пришло в голову.


А потом была забастовка. Про эту забастовку столько было разговоров, что мне она уже представлялась какой-то прекрасной сказкой. Мне представлялось, что весь мир сразу станет другим. Вода в речках и озёрах станет теплее, и приятней будет купаться. Осы перестанут садиться на блюдце с вареньем, когда пьёшь на террасе кофе. Мухи перестанут биться ночью о потолок. Что произойдёт волшебное превращение — как всё равно в сказке о принцессе, которая полюбила лягушку. Принцесса только поцеловала эту лягушку — и лягушка мигом обернулась принцем, стройным красавцем женихом с целым королевством впридачу. Так и тут. Мне представлялось, что сразу настанет Царство доброты, тепла и красоты.

А на самом деле — ничего вроде бы и не изменилось. Только на улицах теперь толклось днём больше взрослых. А ещё всюду шли какие-то собрания. Все входы и выходы на фабрику были закрыты, и ворота заперты. А за всеми этими замками и запорами лежала целая куча денег, которым вовсе не полагалось там лежать. Это были вообще-то деньги рабочих, их зарплата, но Голубой запер их у себя. Когда рабочие устроили забастовку, он сказал, что не выдаст им зарплату.

Вот тут-то в это дело и вмешались «Поросята-бунтари». Это была их последняя и самая блестящая операция и последний их вклад в борьбу за справедливость. На этот раз идея принадлежала мне. Она пришла мне в голову однажды вечером, когда мы засиделись у Хедвиг. Мы теперь подружились с Хедвиг. Ева отдала ей часть тех денег, которые получила за пианино. И мы со Стаффаном тоже кое-что сделали, чтоб помочь ей в её торговле. Мы, например, сочинили массу рекламных объявлений — мы наклеивали их на витрину её лавочки и расклеивали по всему посёлку.

Мы со Стаффаном сочиняли наперегонки. Ну, например:


«ПОКУПАЙТЕ ЗА БЕСЦЕНОК ЦЕННОЕ ВАРЕНЬЕ ХЕДВИГ».

«НОВАЯ МЕТЛА ХЕДВИГ ЧИСТО МЕТЕТ».

«КОМУ СЛЕДУЕТ КАК СЛЕДУЕТ НАМЫЛИТЬ ГОЛОВУ — МЫЛЬТЕ МЫЛОМ ХЕДВИГ».

«ТАБЛЕТКИ ОТ КАШЛЯ, КУПЛЕННЫЕ У ХЕДВИГ, ПРОЧИСТЯТ ВАШЕ ГОРЛО, НО НЕ ОЧИСТЯТ ВАШ КОШЕЛЁК».

«КУПИШЬ У ХЕДВИГ ДЕШЁВУЮ ЛОПАТУ — БЫСТРО УЗНАЕШЬ ЕЙ ЦЕНУ».


Мы столько понаклеили этих реклам, что потом уже стали вывешивать только напоминания вроде: «Вы сами знаете, где всё вкусно и дёшево».

Но больше всего мы гордились своей «рекламой в стихах». Вся эта рекламная дешёвка звучала гораздо лучше, если её зарифмовать. Из этих наших стишков я помню, например, такой:

Как у Хедвиг колбаса

Это чудо-чудеса!

Ешь хоть с краю, хоть с серёдки,

Хоть с начала, хоть с конца!

И вот, значит, когда мы пришли однажды навестить Хедвиг, разговор зашёл о тех временах, когда она работала уборщицей на фабрике Голубого. И тут она упомянула, что однажды, прибирая в его кабинете, увидела, как он возится с секретным замком сейфа; и цифры ей сами собой запомнились, будто отпечатались в голове. У Хедвиг была вообще удивительная память на цифры, номера телефонов или там расписания поездов — всё тут же отпечатывалось, да так ясно, будто неоновые рекламы.

И дело, считайте, было сделано. Мы тут же «выудили» у Хедвиг код. Стаффан записал цифры на бумажку, а бумажку спрятал в самое надёжное место — в правый карман брюк, в котором не было ни единой дырки. Мы, «Поросята-бунтари», приготовились провести нашу последнюю и самую блестящую операцию — проникнуть в кабинет к Голубому и выкрасть украденные у рабочих деньги.

«Ночная охота» становилась уже для нас привычным делом. Забраться ночью в чужой дом — для нас это теперь было не страшней, чем для другого залезть мимоходом на чужую грядку. Но забраться на фабрику и совершить самое что ни на есть настоящее ограбление сейфа — тут было чего бояться.

Не стоит, наверное, рассказывать, какая погода была в ту ночь — какая влажность воздуха и какая сила ветра. Ночь была как ночь. Погода как погода. Ничего особенного. И по дороге ничего особенного не произошло — мы благополучно спустились по нашей улице и пошли через посёлок к фабрике. Всё было тихо, спокойно, пахло пижмой и собачьим, извиняюсь, дерьмом.

Этот последний запах шёл от ботинка Стаффана. Он вляпался в это дело прямо около площади и долго ругался и проклинал весь собачий род.

— Знаешь, сколько в Швеции развелось этих собак? — мрачно буркнул он.

— Не-а, — сказал я.

— Почти полмиллиона, — сказал он. — Вот и считай. Если каждая собака делает эти свои дела раз в день, а некоторые и чаще — сколько это получается в год?

— Ну и сколько же? — сказал я. Я никогда не был силен в устном счёте.

— Сто двадцать два миллиона пятьсот тысяч! — рявкнул он мне над самым ухом.

Я прямо рот открыл. Ну и цифра! Здорово же нам повезло, что мы только один раз вляпались.

