Book: Психософический трактат



Психософический трактат

Андрей Курпатов

Психософический трактат

Купить книгу "Психософический трактат" Курпатов Андрей

«Из того, что мне – или всем – кажется, что это так, не следует, что это так и есть.

Но задайся вопросом, можно ли сознательно в этом сомневаться».

Людвиг Витгенштейн

Предисловие

Эту книгу, пожалуй, поймет каждый, но каждый по-своему. Однако, все-таки это учебник, по крайней мере, я очень надеюсь, что он может стать таковым. Впрочем, учебником, вопреки всем предостережениям его автора, я считаю и Tractatus Logico-Philosophicus Людвига Витгенштейна. Видимо, я понимаю «учебник» в каком-то другом «смысле». От этого-то «спора», в котором никогда не рождалось, да и не могло родиться никакой «истины», я и отталкивался, начиная свою работу над этим текстом, форма которого, в значительной степени, есть дань моего восхищения «божественным Людвигом».

Книга обращается к моей собственной проблеме, которую, впрочем, я считаю универсальной для всех читающих это предисловие. Мы прозябаем в мире знаков, где всякие попытки говорить о реальности – и тщетны, и абсурдны. Мы не замечаем, что знаки уже давно подменили у нас всякую реальность, и мы оперируем ими так, словно бы они и есть – некая подлинная реальность, что и есть, на самом-то деле, чистейшей воды «метафизика».

Иными словами, «метафизика» не в том, что есть нечто, о чем нельзя сказать, или же нечто, что никак нельзя знать (в понятиях, образах, ощущениях), а в том только, что мы настойчиво отказываемся признать: искомая «физика» погребена под нашими знаками (понятиями, образами, ощущениями). Тогда как игра последних, игра, в которой нам отведена незавидная роль мячика, и есть та подлинная «метафизика», которую все так отчаянно боятся и которой все так мазохистически наслаждаются. Поэтому когда я говорю, что «меня нет», то я отнюдь не «идеалист», для которого то, чего нет, – это именно то, что есть. И, с другой стороны, это позволяет мне избежать досадной и глупейшей позиции «материалиста», который так же далек от реальности, как физик-теоретик от мира непосредственно падающего яблока.

Потому, возможно, главная цель настоящей работы – увидеть то, в каком удручающем положении мы находимся, и как, при всем при этом, удивительно близка к нам истина. Единственное, что хоть до истины всего-то – рукой подать, да вот только путь этот, столь нелегкий и столь тернистый, каждый должен пройти сам. Слуга, разумеется, станет господином, но ведь и господин станет слугой. Пока мы играем – игра продолжается, пока мы мним себя – мы мнимся. Тот же, кто хочет быть, – тот должен стать прежде тем, кто он есть, осознав при этом, впрочем, что его -то, собственно, и нет. В этом простом на первый взгляд тезисе и заключается, наверное, квинтэссенция настоящей работы.

Забавно, должно быть, выглядит эта попытка отменить мышление из мышления. Но если я – только и мыслю, то какой еще путь мне открыт? Я, может быть и наивно, но все-таки полагаю: если быть последовательным и дойти до конца, несмотря на все «ужасы», которые искушают идущего возможностью бегства, то когда действительный конец все-таки будет достигнут, то глупость (которая всегда, необходимо признать, иллюзорна) должна оскандалиться и исчезнуть. Впрочем, может быть, я перечитал в детстве слишком много сказок? А может быть, хорошо, что именно в детстве ? Однако, пишущий о том, как несостоятельны знаки, понимание и мышление, вероятно, и сам выглядит глупо, но это отнюдь меня не пугает. Конечно, мое положение затруднено тем, что я могу быть понят. Ну что ж, если кто-то скажет теперь, что он ничего не понял в моей работе, мне стоит лишь улыбнуться, по крайней мере, я оставляю за собой право сказать, что я не понимаю его «рецензии».

Признаться, своим текстом я не слишком доволен, впрочем, не думаю, что я сам или кто-либо иной мог бы сделать его значительно лучше. Однако, мою досаду вызывает не столько сам текст, сколько то, что это только текст. В чудеса я не верю (хотя и так называемые «законы» вызывают у меня скорее сарказм, нежели вполне теперь тривиальное среди думающих людей сомнение), но и труд, мой собственный труд над моей собственной жизнью, пока не вполне себя оправдывает. Впрочем, мне кажется, что я все-таки несколько двигаюсь, но мне бы не хотелось делать это в одиночку (тем более что это вряд ли вообще возможно). Таким образом, текст этот служит, скорее, своего рода паролем, может быть, условным знаком, неким маяком, если хотите, который светит тем, кому мытарствовать в безумии такого мира уже в достаточной степени поднадоело. Таковы мои планы, вполне, надо признать, наполеоновские, но что поделать? – другие, скорее всего, откровенно бесперспективны, по крайней мере, мне так кажется.

Текст этот, конечно, не слишком удобен для восприятия, но я посчитал возможным пожертвовать умилительностью восприятия, которая могла бы пойти в ущерб точности формулировок и поступательности в изложении материала. В сущности, основная и самая утомительная часть трактата – это лишь определение используемых в нем понятий, а также правил, по которым они используются (в свете изложенного в трактате это принципиально важно). Сама же идея, к которой привела меня логика трактата, достаточно проста, и уложилась бы, наверное, в пару страниц. Однако, в таком виде она вряд ли была бы правильно понята.

Вероятнее всего, трактат следует читать так, словно бы читатель пишет его вместе со мной, причем в режиме настоящего времени, в противном случае возникающие с первых же строк сомнения неизбежно расстроят все мои планы. Каждая из фраз этого текста, рассматриваемая отдельно, абсолютно бессмысленна (впрочем, равно и обратное: каждая фраза этого текста содержит в себе весь текст целиком), и в этом я отдаю себе отчет, поэтому надеюсь, что настоящий текст будет рассматриваться моим читателем не отдельными предложениями, но целиком, с принятием начальных утверждений (не все равно ли, с чего начать, если задача – все это уничтожить?), к точке кульминации, а далее уже к тому новому, ради чего, собственно, трактат и писался.

В какой-то момент работы над этим текстом мне стало абсолютно очевидно, что мы не живем, а играем в жизнь (мысль столь же древняя, сколь и неосмысленная нами должным образом). Причем, я не против игры самой по себе, но только не в том случае, когда она подменяет собою жизнь, и, разумеется, не в том, когда она начинает играть со мной. Фактически же, дело обстоит именно таким образом. Вот почему моей задачей было показать, где игра замещает жизнь и как она – игра – играет с нами. Лично для меня этот опыт оказался чрезвычайно важным. Если же мне удастся донести эту формулу до кого-то из моих читателей, а он сможет ею правильно распорядиться, я буду совершенно счастлив.

В сущности, мой трактат о том, что человек должен понимать, о чем он может знать и что ему следует думать. Впрочем, хотя, как мне кажется, ответы на эти вопросы и найдены в основном окончательно, задача не может считаться решенной. И все это только лишний раз свидетельствует о том, как мало проку в ответах, пусть они будут самыми замечательными, если это только ответы.

Андрей Курпатов

Санкт-Петербург, 2000 г.

Благодарности

Позволю себе поблагодарить тех, кому обязан появлением трактата.

Сомневаться и быть последовательным в своем сомнении меня научил Людвиг Витгенштейн. Работать с материалом, не страшась парадоксов, избегая взывающих о себе допущений, меня научил Лев Выготский. Им обоим, прежде всего, я и обязан своим трактатом. Они показали мне пример достойного мышления, мне же оставалось лишь, в меру моих скромных возможностей, использовать в своем исследовании методологию психософии. А потому, если мой текст хоть сколь-либо достоверен, я приношу им свою глубочайшую благодарность. За все же ошибки, которые, может быть, мною допущены, я несу собственную ответственность.

Я намеренно избегал ссылок, однако, читая мою работу, наверное, трудно не заметить в нем тени Мишеля Фуко и Ролана Барта. Необходимо также сразу оговориться, что я не пытался прояснить Жака Лакана, но писал так, как мне бы хотелось, чтобы он думал. Относительно Бенедикта Спинозы следует сказать, что нас роднит, скорее, здоровое эпикурейство, нежели нравоучительный стоицизм.

И еще одно: я был несказанно рад, когда в результате своих изнурительных интеллектуальных мытарств я пришел все-таки к тем нескольким фразам, которые, на мой взгляд, вполне разъясняют то фундаментальное положение («психологического» свойства) «божественного Платона», которое раньше расценивалось исследователями не иначе, как литературное излишество. Впрочем, к нему бы присоединился, как мне кажется, и «божественный Людвиг».

Кроме того, я полагаю, что эта часть трактата порадовала бы и Мишеля Монтеня, так же как, впрочем, и меня радует чтение его восхитительных текстов.

Так или иначе, но я навязался в удивительную компанию, из которой, к счастью, никто не сможет меня изгнать. Впрочем, я полагаю, что сия обитель открыта каждому. Только, ради всего святого, не нужно выламывать двери! Тут их попросту нет. Да и вход совсем не в той стороне, где он нами предполагается.

Психософический трактат

1. Мир является мне вещами.

1.1 Мир – не то, чем Он является мне [не вещи].

1.11 То, что Мир является мне, свидетельствует: есть то, что являет [Мир] мне явленное [вещи]. Иными словами: Мир есть.

1.12 Однако, из этого также ясно: являющееся [вещи] – не есть то, что являет [Мир].

При этом, я имею дело с тем, что является мне Миром [с вещами].

1.13 Следовательно, Мир не является мне Собой, но вещами.

Отсюда: я не знаю Мира.

1.2 Вещи – не есть Мир, но Его явления мне.

1.21 То, что я полагаю «миром» [вещи], не Мир, но вещи.

1.22 Существует то, что является мне, следовательно: явленные мне вещи существуют.

1.23 Поскольку Мир – не вещь, но только является мне вещью, то Его не существует.

1.3 Вещи – не то, что есть, но то, что существует, благодаря тому, что Мир является мне ими.

1.31 Если вещи – не то, что есть, то вещей нет.

1.32 Если вещей нет, то существующего тоже нет, ибо вещи – существуют, явленные мне Миром.

1.33 Отсюда: то, что есть [Мир], и то, что существует [вещи, явленные мне Миром], не одно и то же.

1.4 Мир является мне вещами.

1.41 Если Мир является мне вещами, а вещей нет, то вещи существуют лишь благодаря отношениям [в отношении] со мной.

1.42 Если Мир является мне вещами, то я (своим отношением с вещью) определяю существование вещи.

1.43 Если Мир является мне вещами, то вещи, которыми мне является Мир, существуют для меня.

1.5 Мир является мне мною.

1.51 Мир является мне мною, следовательно: я – вещь.

1.52 Я существую как вещь в отношении с другими вещами, т. е. Мир является мне [вещь] мною [вещью].

1.53 Поскольку я – вещь, а вещей нет, то меня нет.

2. Я имею дело с вещами.

2.01 Вещь – не факт, но вещь.

2.011 Тот, кто хочет думать о вещи как о факте, прежде должен думать о том, как может он думать о «не-вещи», а думать об этом он не может.

2.0111 Однако, также понятно и другое: саму вещь нельзя думать.

2.0112 Поскольку вещь существует лишь в отношении с другими вещами, то чтобы думать вещь, нужно думать и обе стороны этих отношений. Однако, сторона отношения [вещь] не может думать саму себя [вещь], но лишь себя в отношении.

2.0113 Следовательно, вещь сама по себе – не факт, но отношение вещей – факт, о котором, впрочем, нельзя думать, в противном случае это будет уже не отношение само по себе, а вещь.

2.012 Отсюда очевидно, что факт не является точкой отсчета, следовательно: говорить о факте как о «факте» – значит, допускать терминологическую ошибку.

2.0121 Неправомерное использование понятия факта для указания на вещь создает иллюзию того, что вещь есть.

2.0122 Однако, фактом, как было сказано, можно считать лишь отношение вещей, из чего, впрочем, отнюдь не следует, что вещь есть.

2.0123 Следовательно, делать допущение, согласно которому вещь – факт, абсолютно недопустимо.

2.013 Кроме того, не ясно, что имеется в виду, когда говорят, что вещь – факт.

2.0131 Если тот, кто говорит, что вещь – факт, полагает при этом, что вещь – это вещь, не говорит ничего, что было бы неизвестно.

2.0132 Если тот, кто говорит, что вещь – факт, утверждает этим, что он может опираться на вещь, свидетельствует о том, что он не понимает, что вещи нет, но Мир является мне ею [вещами].

2.0133 Если же тот, кто говорит, что вещь – факт, рассчитывает, что данным высказыванием он может придать вещи некий статус, не понимает, что придать статус – не значит иметь статус.

При этом ясно: то, чего нет, не может иметь статуса.

2.02 Вещь – не предмет, но вещь.

2.021 Если предмет понимается как единство формы и содержания, то очевидно, что речь идет о какой-то ассоциации вещей и отношений, но не о вещи как таковой.

2.0211 Я могу быть в отношении с одной вещь, я могу быть в отношении с другой вещью, но полагать, что между этими двумя вещами существует некое отношение, которое соответствует той связи, которую я усматриваю между ними, – было бы неоправданным допущением, ибо это моя связь.

2.0212 С другой стороны, поскольку вещь существует в отношении со мной и для меня, следовательно, если предмет – это некие вещи и отношения вне меня, то он не вещь.

2.0213 Таким образом, определение обоих атрибутов – формы и содержания – создают предмет и уничтожают его, ибо так он не вещь, а потому не существует.

2.022 Попытке определить вещь как предмет должно предшествовать обязательство не рассматривать его как вещь, но тогда предмет – чистая абстракция, следовательно, я имею дело только с вещами.

2.0221 Тот, кто имеет дело только с вещами, не может иметь дело ни с чем другим.

2.0222 Когда я имею дело с вещью – это акция [отношение], которая – не вещь.

2.0223 Однако, когда я имею дело с акцией [отношением] – она вещь.

2.023 Полагая предмет существующим, человек утверждает свое отсутствие, что нелепо.

2.0231 Если допустить, что предмет – это вещь, образованная другими вещами, но вне меня, то я ничего не знаю о такой «вещи».

Как же я могу знать, что такая «вещь» существует?

2.0232 Существование предмета, таким образом, – грубое допущение.

2.0233 Существование же вещи в отношении с другими вещами не может быть подвергнуто сомнению.

2.03 Вещь – не событие, но вещь.

2.030 Допустить, что вещь может измениться, значит допустить, что она может не быть собой, а это нелепо.

2.031 Вещь не случается, она – или существует в отношении со мною, или не существует вовсе.

2.0311 Однако, поскольку вещь не существует сама по себе, то, соответственно, нельзя говорить, что она сама существует.

2.0312 Отсюда, ошибочно было бы считать вещь событием, поскольку она [вещь] существует посредством акции отношения, т. е. существует само отношение [акция], которое и можно было бы считать событием.

Однако, здесь отношение – уже вещь, а вещь – не событие, но вещь.

2.0313 Следовательно, было бы ошибкой говорить о «событии» благодаря и посредством отношения.

2.032 Вещь не происходит, но существует в отношении с другими вещами.

2.0321 Сказать, что вещь «произошла», значит допустить наличие причины вещи, но вещь – не следствие.

2.0322 То, что я полагаю причиной, – вещь в отношении с другими вещами, ибо я имею дело только с вещами.

То, что я полагаю следствием, – вещь в отношении с другими вещами, ибо я имею дело только с вещами.

То, что я связываю две эти вещи, – это производимая мною операция, однако, я не могу оперировать вещью, ибо нахожусь с ней в отношении.

Следовательно, установленная мною связь – предмет, к вещам отношения не имеющий.

2.0323 Отсюда: говорить о том, что вещь «произошла», нельзя.

2.033 Вещь не появляется, но Мир является мне ею [вещами].

2.0331 Думать, что вещь появилась, значит полагать возможность ее несуществования, но мыслить несуществующее невозможно.

2.0332 Думать, что вещь появилась, значит предполагать возможность ее действия, однако, вещь не действует, но Мир является мне ею [вещами].

2.0333 Думать, что вещь появилась, значит полагать, что вещь может существовать сама по себе, тогда как вещь существует лишь в отношении с другими вещами.

2.04 Вещь – не сущность, но вещь.

2.041 Вещь – только вещь, и ничего больше.

2.0411 Допустить, что вещь – «нечто большее», чем вещь, значит отказать вещи в праве существовать вещью, что абсурдно.

2.0412 Вещь – это то, чем Мир является мне, отсюда: она не Мир.

2.0413 Вещь – не отношение вещей, но вещь. Однако, отношение вещей – вещь.

2.042 Вещь не больше и не меньше самой себя.

2.0421 Допускать, что вещь может быть еще и (или только) сущностью, значит полагать, что вещь больше (или меньше) себя самой, а это нелепо.

2.0422 Если сущность – это то, что существует, тогда она вещь, однако вещь – это вещь, и только. Если же сущность – это то, что есть, тогда она не вещь, поскольку вещи нет.

2.0423 Даже если вещь и обладает сущностью, Мир, однако, является мне вещью и только.

2.043 Вещь существует, но не имеет собственного существования.

2.0431 Если бы вещь существовала самостоятельно, то не Мир являлся бы мне ею [вещами], а она сама [вещь] являлась бы мне. Однако она – не событие, но вещь.

2.0432 Мир мог бы являться мне иначе, но для этого я сам [вещь] должен быть иным.

2.0433 Вещь является мне Миром, и только так.

2.1 Мир является мне вещами, следовательно: я [вещь] нахожусь в отношении с вещью.



2.11 Я [вещь] нахожусь в отношении с вещами, потому они [вещи] существуют.

2.111 Предположим, что я [вещь] не нахожусь в отношении с вещью, тогда: Мир не являлся бы мне вещами, следовательно, я бы не существовал вещью, но был бы Миром.

2.1111 Если бы я был Миром, то как бы я знал о существовании [вещей]?

2.1112 О существовании я знаю только благодаря вещам, которыми мне является Мир.

Следовательно: я нахожусь в отношении с вещью, но не с Миром, который мне ею [вещами] является.

2.1113 Допустим, что я бы знал о существовании, но не потому, что существуют вещи, которыми мне является Мир, а как-то иначе.

Тогда я (как и другие вещи) – не вещь, но я вещь (а другие вещи – вещи).

2.112 Я бы не существовал вещью, если бы не находился бы в отношении с вещами.

2.1121 Если бы я не существовал вещью, то не мог бы находиться в отношении с другими вещами.

2.1122 Поскольку я могу находиться в отношении с другими вещами, я существую вещью.

2.1123 Если бы я не существовал вещью, то Мир не являлся бы мне вещами.

2.113 То, что вещь существует, обеспечивается тем, что я нахожусь с ней в отношении.

2.1131 Если бы я не находился в отношениях с вещью, то Мир не мог бы мне ею [вещами] являться.

2.1132 Если бы Мир не являлся мне вещью, то вещь бы не существовала.

2.1133 Если бы вещь не существовала, то и я бы не существовал, ибо я – вещь.

Следовательно: существование вещи обеспечивается моим существованием.

Иными словами: мое [вещь] существование определяет существование вещи.

2.12 Я проявляю вещь, отграничивая ее [вещь] от других вещей, явленных мне Миром.

2.121 Если бы я не отграничивал вещь от других вещей, то я бы не мог ее [вещь] воспринимать.

2.1211 То, что я воспринимаю вещь, свидетельствует о том, что она [вещь] отграничена мною от других вещей.