Когда мы подошли к фабрике, ворота оказались на запоре. Другого и нельзя было ожидать. Здание фабрики выглядело очень страшно в темноте — будто какой спящий великан лежит на спине, а в пасти у него — потухшая сигара. А вдруг проснётся и сцапает нас? Я плохо представлял, сколько там полагается по закону за ограбление сейфа. Но если человека судят и приговаривают к штрафу только за то, что его поросёнок попрыгал немножко в чужом саду, то уж за такое-то дело можно было, конечно, загреметь будь здоров. Мы могли бы, наверное, угодить в тюрьму и просидеть там все наши лучшие, молодые годы.

При этой мысли я весь похолодел. Что скажут Оскар с Евой? И как же Лотта? Мы ведь даже видеться не будем — только на свиданиях в камере. Нет, это ужасно! Странно я вообще устроен. Каждый раз, как что-нибудь такое делаю, — ну, что-нибудь запрещённое — каждый раз мне мерещатся впереди всякие ужасы. Во мне будто сидит какой-то строгий старичок и чуть что — грозит мне пальцем: «Не делай этого! Разобьёшься! Поцарапаешь коленки! Влипнешь в неприятности!» И у меня уже всякое желание пропадает.

Но на этот раз я не собирался идти на попятный. Идея операции принадлежала мне. И что-то мне подсказывало, что идея эта была на редкость удачная. В моём плане был только один пробел: как нам проникнуть на фабрику? Запоры тут были такие, что не откроешь, конечно, никакими железяками. А главные ворота тоже на замке.

— Ты не подумал, как нам туда проникнуть? — спросил я Стаффана.

— Придётся перелезть, — сказал он. — На свете нет ничего невозможного. Стоит только захотеть.

Я недоверчиво посмотрел на высокую ограду с колючей проволокой наверху. Интересно, как он это себе представляет, подумал я. Стоит, значит, только захотеть — и перелетим на крыльях?!

— Я прихватил специальные кусачки для колючей проволоки, — сказал Стаффан. — Заберёмся — и перекусим.

Стаффан вечно таскал в карманах всякую всячину. Не карманы, а слесарная мастерская. Он вытащил кусачки, залез наверх — чик-чик-чик! — и вход открыт.

Вот так мы и преодолели это препятствие. В само здание фабрики мы проникли, разбив оконное стекло и протиснувшись в узкое отверстие. Кабинет Голубого отыскать было не трудно. Мы знали, что он на втором этаже. Но сначала мне хотелось заглянуть туда, где произошёл несчастный случай с Оскаром.

Мы включили свои карманные фонарики — иначе ни черта бы не увидели. На стенах заплясали страшные тени. Мы шли по пустому машинному залу. Хоть мы и шли на цыпочках, наши шаги всё равно отдавались гулким эхом.

Я остановился в том цехе, где, как мне показалось, всё это и случилось. Тут и правда было что-то вроде полки на стене. Наверное, та самая. Я посветил фонариком — тень от полки легла на стену. Мне вдруг почудилось, что это Оскар. Я прямо остолбенел.

— Пошли, — прошептал Стаффан. — Пошли отсюда.

Я тряхнул головой, чтоб стряхнуть с себя это наваждение. Мы вышли из цеха, прошли каким-то коридором и оказались у лестницы наверх. Жутковато было бродить чуть не ощупью по всем этим гулким цехам, коридорам и переходам. Мы крадучись поднялись по лестнице и отыскали наконец кабинет Голубого.

Мы посветили вокруг своими фонариками. Кабинет был довольно большой. Фонарики выхватывали из тьмы предмет за предметом. Вот письменный стол у окна, и перед ним вертящееся кресло. Вот, посередине, журнальный столик и несколько кресел. Вот картина на стене: парусник в бурном море. По-моему, тот, кто её рисовал, страдал морской болезнью.

А что это там в углу? Сейф, конечно!

Сейф был точь-в-точь как показывают в старых ковбойских фильмах, с большим таким секретным замком — диск с цифрами. Профессиональный взломщик, приложив к такому сейфу ухо, осторожно вертит своими натренированными пальцами туда-сюда диск — щёлк-щёлк-щёлк! — нужная комбинация цифр найдена — и дверца со вздохом открывается сама собой.

— Сейчас поглядим, — сказал Стаффан.

Он выудил из кармана бумажку с кодом. Потом присел перед сейфом на корточки и потёр руки — ну что ж, приступим! Он осторожно поворачивал диск — туда-сюда, туда-сюда.

А вдруг Голубой забрал оттуда деньги, подумал я. Вдруг там и денег-то никаких нет!

Деньги, конечно, были там — целая куча денег! Толстенные пачки, одна на другой. Мы, разинув рты, смотрели на эту кучу денег, лежавших здесь безо всякой пользы. Я вытаскивал пачку за пачкой и складывал в пластиковую сумку, которую захватил с собой.

Стаффан писал записку, которую задумал положить в сейф на место денег.

«НУ КАК, ЛОВКО? ДЕНЬГИ, КОТОРЫЕ ТЫ ТАК ЛОВКО СТЯНУЛ У РАБОЧИХ, ВЕРНУЛИСЬ К НИМ ОБРАТНО. ПОРОСЯТА-БУНТАРИ» — было написано там. Интересно бы поглядеть, что будет, когда Голубой заглянет в сейф и увидит эту записку вместо денег, подумал я. Представляю, какая у него будет рожа!

— Операция прошла без сучка, без задоринки, — сказал Стаффан.

И конечно, сглазил!

За дверью послышались какие-то голоса.

— Быстро! — сказал Стаффан. — Прячемся!

А куда прятаться-то? Мы растерянно оглянулись вокруг. Должен честно сказать, что в тот момент мы со Стаффаном меньше всего были похожи на хладнокровных «медвежатников». Мы одновременно увидели дверцу шкафа, одновременно подхватили свои вещички, подскочили к шкафу и залезли внутрь первым я, за мной Стаффан.