2.1212 Поскольку я отграничиваю вещь, я отграничиваю ее [вещь] по-своему.

2.1213 Поскольку я отграничиваю вещь по-своему, она [вещь] существует лишь для меня.

2.122 Проявленную мною вещь я буду называть фигурой, остальные вещи, явленные мне Миром, я буду называть фоном.

2.1220 Можно сказать, что фон – вещь, проявленная мною по умолчанию.

2.1221 Поскольку это я проявляю вещь, то это я определяю то, что является фигурой, однако я не определяю того, что является фоном.

Следовательно: я не определяю вещи.

2.1222 То, что является фоном, определяется без моего участия.

2.1223 Таким образом, фигура, как вещь, определяется фоном.

2.123 Если фигура определяется фоном, то вещь определяется другими вещами.

2.1231 Следовательно: у одной вещи [фигуры] не может быть два фона, в противном случае это будет уже другая вещь.

2.1232 Равно и обратное: на двух разных фонах не может существовать одна и та же вещь [фигура], в противном случае она бы не определялась фоном.

2.1233 Отсюда: всякой вещи [фигуре] соответствует ее фон – один и только этот.

2.13 Однако, проявление мною вещи – не отношение с вещью, но проявление ее [вещи] мною.

2.131 Если бы мое отношение с вещью и проявление вещи мною было бы одним и тем же, тогда бы я не знал о своем существовании.

2.1311 Представим, что проявление вещи мною – это мое отношение с вещью, но тогда я бы был фоном, а она – фигурой. Однако, в этом случае я бы сам не был бы фигурой на фоне, а следовательно, не знал бы о своем существовании.

2.1312 С другой стороны, поскольку я сам – вещь и, кроме того, знаю о своем существовании, следовательно, я как вещь – фигура на фоне других вещей, мною же и проявленная.

2.1313 Следовательно, проявление вещи мною – это отношение между отношениями (вещи [фигура] и других вещей [фон], с одной стороны, и меня как вещи [фигура] и других вещей [фон], с другой).

Отсюда: проявление вещи и мое отношение с ней не одно и то же.

2.132 Если бы мое отношение с вещью и проявление вещи мною было бы одним и тем же, тогда бы я не знал о существовании вещи.

2.1321 Мое отношение с вещью – есть отношение фигуры и фона.

2.1322 Однако же, проявляя вещь, я сам как вещь [фигура] нахожусь в отношении с другими вещами [фон], а следовательно, поскольку на фоне может быть только одна фигура, я уже не могу находиться в отношении с другой вещью.

2.1323 Следовательно, я не могу знать о существовании вещи, будучи с ней в отношении.

Отсюда: проявление мною вещи и мое отношение с ней – не одно и то же.

2.1320 Это существование вещи, о которой я не знаю, находясь с ней в отношении, т. е. не будучи сам фигурой на фоне, но будучи ее [вещи] фоном, я буду называть бытием, предполагаемым мною гипотетически.

2.133 Если бы мое отношение с вещью и проявление вещи мною было бы одним и тем же, то я бы не мог отличить одну вещь от другой.

2.1331 Мое отношение с вещью – это явление мне вещи Миром [бытие].

2.1332 Однако, даже если бы Мир явился мне, например, не одной, а двумя вещами, то я все равно был бы в отношении лишь с одной из них, ибо на одном фоне не может быть две фигуры.

2.1333 Если же я могу быть в отношении только или с одной вещью, или с другой, но не с двумя вещами вместе, то как я могу их сравнивать?

А если я не могу их сравнивать, то как же я могу отличить одну вещь от другой?

Следовательно, поскольку я нахожу вещи отличными друг от друга, я не нахожусь с ними в отношении, но проявляю их.

Отсюда: проявление вещи и мое отношение с ней – не одно и то же.

2.2 Благодаря отношениям со мной вещь обретает имя, благодаря моему проявлению вещи – значение.

2.21 Называние вещи – это явление Мира мне [фон] вещью [фигура] на фоне меня.

Иначе: сам акт явления мне вещи Миром – есть называние.

2.211 Как можно предположить, что вещь является мне Миром, но я не нахожусь с ней в отношении? Это нелепо.

2.2111 Если же я в отношении с вещью, которой явился мне Мир, разве я не свидетельствую ее [вещь]?

2.2112 Если же я свидетельствую вещь, то я ее [вещь] называю.

2.2113 Иначе: вещь не является мне Миром неназванной.

2.212 Вещь – не ее имя.

2.2121 Если нечто получает имя, следовательно, что-то было названо.

2.2122 Ставить вопрос о том, бытийствует [бытие] эта вещь [имя] или нет – нелепо, ибо если Мир явился мне ею [вещью], то она на фоне меня, следовательно: она фигура.

2.2123 Ставить вопрос о том, истинна она [вещь, явленная мне Миром] или нет, абсурдно, ибо она [вещь] явлена мне и уже не есть то, что есть [Мир].

2.213 Поскольку явление мне Мира вещью – суть называние, то, находясь в отношении с ней [вещью], я обретаю не вещь, но ее имя.

2.2131 Явление вещи – явление фигуры на фоне.

2.2132 Поскольку фигура определяется фоном, то явление мне Миром вещи – это отношение явленной мне вещи [фигуры] и меня [фона].

2.2133 Таким образом, имя вещи – это отношение фигуры и фона, но не собственно вещь [фигура].

2.2130 Однако, отношение как таковое – вещь, поскольку оно [отношение] явлено мне Миром.

2.22 Проявляя вещь, я (как отношение меня [фигура] и других вещей [фон]) вхожу в отношение не с самой вещью, но с отношением этой вещи [фигура] с другими вещами [фон], т. е. с именем, которое, благодаря моему проявлению вещи, обретает значение.

2.221 Таким образом, я имею дело с вещами [именами], однако, проявляя вещи, я не получаю самой вещи (которой нет, и потому получить ее невозможно), но лишь ее значение, т. е. не вещь как таковую, и даже не ее имя (поскольку в этом случае не будет «получателя», который бы знал о том, что он «получатель», и потому не мог бы отличить эту вещь от других вещей), а отношение вещи [фигуры] с другими вещами [фоном], проявленное мною, где я сам – отношение фигуры и фона.

2.2210 Поскольку вещь что-то для меня значит, следовательно, я каким-то образом ее воспринимаю.

То, что воспринимается мною, – существенно, т. е. существует.

Существование вещи – это ее имя [отношение фигуры и фона], свидетельствующее себя своим значением, благодаря моему ее проявлению (где я сам – отношение фигуры и фона).

2.2211 Из этого следует, что существование – это не существование того, чего нет [вещи], но существование отношения между отношением [фигурой] и отношением [фоном], т. е. существование отношения, которое для меня – значение вещи, но не сама вещь и даже не ее имя.

2.2212 Иначе (упрощая): существование – это не специфическое бытие [имя] того, чего нет [вещей], но существование отношений [фигуры и фона] между отношениями [фигур и фонов], своего рода игра этих пустот [вещей].

2.2213 Иначе (уточняя): существование – это не существование вещи как таковой и не существование имени (т. е. явленного мне Миром) [бытие], но существование отношения отношений (т. е. значения и значения).

При этом значение [отношение] как таковое – вещь, поскольку явлено мне Миром.

2.222 Следовательно: существует вещь [фигура], находящаяся в отношении с другими вещами [фон], которое (это отношение) в отношении со мной (где я сам – отношение фигуры и фона) придает ей [вещи] значение.

2.2221 Поскольку отношение возможно только между фигурой и фоном, две разные вещи имеют два разных фона. Следовательно: каждая из них [вещей] существует в отношении со своим фоном, но не друг с другом.

2.2222 Отсюда: вещи, явленные мне Миром [имена] и проявленные мною [значения], т. е. имеющие каждая свой фон, не могут существовать в отношении друг с другом, но только их [фигур] отношения с их фонами могут быть в отношении друг с другом.

2.2223 Следовательно: между двумя вещами, ни одна из которых не является фоном для другой вещи, нет отношения, но только связи, мною устанавливаемые, т. е. «мои связи».

2.223 Мною устанавливаемые связи – это мои связи, но не отношения вещей и не Мир, явленный мне вещами.

2.2231 Устанавливаемые мною связи [мои связи] – не отношения вещей, а потому не существуют, но наличествуют, иначе: имеют место.

2.2232 Поскольку значение – это отношение между вещью (отношением как вещью) [фигурой] и другими вещами (отношением как вещью) [фоном], они [значения] могут быть в отношении друг с другом, но это отношение – не отношение вещей как таковых, но отношение значений.

2.2233 Если же я выступаю не как значение, но иначе, то между мной и другими вещами как значениями в этом случае наличествуют связи, мною устанавливаемые, т. е. мои связи.

2.23 Однако, нельзя сказать, что вещь [имя], которой Мир явился мне, обладает значением, поскольку значение – это отношение вещи [фигуры] и других вещей [фона], которое обусловлено моим (где я сам – отношение фигуры и фона) проявлением вещи.

2.231 Иными словами: вещь для меня – это отношение данной вещи [фигуры] с другими вещами [фоном], возникающее в процессе ее проявления мною (где я сам – отношение фигуры и фона), т. е. это ее значение для меня.

2.2311 Если вещь существует лишь в отношении с другими вещами, то имя вещи, явленной мне Миром [называние], которое и представляет собой это указанное отношение, делает вещь [Мир, явленный мне так ] вещью значащей, благодаря проявлению ее мною (где я сам – отношение фигуры и фона).

2.2312 Если же все вещи, которыми Мир мне явился, априори поименованы мною (отношение, где вещь – фигура, а я – фон), а я сам – отношение фигуры и фона, то вещь дана мне своим значением.

Следовательно: будучи еще более точным, следует говорить, что я имею дело не с вещью как таковой, и даже не с ее именем, но с ее [вещи] значением.

2.2313 Отсюда: вещи не существуют для меня (где я сам – отношение фигуры и фона) без своего значения.

2.2310 Если бы вещь обладала значением сама по себе, т. е. вне отношения с другими вещами, то как бы я (а я – вещь) мог знать о ее значении и вообще существовании?

Иными словами, я как вещь [отношение фигуры и фона] нахожусь в отношении с вещью [отношение фигуры и фона], которую проявляю [значение], в противном случае я бы не знал о ее существовании.

Следовательно, это отношение вещи [фигура] с другими вещами [фон] – имя этой вещи, а я (где я сам – отношение фигуры и фона) знаю о ее существовании по ее значению.

2.232 Значение, которое обретает вещь благодаря моему ее [вещи] проявлению, – это мое значение.

2.2321 Это определено тем, что я сам как вещь – вещь из того фона, который определяет имя данной вещи.

2.2322 А также тем, что я сам (как отношение фигуры и фона) [фон], а не кто-то другой, проявляю эту вещь [фигура] на фоне других вещей [значение].

2.2323 Следовательно: проявляемая мною вещь – ее значение для меня .

2.233 Отсюда: значение вещи – неконвертируемо, т. е. может быть воспринято только мною.

2.2330 Если значение вещи не прояснено мною (не конкретизировано) – это не свидетельствует о том, что вещь для меня ничего не значит.

2.2331 Полагать, что я воспринимаю вещи как таковые, в высшей степени нелепо, ибо вещей нет. Вещь существует лишь благодаря отношению, которое возникает, когда Мир является мне [вещь] этой вещью [имя], с одной стороны, и я [вещь] проявляю данную вещь [значение], с другой.

2.2332 Формально можно сказать, что я имею дело с вещами, однако, вещи не даны мне как некие безличные факты, я проявляю вещь (в ее отношении с другими вещами) [отношение фигуры и фона] в отношении с самим собой (где я сам – отношение фигуры и фона).

Следовательно: вещь, проявленная мною, – ее значение, но не вещь как таковая.

2.2333 Если существование вещи для меня – ее значение, следовательно: я [вещь] свидетельствую свое существование своим значением, которое – результат моего [фигура] проявления меня мною на фоне других вещей.

2.3 Значения расположены в континууме существования.

2.31 Значение вещи [фигура] определяется ее отношением с другими вещами [фон], таким образом: значение – это отношение пустот [вещей] (ибо вещей нет).

2.311 Отношения пустот – это континуум существования.

2.3111 Вещей нет, но существуют значения вещей (имена бытийствуют, что, впрочем, я предполагаю лишь гипотетически).

2.3112 Поскольку существуют значения вещей, а вещей – нет, то существуют отношения пустот, которые [отношения] – суть значения.

2.3113 Игра [отношения] пустот [значений] создает континуум существования, который я буду называть моей «схемой мира».

2.312 Отношение пустот [вещей] – это содержание.

2.3121 Под содержательным я понимаю не то, что есть (ибо меня [вещь] нет, так что, даже если то, что есть, и содержательно, то я об этом не знаю), а то, что названо [имя] и существует [значение], благодаря тому, что я проявляю это.

Иными словами, содержательное – это отношение пустот [вещей], т. е. пустота, которая, впрочем, таковой не кажется, поскольку существуют эти отношения пустот [акции].

2.3122 Я существую в пространстве значений, я существую в континууме пустот, я существую в пустоте.

2.3123 Странно ли, что всякая вещь [значение] может здесь располагаться? Отнюдь.

2.313 Содержание – это континуум существования.

2.3130 В моей схеме мира вещи [значения] располагаются.

2.3131 Сам факт расположенности в континууме существования делает вещь и ее значение тождественными для меня.

(Возможно, было бы более корректным говорить, что вещь не тождественна своему значению, а соответствует ему. Однако, поскольку я не могу рассматривать вещь вне ее значения, а значение, в свою очередь, вне вещи, то, разумеется, для меня они тождественны.)

2.3132 В самом деле, какая разница между вещью, которая имеет для меня какое-то значение, и значением этой вещи?

В любом случае, то, что имеет для меня какое-то значение (т. е. проявлено мною так ), и есть для меня это значение.

Другими словами: поскольку вещь существует своим значением, тождественность вещи и ее значения очевидна.

Если же вещь имеет для меня какое-то другое значение, а не то значение, которое она имеет для меня, следовательно, это не эта, но какая-то другая вещь.

2.3133 Таким образом, существование отличается от того, что есть, тем, что второе принадлежит Миру [есть Мир], а первое – моей «схеме мира», т. е. тому, что я проявил в Нем, но что, впрочем, не есть Он.

2.32 Континуум существования структурируется располагающимися в нем значениями.

2.321 Поскольку я сам – вещь [фигура], и потому имею значение [отношение фигуры и фона], проявляя себя самого [вещь, фигура] на фоне других вещей, которыми мне является Мир, значение вещи [фигура], проявленной мною на фоне других вещей, определяется тем, какой вещью [значение] Мир является мне мною.

2.3211 Следовательно: значение вещи не определяется мною произвольно, но в зависимости от того, какой вещью [значением] Мир явился мне мною.

Отсюда: значение меня [вещь] – это всегда некая «потребность», которая «требует» от меня [значение] проявления какой-то вещи [значения] из явленных мне Миром.

2.3212 Иными словами, Мир является мне мною [имя], а я проявляю себя [фигура] на фоне других вещей [значение], и это мое значение находится в отношении с другими вещами [именами], которыми мне является Мир и которые проявлены мною [значения моей схемы мира] в соответствии с моими собственными значениями.

2.3213 Таким образом, можно считать, что я как вещь (вещи) [значение (значения)] образую «мою схему меня», а значения моей схемы меня находятся в отношении с вещами моей схемы мира и определяют значения этих вещей для меня (определяют то, какая фигура на каком фоне будет мною проявлена).

2.3210 Необходимо отметить, что выделение «моей схемы меня» из «моей схемы мира» – это своего рода теоретическая условность.

2.322 Поскольку проявление мною той или иной вещи [значения] определяется моим значением [вещь], то очевидно, что обо мне можно знать по тому, какие вещи [значения] мною проявлены.

2.3221 Однако, значения проявленных мною вещей – суть мои значения, а мои значения неконвертируемы.

Следовательно, только я могу знать о себе.



2.3222 С другой стороны, я проявляю не одну, но множество вещей [значений], таким образом, моя схема мира – суть система (отношение вещей [значений] моей схемы мира).

2.3223 Содержание моей схемы мира неконвертируемо, однако, уяснив правила организации моей схемы мира, можно открыть структуру системы, образованной вещами [значениями] моей схемы мира, которая соответствует моей схеме меня.

2.323 Таким образом, я обладаю способностью проявлять вещи [значения], т. е. они не просто являются мне Миром [имена], но структурируются в моей схеме мира.

2.3231 Значения моей схемы мира (равно как и значения моей схемы меня, которая также – моя схема мира) вступают друг с другом в отношения [акции].

2.3232 Значения моей схемы мира (равно как и значения моей схемы меня) вступают друг с другом в отношения [акции], ограниченные своей содержательностью [континуумом существования].

2.3233 Можно сказать, что содержательность [континуум существования] накладывает свои ограничения на возможности отношений [акций] между вещами [значениями] моей схемы мира (равно как и моей схемы меня).

Таким образом, я отделен от Мира содержательностью моей схемы мира [континуумом существования]. В Мире же нет тех ограничений, которые свойственны моим значениям (то есть вещам, мною проявленным).

2.33 Поскольку вещи нет, а значение вещи – суть мое значение, я отделен от Мира, который является мне мною.

2.331 Вещи традиционно принимаются мною за «объективную реальность», но поскольку вещей как таковых нет, а существуют лишь значения [отношения фигуры и фона] вещей, а значения – мои (что доказывается их неконвертируемостью), то очевидно: о том, что есть само по себе, я ничего не знаю.

2.3311 У меня возникает иллюзия, что я обращаюсь (апеллирую) к вещам, я ожидаю и требую от вещей, я рассчитываю и полагаюсь на них.

2.3312 При этом фактически все мои интенции обращены не к вещам, а к значениям, которые – суть мои значения.

Я обращен к самому себе (к своему ), но не к Миру.

2.3313 Отсюда очевидно, что вещи как таковые не действуют так, как мне кажется, но действуют [акции] их значения, которые – суть мои значения.

А потому все действия [акции], которые я полагаю действием вещей, – суть мои действия [акции] над вещами [значениями].

2.332 Вместе с тем, действия [акции], которые я совершаю над вещами, – это действия над значениями.

Таким образом, акции в моей схеме мира совершаются даже не пустотами, но отношениями пустот (игра отношений фигуры и фона).

2.3321 Затруднительно полагать даже, что это я действую [акции], ибо меня нет.

Мои действия [акции] – это «игра меня», обеспеченная моей схемой мира (и моей схемой меня соответственно).

2.3322 Моя схема мира (и моя схема меня соответственно) – не Мир и не отражает Мира, но содержательный континуум, в котором я существую словно в коконе, замкнутый в нем тем, что проявляю вещи [значения], которые неконвертируемы.

2.3323 Моя схема мира, однако, существует благодаря вещам, которыми мне является Мир [имена], и которые проявлены мною [значения].

2.333 Вместе с тем, я принадлежу Миру, хотя и отделен от Него тем, что Он [Мир] является мне мною, а я проявляю вещи [значения], которыми Он мне является [имена].

2.3331 Следовательно, нелепо говорить, что мое действие [акция] – это мое действие собственно. Я [вещь] и не могу действовать, поскольку я – вещь и, соответственно, меня нет.

Как же то, чего нет, может действовать? Допускать подобное нелепо.

2.3332 Таким образом, действие, совершаемое мною, – не мое действие, но действие отношений [акции], в которых я замкнут.