Только мы спрятались, как дверь в кабинет открылась.

Я узнал по голосу Голубого, а с ним был кто-то ещё.

«Нашли где спрятаться!» — подумал я. Я чувствовал себя в этом шкафу не слишком уютно. Во-первых, не очень-то удобно полусидеть-полулежать, скрючившись, да ещё когда под спиной у тебя упавшая вешалка, на ноге — Стаффан, а на голове — сумка. Во-вторых, Стаффан не поместился весь целиком. Один его ботинок выглядывал наружу через щель в неплотно прикрытой дверце. Надежда была только на то, что те двое снаружи ботинками сейчас не интересуются.

Вначале всё вроде было спокойно. Голубой и тот, второй, разговаривали как ни в чём не бывало — будто на свете не существовало никаких сейфов и никаких взломщиков. Я уж подумал, авось пронесёт: они просто повернутся и уйдут, а мы спокойненько соберёмся — и за ними. Но нам, конечно, не удалось так легко отделаться. Это было бы слишком просто. Разве так бывает!

Мы услышали какое-то сопенье и фырканье.

Это, оказывается, Голубой принюхивался.

— Чем это тут пахнет? — услышали мы его голос.

— Действительно, — сказал тот, другой. — Ужасно неприятный запах.

Лично для нас запахло жареным. Голубой и тот, другой, учуяли запах, который шёл от правого ботинка Стаффана. Того самого, которым он вляпался и который торчал сейчас наружу. Как говорится, один ум хорошо, а два лучше — но нам не помешал бы сейчас и третий. Ну, что тут можно придумать? Положение просто безвыходное.

— Попробуем вырваться из окружения, — прошептал мне на ухо Стаффан. — Надо только переодеться, чтоб нас не узнали.

Мы стали на ощупь отыскивать что-нибудь подходящее для маскировки. Нам попались галстуки, и Стаффан взял два, прокусил в них своими кусачками по две дырки, и мы повязали их на глаза вместо масок. Еще Стаффан отыскал шляпу, а я зимнюю шапку. Их мы и надели. Два пиджака довершили наш наряд. Попробуй-ка теперь узнай!

— Гляди, ботинок! — услышал я голос снаружи.

В ту же секунду мы вывалились из шкафа в своих новых, элегантных костюмах (шляпа на Стаффане была голубого цвета, моя шапка — из тюленя, а пиджаки полосатые) и бросились, как сумасшедшие, к двери. Правая нога у меня чуть не подвернулась, я её отсидел в этом чёртовом шкафу.

Её покалывало как иголками.

— Что за дьявольщина? — заорал Голубой. — Кто такие? Вы зачем сюда забрались?

Но мы не стали задерживаться, чтобы объяснить ему, кто мы такие и зачем сюда забрались. Надо думать, Голубой еще не понял, что нам тут понадобилось. Да и нога у меня вроде отошла. А когда мы выскочили в коридор — и вовсе ожила.

— Стой! — рявкнул Голубой.

Но мы мчались так, что полы пиджаков хлестали нас по ногам. Бежать в тюленьей шапке было, прямо скажем, жарковато. Я крепко прижимал к себе сумку с деньгами. Те двое бросились за нами в погоню. За спиной мы слышали топот, сопенье и пыхтенье. Они то приближались, то снова удалялись.

— Ну, погодите! — услышали мы за спиной хриплый, задыхающийся голос. — Не уйдёте, голубчики!

Как, куда мы бежали — не помню. Бежали — и всё. Где было то самое отверстие в окне, та лазейка на волю, мы уже, конечно, не могли вспомнить. Да и некогда было вспоминать. Лишь бы удрать подальше! Лишь бы не слышать этого топота за спиной! Мы неслись по коридорам, лавировали между машинами и, пригнувшись, перебегали пустые участки.

И вдруг — тупик. Мы вбежали в какое-то помещение, из которого не было дальше выхода. Мы очутились в ловушке: назад было нельзя — мы угодили бы прямо в объятия к нашим преследователям. Оставалось только усесться и ждать, пока они нас сцапают и поволокут в полицейский участок или ещё что с нами сделают. Здесь было только одно маленькое окошечко, да и то слишком высоко — всё равно не добраться.

— Придумал, — зашептал мне, ещё не отдышавшись, Стаффан. — Встанем к стенке за дверью, они ворвутся, а мы — раз! — выскочим и захлопнем дверь. Ключ, по-моему, торчит в дверях, мы их запрём здесь.

Блестящая идея! В тот момент я готов был простить Стаффану его вонючий ботинок.

Мы прямо вжались в стену. Голубой и тот, другой, тип с топотом ворвались в комнату.

— Попались, голубчики! — задыхаясь, прорычал Голубой.

Но мы уже были за порогом. Секунда — и мы захлопнули дверь и повернули ключ в замке. Сами попались, голубчики! Прихлопнули вас, как мышей в мышеловку! Мы были спасены. Теперь можно было спокойно отправляться со своей добычей домой. Ещё одна успешно проведённая операция на счету «Поросят-бунтарей».

Но мы не могли уйти просто так, не насладившись нашей победой. Мы задержались немножко у двери.

— Откройте! — неслись оттуда крики и вопли. — Не откроете — пеняйте на себя! Вы ещё пожалеете!

— Ничего, посидите! — крикнул им Стаффан, изменив голос. — Посидите и подумайте хорошенько, какую греховную жизнь вы вели.

— Это будет вам такое испытание, — подключился я, тоже изменив голос. — Попробуйте-ка сами посидеть в этой своей тюрьме. Чем дольше просидите, тем лучше. Хоть совсем тут зачахните.

— Можете попробовать поработать немножко сами на своих машинах, — продолжал Стаффан. — Вот тогда поймёте, каково это!

— Выпустите нас! Откройте! — кричали они нам.

Но мы и внимания не обратили. В самом весёлом настроении мы зашагали по коридору. Пусть посидят немножко взаперти, им это только полезно. Мы стащили с себя вещи Голубого, которые взяли напрокат в его шкафу, и повесили их на какую-то там машину. Потом открыли окно и вылезли наружу, на свежий ночной воздух. Спать мне не хотелось ни капельки, хотя скоро уже, наверное, должно было наступить утро. Стаффан, бодро насвистывая, шагал рядом. Он поглядел на свои ботинки.

— Придётся мне, видно, распрощаться с этими ботиночками, — сказал он.

Назавтра состоялись похороны ботинок.

Местом для похорон мы выбрали сад за нашим домом. Церемония была торжественная. Мы выкопали для ботинок небольшую ямку, Стаффан бросил туда несколько столовых ложек земли и сказал торжественно, как это полагается: «Из земли ты вышел, в землю и возвратишься». Если б у нас были способности к пению, мы могли бы ещё пропеть псалом 568 из шведской книги псалмов: «И так прошли вы путь земной вдвоём, неразлучимы». Потом мы эти ботинки закопали, сделали холмик и положили на могилу немножко цветов. Плакать мы над ними особенно не плакали, хотя ботинки были первый сорт — сверху кожаные, на толстой рифлёной каучуковой подошве, и прямо как новенькие.

Так вот мы и разделались с несчастными ботиночками, которые служили Стаффану верой и правдой — с единственной, как мы считали, уликой, по которой нас могли бы заподозрить в участии в этом деле с ограблением директорского сейфа.

Известно ведь, с какой лёгкостью опытный полицейский комиссар может разыскать преступника — им ведь достаточно например, знать, какие на преступнике были чулки, или увидеть след его ноги. Зачем нам было рисковать без надобности.

Наша операция вызвала самую настоящую сенсацию. Ещё бы! Все только и говорили про «Поросят-бунтарей» и их героический подвиг. Ева в то же утро созвала этот свой стачечный комитет, и они решили прямо сразу же раздать деньги рабочим. И ещё они решили, что, если Голубой поднимет шум, пусть все говорят, что получили свою зарплату обычным путём. Если все так будут говорить — что он сможет сделать?

Как уж Голубой умудрился выбраться из «мышеловки» — шут его знает. Может, он и тот, второй, как-то пролезли через окошечко наверху? А может, их выпустил ночной сторож. В общем, как-то выбрался, потому что на рассвете его видели в Дальбу — взъерошенного, помятого и жутко злого. Кстати, самое время ему было оттуда выбраться, если он хотел попасть на выставку собак — до открытия оставалось совсем немного.

14

И вот настал долгожданный день — день открытия выставки собак в парке на Голубом озере. Солнце сияло вовсю, и бедные зверюги задыхались в своих шубах, проклиная, наверное, час своего рождения и уж во всяком случае эту идиотскую человеческую затею под названием «Выставка собак», в которой они должны почему-то участвовать.

Собачьи «папы» и «мамы», сопровождавшие своих любимцев, прибыли в Дальбу ещё накануне. Пансионат фру Эльвиры на площади переживал время небывалого подъёма. Сама Эльвира сделала себе перманент в «Салоне Дагни» и теперь бегала туда-сюда, без передышки подавая свиные отбивные, венские шницели и фирменное блюдо под названием «Гав-гав». На улицах было полно кучерявых, жесткошёрстных и гладкошёрстных собак. Как я понимал, количество «того самого» в Дальбу должно было теперь значительно возрасти.

Последний-из-Могикан был отлично подготовлен. Хотя всё время что-нибудь встревало и мешало тренировкам, мы могли гордиться нашим учеником. Он охотно кидался вслед за брошенной палкой и быстро приносил её нам. Он моментально садился, если ему говорили «Сидеть!». Стоило его позвать — и он мчался сломя голову. Он прекрасно шёл по следу и быстренько разнюхивал, куда кто спрятался. Он умел лазать по лестницам и прыгать через препятствия. В общем, он оказался очень способным, наш Могиканин, и сумел бы, я думаю, что угодно. Сумел бы даже прыгать через горящий обруч и танцевать самбу, если б только потребовалось.

Уж он им покажет класс, всем этим породистым тупицам и воображалам, радовались мы. Пусть полюбуются, развесив свои дурацкие уши, на что способна чистопородная шведская сельская свинья!

Стаффан только немножко беспокоился, как бы наш Могиканин не стал слишком уж нервничать, как это получается иногда с артистами перед выходом на сцену — очень уж большое будет скопление публики, и людей, и собак. Он долго думал, как бы это предотвратить. И придумал.

— Надо его загипнотизировать! — сказал он.

Ему попалась одна там старая книжка про гипноз, в которой было написано, что с помощью каких-то там «пассов» можно добиться, что гипнотизируемый будет ну абсолютно спокоен, хоть ты его режь, а мышцы у него укрепятся.

Стаффан решил, что загипнотизировать поросёнка надо вечером накануне открытия выставки.

Он подготовился, как всегда, заранее. В закутке у поросёнка он сделал полную перестановку. Например, притащил туда старую кушетку, которую отыскал в сарае у Бродяги. Потом занавесил вход, а над кушеткой повесил на гвоздь карманный фонарик, в который вставил красную лампочку. Он сказал, что очень важно создать подходящую обстановку, «расслабляющую атмосферу», а то может ничего не выйти. А ещё он поставил в углу такую штуковину под названием «метроном» — ткнёшь там чего-то, и он начинает тикать. Стаффан взял его у учителя музыки, сказав, что хочет поупражняться, чтоб развить своё чувство ритма.