Иными словами, поскольку отношение вещей – это значение, то действую [акции] не я [вещь], но значения вещей (и меня как вещи соответственно).

2.3333 Поскольку же я сам (как вещь) имею значение, то понятно, что я оказываюсь заложником этих действий, которые не есть мои действия, но действия [акции] значений меня, которые, можно сказать, играют мною, ибо я замкнут в них.

Иными словами, в «игре меня» я не играющий, но играемый.

2.34 Однако, поскольку континуум существования – это игра [акции] пустот [значений], то в содержательном [континуум существования] нет критериев, отличающих вещь от моего восприятия вещи.

2.341 Мое (где я сам – отношение фигуры и фона) восприятие вещи – это ее значение в отношении с другими вещами [значениями].

2.3411 Если бы вещи были даны мне сами по себе, но не в отношении с другими вещами, то я бы не воспринимал их, ибо я вещь.

2.3412 Если бы значения вещей [отношения фигуры и фона] были даны мне сами по себе, то я бы не воспринимал их, ибо я сам – вещь и проявляю себя через отношение с другими вещами.

2.3413 Следовательно, мое восприятие вещи – это мое значение вещи (или иначе: значение вещи для меня).

2.342 Воспринятое – это значения вещей в моей схеме мира.

2.3421 Отсюда: значения вещей не даны мне сами по себе, но лишь в их отношении с другими значениями, которые – суть мои значения.

2.3422 Следовательно, содержательное [континуум существования] – это отношения значений. Данное утверждение правомерно, поскольку вещей нет.

2.3423 Иными словами, содержательны не вещи [фигуры] и даже не их значения [отношения фигуры и фона], но отношения значений.

2.343 Отсюда: когда я указываю на вещь, то я указываю на вещь [значение] моей схемы мира. Другой человек, желающий «прочесть» мое указание, «прочтет» какую-то другую вещь [значение], поскольку он «прочтет» свое значение, в соответствии со своей схемой мира, а вещь и значение тождественны.

2.3431 Следовательно, содержательная коммуникация иллюзорна и способна лишь имитировать желаемое.

2.3432 Попытки какого-либо пояснения привлекут к пояснению еще большее количество вещей [значений], что не приблизит, но лишь удалит нас от содержательного понимания друг друга.

2.3433 Никогда нельзя знать, поняли ли тебя правильно, но всегда можно с уверенностью полагать, что тебя поняли не так .

2.4 Значение может быть означено.

2.41 Для означивания значения [означаемого] используется слово (или другой знак, его заменяющий).

2.411 Имя (а также значение) и слово (или другой знак, его заменяющий) – не одно и то же.

2.4111 Мир является мне вещью [имя], а вещь [фигура] проявляется мною [значение] в отношении с другими вещами [фон].

2.4112 Это отношение определяет ее существование [значение], а означенные, они [отношения] «представляются» словами (или другими знаками, их заменяющими) [означающими].

2.4113 Слово (или другой знак, его заменяющий) [означающее] – это «представительство» значений, а потому оно [слово (или другой знак, его заменяющий)] – не имя [Мир явленный мне так ] и не значение (проявленное мною), которое оно [означающее] «представляет».

2.412 Слово (или другой знак, его заменяющий) – означающее, следовательно: оно не имеет собственного значения (если оно не рассматривается мною как вещь).

2.4120 Слово и вещь – не одно и то же, хотя слово – вещь.

2.4121 Если слово (или другой знак, его заменяющий) [означающее] «представляет» значение вещи, то слово – не та вещь [значение], значение которой оно [означающее] «представляет». (Пример подобия. Дипломаты – не страна, которую они представляют, страна – не дипломаты, которые ее представляют. Вместе с тем, страна не может принимать решение, а потому, если нужно принимать решение (о войне, мире, границах и т. п.), его принимают дипломаты. Однако, решение дипломатов – это не решение страны, которую они представляют.)

2.4122 «Представляя» значение вещи, слово (или другой знак, его заменяющий) [означающее] делает вещь предметом, функция которого определяется моим значением [потребностью].

2.4123 Следовательно: означенная, вещь [значение] перестает существовать [проявляться мною] вещью [значением], поскольку вещь – не предмет, но вещь.

2.413 Я могу оперировать словом (или другим знаком, его заменяющим) [означающим], не имея возможности оперировать вещью.

2.4130 Слова (или другие знаки, его заменяющие) образуют контекст, который определяет толкование того или иного слова (или другого знака, его заменяющего).

2.4131 Иначе: слово (или другой знак, его заменяющий) [означающее] не только означивает вещь [значение], но и, означивая значение вещи, создает предмет и фиксирует его функцию, ибо служит прагматической цели.

Однако, необходимо помнить, что существование предмета – грубое допущение.

2.4132 Таким образом, слово (или другой знак, его заменяющий) [означающее] – это не только представительство вещи [значения], но, кроме того, оно [означающее] репрезентует и прагматическую функцию предмета, а потому слово (или другой знак, его заменяющий) [означающее] самостоятельно и не ограничено вещами [значениями].

2.4133 Иначе: слово (или другой знак, его заменяющий) [означающее] – это «свернутая функция», «реестр свернутых функций» (например: «стол» – это «то, за чем сидят, едят, пишут» и проч. и проч.).

Слово (или другой знак, его заменяющий) [означающее], а тем более компиляции слов [знаков], т. е. их толкование, сугубо прагматично и абсолютно чуждо какой-либо претензии на достоверность.

2.42 Слово (или другой знак, его заменяющий) [означающее] – вещь, ибо так является мне Мир.

2.421 Слово (или другой знак, его заменяющий) существует вещью [значением].

2.4211 Следовательно: как и всякая вещь – слово [вещь] обладает именем, т. е. находится в отношении с другими вещами, и проявляется мною как значение, а это значение может быть означено.

2.4212 Слово (или другой знак, его заменяющий) означивается другим словом (словами) (или знаком (знаками), его заменяющим (заменяющими)).

2.4213 Означивание слова (или другого знака, его заменяющего) – это своего рода классификация его [слова, знака] как означающего, отведение его в контекстуальный анклав.

2.422 Слово (или другой знак, его заменяющий) используется как означающее.

2.4221 То, что я использую слово (или другой знак, его заменяющий) как означающее, – мое дело.

Связь между означающим и означаемым – связь, мною устанавливаемая, т. е. моя связь, к Миру касательства не имеющая.

2.4222 Поскольку слово (или другой знак, его заменяющий) существует вещью, оно должно иметь имя [Мир, явившийся мне так ] и собственное значение [проявление мною слова [вещи, фигуры] на фоне других вещей].

Однако, толкование слова (или другого знака, его заменяющего) определяется не отношением с другими вещами и не континуумом вещей [значений], а контекстом [означающими].

2.4223 Означивание, таким образом, это связь означающего [слова (или другого знака, его заменяющего)] и означаемого [значения], мною устанавливаемая.

2.423 Слово (или другой знак, его заменяющий) [означающее] и означаемое не соответствуют друг другу, ибо означивание – не отношение, но устанавливаемая мною связь.

2.4230 Полагать, что слово (или другой знак, его заменяющий) служит называнию вещи [значения], – заблуждение, поскольку имя и слово (или другой знак, его заменяющий) – не одно и то же.

2.4231 Предполагается, что означается значение, т. е. отношение фигуры и фона.

Однако, слово (или другой знак, его заменяющий) – вещь, но не отношение означиваемой вещи [фигуры] с другими вещами [фоном]. Следовательно, означающее и означаемое должны или находиться в отношениях фигуры и фона, или же их связывает условность, мною установленная.

2.4232 Одно и то же слово (или другой знак, его заменяющий) означивает разные вещи [значения], ибо слово (или другой знак, его заменяющий) служит не целям истины, но прагматическим целям [реестр свернутых функций].

2.4233 Но ни одно слово (или другой знак, его заменяющий) не означивает ту вещь [значение], которую, как я предполагаю, оно [слово (или другой знак, его заменяющий)] должно означивать, ибо слово (или другой знак, его заменяющий) делает вещь предметом, а вещь – не предмет, но вещь.

2.43 Означивание производится мною, поскольку означивает мое значение.

2.431 Допустить, что кто-то другой может означить мое значение, значит допустить, что он обладает моим значением, а потому он – это я. Следовательно, означивание производится мною.

2.4311 При этом: равно как вещь – не есть ее имя, равно как вещь нельзя думать и говорить, так и значение – не слово, его означивающее, и не может быть объято целиком, а также сказано.

2.4312 Таким образом, означивание является устанавливаемой мною условностью, когда я связываю некое значение [означаемое] с неким словом (или другим знаком, его заменяющим) [означающее], т. е. это «моя условность».

2.4313 Эта условность, а именно наделение мною означаемого [значения] означающим [словом (или другим знаком, его заменяющим)], служит прагматическим целям [реестр свернутых функций], т. е. означающее можно понимать как инструмент, облегчающий для меня оперирование тем, что, как предполагается, было означено.

Разумеется, то, что с помощью означающих [слов (или других знаков, их заменяющих)] я оперирую означаемыми [значениями], – иллюзия. Вместе с тем, я так оперирую предметами, существование которых, впрочем, есть грубое допущение.

2.432 Однако, слово (или другой знак, его заменяющий) [означающее] призвано выполнять коммуникативную функцию.

2.4320 Из того, что кто-то другой (или я сам, но с другим значением, т. е. Мир, явленный мне мною каким-то другим [вещь]) может использовать то же слово (или другой знак, его заменяющий), что и я, не следует, что используемое им (мною – другим) слово (или другой знак, его заменяющий) [означающее] предполагает означивание того же [означаемого], что и мое слово.

Перед нами только видимость коммуникации, или – «коммуникативная условность».

2.4321 Само использование слова (или другого знака, его заменяющего) в качестве означающего предполагает наличие некого адресата, о значениях которого я не имею ни малейшего представления.

Однако же сам факт использования мною слова (или другого знака, его заменяющего) как означающего создает у меня иллюзию наличия этого адресата и иллюзию коммуникации с ним.

2.4322 Таким образом, наличие этой – адресат – инстанции (переменной и неизвестной) сводит на нет возможность какого-либо действительного сообщения с помощью слова (или другого знака, его заменяющего) [означающего].

2.4323 Соответственно, «коммуникативная условность» ставит под сомнение саму возможность корректного использования слова (или другого знака, его заменяющего) [означающего], даже мною самим непосредственно.

2.433 Однако, указанные трудности – «моя условность» и «коммуникативная условность» – не исчерпывают проблемы, поскольку связка «означаемое – означающее» не является жесткой, ибо устанавливается мною, а я [вещь, значение] различен в отношении с разными вещами [значениями].

2.4331 Необходимо учесть, что у меня нет достаточных оснований, позволяющих положительно утверждать, что означающее [слово (или другой знак, его заменяющий)] соответствует тому означаемому [значению], с которым, по моему мнению [моя связь], оно связано [моя условность, коммуникативная условность].

2.4332 И далее: необходимо помнить, что появление нового отношения – «означаемое – означающее» (этой связи, мною установленной, которой [вещь] Мир явился мне, благодаря мне), сверх уже существующих [«вещь – имя» и «имя – значение»], суть – явление мне Миром новой вещи, которая изменяет собою фон, а потому и саму фигуру, т. е. вносит коррективы в процесс называния [имя].

2.4333 Учесть, а главное – отфиксировать и стабилизировать данные перманентные изменения фигуры, вызванные постоянным (в процессе означивания) изменением фона, ее определяющего, невозможно, что и следует понимать под термином «условность связки “означаемое – означающее”».

2.434 Наконец, поскольку слово (или другой знак, его заменяющий) – вещь (ибо Мир мне им [словом (или другим знаком, его заменяющим)] является), то нельзя не учитывать и того, что само слово (или другой знак, его заменяющий) [означающее], т. е. его значение как проявленной мною вещи, создает свою, дополнительную условность.

2.4341 То, каким образом мы группируем слова (или другие знаки, их заменяющие) по «смыслу», продиктовано процессом научения (в том числе опытом), но не сущностями слов [означающих], ибо вещь – не сущность, но вещь.

2.4342 Группировка слов (или других знаков, их заменяющих) [означающих] в некие контекстуальные анклавы (классы, тематики и т. п.), обусловленная их толкованием, – не более чем условность, которую я и буду называть «контекстуальной условностью».

2.4343 То, как я группирую слова в контекстуальные анклавы [контекстуальная условность], – это мой способ мыслить, который я могу изменить или свидетельствовать, но не могу доказать как единственно верный, ибо здесь не существует никаких удовлетворительных критериев (кроме описанных уже условностей – которые суть условности), а потому нельзя говорить о правильности или неправильности моих группировок слов (или других знаков, их заменяющих) [означающих] в контекстуальные анклавы.

Можно было бы говорить о «принятости» (традиционности) или «непринятости» (нетрадиционности) такой группировки слов в контекстуальные анклавы, но не более того.

2.44 Означивание – фиктивно, поскольку слово (или другой знак, его заменяющий) [означающее] – вещь.

2.441 Слово (или другой знак, его заменяющий) [означающее] – это вещь, ибо Мир является мне словом (слова «приходят» ко мне «извне», и проявляются мною в ряду других вещей) [вещь].

2.4411 Следовательно: полагая слово (или другой знак, его заменяющий) означающим, я совершаю неточность, поскольку означивание [установление связи «означающее – означаемое»] я произвожу сам – «моя условность».

2.4412 Тут возникает ситуация, при которой я полагаю свое слово (или другой знак, его заменяющий) означающим, тогда как оно – мое означающее (означающее для меня), и только.

2.4413 Однако, об этом я не догадываюсь, поскольку другие пользуются теми же самыми означающими [словами, знаками], что и я, но означивают они (каждый из нас) разные вещи, ими (каждым из нас) проявленные [значения].

2.442 Как слово (или другой знак, его заменяющий) может быть означающим, если оно само – вещь?

Однако, представим, что это было бы возможно, тогда:

2.4421 Имело бы место тройственное отношение: я [вещь] – слово [вещь] – означаемое [вещь]. Однако, на одном фоне возможна лишь одна фигура, следовательно: тройственное отношение невозможно.

2.4422 Если слово (или другой знак, его заменяющий) [означающее] – фон, а означаемая вещь [значение] – фигура (или наоборот), то означаемое – уже не та вещь [фигура], которой (неозначенной) мне является Мир на фоне других вещей, но другая.

2.4423 Иначе: та вещь, которой мне является Мир на фоне других вещей [значение], при означивании остается неозначенной (действие условности связки «означаемое – означающее»).

2.443 Поскольку отношение – это отношение фигуры и фона, и никак иначе, тогда:

2.4431 Я [вещь, значение] нахожусь в отношении – или с означающим (как с вещью [значением] в отношении с другими вещами [значениями]), или с означаемым (значение вещи, которое, как мне кажется, я означиваю).

2.4432 То, что я устанавливаю связь между словом (или другим знаком, его заменяющим) [означающим] и означиваемым значением вещи, – это мною устанавливаемая связь, т. е. «моя связь», к Миру касательства не имеющая.

2.4433 Следовательно, связь между означающим и означаемым – произвольна и иллюзорна. Думать иначе – это допустить, будто бы слово – не вещь, что нелепо.

3. Мир – не вещь.

3.1 Мир – целостен.

3.11 Целостное неразложимо на части.

3.111 Если бы целостное можно было разложить на части, то оно бы перестало быть целостным.

3.1111 Следовательно: нельзя думать, что целостное разложимо на части.

3.1112 Предположим, что я все-таки могу разложить целостное на части, но тогда между этими «частями» возникнут новые отношения и мною привнесенные связи, и в этом случае вещи, которые будут мною проявлены [значения], перестанут быть теми, что являлись мне Миром [имена].

3.1113 Следовательно: возможность разложить целостное на части не более чем иллюзия.

3.112 Если бы целостное можно было разложить на части, тогда бы я мог и собрать эти части воедино, восстановив тем самым прежнюю целостность.

3.1121 Но в соответствии с какой логикой (по каким механизмам и правилам) я буду собирать эти части разложенного целостного в целостное, если не по своей собственной?

3.1122 И даже если я соберу гипотетические части разложенного целостного в некое единство – это будет некое мое единство, но не то, которое я разложил.

3.1123 Следовательно, целостное неделимо, или я произвожу какие-то другие действия, к делению целостного касательства не имеющие.

3.113 Если допустить, что целостное можно разложить на части, тогда придется допустить, что целостное можно ограничить.

3.1131 Однако, если бы целостное можно было ограничить, то оно уже не являлось бы целостным, но целым.

3.1132 С другой стороны, если бы целостное состояло из частей, то между этими «частями» была бы граница, но тогда целостное не было бы целостным.

3.1133 Таким образом, под «целостностью» необходимо понимать отсутствие границы.

3.12 То, что кажется частью целостного, – не есть часть целостного, но целое.

3.121 Поскольку целостное не разложимо на части, само понятие «части» условно.

3.1211 Вещь – не часть целостности, ибо у целостного нет частей, а Мир – целостен.

Странно ли, что вещей нет? Отнюдь.

3.1212 Однако же, Мир является мне вещами. Если же вещь – не часть целостного [Мира], но Мир является мне ею [вещами], то Он [Мир] всякий раз (с каждой вещью) является мне целиком .

3.1213 Кроме того, я ведь и не имею дел с вещью самой по себе, ибо всякая вещь дана мне в отношении с другими вещами, т. е. я имею дело с отношениями [значениями].

Иными словами: я имею дело с целыми (вещь в отношении с другими вещами) [значения].

3.122 Следовательно: я не имею дела с частями, но с целыми, которые, впрочем, не есть Мир [целостное].

3.1221 Если же я устанавливаю некие связи – это связи между целыми [континуум существования].

3.1222 Следовательно, вещь [значение] – целое, но не часть Мира [целостности], а Мир, явившийся мне вещью так .

Отсюда: я не могу сопоставлять вещь и Мир так или иначе.

3.1223 Таким образом, вещь [целое] существует, располагаясь в континууме существования [содержательное], который не соотносим с Миром [целостное] как таковым.

Можно сказать, что вещь [целое] и Мир [целостное] чужды друг другу, ибо мы говорим о разном .

3.123 Целое ограничено.

3.1231 Если бы целое не было ограничено, то как бы я знал о нем как о целом?

Иными словами, если бы целое не было ограничено, то не было бы границы между мной и им [целым], и я бы не мог знать о нем.

3.1232 Если бы целое не имело границы, то оно было бы не целым, но целостным.

3.1233 Следовательно, критерием «целого» необходимо считать наличие границы.

3.13 Вещь, явленная мне Миром [имя] и проявленная мною [значение], – целое.

3.131 Если целостное [Мир] неразложимо на части, то Мир, следовательно, должен являться мне в своей целостности.

3.1310 Однако, Мир не есть для меня Сам по Себе (в этом случае я бы сам был Миром и не мог бы Его предполагать), но является мне вещью.

3.1311 Следовательно, нельзя думать, что Мир является мне Сам своей целостностью, ибо Он [Мир] является мне вещью.

3.1312 Поскольку же Мир не может явиться мне в своей целостности, потому как Он [Мир] является мне вещами, то, следовательно, Мир является мне никак иначе, как целиком.

3.1313 Таким образом, когда я проявляю вещь [значение], я обретаю целое, но это не целостность Мира.

3.132 Если Мир не является мне в своей целостности, но целиком, то вещь – это Мир, явленный мне так , а потому – целое.