Когда всё было готово, мы ввели Последнего-из-Могикан. Он удивлённо разглядывал новую обстановку. Нам, конечно, пришлось повозиться, прежде чем мы уложили его на кушетку, но в конце концов он и с этим смирился. Стаффан скомандовал ему «На спину!», и Последний-из-Могикан послушно перекатился на спину. Будто какой жирный старик — развалился себе и покряхтывает.

Стаффан легонько поглаживал его по животу, и он перестал возиться и лежал теперь совсем спокойно. Тогда Стаффан спустил пониже шнурок, на котором у него была подвешена над кушеткой старинная серебряная монета. Стаффан сказал мне, что это — серебряный доллар, это ему дедушка дал. Дедушка у него был моряк и видел самого Буффало Билла — как тот в одном там цирке стрелял в подброшенные в воздух монеты. На этой монете была посередине отметина — след выстрела Буффало Билла.

Стаффан покачивал монету перед носом Последнего-из-Могикан, метроном в это время тикал, а Стаффан читал вслух из книги про гипноз, очень стараясь, чтоб получалось «по-гипнотически», так монотонно-монотонно:

— Успокойтесь, расслабьтесь. Вы спокойны, вы расслабились, вы ни о чём не думаете, только слышите, что я говорю, вы чувствуете, как ваши ноги тяжелеют, ваши копыта тяжелеют (про копыта он, конечно, прибавил от себя), вы расслабились, расслабились всем телом, вам хочется погрузиться в приятную тьму, в приятную тьму, вы погружаетесь, всё глубже, всё глубже, покой наполняет вас, всё больше, всё больше, вы только слышите мой голос, вы ни о чём не думаете, абсолютно ни о чём, только слышите мой голос, вы спокойны, вы расслаблены, спокойны, расслаблены, спокойны, расслаблены, вам хочется спать, всё больше хочется спать, вы дышите ровно и глубоко — ровно и глубоко — ни о чём не думаете, только звучит мой голос — дышите ровно и глубоко, ровно и глубоко, вы засыпаете, глубоко, сладко, спокойно…

Мне захотелось спать. Голос Стаффана был монотонный, убаюкивающий. Последний-из-Могикан тоже, казалось, вот-вот заснёт. Глазки у него закрылись. Он развалился на кушетке и посапывал ровно и глубоко.

— Вы погружаетесь всё глубже и глубже в приятную тьму, вы засыпаете — глубже и глубже — вам покойно, вы расслаблены, слышите только мой голос — вы засыпаете глубоким, спокойным сном — всё более глубоким — пока я считаю до десяти, считаю до десяти, вы всё глубже погружаетесь в сон — гораздо глубже — гораздо глубже — раз — глубже, глубже — два — глубже, глубже, глубже — три — глубже и глубже — четыре — ещё глубже — пять — вы уже спите глубоко и спокойно…

Последний-из-Могикан и правда спал. По его симпатичной поросячьей мордочке расплылась блаженная улыбка. Я и сам еле удержался, чтоб не прилечь вздремнуть рядом с нашим Могиканином. Мы подождали, пока поросёнок заснёт покрепче. Потом Стаффан продолжал:

— Ты слышишь мой голос, слышишь мой голос, завтра ты проснёшься, и ты приложишь все старания, все старания, ты победишь всех этих собак, ты будешь бодрый и сильный и победишь собак, ты проснёшься очень бодрым, и ты приложишь все усилия, все усилия, ты разгромишь их всех в пух и прах…

Это уже Стаффан не читал по книге, а сам всё сочинил. Я подумал: хорошо, если наш Могиканин вообще завтра проснётся. Не исключено ведь, что гипноз собственного сочинения Стаффана не подействует. Мы тихонько встали, вышли на цыпочках из загона и отправились сами спать. Я подумал, что нам-то, наверное, будет потруднее дышать ровно и глубоко и заснуть глубоким, сладким, спокойным сном.


Когда на следующий день мы прибежали к Последнему-из-Могикан, он уже встал со своей кушетки. Выглядел он и правда необыкновенно бодро, глазки так и блестели. Он пожирал ту самую занавеску, которую Стаффан повесил перед входом и которая, вообще-то говоря, была красным вечерним платьем Стаффановой мамы. Платье ему, как видно, очень понравилось, он жевал его с большим аппетитом. Когда мы его отняли, оно уже мало походило на вечернее платье.

Хлопот предстояло ещё порядочно.

В последнее время мне пришлось немало повозиться, собирая разную детскую одёжку. Дома у нас мало что нашлось. Только одна Лоттина старая юбочка, из которой она выросла. И я стал ходить по знакомым и выпрашивать разные детские тряпки, какие уже не нужны. Они думали — это я для Евы, и спрашивали, скоро ли надо ждать ребёночка. Но когда мне тащили одежонку для грудных, я говорил, что хорошо бы на несколько размеров больше, потому что ребёночек будет, наверное, очень-очень крупный.

Так я раздобыл белую панамку, красную майку, варежки и шарф, синий, как глаза у Лотты. Ну разве этим обойдёшься? И коляску, выходит, только зря тащили к свинарнику…

Дело в том, что мы решили устроить маленький маскарад. Не поведёшь же нашего Могиканина в парк на поводке. Да нас прямо у входа завернут. И прости-прощай тогда все наши великие замыслы!

В общем, мы всё же постарались нацепить на нашего Могиканина все эти тряпки, хотя это было совсем не просто. Наш на редкость милый и сговорчивый поросёнок тут вдруг раскапризничался. Наверное, лучше было бы одеть его в то вечернее платье, раз уж оно ему так понравилось.

Он брыкался, тряс мордой. Будто хотел сказать: «Что это ещё за глупости?» А когда мы его всё-таки одели, вид у него стал довольно чудной. Панамка как-то подпрыгивала на ушах, а ножки путались в красной майке и в юбке, и плюс толстый вязаный шарф на шее. Вряд ли такой вот ребёночек мог бы понравиться даже отцу родному.

Мы уложили его в коляску и накрыли одеялом.

— А теперь постарайся помалкивать, — сказал ему Стаффан.

— Хрю! — сказал Последний-из-Могикан.

— И ни пуха тебе, ни пера, — сказал я.

— Хрю-хрю! — сказал он, что в переводе должно было означать «К чёрту!».

И вот, значит, отправились мы на выставку. Ева, Лотта и Бродяга присоединились к нам по дороге. Ева утром звонила Оскару в больницу. Оказалось, что ему уже гораздо лучше. Он сказал, что сразу почувствовал себя лучше, когда узнал, что «Поросята-бунтари» атаковали сейф. Он выразил надежду, что Последний-из-Могикан будет иметь на выставке большой успех.

Мы, как милая семейка на воскресной прогулке, неторопливо вышагивали по улице с детской колясочкой. Кто же мог знать что в колясочке лежит переодетый поросёнок и потеет на солнцепёке?

Ветер со стороны сверкающего озера трепал флаги у входа в парк. Мы заплатили за вход и оказались в толчее, на выставке. Возле павильона духовой оркестр наигрывал марш, а в перерывах музыканты попивали пиво. Выставка собак привлекла множество посетителей. Больше чем всегда — из-за солнечной погоды и забастовки. Голубой красовался в светлом костюме с ярким галстуком (без дырок) и с тёмными от пота подмышками. Он не отходил от площадки, огороженной канатом на колышках. Там стояли два стула — для судьи и секретаря.

Собак, конечно, тут всяких хватало, всех пород и мастей. Тощие щёголи-борзые считали друг у друга рёбра. Нервный француз-бульдог отошёл в сторонку, уступая голосу природы. Аристократ Овчар Магнус фон дер Лай обсуждал свои награды с пожилым сенбернаром Габриелем де Лосьоном, но тот всё как-то больше ворчал и брюзжал, утверждая, что в его время всё было иначе, мол, измельчало поколение. Мол, кого только нынче не тащат на выставки. Щенок нынче пошёл грубый, неотёсанный какой-то. К их обществу присоединился доберман-пинчер и рыкнул в знак согласия. Он вот лично получил военное образование по специальности «пограничная служба» на собачьей площадке в Соллефтео, а отец его, так тот обучался у самого Эйнара Эдстрёма, крупнейшего знатока военного собаководства, и — положа лапу на сердце — нынче все распустились, сукины дети, никакой дисциплины, никакого патриотизма. «И не говорите, — проворчал Овчар, родословная которого висела в рамочке под стеклом в некоем роскошном поместье Сёдерманланда. — Нынче о чистоте расы и думать забыли, а надо бы, надо бы поберечь благородные, сильные, умные породы — венец творенья».

В сторонке, под тополем, несколько пуделих обсуждали причёски, болтали о путешествиях по Франции, о знакомствах и визитах. Они явно распускали хвосты перед догом Голубого, но тот на них и глазом не повёл, а хладнокровно прошёлся вокруг огороженной площадки, поднимая лапу чуть не у каждого колышка.

Вообще-то, собаки рассуждали, может, и не совсем так или совсем даже не так. Это наш Бродяга так переводил собачьи разговоры на доступный нам язык. И мы просто за животы держались.

Голубой для начала произнёс нудную речь о том, какая честь для нашего Дальбу, что здесь имеет место столь значительное событие, как это важно, что такое множество собак самых разных профессий собрались вместе, в общем — чушь собачья. Будто так уж приятно было смотреть на это сборище тявкающих и гавкающих псов. Но все стали ему аплодировать, а собаки охорашивались, вообразив, будто хлопают им.

Пока шла вся эта собачья говорильня, к нашей компании подошёл близорукий дядя Янссон. Он нагнулся над колясочкой, где лежал и пыхтел в своей панамке Последний-из-Могикан.

— Ах, какая прелесть! — сказал дядя Янссон и ласково похлопал Последнего-из-Могикан по мордашке. — И как же зовут эту чудную крошку?

— Последний-из-Могикан, — не подумавши, ляпнул Стаффан.

— Полина-Анна? — сказал дядя Янссон. Он среди шума не расслышал. — Хорошее имя.

Он снова похлопал Последнего-из-Могикан по мордашке. На этот раз поросёнок не выдержал и хрюкнул.

— Что ты говоришь? — переспросил дядя Янссон. — Очень, очень славная девчушка. И прехорошенькая. Вылитая мама.

Он поклонился Еве и скрылся в толпе, а мы просто полегли от хохота. Мы никак не могли остановиться. Так всегда бывает: уж если смешинка в рот попала — всё, хочешь перестать, и не можешь.

— Значит, я на хрюшку смахиваю, — сказала Ева и попробовала похрюкать.

— Очень похоже получается, — сказала Лотта.


И вот, значит, выставка открылась. Собак подводили к судье, и он каждой заглядывал в пасть, смотрел, какая у неё форма черепа, как она держит хвост, осматривал шерсть, лапы, глаза. Свои соображения он аккуратно записывал в тетрадку. «Папы» и «мамы», по-моему, при этом очень нервничали.