3.1321 Поскольку вещи нет, а вещь – целое, то целого нет.

3.1322 Мир есть, и Он целостен, а вещи нет, и она – целое.

3.1323 Вещь существует лишь в отношении [фигура – фон], а отношение целых – целое.

3.1320 Континуум существования [содержательность] – отношение целых.

3.133 Если существующее [континуум существования, содержательность] – это отношение целых, то оно не целостно.

3.1330 Если вещь – целое, а вещь всегда названа [имя] и тождественна своему значению, следовательно: имя и значение – целые.

3.1331 Это «целое» (Мир явленный мне так в отношении с другими целыми, которыми Мир мне также явлен) я буду рассматривать далее как структурный элемент моей схемы мира [континуум существования].

3.1332 Указанный структурный элемент моей схемы мира абсолютно прост, ибо вещи [целого] нет. Предполагать, что возможно нечто, что будет проще ничего, – нелепо.

3.1333 Таким образом, вещь элементарна, равно как ее имя и значение.

3.2 Мир является мне целиком, но не своей целостностью, а я имею дело с целыми.

3.21 То, что Мир является мне какой-то своей частью, – иллюзия, ибо целостное не разложимо на части.

3.211 Вещь – не часть целостного [Мир], явленная мне, но весь Мир, явленный мне так [целым].

3.2111 Поскольку Мир, являясь мне вещью, является мне целиком, но как-то , то можно сказать, что моя схема мира образована множеством «слепков», «единовременно» «снятых» мною с Мира, а не его частями.

3.2112 Отсюда очевидно, что моя схема мира – не Мир и не система, которой мне кажется Мир, но мой ряд, состоящий из множества эманаций Мира [явлений мне Мира вещами].

3.2113 Следовательно, кажущаяся системность явления мне Мира вещами – это моя системность, т. е. система, мною образованная, моя система.

3.212 Однако, моя схема мира – система.

3.2120 Поскольку целые ограничены, моя схема мира не целостна, но системна.

3.2121 Поскольку структурные элементы моей схемы мира – это все вещи, явленные мне Миром [имена] и проявленные мною [значения], они образуют некое единство (которое, зачастую, ошибочно принимается мною за некую «целостность»), что позволяет мне рассматривать мою схему мира как систему.

3.2122 Поскольку вещи [имена, значения] – не целостность, но целые, то отношения [акции] между ними [имена], равно как и отношения [акции] между отношениями (которые также – вещи) [значения], имеют место в соответствии с теми ограничениями, которые обусловлены ограниченностью целых [содержанием].

3.2123 Таким образом, система моей схемы мира – это единство структурных элементов (вещей [имен, значений] – целых, пустот), тогда как структура системы моей схемы мира – это отношения [акции] структурных элементов моей схемы мира [целых].

3.213 Моя схема мира – поле моих акций [отношений].

3.2131 С целостностью [Мир] нельзя вступить в отношение, ибо у целостности [Мира] нет границы. Отношения возможны лишь между целыми, но не с целостностью [Мир], следовательно, Мир [есть] – не поле моих акций [отношений].

3.2132 Но могу ли я производить действия [акции] с тем, с чем нахожусь в непосредственном отношении (которое само – суть акция), ибо в непосредственном отношении между двумя сторонами отношения нет границы, а потому в подобном случае нельзя даже сказать о двух вещах, но лишь об одной, третьей [имя], которая – ни то ни другое, а отношение между тем и другим (точнее – того и другого)?

3.2133 Однако, я могу установить связи [ мои связи] между отношениями – таковы возможности моего действия [акций] (которое, впрочем, только кажется моим, ибо меня нет, но Мир является мне мною, а я существую как значение меня [моя схема меня]).

Иными словами, я (где я сам – отношение фигуры и фона) не могу производить действия со значением (которое – отношение фигуры и фона), но лишь со связью, мною же установленной, между структурными элементами моей схемы мира (моей схемы меня) и моей схемой меня [целыми].

Следовательно: я устанавливаю связи, чтобы действовать [акции] целыми, однако, это действие уже не целыми, но связями, но связи – не отношение фигуры и фона, а связи [мои связи].

3.22 Моя схема мира – не есть Мир.

3.221 Моя схема мира не есть Мир, но вещи, явленные мне Миром [имя] и находящиеся в отношении друг с другом, благодаря моему проявлению их [значение, означаемое], между которыми я [имя, значение, означающее] устанавливаю связи [означаемое – означающее], формируя систему и расчерчивая структуру, в соответствии с моей схемой меня.

3.2210 Здесь необходимо уточнить, что связи, мною устанавливаемые, в моей схеме мира – это мои связи, т. е. они неконвертируемы. Однако, все акции моей схемы мира продиктованы самой моей схемой мира [содержанием].

3.2211 Может показаться, что связи, мною устанавливаемые [ мои связи], устанавливаются мною произвольно. Однако, на самом деле это не так, поскольку я, будучи в «игре», сам определен правилами этой игры (своей моей схемой меня).

3.2212 Следовательно: кажущаяся непротиворечивость моей схемы мира обусловлена отнюдь не тем, что Мир явился мне исчерпывающим и единственно верным образом, но тем только, что я сам [имя, значение, означающее] системно организую структуру моей схемы мира относительно себя самого [моей схемы меня]. Однако, отсюда вовсе не следует, что, «играемый», я имею какой-то свой собственный «голос» в этом процессе, поскольку все зависит от того, какими вещами Мир является мне [моя схема мира] (и в том числе, каким Мир является мне мною [моя схема меня]).

3.2213 Отсюда: я сам создаю среду своего обитания [моя схема мира], полагая, при этом, ее мне данной и единственно возможной, а данная иллюзия не замечаема мною, поскольку иного «мира» я не знаю и знать не могу, поскольку в этом случае я бы не был собой [моя схема меня], но был другим. Однако, «я сам» – это Мир, явленный мне мною так , но не я как нечто самостоятельное (сам по себе), ибо я – вещь [имя, значение], которая существует лишь в отношении с другими вещами и определяется ими.

3.222 С другой стороны, полагать, что связи, установленные мною в моей схеме мира, равно как и другие акции, в ней происходящие, – это связи и акции Мира (или хотя бы соответствуют каким-то гипотетически предполагаемым связям и акциям Мира), в высшей степени нелепо.

3.2221 То, что вещь кажется мне тем, чем она мне кажется, позволяет мне оперировать связями, мною уставленными, в соответствии с собственной кажемостью.

3.2222 Однако, акции в моей схеме мира совершаются, можно сказать, автоматически, хотя они и кажутся мне моими, или же постулатами (императивами), определяющими «мир», но они – лишь игра структурных элементов моей схемы мира, поскольку сам я не определяю того, каким мною Мир является мне [моя схема меня].

3.2223 Иными словами: я [моя схема меня] пользуюсь только тем, что сделано мною же самим [моя схема мира] для удовлетворения при этом (этим) собственных потребностей, здесь же [моя схема меня] и возникающих.

Однако, эти «потребности», вынуждающие меня быть прагматиком (сколь бы непрагматичным я ни казался), – суть значения, которые я проявил из тех вещей, которыми Мир явился мне мною [моя схема меня].

3.223 Кажется, что можно было бы сказать, что отношения и связи, имеющие место и устанавливаемые мною в моей схеме мира, абсолютно произвольны (собственно мои акции и связи), поскольку нет оснований полагать, что они детерминированы Миром.

3.2231 Однако, это не так, поскольку я зависим от самого себя, т. е. от того, каким [вещь] Мир явился мне мною [моя схема меня].

3.2232 Иными словами, поскольку для проявления вещи [моя схема мира] я вступаю с ней в отношение, то каждой проявленной мною вещи соответствую я какой-то как вещь [моя схема меня].

3.2233 То есть, каждой проявленной мною вещи, которая включается в мою схему мира, соответствую я какой-то (как вещь), включенный в мою схему меня.

3.23 Таким образом, я сам – моя схема меня, которая соответствует моей схеме мира.

3.231 Мир является мне одной вещью [Мир, явленный мне так ], но неограниченное число раз и по-разному.

3.2310 Мир является мне одной вещью, но множество раз и по-разному, но о каждом из этих явлений Мира мне вещью я знаю по значению, которое обусловлено моим проявлением вещи.

3.2311 Однако, если Мир является мне одной вещью, но по-разному [моя схема мира], то и я различен [моя схема меня].

3.2312 Если Мир является мне одной вещью, но по-разному и неограниченное число раз [моя схема мира], значит, меня столько же, сколько этих вещей, явленных мне [моя схема меня].

3.2313 Иными словами, каждой вещи, которой мне является Мир [моя схема мира], соответствую я какой-то [моя схема меня].

3.232 Обе схемы [моя схема меня и моя схема мира] взаимообусловлены и создают эффект тождества, глядя друг в друга как два зеркала.

3.2320 Можно сказать, что я вынужден существовать явленным, ибо Мир является мне мною всякий раз и по-разному [моя схема меня], в соответствии [отношение] с проявленной мною вещью [моя схема мира].

3.2321 Мир является мне вещами [имена], но я проявляю какие-то вещи [значения].

Я сам – вещь [фигура], а потому существую лишь в отношении с другими вещами [фон].

3.2322 Я проявляю те или иные вещи [фигура на фоне] в зависимости от того, с какими вещами я [фигура на фоне] нахожусь в отношении как вещь.

3.2323 Отсюда: то, как я [вещь] (т. е. то, каким Мир явился мне мною [имя]) был проявлен [значение] мною, не зависит от меня собственно.

3.233 Моя схема мира системна благодаря контактам между значениями моей схемы мира и значениями моей схемы меня [я какой-то ] (где я [значение] – отношение меня [вещь] с другими вещами моей схемы меня), когда я проявляю вещи [значения].

3.2330 Под «контактом» я понимаю отношения структурных элементов моей схемы мира и моей схемы меня.

Иначе: контакты – отношения, обусловленные комплементарностью значений моей схемы мира значениям моей схемы меня, комплементарностью целых.

3.2331 То, что Мир явился мне мною так-то [имя], а я проявил себя таким-то [значение], позволяет мне [значение] проявлять в моей схеме мира вещи [значения], комплементарные этому моему значению.

При этом о моей схеме мира можно сказать, что она конгруэнтна моей схеме меня, т. е. конфигурируется соответственно конфигурации значений моей схемы меня.

Иными словами, то, что Мир явился мне мною таким-то [имя], а я проявил себя таким [значение], организует мою схему мира конгруэнтно мне такому [моя схема меня], т. е. можно сказать, что я «обустраиваю» мою схему мира под себя, в соответствии с собой [моя схема меня], это своего рода адаптация, но не адаптация меня под «мир», как можно было бы думать, а адаптация «мира», т. е. моей схемы мира (которая, суть, мой «мир») под меня [моя схема меня].

3.2332 Иными словами, конфигурация моей схемы меня – этот тот «аппарат», благодаря которому я формирую структуру моей схемы мира в соответствии со своими потребностями – теми вещами [значениями], которые проявляются мною из тех вещей, которыми Мир является мне мною.

Можно сказать, что я формирую структуру моей схемы мира «по своему образу и подобию» моей схемы меня.

Таким образом, значения занимают положение в структуре моей схемы мира конгруэнтно конфигурации моей схемы меня, которая детерминирована тем, каким Мир является мне мною. Здесь становится понятно, что потенциально возможны любые действия [акции] с целыми, однако я ограничен в этом приеделами моей схемы меня.

3.2333 Для того чтобы изменить положение структурных элементов моей схемы мира, я должен изменить положение комплементарных структурных элементов моей схемы меня.

Однако, необходимо учитывать, что любое изменение моей схемы меня повлечет за собой изменение моей схемы мира, эти изменения неизбежно повлекут за собой изменения моей схемы меня, и я вновь буду вынужден менять мою схему мира под себя изменившегося. Таким образом, эти комплементарные и реципрокные контакты значений моей схемы мира и значений моей схемы меня – это некий perpetuum mobile.

Отсюда понятна, например, недостижимость всякой поставленной цели.

3.3 Целые [вещи] существуют в отношении друг с другом.

3.31 Вещь не существует сама по себе.

3.311 Поскольку вещь [фигура] возможна лишь в отношении с другими вещами [фон], а отношения вещей [вещи] возможны лишь в отношении с другими отношениями вещей [вещами], то количество наличествующих комбинаций неограниченно велико.

3.3111 Таким образом, вещей неограниченно много.

3.3112 Однако, из этого не следует, что Миром мне явлены все вещи.

3.3113 Отсюда: то, что Мир является мне вещами, ничего не говорит мне о Мире, кроме того, что Мир является мне вещами. Да и вещь от этой констатации не становится больше, чем пустота.

3.312 Поскольку я проявил вещь, а я – вещь, то можно утверждать, что вещь [значение] существует только благодаря своему отношению с другими вещами [значениями].

3.3121 Если бы вещь существовала сама по себе, т. е. вне отношения с другими вещами, то Мир не мог бы мне ею [имя] являться, поскольку я сам – вещь [имя].

3.3122 Отсюда: Мир является мне вещами [имена], а я проявляю вещи [значение], ибо я вещь [имя], однако, для меня [значение] существуют лишь значения вещей.

3.3123 Поскольку вещь не существует сама по себе, а определяется отношением [фигура – фон] с другими вещами, она не тождественна самой себе.

Иными словами: вещь неизбежно не совпадает с самой собой.

3.313 Мир является мне мною, однако, я [вещь] не существую сам по себе, но лишь в отношении с другими вещами [значение].

3.3131 Отсюда: если я – вещь, то я не тождественен самому себе и не совпадаю с самим собой.

3.3132 Моя нетождественность мне самому продиктована тем, что меня нет, но Мир является мне мною; я [вещь] не совпадаю с самим собой, поскольку существую лишь в отношении с другими вещами [значение].

3.3133 Иными словами: Мир является мне мною [вещь], я [имя] существую лишь в отношении с другими вещами [значение], т. е. я – целое. А потому, если Мир – целостен, то я не могу быть Им. Сам акт моего существования – Его «свидетельство о смерти».

3.32 Вещи [целого] нет, существуют лишь ее отношения с другими вещами [значения].

3.321 Однако, отношение [значение] также – вещь [фигура], и может быть проявлено мною в отношении с другими вещами [фон].

3.3211 Таким образом, само явление мне Миром вещи – это вещь.

3.3212 Однако же, если вещь не является сама по себе, то она не тождественна самой себе и не совпадает с самой собой.

3.3213 Следовательно, вещь не существует как таковая, но происходит перманентная трансформация вещи.

3.322 Впрочем, невозможно изменение того, чего нет [вещи, целого], но допустим, что это было бы возможно.

3.3221 Тогда изменение вещи влекло бы за собой изменение ее значения [отношение фигуры и фона], но разве различность значений не свидетельствует о том, что эти вещи различны? Вне всякого сомнения!

3.3222 Вещь или существует, или не существует, но меняться она не может.

Таким образом, вещь – или она, или другая.

3.3223 Следовательно: если я полагаю вещь изменившейся, то это не эта вещь, но другая.

3.323 Иными словами, вещь – единична.

3.3231 Однако, здесь открывается важный нюанс: поскольку имя, а соответственно, и значение вещи определяется в отношении, следовательно, значение вещи зависит не столько от самой вещи, сколько от второй стороны этого отношения (т. е. от другой вещи), сама же по себе вещь – суть полипотентная возможность.

Таковым предстает бытие, которое предполагалось лишь гипотетически, бытие, где в отношении находятся две вещи, каждая из которых – полипотентная возможность.

3.3232 Кроме того, из сказанного выше известно, что все ограничения, которые сужают полипотентную возможность вещи (ее явление мне Миром), накладываются содержательностью, следовательно: если найти способ обойти содержательность, то бытие будет открыто.

3.3233 Если же найдется возможность переступить и эту грань, грань отношения, т. е. если вещь не будет бытийствовать в отношении, то я (а я – вещь) стану Миром.

Подобное не кажется бессмысленным, если верно, что вещь единична, а спорить с этим нелепо.

3.33 Существование отношений – суть игра содержательности.

3.331 Я как вещь [значение] существую посредством своего способа существования.

3.3310 Под «моим способом существования» я понимаю то, каким образом организуются значения в континууме существования.

3.3311 Важно даже не то именно, какими вещами Мир является мне мною (поскольку никаких критериев, позволяющих говорить, что такое-то явление меня мне Миром предпочтительнее другого, нет), но важно то, как организуются вещи [значения] в моей схеме меня (а отсюда – и моей схеме мира, конгруэнтно).

3.3312 Поскольку Мир [целостное] каждой вещью является мне целиком [целым], а также поскольку в каждой вещи потенциально заключены любые (т. е. все ) имена, можно сказать (рискуя, правда, в очередной раз попасться на глупейшую игру слов), что «механизм» явления мне Мира вещью (а именно: отношение [акция]) вынуждает меня открывать Мир не как целостное, но «воспринимать» Его [Мир] как явленный мне множество раз различными вещами [целыми], т. е. как ряд (что предполагает последовательность (количество)), который не может существовать (значениями) иначе, как во временной и пространственной перспективе.

3.3313 С другой стороны (и здесь речь идет уже только о значениях, которые предполагают необходимость (возможность) различения (сличения) вещей [значений] друг от друга (друг с другом)), вещи [значения] предстают передо мной в качествах модальности и интенсивности.

3.332 Составляющие моего способа существования – суть те неизбежные и априорные допущения, вне которых существующее [содержательное, континуум существования] невозможно помыслить.

3.3320 Составляющими моего способа существования я считаю время, пространство, модальность и интенсивность.

3.3321 Существующий, таким образом, не способен подвергнуть сомнению допущения, детерминированные составляющими его способа существования, поскольку всякое его сомнение само будет детерминироваться составляющими его способа существования.

3.3322 С другой стороны, поскольку допущения, детерминированные составляющими моего способа существования, не могут быть подвергнуты сомнению, то, соответственно, составляющие моего способа существования следует признать теми постулатами [допущениями], которые детерминируют само мое существование.

3.3323 И, кроме того, поскольку составляющие моего способа существования не могут быть подвергнуты сомнению и детерминируют само мое существование, то очевидно, что именно они [составляющие моего способа существования] создают ту «игру» значений [содержательности], ту динамику реципрокных отношений моей схемы мира и моей схемы меня, которая по обыкновению называется «жизнью».

3.333 Однако, содержательность (а с ней и детерминация, навязываемая составляющими моего способа существования) преодолевается, если понятно, что вещи нет (что ясно также и из того, что она никогда не тождественна самой себе и не совпадает с самой собой, т. е. не является сама по себе).

3.3331 Поскольку вещь [имя, значение] – элементарна, ибо она – ничто (пустота), то она неделима, ибо ничто (пустота) неделимо.

С другой стороны, она – суть полипотентная возможность и определяется отношением [фигура и фон].

Так не целостна ли она – неделимая и способная вступать в любые отношения?

Если отсутствие границы – признак целостного, а это так, то очевидно, что ответ на данный вопрос должен быть положительным.

3.3332 Таким образом, чтобы мне быть [есть] целостным [Миром], я должен быть [есть] вещью, которая не является мне Миром и не проявляется мною.

3.3333 Иными словами, если Мир не будет являться мне мною [имя, значение], то очевидно, что я буду вещью как полипотентной возможностью, а отсюда я могу «отстроить» [конфигурация] «себя» [мою схему меня] как угодно, равно как и «мир» [мою схему мира] (который комплементарен моей схеме меня).