Одна за другой выходили всё новые собаки. Их выкрикивали по именам. Каких только имён тут не было! Одно другого чуднее. И со всякими там приставками. Например, «фон Гоген-Мюллер», или «де ла Патриция Сельская». Была тут даже «Принцесса Турандот». Шпицы, колли, спаниели, овчарки, терьеры, фокстерьеры, скотчтерьеры, сенбернары, мопсы, сеттеры, пойнтеры, борзые, доги, болонки, боксёры, и ещё какие-то породы, про каких я вообще раньше не слыхивал, с важным видом проходили перед столиком судьи. Это, кажется, называлось у них «выводка собак».

Казалось, конца не будет этому собачьему шествию.

Наконец начались испытания по выучке. У меня прямо всё оборвалось внутри, когда после всяких там собачьих имён объявили: «Последний-из-Могикан д'Альбу!» Должны были выйти восемь собак и один поросёнок; хотя, конечно, кто мог знать, что «Последний-из-Могикан д'Альбу» — это поросёнок.

Последний-из-Могикан шёл девятым. Самым последним. Это Стаффан вытащил такую бумажку, на которой была написана цифра девять.

Не знаю, как проходят такие вот испытания в других местах, но здесь всех сначала проверяли на послушание. Хозяин или там хозяйка должны были сначала пройтись со своей собакой. Судья смотрел, как собака умеет ходить у ноги хозяина. Потом проверяли, как собака выполняет команды «Сидеть!», «Лежать!» и разные другие. Потом она должна была бежать за какой-нибудь там вещью, которую швыряли куда подальше. Потом она должна была разыскивать человека, который куда-нибудь прятался, притворившись раненым.

А под конец она ещё должна была бежать по специальной дорожке, перепрыгивать через поставленные там козлы, через канавы с водой и взбираться на прислонённую к заборчику лестницу.

Когда до Голубого дошло, что Последний-из-Могикан тоже будет выступать, он весь побагровел от злости. Чтобы эта проклятая свинья, натворившая столько бед, участвовала в соревнованиях наряду с его чистопородным догом Бисмарком! Ну, знаете, это уж слишком!

Он подошёл к судье и стал размахивать руками и чего-то там орать.

Вокруг нас стал собираться народ, и скоро собралась целая толпа. Мы уже вызволили нашего Могиканина из коляски и стащили с него эти дурацкие тряпки. Теперь он красовался в чём мать родила, хитро поглядывал своими свиными глазками на хохочущую публику. По-моему, такое внимание толпы его нисколечко не смущало.

— Покажите нам нашу свинку! Хотим видеть нашу свинку! — кричали зрители.

Судья просто не знал, что ему делать. С одной стороны, ему, конечно, не хотелось идти против желания публики и отстранять поросёнка от участия в соревнованиях. Но с другой стороны, какое отношение имеет свинья к собакам? Её при всём желании не отнесёшь ни к какой породе собак, даже самой диковинной, самой смешанной-перемешанной. Да уж, трудную ему подсунули задачку.

Он подошёл советоваться с секретарём, который и сам был в полной растерянности.

— Свинья — не собака, — так начал судья свою речь к притихшим в ожидании его решения зрителям. — Я — специалист по собакам, а не по свиньям. Это — выставка собак, а не выставка свиней.

Публика, сообразив, к чему клонится дело, засвистела и заулюлюкала. И стала опять кричать своё: «Хотим видеть нашу свинку!» Радовался, по-моему, один только Голубой. У него был очень довольный вид. Тут вдруг Последний-из-Могикан залаял по-собачьи. Ну, может, и не совсем по-собачьи, но, в общем, очень похоже. Это был один из последних трюков, которым обучил его Стаффан. Зрители захохотали.

— Вот видите, он даже лает по-собачьи! — закричали они.

— Даже лающая свинья — всё равно ещё не собака, — сказал судья. — Но, с другой стороны, было бы, так сказать, небезынтересно поглядеть, на что способна эта удивительная свинья. Поэтому я решил допустить её к участию в соревнованиях вне конкурса.

Зрители завопили от восторга. Сейчас они увидят, как их свинка будет соревноваться с собаками! Я радовался, как может радоваться только тот, у кого есть поросёнок по имени Последний-из-Могикан, который участвует в выставке собак солнечным июньским днём в скучном посёлке Дальбу. Честно говоря, я уже немножко забеспокоился, как бы нашего Могиканина не дисквалифицировали.


Может, нехорошо хвалиться, но должен всё-таки сказать, что сначала Последний-из-Могикан всем утёр нос. Он тенью следовал у левой ноги Стаффана, когда тот командовал «Рядом!». Он летел, как из пушки, когда надо было подать поноску. Он полз по-пластунски, как опытнейший разведчик, когда надо было ползти. Он буквально вдавливался в землю, когда Стаффан кричал ему «Лежать!». Он выполнял всё, как загипнотизированный, и при этом очень элегантно держал хвост. Публика ахала и охала от изумления.

Даже этот самый номер с поисками раненого он выполнял просто потрясающе. Ни одна медсестра, будь у неё даже собачье чутьё, не сумела бы проворнее отыскать полумёртвого человека, скрытого в густых зарослях. Никто уже, по-моему, не сомневался, что Последний-из-Могикан — это просто свиноподобная собака. Даже сам судья болел за него. Когда он записывал в свою тетрадку результаты, лицо у него было совершенно обалдевшее.

Ни одна из восьми собак и в подмётки не годилась Последнему-из-Могикан. Мне это было яснее ясного. Зрители будто взбесились: орали как сумасшедшие и так хлопали, что, наверное, отбили себе все ладони. Многих из них я знал — я видел их на том суде, когда судили Бродягу с его поросёнком.