Однако, любая потребность (то, каким Мир является мне мною) активизирует процесс перманентных взаимообусловленных трансформаций моей схемы мира и моей схеме меня (адаптация моей схемы мира под мою схему меня и моей схемы меня под изменившуюся мою схему мира).

Иными словами: никакая моя потребность (то, каким Мир является мне мною) не может быть удовлетворена, не вызвав тем самым некой новой неудовлетворенности.

Таким образом, получение нежелаемого – естественно, если учесть также, что вещь не совпадает с самой собой.

Следовательно, желаемого [потребность] можно достичь лишь отказом от желаемого [потребности].

(Впрочем, здесь нельзя дать никаких гарантий, однако, если отказ действителен, то это (получу я желаемое или нет) уже не может меня волновать.) По крайней мере, это единственный способ из «играемого» стать «играющим».

(Возможно, это то единственное желание, которое, не будучи содержательным, в принципе может быть удовлетворено.)

3.334 Способ существования недействителен в несодержательном.

3.3341 Если мой способ существования детерминирует мое существование, а мое существование определяется значениями моей схемы меня [содержанием], то очевидно, что несодержательно я не существую, а следовательно, свободен от императивов моего способа существования.

3.3342 Иными словами, если я «откажусь» от своего значения, т. е. от своей потребности [значение меня], я способен не существовать, т. е. лишаюсь ограничений содержательного и буду тем, что есть.

3.3343 Грубо говоря, для того чтобы быть [есть] Миром, мне достаточно быть несодержательным.

3.335 Если я несодержателен, то детерминанты времени аннигилируются.

3.3351 Если понятно, что вещь – не часть целостности [Мира], но сам Мир, явленный мне этой вещью [явленный так ]; если понятно также и то, что она [вещь] – это одно отношение фигуры и фона [единичность], а потому не может меняться; и, наконец, если ясно, что отношение вещей [целых] само по себе – это явление Мира, т. е. – вещь, то, следовательно, с одной стороны, вещей неограниченно много, что позволяет мне ставить их в ряд, а с другой стороны, она [вещь] всегда одна, но не тождественна самой себе и не совпадает с самой собой.

Иначе: я имею дело с перманентным и неограниченно множественным явлением мне Миром новой вещи, т. е. с одной, но новой вещью. Поскольку же вещи, явленные мне Миром, всегда абсолютно новы, и это одна вещь, то время пропадает, аннигилируется, поскольку уничтожается сама его возможность.

Иными словами, если ясно, что все перманентно «меняется» (т. е. нельзя сказать о вещи, указуя на нее: «Вот она!»), т. е. не соответствует самому себе, и его нет, то допустить время невозможно.

3.3352 Очевидно, что прошлое и будущее – суть иллюзии, поскольку их «уже» или «еще» нет, однако можно ли в этом случае говорить о настоящем? Не является ли исключение двух первых в пользу последнего игрой моей веры во время, из которой я так и не вышел? Эта ошибка очевидна.

3.3353 Если же прошлое и будущее – иллюзии, то и настоящее абсолютно условно.

Впрочем, можно идти и от обратного: если вещи нет, то понятно, что и времени нет.

3.336 Так же верно и то, что пространства нет, ибо нет вещи, а связи между ними – виртуальны и мною установлены.

3.3361 Эффект пространственности создают акции между вещами [значениями], т. е. процедуры сличения (различения), однако, если понятно, что вещи всегда новы , и они – одна , то очевидно, что производимые сличения (различения) иллюзорны и умозрительны.

3.3362 Пространственность описывает контакты (т. е. комплементарные отношения между моей схемой меня и схемой мира), однако контакты [моей схемы мира и моей схемы меня] в условиях аннигиляции времени не могут существовать пространственно.

3.3363 Чем же отличается вещь, о которой я думаю, от той, которую я воспринимаю? Только условностью.

Отсюда понятно, что пространственность первой иллюзорна, а следовательно, иллюзорна и пространственность второй.

3.337 Однако же, если вещи нет, то нельзя говорить и о качестве вещи.

3.3370 Под качеством вещи я понимаю попытку расположить вещь в координатах модальности и интенсивности.

3.3371 Иначе: если нет времени и пространства, то нет и качества, ибо качество – сравнение, а никакое сравнение вне координат времени и пространства для меня невозможно.

3.3372 С другой стороны, понятие качества требует соотнесения в системе «часть – целое», которая иллюзорна, следовательно, подобное соотнесение – не более чем игра.

Потому допустить феномен качества невозможно, или необходимо оговаривать его иллюзорность.

3.3373 Таким образом: восприятие мною вещи в категориях модальности и интенсивности – не более чем еще одна игра «зеркал» моей схемы мира и моей схемы меня.

3.4 Я [значение] существую в отношении с самим собой [значение].

3.41 Я – целое, ибо я – вещь.

3.411 Я не целостен.

3.4111 Если времени, пространства и качества нет, то я могу быть или целиком [целым], или никак.

3.4112 Я был [есть] бы целостен, если Мир не являлся бы мне мною, но я сам был [есть] бы Миром.

3.4113 Однако, Мир является мне мною и является многократно (по числу вещей, которые я проявляю в моей схеме меня (соответственно – и в моей схеме мира)), следовательно, я – это ряд меня [целых], но не целостное.

3.412 Ряд меня – это моя схема меня, но не я сам.

3.4121 Меня нет, ибо, с одной стороны, я вещь, которой нет, а с другой стороны, если бы я был собой, то был [есть], а не являлся, но тогда бы я был [есть] Миром, но не самим собой.

3.4122 С другой стороны, я существую как вещь [значение], т. е. Мир является мне мною, но поскольку явлений Мира мне мною [моя схема меня] неограниченно много (я же ограничиваюсь лишь содержательностью), то понятно, что каждое отдельно взятое явление Мира мне мною [значение] – не я, равно как и все вместе эти явления Мира мне мною [значения] – также не я.

3.4123 Таким образом, я сам – не моя схема меня, хотя она кажется мне мной, поскольку я как целостное себе не известен.

Чтобы я был [есть] целостным, я должен быть [есть] Миром, однако я не Мир, но Мир является мне мною.

3.413 Поскольку же вещь неизменна, то все же: я или я, или не я, но как вещь, а не Мир.

3.4131 Я обретаю существование через отношение с самим собой [фигура на фоне], но перестаю быть [есть] и, существуя значением [вещью], не совпадаю с самим собой.

Следовательно, то, что я воспринимаю себя различным, – лишь результат моего существования значением [вещью].

3.4132 Попытки собрать меня воедино из множества вещей, которыми Мир явился мне мною [моя схема меня], – лишь досадное недоразумение, возникающее из-за неучтенного допущения времени, пространства и качества.

3.4133 Попытки собрать меня воедино из множества вещей, которыми Мир явился мне мною [моя схема меня], недопустимы, ибо система «часть – целое» иллюзорна.

3.42 Я замкнут в самом себе.

3.421 Значения меня различны в различных отношениях.

3.4211 Мир является мне мною как-то (я – какой-то ) [имя], ибо я – вещь.

3.4212 Следовательно, нет ничего странного в том, что Мир является мне мною разными вещами [мною], которых нет, но которые располагаются в континууме существования [содержательность], т. е. в континууме «таких же» значений [моя схема меня].

3.4213 Отсюда и различие значений меня [вещь], ибо я существую в различных отношениях [контакт моей схемы мира и моей схемы меня].

3.422 Моя схема меня – целокупна, но не целостна.

3.3220 Под целокупностью следует понимать всю совокупность целых [вещей], которые составляют схему [моя схема мира, моя схема меня].

3.4221 Моя схема меня целокупна, но не целостна, ибо сочетает в себе неограниченное множество целых [вещей, значений], которыми Мир является мне мною.

3.4222 Иными словами, Мир является мне мною многократно и неограниченное число раз различными вещами [целыми], что представляет собой ряд значений [моя схема меня], но не целостность являющего.

3.4223 Моя схема меня может рассматриваться как совокупность акций между структурными элементами [целыми] целокупности, т. е. как система (если мы рассматриваем мою схему меня не как неограниченное множество целых, которых нет, но как акции, организующие целокупность в единство).

3.423 Отношения между структурными элементами моей схемы меня, образующие систему, также – вещи [целые].

3.4231 Однако, системности не мешает то, что целых [вещей] неограниченное множество, ибо системность не предполагает «лимита», она может предполагать лишь замкнутость.

3.4232 Фактор замкнутости системы в самой себе – это свидетельство нецелостности.

3.4233 Системы, замкнутые в самих себе, – закрытые системы, такова моя схема меня.

3.43 Оперируя целыми [вещами], т. е. устанавливая связи между значением и означающим, я фактически прекращаю существование вещи [значения].

3.431 Вещь [значение] существует благодаря своему отношению с другими вещами, однако, когда я устанавливаю связи [ мои связи] между вещами [целыми], вещь теряет свое значение.

3.4311 Когда я в отношении (а меня [вещь] нет), существует только отношение между мой и вещью, в отношении с которой я нахожусь.

3.4312 Однако, если я воспринимаю вещь, полагая, что это не я, следовательно: я воспринимаю себя [значение] как противопоставленность этой вещи [значению].

3.4313 Следовательно, поскольку я [вещь] существую лишь в отношении, я нахожусь в неком отношении с самим собой [моя схема меня], а вещь [значение], которую я [моя схема мира] проявляю, находится в отношениях фигуры и фона с другими вещами.

Когда же между этими двумя отношениями мною устанавливается связь [ моя связь], то речь уже не может идти о существовании, но лишь о наличии.

3.432 В моей схеме мира вещи, явленные мне Миром [имена] и проявленные мною [значения], – располагаются, ибо существуют; тогда как означенные – они [означающие] не существуют, но наличествуют.

3.4321 Поскольку понятно, что означение вещи условно, то ясно также и то, что «означенная вещь» – суть абстракция, которая, разумеется, не существует, но наличествует, или иначе: имеет место.

Можно сказать, что место, отведенное мною для значения вещи [означаемого] актом означения, лишает ее [вещь] ее значения (благодаря которому она существует) и вынуждает ее [вещь] наличествовать в контексте означающих.

3.4322 В моей схеме мира (равно как и в моей схеме меня) вещи [значения] существуют, тогда как «означенные вещи», точнее говоря, означающие (не как вещи, но именно как означающие, т. е. слова (или другие знаки, их заменяющие)) образуют некую картину, которая, как кажется, отображает положение дел в моей схеме мира (и моей схеме меня соответственно).

Однако, поскольку связь и отношение не одно и то же, а означающие не существуют, но наличествуют, то очевидно, что эта картина (как лингвистический «аналог» моей схемы мира) относительно самостоятельна и как таковая к моей схеме мира (и моей схеме меня соответственно) касательства не имеет (т. е. сочетается с ней лишь посредством связей, мною же установленных).

3.4323 Иначе: означающие [слова (или другие знаки, их заменяющие)] не существуют, но наличествуют, и не в моей схеме мира (хотя как вещи, слова, разумеется, располагаются именно в ней), а в моей лингвистической картине мира, которая сочетается с моей схемой мира (равно как и с моей схемой меня) не комплементарно [контакты], а условно [условности], посредством связей, установленных мною же и к моей схеме мира касательства не имеющих.

3.433 Устанавливая связи между означаемыми и означающими, я формулирую мою лингвистическую картину мира.

3.4331 Моя лингвистическая картина мира – суть компиляция означающих [слов (или других знаков, их заменяющих)], возможная благодаря связям, устанавливаемым мною (в соответствии с условностями) между означаемыми и означающими.

Таким образом, моя лингвистическая картина мира – суть моя лингвистическая картина мира, поскольку образована моими связями между означающими и означаемыми, а также моими компиляциями между означающими.

3.4332 И если значения [содержательное] неконвертируемы, то означающие тем более, поскольку они [означающие] – суть абстракция, ибо создают предметы [реестр свернутых функций] (которые – не вещи [не отношения]), которые отвечают моим прагматическим целям, т. е. моим потребностям [значениям моей схемы меня].

То же самое можно сказать и о компиляции означающих, поскольку любая компиляция означающих – это моя компиляция, при том что компилируются мои означающие [условности].

3.4333 Таким образом, означающие [слова (или другие знаки, их заменяющие)], уничтожая существование, с одной стороны, не обеспечивают возможности коммуникации, а с другой стороны, они [означающие] не решают вопроса несодержательности (в данном случае содержательность значения подменяется специфической предметной содержательностью, которая определяется прагматическими целями).

4. Я – вещь.

4.1 Я принадлежу Миру.

4.11 Если бы я не принадлежал Миру, то Мир не являлся бы мне мною, но он является мне мною.

4.111 Следовательно, я принадлежу Миру.

4.112 Сам акт явления свидетельствует о том, что являющееся не есть то, что явилось (то, что явилось, – не есть то, что является).

Однако, он [сам акт явления] свидетельствует о том, что являющее явленное есть.

4.113 Таким образом, Мир есть и я есть, ибо принадлежу Миру.

Однако, Мир является мне мною [вещь], следовательно: я существую как вещь.

4.12 Я был бы Миром, если бы Мир не являлся мне мною [вещью].

4.121 Если бы я не был [есть], то Мир не мог бы являться мне мною.

Однако, то, что Мир является мне мною, не значит, что это явление и есть Он [я].

4.122 Таким образом, я есть, ибо принадлежу Миру.

Однако, я не есть Мир, поскольку Мир является мне мною.

4.123 Это противоречие, поскольку я или принадлежу Миру, а потому – есть, или меня нет, но тогда я не принадлежу Миру, а потому Он [Мир] не может являться мне мною.

4.13 Однако, Мир является мне мною, а следовательно: я – вещь.

4.131 Я являюсь мне Миром как вещь [имя] и проявляю себя [значение].

4.132 Отношения меня как вещи [фигура] с другими вещами [фон] определяет мое существование [значение].

4.133 Мои значения образуют мою схему меня.

4.2 Я – не есть Мир.

4.21 Я знаю о своем существовании.

4.211 Следовательно, я проявляю себя как вещь [значение].

4.2111 Поскольку я проявляю себя как вещь, я существую [значение].

4.2112 Я существую, т. е. являюсь (Мир является мне мною), а следовательно, меня нет.

4.2113 Если меня нет, то я не есть Мир, который есть.

4.212 Если я проявляю себя как вещь [фигура], то нахожусь в отношении с другими вещами [фон].

4.2121 Я [вещь] нахожусь в отношении с другими вещами, следовательно: я нахожусь в отношении с тем, что существует, но не с тем, что есть [Мир].

4.2122 Если я не нахожусь в отношении с тем, что есть [Мир], следовательно, меня нет.

Иными словами: я проявляю вещь, существуя как вещь [значение], но не как Мир, т. е. не как то, что есть.

4.2123 Поскольку меня нет, я не могу знать то, что есть [Мир].

Если бы Мир [есть] был известен мне, то я бы о Нем знал.

Если бы я о Нем [Мире] знал, то между мной и Миром была бы граница, в этом случае Он бы уже не был целостным, а следовательно, Он [Мир] не был бы Миром, что нелепо.

4.213 Однако, я знаю о своем существовании, следовательно:

4.2131 Я тот, кто знает о своем существовании.

4.2132 А также: я тот, кто существует.

4.2133 Наконец, я еще и тот, кто свидетельствует свое существование.

4.22 Я рефлексирую себя самого.

4.221 Представим, что я бы не рефлексировал себя самого, тогда:

4.2211 Я бы не знал о своем существовании. Однако я знаю о своем существовании.

4.2212 Я свидетельствую свое существование, следовательно: мною устанавливается связь [ моя связь] между мною и другими вещами.

4.2213 Иными словами: рефлексия предполагает рефлексирующего, рефлексируемого, а также свидетельствующего свою рефлексию.

4.222 Я рефлексирую себя, создавая целокупность себя [мою схему меня].

4.2221 Мир является мне мною неограниченное число раз, однако я [вещь], являемый Миром разными вещами (являемый так ), всякий раз знаю, что это я.

4.2222 Поскольку нельзя рефлексировать пустоту [вещь], а для рефлексии необходимо рефлексируемое, следовательно, я рефлексирую не себя [вещь], но свое значение, т. е. отношение фигуры и фона, то, что существует.

4.2223 Следовательно, целокупность меня [моя схема меня] – это множество значений меня, множество, равное количеству отношений [контактов] меня с другими вещами моей схемы мира.

4.223 Рефлексия – это установление связи [ моя связь] между двумя другими вещами.

4.2231 Поскольку три вещи не могут находиться в одном отношении, следовательно: рефлексия, предполагающая рефлексирующего, рефлексируемого и свидетельствующего свою рефлексия, – не отношение, а связь [ моя связь].

4.2232 Отсюда: я как свидетельствующий свою рефлексию – наделяю две вещи связью [ моя связь], которая не есть отношение вещей, но вещь, существующая в отношении [значение].

4.2233 Следовательно, существование меня, свидетельствующего свою рефлексию, есть признак границы между моей схемой мира и моей схемой меня. Я – не целостен.

4.23 Я – закрытая система [целокупность].

4.231 Рефлексия – это действие [акция] с целыми.

4.2311 В целостности операции [акции] невозможны из-за отсутствия границ.

4.2312 Следовательно, сама возможность рефлексии свидетельствует о том, что я оперирую не целостностью, но с целыми.

4.2313 Поскольку рефлексия обеспечивается границей между целыми (между моей схемой мира и моей схемой меня), следовательно: я рефлексирую, противопоставляя себя как целое целым.

4.232 Если я могу противопоставлять себя другим вещам, то граница пролегает между мной и вещами, которым я себя противопоставил.

4.2321 Отсюда следует, что я ощущаю себя не в отношении с другими вещами, но через противопоставление себя другим вещам.

4.2322 Поскольку я ощущаю себя лишь в противопоставлении, то в случае рефлексии нельзя говорить, что я (свидетельствующий свою рефлексию) нахожусь в отношении с другими вещами, ибо я в оппозиции к ним [ моя связь].

4.2323 Однако, в этом случае уже нельзя говорить о существовании меня [значение], которое есть отношение, но лишь о наличии меня.

4.233 Если же я не существую [континуум существования], а наличествую [моя лингвистическая картина мира], то у меня нет значения как вещи.

4.2331 Поскольку я не существую [континуум существования], но наличествую [моя лингвистическая картина мира], то я не нахожусь в отношении с другими вещами, но в связях [ мои связи] с ними.

4.2332 Поскольку же это я устанавливаю эти связи, то это мои связи, а следовательно, я наличествую из самого себя [моя лингвистическая картина мира], а не от Мира.

Иными словами, я замкнут в самом себе.

4.2333 Следовательно: рефлексируя самого себя, я не вещь [значение], которой мне мною является Мир, но лишь представительство меня мне.

4.3 Мир является мне мною.

4.31 Я существую своим значением.

4.311 Если Мир является мне мною, я должен иметь значение.

4.3111 Мое значение – это отношение меня [вещи] (где я сам – отношение фигуры и фона) и других вещей [значений].

Однако, для этого я проявляю вещи моей схемы меня [значения], что возможно благодаря рефлексии.

4.3112 При этом рефлексия – это противопоставление меня [вещи моей схемы меня] другим вещам [моей схемы мира].

Следовательно, рефлексируя, я не нахожусь в отношении меня и других вещей, но в отношении с вещами схемы меня и в связи [ моя связь] их с вещами моей схемы мира.

4.3113 Отсюда, рефлексируя, я теряю значение.

4.312 Если Мир является мне мною, я должен существовать (как значение).

4.3121 Однако, всякая вещь [значение] существует лишь в отношении с другими вещами [значение], в связи же она лишь наличествует [предмет].

4.3122 Рефлексируя самого себя [моя схема меня], я оказываюсь в отношении с вещами схемы меня, но противопоставленным вещам моей схемы мира.

4.3123 Отсюда: рефлексируя, я перестаю существовать.

4.313 Я наличествую.

4.3131 Поскольку Мир является мне мною, я должен существовать как вещь [значение], будучи в отношении с другими вещами.

4.3132 Однако, Мир является мне мною неограниченное число раз.

И хотя я и являюсь каждый раз разными вещами (Мир является мне мною так ), это всегда я, а потому я [значение] всегда нахожусь в отношениях с другими значениями моей схемы меня (мной – другим ).

4.3133 Поскольку же, рефлексируя, я [значение] нахожусь в отношении с другими вещами моей схемы меня [значения], я уже не могу быть в отношении с вещами моей схемы мира [значения], но я устанавливаю связи между мной [моя схема меня] и вещами моей схемы мира.

4.32 Я наличествую как означающее.

4.321 Я как вещь имею значение, будучи в отношении с другими вещами, и таким образом существую.

4.3211 Однако, значение может быть означено. Мое означивание происходит через рефлексию.

4.3212 Моя лингвистическая картина мира – это место, где я обретаю свое означающее.

4.3213 Означенный, я перестаю существовать и наличествую.

4.322 Наличествуя, я не существую как вещь [значение], но представлен словом (или другим знаком, его заменяющим) [предмет].

4.3221 Слово (или другой знак, его заменяющий) – вещь, однако, оно используется мною как означающее.

Иначе: слово (или другой знак, его заменяющий) – вещь, которая увязана [связь] мною с другой вещью [означаемым], а потому не существует в отношении с ней [значением], но наличествует.

4.3222 Поскольку все связи – это мои связи [мною устанавливаемые], то, означивая себя словом (или другим знаком, его заменяющим), я существую сам в себе и для себя.

4.3223 Иначе: означивая себя словом (или другим знаком, его заменяющим), я перестаю существовать в отношении с другими вещами (в том числе и с вещами моей схемы меня), но лишь наличествую.

4.33 Означающие определяют мое место в моей лингвистической картине мира как означающего.

4.331 Я наличествую в контексте означающих.

4.3311 Если бы я не был означен, то, как значение, я бы располагался в континууме существования.

4.3312 Однако, если я означен (что обеспечено рефлексией), то я [предмет] занимаю место в контексте означающих [моя лингвистическая картина мира].

4.3313 Но слова (или другие знаки, их заменяющие), связанные со значениями вещей (т. е. выступающие не как вещи, но как означающие), не имеют собственного значения, но толкуются.

Следовательно: я наличествую в контексте означающих.

4.332 Контекст означающих [моя лингвистическая картина мира] определяется условностями.

4.3321 В контексте означающих нет отношений, поскольку слова (или другие знаки, их заменяющие) выступают здесь не как вещи [значения, означаемые], но как означающие.

4.3322 Означающие (слова или другие знаки, их заменяющие) компилируются согласно условностям.

4.3323 Следовательно, означенный, я [предмет] оказываюсь заложником игры условностей, определяющих правила игры означающих.

4.333 Компиляции означающих [моя лингвистическая картина мира] являются императивами для рефлексирующего самого себя (равно как и для свидетельствующего свою рефлексию).

4.3331 Рефлексирующий компилирует означающие, согласно требованиям условностей, формируя контекст означающих [мою лингвистическую картину мира].

4.3332 Однако, рефлексируя самого себя, я сам оказываюсь означенным [предметом].

4.3333 Таким образом, хотя связи между означающими и означаемыми устанавливаются мною [ мои связи], однако же, когда я оказываюсь означен (благодаря рефлексии), связи, мною же установленные между означающими и означаемыми, начинают определять меня самого, равно как и компиляции означающих.

4.4 Означающие замкнуты в контексте и определяют сами себя.

4.41 Слова (или другие знаки, их заменяющие) служат означиванию.

4.411 Слово (или другой знак, его заменяющий) «представляет» значение.

4.4110 Однако же говорить о «представлении» значения [означаемого] словом (или другим знаком, его заменяющим) [означающим] мы можем лишь условно.

4.4111 Значение – это отношение фигуры и фона, возникающее благодаря проявлению вещи мною, однако, это отношение перманентно меняется, а потому вещь, обладающая этим значением, не совпадает с самой собой, и ее нет.

4.4112 Можно сказать, что значение процессуально, т. е. не может быть определено, не потеряв при этом самого себя.

Слово же (равно как и любой другой знак, его заменяющий) статично, оно служит созданию определенности в континууме существования [содержательности], где все перманентно меняется.

4.4113 Следовательно: слово (или другой знак, его заменяющий), действительно «представляющее» значение, – это иллюзия.

Вещь не соответствует самой себе, значение не может быть определено, а слово (или другой знак, его заменяющий) – означивает значение [означаемое], но не соответствует ему.

4.412 Означающее кажется мне соответствующим означаемому только благодаря способу моего существования.

4.4121 Я верю в то, что мое означающее [слово (или другой знак, его заменяющий)] соответствует своему означаемому.

Эта вера иррациональна и свойственна мне, пока использование мною этого означающего («представляющего» означаемое) в качестве инструмента способствует достижению каких-то прагматических целей.

4.4122 Означающее служит определению моего восприятия вещи.

Следовательно, всякое означающее может быть низведено до способа моего существования и расположится в координатах времени, пространства, модальности и интенсивности.

4.4123 Поскольку мой способ существования – это мой способ существования (а время, пространство, модальность и интенсивность – суть допущения), то всякое означающее может быть низведено до той точки, где ему не будет предшествовать ничего, кроме допущения.

Иначе: всякое означающее основано на допущении (например, что тяжелое тяжело).

4.413 Означающие взаимозаменяемы.

4.4131 Поскольку соответствия между означаемым [словом (или другим знаком, его заменяющим)] и означающим нет, то означаемое можно означить как угодно [мои связи].

4.4132 Если мне известно, что, как мне кажется, я означиваю, я могу означить это любым другим словом (или другим знаком, его заменяющим). (Например, если я назовусь не «Андреем», а «Кириллом», во мне [значение] это ровным счетом ничего не меняет.)

4.4133 В данном случае мне придется совершить ряд дополнительных компиляций означающих, которые вполне идентичны тем, что я совершаю в любом другом случае, компилируя означающие. (Если взять вышеприведенный пример, то компиляции означающих, которые мне придется совершить, чтобы откликнуться на новое имя, вполне идентичны тем, что я совершаю, когда собираюсь выйти на улицу и узнаю – не идет ли дождь, чтобы решить – брать с собой зонт или нет.)

4.42 Означающие формируют контекст.

4.421 Слова (или другие знаки, их заменяющие) [означающие] могут толковаться только друг другом.

4.4211 Следовательно: можно сказать, что означающие [слова (или другие знаки, их заменяющие)] поясняют друг друга.

Иначе: слово (или другой знак, его заменяющий) можно понять, лишь пояснив его другими словами (или другими знаками, их заменяющими). (Контекст означающих [моя лингвистическая картина мира] напоминает толковый словарь, где каждое слово пояснено другими словами. Однако, что можно узнать из толкового словаря, если ты не знаешь толкования ни одного из слов, в нем указанных, прежде чем заглянешь в него?)

4.4212 Таким образом, означающие [слова (или другие знаки, их заменяющие)] связаны друг с другом взаимными компиляциями.

Но можно ли допустить, что эти компиляции между означающими идентичны отношениям вещей [значений, означаемых] в континууме существования [содержательном]?

Невозможно!

4.4213 Следовательно, компиляция означающих [слов (или других знаков, их заменяющих)] действительна только для самих означающих и никак иначе.

4.422 Компиляция означающих [слов (или других знаков, их заменяющих)] в контексте – условность.

4.4221 В контексте означающих [моя лингвистическая картина мира] я ничем более не ограничен, кроме как установленными условностями. (Например, я должен условиться по каким «признакам» [означающие] я буду отличать «звезду» [означающее] от «планеты» [означающее] (т. е. то, как я буду толковать эти слова), и только потом я смогу утверждать, что «Земля» – «планета», а «Солнце» – «звезда». Если же я условлюсь означивать то, что я означивал «звездами», – «планетами» и наоборот, то «Земля» будет «звездой», а «Солнце» – «планетой».)

4.4222 Любая компиляция означающих [слов (или других знаков, их заменяющих)] правомерна, здесь я также ограничен только условностью. (Например, «ответственность» может быть «качеством», «предрассудком», «условием» и т. п. То, что я не рассматриваю ответственность как «цвет», «вид спорта» и т. п., – это не более чем принятая мною условность, т. е. некая аксиома, которая не может быть доказана не потому, что не нуждается в доказательствах, а потому, что просто не может быть доказана, впрочем, равно как и опровергнута.)

4.4223 С другой стороны, чтобы «доказать» нечто, я должен прежде условиться, т. е. сформулировать бездоказательные аксиомы.

Однако, мое доказательство в любом случае окажется полной проформой, поскольку, используя подобные допущения, я ровным счетом ничего не доказываю, но создаю лишь иллюзию доказательства.

(При этом: ведь совершенно неизвестно, что такое «ответственность», – почему, например, она не «вид спорта»?)

4.423 Означающие [слова (или другие знаки, их заменяющие)] позволяют делать любые «выводы» и утверждать любые «положения».

4.4231 Поскольку все означающие [слова (или другие знаки, их заменяющие)] принадлежат одному контексту [моя лингвистическая картина мира], то от одного означающего [слова (или другого знака, его заменяющего)] можно перейти к любому другому означающему [слову (или другому знаку, его заменяющему)].

Единственным препятствием в этом может стать только моя условность (например, то, что «круг» [означающее] не может быть «квадратным» [означающее]).

4.4232 Однако, поскольку условность – условна и с достоверностью никак не связана, то:

С одной стороны, можно утверждать что угодно (а также и то, что «круг» может быть «квадратным»), тогда как доказать обратное никак нельзя.

4.4233 С другой стороны, нить означающих [компиляцию означающих], называемую у нас «доказательством», всегда можно проложить по означающим, которым мы верим (тенденциозно их подбирая), чтобы прийти из одной точки контекста означающих [моей лингвистической картины мира] в другую (например, от круга к квадрату, «доказав» таким образом, что «круг» может быть «квадратным»).

4.43 Контекст означающих – это моя лингвистическая картина мира.

4.431 Моя лингвистическая картина мира – это попытка «реконструкции» континуума существующего [содержательности] с некой прагматической целью, удовлетворяющей мою потребность, т. е. то мое значение, которым мне Мир явился мне мною.

4.4311 Предполагается, что означающие означивают существующее [содержательность].

4.4312 Однако сами означающие [слова (или другие знаки, их заменяющие)], поскольку они вещи (явлены мне Миром), относятся к континууму существующего [содержательности], а следовательно, они [означающие], в таком случае, должны были бы означивать еще и самих себя.

4.4313 Таким образом, они [означающие, слова (или другие знаки, их заменяющие)] должны означивать сначала сами себя, а затем и то, что означивает их самих, и так далее, далее – сколь угодно долго.

(Такая попытка, действительно, предпринимается при сведении означающих в классы, но подобное решение кажется, по меньшей мере, комичным.)

4.432 Моя лингвистическая картина мира – это замкнутая в самой себе целокупность неограниченного множества «представлений» [целых].

4.4321 Если я использую означающие [слова (или другие знаки, их заменяющие)], то могу пояснить [толковать] их лишь означающими же [словами (или другими знаками, их заменяющими)] при помощи различных их [означающих] компиляций.

Иными словами, используя означающие, я оказываюсь замкнут в контексте означающих [моя лингвистическая картина мира].

(Допустим, я встречаю некое слово (или другой знак, его заменяющий) на неизвестном мне языке.

Кажется, что достаточно перевести его на известный мне язык, и мне сразу станет понятно, о чем идет речь.

Однако, это «понимание» возникнет за счет толкования данного слова известными мне словами (или другими знаками, их заменяющими) [означающими], имеющимися в моей лингвистической картине мира, т. е. другими означающими [словами (или другими знаками, их заменяющими)].)

4.4322 Допустим, что я могу выйти за пределы моей лингвистической картины мира [контекст означающих], назвав некое слово или же просто знаком указав на вещь, значение которой, как мне кажется, это слово (или другой знак, его заменяющий) «представляет».

Однако, я указываю на эту вещь, заранее зная ее значение, а потому я не могу знать, отвечает ли мое слово (и/или этот жест) этому значению. (Предположим, что кто-то указывает мне на «мазок» на полотне и сопровождает его неизвестным мне словом.

Во-первых, почему я решил, что этот жест – «указание»?

Во-вторых, что дало мне основания считать, что мне указывают (если это указание) на «мазок», а не, например, «цвет» его «краски»? Чтобы показать мне «мазок», а не «цвет» (или что-то еще), указывающий должен сопроводить свое указание словами (или другими знаками, их заменяющими), которые были бы мне «понятны», чтобы создать во мне определенное «лингвистическое основание», которое позволит понять его жест и видеть в «мазке» – «мазок», а не «цвет» (например, «желтый»).)

4.4323 Таким образом, перевод с одного языка на другой (слова и любого другого знака, его заменяющего) ровным счетом ничего не меняет: там, где в ход идут означающие [«представительства»], для их понимания [толкования] мне нужны другие означающие [«представительства»].

4.433 Мои компиляции означающих [слов (или других знаков, их заменяющих), «представительств»] в моей лингвистической картине мира – суть мои компиляции.

4.4331 Однако, в моей лингвистической картине мира – всякий элемент [слово (или другой знак, его заменяющий)] кажется мне означающим, что, впрочем, не свидетельствует о том, что оно [означающее] что-то [существующее] «представляет».

4.4332 Если же компиляции означающих [«представительств»] в моей лингвистической картине мира производятся мною, т. е. независимо от отношений моей схемы мира [контактов моей схемы мира и моей схемы меня], следовательно, я не могу ожидать, что у моих означающих [слов (или других знаков, их заменяющих)] есть означаемые [«представляемые» значения].

4.4333 То, посредством чего я компилирую разные означающие [слова (или другие знаки, их заменяющие)], – это означающие [«представительства»] без означаемого [«представляемого»], т. е. мнимо-означающие.

Но отличить одни от других (тех, что имеют под собой хотя бы условное означаемое [«представляемое»], от тех, что вовсе никакого означаемого [«представляемого»], пусть даже сколь угодно изменчивого, под собой не имеют) у меня нет никакой возможности, поскольку моя лингвистическая картина мира замкнута в самой себе.

4.5 Я определен контекстом.

4.51 Означенный, я оказываюсь в контексте означающих [моей лингвистической картине мира].

4.511 Поскольку контекст означающих замкнут в самом себе, а я [означающее] определен контекстом, то я оказываюсь замкнут в моей лингвистической картине мира.

4.5111 Поскольку любая проявленная мною вещь имеет значение, следовательно: любая проявленная мною вещь [значение] может быть означена.

4.5112 Я могу оперировать означающим [словом (или другим знаком, его заменяющим)], используя компиляции моей лингвистической картины мира (и только так), что создает желанную мною иллюзию определенности.

Однако, компиляции моей лингвистической картины мира [компиляции означающих] – не связи между означаемыми [«представляемым»] и означающими [«представляющими»], а также и не отношения вещей, равно как и не Мир, а связи контекста [компиляции означающих].

4.5113 Иными словами, любая проявленная мною вещь [значение] посредством означивания получает своего рода «проходку» в контекст означающих [«представлений»], где нахожусь и я [предмет], будучи означенным.

Однако же, «проходит» в мою лингвистическую картину мира, где я замкнут, не Мир, не вещь, не ее имя или значение, но только лишь означающее, подменяющее собой то, что есть, то, что бытийствует, и то, что существует.

Иными словами: в мою лингвистическую картину мира «проходит» означающее [«представительство»], которое – мои связи его [означающего] с означаемым [«представляемым»], и мои компиляции его [означающего] в контексте означающих (т. е. с другими означающими [«представительствами»]).

4.512 Я означиваю вещь, т. е. устанавливаю связи [ мои связи] между означаемым и означающим, чтобы иметь возможность компилировать «представительства» условно означенных.

4.5121 Если бы я не означивал вещь, то как бы я мог ею оперировать?

Впрочем, ни вещью, ни ее именем или значением нельзя оперировать (скорее, они сами отношениями и контактами оперируют мной [акции]).

Однако, можно оперировать словами (или другими знаками, их заменяющими) [означающими], что, впрочем, не оперирование вещью, но «представительством» [означающими].

4.5122 Однако, даже если я понимаю всю абсурдность и бесперспективность моих попыток считать означающее «реальным» и «полномочным» представителем означаемого, я вынужден поступать таким образом, ибо я сам означен [предмет], в противном случае я окажусь в совершенно дурацком положении.

Итак, я нуждаюсь в означении означаемого, чтобы ориентироваться самому в «себе» [моя схема меня] и «мире» [моя схема мира].

4.5123 Почему же я нуждаюсь в том, чтобы ориентироваться в «себе» [моя схема меня] и «мире» [моя схема мира] с помощью означающих, вместо того чтобы быть Миром [есть] или, в крайнем случае, существовать [континуум существования]?

Здесь мы в очередной раз имеем дело с досадным недоразумением, поскольку иных поводов к подобной «нужде», кроме того, что я сам означен и потому замкнут в контексте означающих, у меня нет.

4.513 Однако, наличие меня в контексте моих означающих создает иллюзию моего (с разными оговорками) управления «миром».

4.5131 Отказываясь определять [означивать], я испытываю страх, так, словно бы «мир» потеряет тогда управление и отправится в тар-тарары.

Однако же, разве я контролирую Мир или хотя бы мою схему мира? Нет, никоим образом.

4.5132 Я контролирую только мою лингвистическую картину мира, и то лишь номинально, ибо установленные в ней условности распространяются и на меня, меня собой ограничивая.

4.5133 Очевидно, что я отношусь к себе не так, как к тому, что есть, не так, как к тому, что существует, но лишь так, как к тому, что наличествует [предмет].

Отсюда вполне ясны мои «загадочные» попытки управлять миром, и также не вызывает удивления мой страх неопределенности.

4.52 Означенный, я определен означающими.

4.521 Поскольку я означен, то я наличествую как предмет [означаемое], т. е. меня не только нет [вещь], но я еще и «менее» того, ибо я определяюсь даже не отношением с другими вещами [фигура на фоне], но компиляцией означающих.

4.5211 Предмет – суть абстракция, и я, означенный, – также.

(«Субъект», действительно, приобретает в таком ракурсе изощренно метафизические формы.)

4.5212 Я не могу думать о себе как о неозначенном. (Думаю ли я о себе самом, «думая о себе»? Это вряд ли.)

4.5213 Даже если бы я мог воспринимать себя вне означающих, я окажусь замкнутым в моей лингвистической картине мира, т. е. в контексте означающих, рефлексируя результаты своего восприятия.

4.522 Поскольку я означен, я не существую.

4.5221 Я, замкнутый в моей лингвистической картине мира, абсолютно лишен какой-либо произвольности, я не только не действую как существующее (пусть даже и ограниченный отношениями значений, а также контактами моей схемы меня с моей схемой мира), но мои действия, кроме прочего, уже прописаны наличествующим контекстом.

Иными словами, если нет новых означающих (а уже имеющие место – известны, причем, перечень их [означающих] достаточно стабилен), и при этом все означающие определяют друг друга [толкование], то очевидно, что все возможные варианты их компиляции (с учетом условностей) уже фактически проделаны.

Можно сказать, что предмет (как реестр свернутых функций) [означающее] отвечает требованиям прагматичности, однако контекст означающих [моя лингвистическая картина мира], в котором он находится [означающее], фактически расчерчивает передо мой ограниченный набор возможных «ходов», которые, по сути, уже некий пройденный этап.

4.5222 Таким образом, означенный, я как бы наличествую в «прошлом», которого, понятно, нет (которое не существует).

Тогда как новое будет мною автоматически означено, что переведет его в разряд «прошедшего» (уже известного, т. е. «старого»). Настоящее, таким образом, для меня не только не существует, но даже не наличествует. (Остается только удивляться моему нахальству, когда я полагаю себя «познающим» и «испытывающим интерес»!)

Однако, трудность состоит еще и в том, что, замкнутый в контексте означающих [в моей лингвистической картине мира], я определяюсь означающими же, а следовательно, не существую, т. е. не могу действовать вне требований контекста и, кроме того, фактически интактен к существующему [континууму существования]. Если же Мир перманентно является мне новыми вещами, а я нечувствителен к ним, то очевидно, что моя прагматичность [означивание] далеко не так прагматична, как кажется.

4.5223 Контекст означающих при этом детерминирован «контекстуальной условностью», т. е. компиляции означающих определены не существующим, но границами «контекстуальных анклавов».

4.523 Поскольку, означенный [предмет], я наличествую и определен компиляцией означающих [моей лингвистической картиной мира], я не имею возможности усмотреть недостоверность самого феномена означивания.

4.5231 Если бы я хотел поставить под сомнение возможность достоверного использования означающих, мне бы пришлось поставить под сомнение достоверность означающего «достоверность», что сделало бы мою процедуру абсурдной.

4.5232 С другой стороны, как я могу не верить используемым означающим (словам (или другим знакам, их заменяющим))?

Я могу думать, что какое-то означающее не соответствует своему означаемому (или, иначе, означающее не означивает данное или вообще какое-либо означаемое), но поскольку сам я нахожусь в контексте означающих [моя лингвистическая картина мира], то понятно, что я не могу не верить слову (или другому знаку, его заменяющему) как таковому.

Иначе: обозначив нечто как слово (или другой знак, его заменяющий), я не могу допустить, что оно ничего не «значит», поскольку сам факт принадлежности его к контексту означающих [моей лингвистической картине мира] создает возможность его толкования.

4.5233 Даже если бы я имел возможность поставить под сомнение достоверность использования мною означающих (слов (или других знаков, их заменяющих)), то я бы лишился той определенности, которая обеспечивается феноменом означивания, а следовательно, не мог бы получить никакого определенного результата.

4.53 Означенный, я принимаю мою лингвистическую картину мира [контекст означающих] за «мир».

4.531 Если понятно, что, будучи означенным, я наличествую в контексте означающих [моя лингвистическая картина мира], то также ясно: «мир» для меня в таком моем «статусе» – суть контекст означающих [моя лингвистическая картина мира].

4.5311 Я – вещь, следовательно, я могу быть в отношении с другими вещами, и здесь я ничем не ограничен.

Учитывая полипотентную возможность вещи вступать в любые отношения, можно сказать, что степень моей свободы здесь практически не ограниченна.

Однако, явленный себе Миром [имя, отношение] и проявленный собою же [значение, отношение отношений], я теряю завидную степень свободы, из бытийствующего превращаюсь в существующего.

Если же, ко всему прочему, я еще и означен [означающее, предмет], то перестаю и существовать, но лишь наличествую, т. е. меня не только нет, но я еще и не существую.

4.5312 Поскольку же я обустраиваю свою схему мира (т. е. мой «мир») под себя [значения, потребности], то понятно, что аналогичные трансформации претерпевает и мой «мир», который теперь, когда я означен [предмет], также не существует.

4.5313 Несуществующий «мир» уже не есть моя схема мира [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], но моя лингвистическая картина мира [контекст означающих], детерминированная условностями.

4.532 Если понятно, что, наличествуя, вещь – не ее имя или значение, но предмет [означающее], который – ни то ни другое, а суть абстракция, то понятно также и то, что, означенный [предмет], я наличествую в «мире» предметов, которые сами – означающие и ничто другое.

4.5321 Всякий предмет умозрителен, однако, меня «окружают» предметы, таковыми, по крайней мере, мне кажутся вещи, значения которых мною означены, а следовательно, и весь мой «мир» – суть умозрителен, а значения вещей для меня не существуют, заменяемые толкованием, которое, впрочем, с Миром и вещами [значениями, означаемыми] никак соотнесено быть не может. Иначе: между предметом и означающим нет никакой разницы, а потому, если я полагаю, что «окружен» предметами, я наличествую не в Мире, не в моей схеме мира [континуум существования], но в контексте означающих, т. е. в «пространстве» иллюзии.

4.5322 Наличие предмета [означающее] оправдано лишь с прагматической точки зрения [реестр свернутых функций]: он функционален. Однако, эта функциональность столь же умозрительна, сколь и сам предмет.

То, что я использую какой-то предмет по определенному функциональному предназначению, – только игра, которая, впрочем, мною как игра не осознается, поскольку я сам означен, а потому полагаю, что «окружен» предметами. Тогда как в этой игре я не только ничем не «окружен», но фактически исключен ею [игрой] даже из самого существования [значение], не говоря уже о бытии [имя] и Мире [есть].

4.5323 До тех пор пока эта моя игра в контексте означающих не будет осознана мною как игра, Мир, бытие и существование будут совершенно для меня недоступны, я же окажусь неприкаянным, испытывая бессмысленный страх утраты той иллюзии, которую я «по наследству» именую «миром».

4.533 Если же понятно, что мой «мир» – суть моя лингвистическая картина мира [контекст означающих], то понятно также и то, что до тех пор, пока я не стану относиться к нему [моему «миру»] как к моей лингвистической картине мира и только, я буду заложником игры означающих, даже не подозревая о своем бедственном положении играемого той игрой, которая плоть от плоти мое собственное производное, поскольку связи между означающим и означаемым устанавливаются мною [ мои связи] (и это при том, что я еще утруждаю себя такие связи устанавливать, а не пускаюсь легкой дорогой создания мнимо-означающих).

4.5331 Если вещь находится в отношении, что, в сущности, весьма обаятельная игра Мира со мной, то означающее (взятое как означающее, а не как вещь, т. е. помещенное в контекст), обретающее себя лишь в толковании [компиляции], – суть моя игра с самим собой, причем об «игровом моменте» я, в данном случае, никак не догадываюсь, будучи сам означен [предмет].

4.5332 Очевидно, что все мои компиляции означающих ровным счетом ничего не стоят, однако, я, не подозревающий о данных обстоятельствах, продолжаю рассчитывать на некое «достоверное познание», притом что оно априори недостоверно и даже никакое не познание вовсе, но лишь перебирание уже известных элементов [означающих] и предрешенных (с учетом условностей) их толкований.

4.5333 Фактически, означенный, наличествующий в моей лингвистической картине мира [контексте означающих], я сам «вожу себя за нос».

Однако, это было бы не столь печально, если бы, с одной стороны, я знал, куда я себя «веду», а с другой, имел бы возможность «выйти» за пределы этой замкнутой «арены» [моя лингвистическая картина мира] и справиться о своем действительном желании двигаться в предписанном мне [означающее] мною [означающим] направлении.

5. Меня нет.

5.1 Меня нет, но я существую, ибо я – вещь.

5.11 Я существую вещью [значение], проявляя себя [фигура] на фоне других вещей [значений].

5.111 Мои значения образуют мою схему меня.

5.1111 Мир является мне мною, и я бытийствую как вещь [имя].

(Данное утверждение необходимо считать гипотетическим.)

5.1112 Я проявляю себя [фигура] на фоне других вещей, т. е. существую как вещь [значение].

5.1113 Мои значения [моя схема меня] находятся в отношении [контакт] со значениями моей схемы мира.

5.112 Моя схема мира образована значениями [вещами], которые я проявил из тех, которыми Мир является мне.

5.1121 Я проявляю вещи [значения] моей схемы мира, комплементарно значениям [потребностям] моей схемы меня.

5.1122 Отношение значений [вещи] моей схемы меня образуют конфигурацию (ограниченные своей содержательностью) [структура], а я организую мою схему мира конгруэнтно моей схеме меня.

5.1123 Таким образом, я проявляю только те вещи [значения] моей схемы мира, которые комплементарны моим значениям [моя схема меня].

5.113 Отношение между моей схемой меня и моей схемой мира – суть контакт.

5.1131 Моя схема мира и моя схема меня конгруэнтны друг другу, благодаря комплементарности их значений, а изменения в одной из схем с неизбежностью влекут за собой изменение в другой.

5.1132 Эта «динамика» обеспечивается обязательной комплементарностью значений [вещей] моей схемы мира и моей схемы меня, т. е. конгруэнтностью структур этих схем.

5.1133 Указанная «динамика» – суть отношение между моей схемой меня и моей схемой мира, т. е. контакт [акции] между ними.

5.12 Будучи означенным, я [означаемое] наличествую в контексте означающих [моя лингвистическая картина мира], который – «мир».

5.121 Значение может быть означено с помощью слова (или другого знака, его заменяющего), которое «представляет» означаемое.

5.1211 Для означивания я использую слова (или другие знаки, их заменяющие), устанавливая связи [ мои связи] между означаемым и означающим.

Контекст означающих – суть моя лингвистическая картина мира.

5.1212 Однако, связь означаемого и означающего – условна. Я, не имея никаких реальных способов воздействия на вещи, могу компилировать означающие (слова или другие знаки, их заменяющие), ошибочно полагая, что таким образом я оперирую вещами.

Если что и можно было бы считать инструментом моей операции над вещами – так это контакты между моей схемой мира и моей схемой меня, однако, контакты – суть отношения [акции], но не связи.

5.1213 Означивание превращает вещь в предмет, однако, последний – умозрителен и суть абстракция. При этом, я [предмет] наличествую именно в «мире» предметов, что ведет меня к утрате собственного существования.

5.122 Означающее означивает значение [означаемое], однако, может ли оно означивать контакт (отношение моей схемы меня и моей схемы мира) [акцию]?

5.1221 Я означиваю значение меня [моя схема меня], я также означиваю значение вещей моей схемы мира, однако, контакт [отношение] моей схемы меня и моей схемы мира остается неозначенным.

5.1222 Более того, он [контакт моей схемы мира и моей схемы меня] оказался бы и вовсе незамеченным, если бы я не использовал несодержательный подход, поскольку он [контакт] не является вещью, но акцией, а потому не может быть означен; если же он [контакт моей схемы мира и моей схемы меня] не может быть означен, то он не находился бы в моей лингвистической картине мира, где я замкнут [контекст означающих].

5.1223 Однако же, надо признать, что несодержательный подход позволил мне проявить контакт как вещь [значение], а потому и означить его [контакт] как «контакт».

5.123 Контакт – суть отношение моей схемы мира и моей схемы меня как целых, который определяет всякую мою активность и который я буду впредь обозначать «суждением».

5.1231 Если понятно, что времени (равно как пространства и качества) нет, а Мир является мне не целостным, но целым [значение], то следовательно: моя схема мира [значение] и моя схема меня [значение] – суть целые.

5.1232 Целые могут быть сколь угодно сложными по «генезу», но по факту они – целые, т. е. единичны и неизменны.

Следовательно: моя схема мира [значение] и моя схема меня [значение] – единичны и неизменны. (Этим «генезом» можно считать существование, которое благодаря способу существования (время, пространство, модальность и интенсивность) образует целокупности, которых нет.)

5.1233 Поскольку же моя схема мира и моя схема меня находятся в реципрокных отношениях, где происходит перманентная трансформация конфигураций [структур] (постоянное явление мне Миром новых вещей), а целое – единично и неизменно, следовательно: контакт [отношение моей схемы меня и моей схемы мира] – это то фактическое отношение фигуры и фона, которое определяет меня, т. е. всякую мою активность.

5.13 Таким образом, мой «мир» – это контакт моей схемы мира и моей схемы меня, где я существую, и моя лингвистическая картина, где я наличествую.

5.131 Означающие [слова (или другие знаки, их заменяющие)] образуют контекстуальные компиляции в моей лингвистической картине мира, которые – «высказывания».

5.1311 Поскольку всякое означающее [слово (или другой знак, его заменяющий)] определяется другими означающими [толкование] и только так, то понятно, что никакого непосредственного взаимодействия между вещами [значениями] и «представляющими» их словами (или другими знаками, их заменяющими) нет.

Только то, что я не имею критериев, позволяющих отличить вещь [имя] от ее значения, а значение [означаемое] от его означающего, создает иллюзию, что существует какое-то взаимопроникновение между этими – бытие, континуум существования, контекст означающих – замкнутыми в самих себе системами.

5.1312 Поскольку всякое высказывание – суть компиляция означающих [слов (или других знаков, их заменяющих)], то понятно, что оно [высказывание] не «представляет» фактических отношений между вещами [значениями], но компиляция означающих моей лингвистической картины мира, и только.

По моим высказываниям, скорее, можно определить мои «правила» компиляции моих означающих в моем контексте [моей лингвистической картине мира], но ими никак нельзя свидетельствовать ни существование (с которым означающие связаны условными связями [ моими связями]), ни тем более о бытии или Мире [есть].

5.1313 Следовательно: означающие [слова (или другие знаки, их заменяющие)] как означающие (но не вещи) не имеют никакого непосредственного влияния на существование [содержательность].

5.132 Складывается впечатление, что я действую в соответствии со своими высказываниями [компиляциями означающих], однако:

5.1321 То, что мои высказывания [компиляции означающих], как кажется, соответствуют моим действиям, не свидетельствует о том, что они [высказывания] идентичны моими действиям, поскольку мои действия [контакты] принадлежат континууму существования, тогда как высказывания – только наличествуют [контекст означающих].

Не мои действия как таковые соответствуют моим высказываниям, но, означенные, мои действия соответствуют моим высказываниям, впрочем, в этом случае уже нельзя говорить о соответствии, ибо они [высказывания] – суть эти означающие, означающие это действие.

5.1322 То, что мои высказывания сопровождают какие-то мои действия, не свидетельствует о том, что они [высказывания] – причина этих действий (допустить обратное, значит полагать, что контекст означающих не замкнут в себе самом, что нелепо), но они [высказывания] – лишь сопровождение.

5.1323 То, что мои высказывания объясняют те или иные мои действия, не свидетельствует о том, что мои действия соответствуют моему высказыванию, поскольку действия [существование] и высказывание [контекст означающих] не ограничивают друг друга, ибо замкнуты сами в себе.

Отсюда также понятно, что любое мое действие может получить любое объяснение [высказывание], а критериев, позволяющих признать какую-то интерпретацию [высказывание] соответствующей или несоответствующей этому моему действию, нет, за исключением разве только условности, которая – суть условность, и не более того.

5.133 Отношение фигуры и фона, которое определяет меня (т. е. всякую мою активность), – суть контакт моей схемы мира и моей схемы меня, который – суждение.

5.1331 Из сказанного выше следует, что суждение и высказывание – не одно и то же.

При этом мое суждение, действительно, определяет всякое мое действие [континуум существования], поскольку оно и есть это действие, т. е. контакт моей схемы мира и моей схемы меня.

Ничего подобного о высказывании [компиляции означающих] сказать нельзя, поскольку последнее принадлежит моей лингвистической картине мира.

5.1332 Если понятно, что мое высказывание [компиляция означающих] не определяет и даже не соответствует моему действию [континууму существования], то понятно также и то, что высказывание само по себе – также мое действие, т. е. как вещь [значение] высказывание принадлежит континууму существования.

5.1333 Отсюда ясно, что суждение [континуум существования] воздействует на высказывание [моя лингвистическая картина мира], но «обратного действия» эта акция не имеет.

Впрочем, это не свидетельствует о том, что воздействие суждения на высказывание порождает феномен соответствия между первым и вторым. Отнюдь.

То, каким будет высказывание [компиляция означающих], если помнить об условности связки «означаемое – означающее», зависит не от моего суждения [контакта моей схемы меня и моей схемы мира] самого по себе, но от того, какие изменения это суждение вызовет в моей лингвистической картине в целом.

Так или иначе, но всякое высказывание [компиляция означающих] определяется условностями моей лингвистической картины мира [толкованием], а не континуумом существующего собственно и непосредственно.

5.2 Мое существование как вещи [значение] определяется моим отношением [контакт моей схемы мира и моей схемы меня] с другими вещами [значениями].

5.21 Поскольку слово (или другой знак, его заменяющий) было явлено мне Миром как вещь, оно [слово (или другой знак, его заменяющий)] бытийствовало как имя и существовало как значение в отношении со мной [именем, значением].

5.211 Таким образом, слово (или другой знак, его заменяющий) принадлежало моей схеме мира, будучи вещью [значением].

5.2111 Поскольку слово (или другой знак, его заменяющий), будучи вещью, принадлежало моей схеме мира, следовательно: я [значение] был с ним в отношении.

5.2112 Отсюда: я не могу не верить слову (или другому знаку, его заменяющему) как вещи [значение], поскольку в моей схеме меня существует значение, комплементарное проявленному мною слову [значению].

5.2113 Однако, как существующему, я верю слову (или другому знаку, его заменяющему) как вещи [значение], явленной мне Миром, но не как означающему.

5.212 Таким образом, я могу не верить означающему как таковому, и сомневаться в моем суждении [отношение значений] у меня тоже нет никакой возможности.

5.2121 Поскольку слово (или другой знак, его заменяющий) стало исполнять роль означающего посредством связей, мною установленных, между означаемым и означающим, оно более не является мне Миром вещью, но наличествует в моей лингвистической картине мира на правах «представителя» [означающего] другой вещи [означаемого].

5.2122 Итак, я верю слову (или другому знаку, его заменяющему) как вещи, поскольку нахожусь с ним [значение] в отношении [контакт моей схемы меня и моей схемы мира], я также верю суждению [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], которое определяет это слово (или другой знак, его заменяющий) как означающее.

Отсюда: я не могу заметить условности в связи, мною устанавливаемой, между означающим и означаемым, если не рассматриваю эту связь как условность, т. е. не рассматриваю означающее как означающее [«представительство»].

5.2123 Однако, в ряде случаев моя лингвистическая картина мира не позволяет мне усмотреть условность связки «означающее – означаемое» так, чтобы это сомнение не противоречило значению вещи для меня [суждение].

(Например, я могу сомневаться в означающем «Бог», поскольку единственным значением [моя схема мира], которое я свидетельствую собственным [комплементарным] значением [моя схема меня], является мое религиозное чувство [существующее], которое и следует так означивать: «религиозное чувство», но не «Бог». Однако, как я могу сомневаться в означающем «тяжело», если мне действительно тяжело [значение моей схемы меня]? Я могу допустить, что данное значение моей схемы меня может быть означено как-то по-другому, но это значение существует, а следовательно, может быть так означено.)

Иными словами: в одних случаях, когда я не нахожу значения [означаемого] соответствующего, как мне кажется, моему означающему, я, рассматривая связь между означающим и означаемым как условность, могу усмотреть эту условность; однако, в других случаях у меня нет никаких оснований рассматривать эту связь как условность (кроме теоретических, т. е. умозрительных), т. е., даже сомневаясь в том (отрицая то), что «тяжелое» тяжело, я не могу поверить тому, что это не так, поскольку мое суждение [контакт моей схемы мира и моей схемы меня] свидетельствует об обратном.

5.213 Таким образом, посредством кажущегося соответствия некоторых моих суждений [контакт моей схемы мира и моей схемы меня] некоторым моим высказываниям [компиляция означающих] возникает прецедент веры означающему [слову (или другому знаку, его заменяющему)], хотя теоретически (т. е. умозрительно) это соответствие и может быть подвергнуто сомнению, фактически для меня они – означающие, высказывания – несомненны, поскольку, как мне кажется, соответствуют моим суждениям, означаемым.

5.2130 Такие означающие [высказывания], в которых я не могу сомневаться иначе, как только теоретически, я буду впредь обозначать «форпостами веры».

5.2131 Все случаи, когда мои означающие [высказывания], как мне кажется, соответствуют моим суждениям [существующее], – это результат работы моего способа существования.

Иначе: все случаи моей веры моему высказыванию [форпосты веры], по сути – вера суждению [существующему], которое [суждение] (будучи сколь угодно сложным по «генезу») может быть редуцировано до моего способа существования, опровергнуть который я как существующий никак не могу, не уничтожив при этом самого себя [существующего].

5.2132 Впрочем, вывод о подобном соответствии означающего [высказывания] означаемому [суждению] может быть и результатом ошибки, когда я означиваю означаемое просто неверно (см. вышеприведенный пример с «Богом» и «религиозным чувством»).

Однако, эта ошибка, которую следует считать «ошибкой в точке обзора», может быть прояснена посредством определения принадлежности означаемого [суждения] моей схеме мира или моей схеме меня: поскольку «помнится», «видно», «слышно», «больно» и т. п. – должно кому-то, то верным следует считать только то означение [высказывание], где точно определена точка обзора, т. е. тот, кому принадлежит суждение [значение], развернутое в способе его существования.

Причем лучшее, что можно было бы сказать, так это: «Мне кажется, что я ощущаю то-то и то-то», однако, я могу обмануть и я могу обмануться. И это «то-то и то-то» не должно быть ничем иным, кроме как характеристиками моего способа существования (время, пространство и качество). А в примере с «религиозным чувством», кроме «ошибки в точке обзора», допущена и иная ошибка: чувство означено здесь как «религиозное», тогда как правильно было бы сказать, что это чувство («такое-то и такое-то» (способ существования)) возникает у меня («такого-то» и «такого-то» (способ существования)) в обстоятельствах («таких-то» и «таких-то» (способ существования)), так или иначе связанных с тем, что в моей лингвистической картине мира означается [толкуется] как «религиозные атрибуты» [контекстуальный анклав]. И подобную ошибку следует считать «контекстуальным допущением».

5.2133 Высказывания [компиляции означающих], ставшие для меня форпостами веры, «опираясь» на «существенность» моих суждений [контакт моей схемы меня и моей схемы мира], кажутся мне соответствующими последним. Однако, еслимы будем последовательны и вспомним, что всякое означающее [высказывание] не находится в отношении и не наличествует само по себе, но толкуется в соответствии с требованиями контекста [моя лингвистическая картина мира], тогда нам станет понятно, что соответствие между моим означающим [высказыванием] и моим означаемым [суждением] – сомнительно.

И это не говоря уже о том, что моя вера моему суждению, развернутому в способе моего существования (поскольку это мой способ существования), не выдерживает никакой критики на предмет конвертируемой достоверности. Говорить здесь о какой-либо «истине» тем более никак не приходится.

В лучшем случае можно заявить, что мое суждение существует [содержательный континуум], я могу его высказать [моя лингвистическая картина мира], но при этом мое высказывание [компиляция означающих], по понятным причинам, не может считаться достоверным [ моя связь, условность], но может только соответствовать или не соответствовать моему суждению [значению], однако, это соответствие – суть моя кажемость.

5.22 Меня организуют мои суждения.

5.221 Таким образом, меня организуют отнюдь не мои высказывания [моя лингвистическая картина мира], как можно было бы подумать, но мои суждения [континуум существования].

5.2210 Можно сказать, что мои суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] – это то, что я «знаю», а мои высказывания [компиляции означающих] – это то, что я «понимаю».

5.2211 Мои высказывания [моя лингвистическая картина мира] могут соответствовать, сопровождать или объяснять (интерпретировать) мои суждения [континуум существования], которые определяют всю мою активность.

Однако, с одной стороны, эти функции высказывания [компиляции означающих] по отношению к суждению [контакт моей схемы мира и моей схемы меня] условны; с другой стороны, они не определяют моего действия (являясь, правда, моими действиями), и, наконец, они вводят меня в заблуждение посредством возможных ошибок [«ошибка в точке обзора», «контекстуальное допущение»]. Наличие же ошибок требует их постоянного разрешения, что занимает мою активность (создание новых означающих, компиляция означающих с целью восстановления нарушенного баланса в моей лингвистической картине мира и т. п.).

5.2212 С другой стороны, я [существующий] полностью определяюсь своими суждениями [континуум существующего], учитывая же то, что мои высказывания [моя лингвистическая картина мира] фактически не соответствуют моим суждениям [контакт моей схемы меня и моей схемы мира], а кроме того, в подавляющем большинстве случаев откровенно ошибочны [«ошибка в точке обзора», «контекстуальное допущение»], то понятно, что мои высказывания [компиляции означающих] могут и, как правило, противоречат моим суждениям [контактам моей схемы мира и моей схемы меня]. (Такое противоречие следует считать «контекстуальным противоречием».)

5.2213 Контекстуальные противоречия, действительно, могут создать впечатление, что моя активность детерминирована не только моими суждениями [континуумом существования], но и моими высказываниями [компиляциями означающих], когда эта моя активность, зачастую, словно бы «стопорится» перед «лицом» контекстуальных противоречий.

Однако, это впечатление ошибочно, поскольку возникшая «остановка» продиктована отнюдь не тем, что высказывания «поставили меня в тупик», но тем, что я вынужден разрешать ошибки [контекстуальные противоречия], мною же созданные, вследствие чего моя активность не «стопорится», а используется для разрешения данных противоречий.

Упорядочивание компиляций означающих [высказываний], которое мне приходится производить в моей лингвистической картине мира под напором суждений [континуум существующего], определяющих меня, но противоречащих моим высказываниям, не только бессмысленно, но и крайне расточительно.

Впрочем, контекстуальные противоречия могут и не сказываться (или не сильно сказываться) на прагматической функции высказывания, а следовательно, оставаться незамеченными.

5.222 Таким образом, меня организуют мои суждения [континуум существования], однако, я не совершаю действий [суждений], которые бы не были бы согласованы с требованиями моей лингвистической картины мира [компиляцией означающих], поскольку я сам означен.

5.2220 Если я не сопровождаю свое действие [суждение] соответствующим ему, как мне кажется, высказыванием [компиляция означающих], это не свидетельствует о том, что такое высказывание не может быть сделано, т. е. не существует в свернутой форме.

Можно сказать, что, действуя [суждение], я всегда высказываюсь, хотя, по всей видимости, в большинстве случаев «по умолчанию».

5.2221 Иными словами, всякое мое действие [суждение] должно получить своего рода «визу» моей лингвистической картины мира [высказывание], без которой я не могу действовать [суждение].

Можно сказать, что, хотя мое высказывание и не оказывает непосредственного влияния на мое суждение [континуум существования], однако, подобно трафарету, оно накладывается на континуум существования, позволяя одному действию [суждению] реализовываться (тому действию, что согласуется с высказыванием [компиляция означающих моей лингвистической картины мира]), и блокируя другое мое действие [суждение], которое не может согласоваться с наличествующими компиляциями означающих [высказываниями] моей лингвистической картины мира.

Таким образом, высказывание оказывает свое влияние на континуум существующего не непосредственно, а опосредованно. (Так, сито не определяет размер просеваемого им вещества, но определяет то, какое вещество будет просеяно, а какое будет в остатке.)

5.2222 Такая функция высказывания [моя лингвистическая картина мира] на деле оказывается очень серьезной, поскольку мое высказывание [компиляция означающих], сформированное в моей лингвистической картине мира, может действительно, т. е. «по направленности», противоречить суждению [континууму существования].

(Данное противоречие следует считать «содержательным противоречием».)

Если контекстуальное противоречие может быть разрешено при условии уничтожения ошибок, то в случае содержательного противоречия даже разрешение возможных ошибок не меняет существа дела, поскольку высказывание требует действия, обратного суждению [континууму существования].

Данное содержательное противоречие может быть разрешено мною только путем изменения моего высказывания [компиляции означающих], поскольку же всякое высказывание определяется толкованием, т. е. всей моей лингвистической картиной мира в целом, то изменение высказывания возможно лишь через системную перестройку контекста означающих [моей лингвистической картины мира], что вряд ли возможно без существенных изменений конфигурации моей схемы мира и, соответственно, в моей схемы меня.

5.2223 С другой стороны, очевидно, что целый ряд моих суждений [контакт моей схемы мира и моей схемы меня] оказывается «неучтенным» моей лингвистической картиной мира.

Иными словами: по всей видимости, у меня есть множество суждений [континуум существования], которые не имеют должных «представительств» [означающих] в моей лингвистической картине мира, а потому следует предполагать, что они и не реализуются [континуум существования], не имея должного «сопровождения» [высказываний], согласованного с моей лингвистической картиной мира.

5.223 Таким образом, высказывания [компиляции означающих] организуют мои действия [суждения], но опосредованно.

При этом, однако, их роль может быть весьма существенной.

5.2231 Поскольку высказывание [компиляция означающих] может блокировать одни мои суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] и, напротив, обеспечивать возможность других моих суждений [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], то понятно, что влияние высказывания [моей лингвистической картины мира] чрезвычайно велико.

По сути дела, моя лингвистическая картина мира ведет свою «политику», основываясь при ее формировании лишь на собственных условностях, в полной мере и по собственному «усмотрению» используя имеющиеся у нее «рычаги» («форпосты веры», «право вето», «ошибки»), да и сам «ресурс» (суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня]).

5.2232 Подобная избирательность моей лингвистической картины мира позволяет актуализировать совокупность одних суждений [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], блокируя (зачастую «автоматически», благодаря тем контекстуальным условностям [контекстуальным анклавам], которые определяют мою лингвистическую картину мира) совокупность других суждений [контакты моей схемы меня и моей схемы мира], создавая таким образом группы «синергистов» и «антагонистов» из числа суждений [континуум существования], что может приводить к мнимым противоречиям уже внутри самого континуума существования.

(Данное противоречие следует считать «мнимым противоречием континуума существования».)

Для разрешения мнимого противоречия континуума существования необходимы как системная перестройка в лингвистической картине мира [высказываний], так и континуума существования [суждений].

Причем, надо понимать, что суждения [континуум существования] воздействуют на высказывания [моя лингвистическая картина мира], а следовательно: те суждения, которые были названы «антагонистами», также имеют свой «голос» (т. е. так или иначе соответствующие им высказывания [компиляции означающих]) в моей лингвистической картине мира. Таким образом, эти противоречивые высказывания, «озвучивающие» альтернативные группы суждений, сформированные опосредованным влиянием моей лингвистической картины мира на континуум существования, являются оппозиционными «дискурсами», которые «сталкиваются» в моей лингвистической картине мира, а я сам, по сути дела, оказываюсь «полем» их «битвы».

5.2233 Поскольку же моя активность [контакты моей схемы меня и моей схемы мира] – суть мои суждения, то очевидно, что подобные противоречия континуума существования могут приводит к самым неприятным последствиям. Однако, этот же механизм (при условии значительных изменений конфигурации моей схемы мира и, соответственно, комплементарных изменений конфигурации моей схемы меня) может привести и к благоприятным последствиям через системную перестройку моей лингвистической картины мира [компиляции означающих]. (Под «последствиями» здесь понимается практический аспект. По всей видимости, самым неудачным исходом мнимого противоречия континуума существования следует считать суицид. Поскольку указанная борьба дискурсов разворачивается в моей лингвистической картине мира [компиляции означающих], очевидно, что самым простым, самым нелепым и, безусловно, самым абсурдным решением, которое предлагает моя лингвистическая картина мира [высказывания], оказывается означающее «смерть», которая толкуется [компиляция означающих], например, как «прекращение страданий», «выход» и т. п.)

5.23 Означенный [предмет], я детерминирован императивами моей лингвистической картины мира [компиляциями означающих], где я наличествую.

5.231 Однако, мои высказывания [компиляции означающих] не оказывали бы столь существенного влияния на мои суждения [континуум существования], если бы не форпосты веры.

5.2311 Поскольку я не могу усомниться в достоверности моего означающего (или высказывания [компиляции означающих]), где это означающее «представляет» суждение, соответствующее составляющим моего способа существования, я верю данному означающему (или высказываниям [компиляциям означающих]).

С другой стороны, очевидно, что форпосты веры позволяют (по средствам компиляций и толкования высказываний моей лингвистической картины мира) перейти от одного означающего к другому, т. е. скомпилировать означающие [высказывания] таким образом, что любое мое высказывание или означивание будет возможным.

5.2312 Таким образом, данные означающие или высказывания [компиляции означающих], ставшие для меня форпостами веры (которые можно назвать «исходными высказываниями»), используются в моей лингвистической картине мира для толкования других означающих и высказываний, уже оторванных от моего способа существования, а потому степень моего неоправданного к ним доверия все равно остается достаточно высокой.

Кроме того, эти «исходные» высказывания, разумеется, принимают участие [компиляции, толкование] в формировании означающих (обретение словом или другим знаком, его заменяющим [вещью], статуса означающего, т. е. размещение его в моей лингвистической картине мира) и высказываний [компиляций означающих], означивающих суждения [континуум существования] без прямого указания на составляющие моего способа существования [время, пространство, качество].

Таким образом, нет критериев, позволяющих судить о том, имеет такое (будем называть его «производным высказыванием») означающее [высказывание] «под собой» означаемое [суждение] или нет.

Однако, участие в компиляциях или толковании производных высказываний «исходных» высказываний вызывает у меня неоправданное доверие к первым.

5.2313 С другой стороны, если я верю своим высказываниям [компиляциям означающих], даже не имея на то серьезных оснований, то очевидно, что я, будучи означенным [предмет], в ряде случаев по крайней мере предприму попытку действовать в соответствии с данными высказываниями [компиляциями означающих]. Если же эти действия, инициированные таким высказыванием [компиляцией означающих], станут моим «опытом» [контакт моей схемы мира и моей схемы меня] (пусть даже он будет совершенно не тем по значению, но означенным так, как этого требует мое высказывание [моя лингвистическая картина мира]), то можно быть уверенным, что данный контакт моей схемы мира и моей схемы меня (т. е. данное суждение, данный «опыт») станет тем суждением, которое впредь будет «представляться» моей лингвистической картиной мира как «опыт» [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], послуживший основанием к данному моему высказыванию [компиляции означающих] (т. е. будет определяться как «первичное» начало в отношении высказывания, его, в действительности, инициировавшего).

(Такое суждение [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], производное от инициировавшего этот «опыт» высказывания, следует определять как «производное суждение».) Впрочем, этого может и не произойти. Однако, только в том случае, если мои суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], образованные через такую «опытную» отработку данных ошибочных высказываний [компиляций означающих], не противоречат категорически тем суждениям [контактам моей схеме мира и моей схеме меня], которые расположены в континууме моего существования исходно.

(Данные суждения следует считать «исходными суждениями»).

Однако, производные суждения могут и категорически противоречить исходным суждениям, а потому указанное противоречие может быть самым серьезным по своим последствиям (к каковым я бы, скорее, относил не «смерть», но «дурную жизнь»).

(Данное противоречие следует определять как «противоречие континуума существования».)

Разрешить подобное противоречие крайне затруднительно, и это возможно только опытным путем, т. е. практикой: неоднократными контактами моей схемы мира и моей схемы меня, вопреки высказываниям [компиляциям означающих], послужившим возникновению производных суждений. И это не говоря уже о тех «коренных» изменениях, которые необходимы самой моей лингвистической картине мира [контекст означающих], которая и породила эти ошибочные высказывания [компиляции означающих] (как то: преозначивание и перекомпилирование означающих, изменение границ контекстуальных анклавов и проч.).

5.232 Поскольку же суждение [континуум существования] определяет само мое существование, т. е. всякую мою активность, то очевидно, что ничем (кроме оговоренных уже условностей) не «лимитированные» переходы от одного форпоста веры к другому позволяют суждению [континуум существования] сформировать такое высказывание [компиляцию означающих] в моей лингвистической картине мира, которое обеспечит его – этого суждения – «сопровождение».

5.2321 Необходимо учитывать, что никакой «свободы воли» в моей лингвистической картине мира нет и быть не может, ибо даже я наличествую в ней означенным, т. е. как означающее, как предмет, т. е. как несуществующее.

5.2322 Тогда как все компиляции означающих, которые имеют место в моей лингвистической картине мира, – так или иначе, но результат суждений [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], и эти суждения [континуум существования] определяют всякую мою активность, в том числе и все без исключения компиляции означающих в моей лингвистической картине мира.

5.2323 Таким образом, высказывание [компиляция означающих] моей лингвистической картины мира (при необходимости задаваемой самим моим суждением) может быть тенденциозно «подогнано» (т. е. скомпилировано из означающих) под любое мое суждение [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], определяющее мое существование.

Форпосты веры [исходные высказывания] служат здесь своего рода «прикрытием», позволяющим сформировать любое высказывание [производное высказывание] («с претензией на достоверность»), необходимое для обеспечения моего суждения [контакта моей схемы мира и моей схемы меня].

Причем, все это будет происходить «автоматически», вызывая ощущение «логичности», «последовательности» и «истинности» производных высказываний [компиляций означающих].

5.233 Отсюда очевидно, что моя лингвистическая картина мира [контекст означающих] лишь формально может считаться сферой моего «мышления», поскольку, хоть мой способ думать и определяется контекстом [моя лингвистическая картина мира], его содержание – суть игра комплементарных значений моей схемы мира и моей схемы меня [континуум существования].

5.2331 Иными словами, то, к каким «выводам» [высказываниям] в моей лингвистической картине мира я приду, зависит не от того, «как я думаю», но от того, какие суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] «победят» в континууме моего существования.

5.2332 Контекстуальные анклавы моей лингвистической картины мира [компиляции означающих], разумеется, оказывают определенное опосредованное влияние на мои суждения [контакт моей схемы мира и моей схемы меня].

Однако если они не будут апробированы на опыте [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], что приведет к формированию неких производных суждений [континуум существования], то следует говорить, что данные высказывания [компиляции означающих] определяют лишь некую «стилистику», нежели собственно содержание моих суждений [континуум существования].

5.2333 При этом очевидно, что, означенный, я [предмет], с одной стороны, фактически оказываюсь заложником моих суждений [контактов моей схемы мира и моей схемы меня], не имея возможности влиять на них – эти суждения – непосредственно; с другой же стороны, я, будучи означенным [предмет], оказываюсь играем «играми языка», которые определяются правилами толкования и компиляциями означающих [высказываниями] в моей лингвистической картине мира.

5.3 Мое наличие как означающего [предмет] в моей лингвистической картине мира определяется правилами толкования и компиляциями означающих [высказываниями].

5.31 Знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее] призван