Оставалось последнее испытание: бег с препятствиями. Мы очень волновались. Да разве нашему Могиканину, с его короткими и кривыми ножками, обогнать когда-нибудь этих натренированных, поджарых собак? Чёрный Бисмарк стиснул челюсти, как видно, твёрдо решив победить или умереть. У него и в других видах соревнований результаты были лучше всех, если не считать поросёнка.

Собак выстроили в ряд. Ждали только сигнала старта.

Прозвучал сигнал — и Бисмарк сразу же вырвался вперёд. А Последний-из-Могикан сразу же оказался в хвосте, хоть и бежал что есть силы.

— А, безнадёжное дело, — махнул рукой Стаффан.

— Ну и подумаешь, — сказал я. — Всё равно он молодец.

— Молодец-то молодец, а всё ж таки обидно, — пробурчал Стаффан.

Зрители дружно поддерживали Последнего-из-Могикан. Только и слышно было его имя. Иногда только кто-нибудь крикнет: «Смелый!» Или там: «Денди!» А то бы можно было подумать, что это одиночный забег.

Вдруг зрители повскакали с мест и стали кричать «Ура!», «Ура!».

Оказалось, что когда Последний-из-Могикан одолел кое-как первое препятствие, он — наверное, от радости — вдруг гавкнул по-собачьи, но только очень странно, с каким-то подвизгиваньем, и этот странный лай явно сбил остальных участников с толку. Лай был вроде бы собачий и в то же время совсем не собачий. Собаки не знали, видно, что и подумать. Они стали все оборачиваться, чтоб поглядеть, что это за существо там у них за спиной. В результате одна собака плюхнулась прямо в ров с водой. Вторая споткнулась и кувырком перелетела через препятствие.

Бисмарк и тот встревожился. Он задержался на минутку и покосился назад.

Перед каждым препятствием повторялась та же история. Последний-из-Могикан визгливо гавкал раз-другой — и обалдевшие собаки спотыкались, валились кулём с разных там заборов или плюхались прямо в воду.

Некоторым собакам этот странный лай так, видно, подействовал на нервы, что они вообще сошли с дорожки и, скуля, побежали к разозлённым хозяевам, поджав свои породистые хвосты.

К финишу шли уже только двое из участников. — Последний-из-Могикан и Бисмарк.

— Жми, жми, Пятачок! Дуй живее, вверх крючок! — кричали ему хором болельщики.

— Могиканин! Могиканин! — орал я до хрипоты.

Лотта так и подпрыгивала на месте. Бродяга дёргал себя за бороду. Ева размахивала руками и так размахалась, что задела огромную соломенную шляпу на голове какой-то собачницы, и шляпа свалилась. Ветер подхватил шляпу, взвил её вверх и, покружив, положил прямо к ногам тощей гончей, которая тут же принялась её жевать.

Бисмарк и Последний-из-Могикан шли теперь ухо в ухо. Оставалось ещё только одно препятствие — и всё, финиш. Невозмутимый Бисмарк тоже вроде бы немножко нервничал. Он уже приготовился прыгнуть, спружинив мощными мускулами задних ног, и Последний-из-Могикан тоже изготовился оттолкнуться своими копытцами.

— Бисмарк! Давай! — взревел Голубой.

— Храв! Храв! — визгливо гавкнул-хрюкнул Последний-из-Могикан прямо в ухо Бисмарку.

Такого не смог выдержать даже этот толстокожий дог, носивший имя Железного канцлера[1]. Он улёгся вдруг на землю и зарылся головой в траву. Голубой орал ему разные там слова. Но всё без толку. Бисмарк не желал больше рисковать своими ушами. Хватит с него.

В гордом одиночестве Последний-из-Могикан доскакал до финиша — к безграничному восторгу зрителей.

Победа!

Наш поросёнок обскакал этих спесивых псов со всеми ихними родословными и длинными ногами! Чистопородная шведская сельская свинья показала, на что она способна.

Сколько тут было криков, шума, сколько смеха! Даже сами собачники и те присоединились к общему веселью. Во всяком случае, многие из них. Хотя у других физиономии были довольно кислые. А у Голубого — просто жутко кислая. Он опять побежал жаловаться судье.

Но судья уже сочинял вовсю какой-то там диплом для Последнего-из-Могикан. Там было написано, что Последнему-из-Могикан д'Альбу присуждается звание Лучшего Поросёнка Года на выставке собак. Диплом был просто роскошный — с печатями и раскрашенный в разные яркие цвета.

Стаффан, я и Лотта — мы все бросились бежать, чтобы обнять нашего любимого поросёнка, который невозмутимо прогуливался у финиша.

Бродяга еле поспевал за нами.

— Куда вы все вечно мчитесь! Будто на пожар! — пропыхтел он.

Мы обнимали, и тискали, и тормошили Последнего-из-Могикан, а он смотрел на нас удивлённо, будто хотел сказать: «А чего тут, спрашивается, такого особенного? Разве вы не знали, что я буду победителем?»

И он снисходительно ткнул нас всех по очереди своим пятачком.

«А Оскар-то как обрадуется», — подумал я.

Вокруг нас опять собралась целая толпа. Всем хотелось поздравить, всем хотелось поближе поглядеть на этого удивительнейшего поросёнка. Всем хотелось прикоснуться к нему, похлопать, погладить, а он стоял совершенно спокойно, и морда у него была снисходительно-невозмутимая. И даже когда его подхватили и стали качать, он взлетал в воздух с тем же снисходительно-невозмутимым видом.

— Да здравствует поросёнок-бунтарёнок! — крикнул кто-то.

И все закричали «Ура!».


Петтер и поросята-бунтари

Примечания

1

Автор дал кличку собаке Бисмарк по имени реакционного политического деятеля германской империи XIX века, которого называли Железным канцлером.


home | my bookshelf | | Петтер и поросята-бунтари |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу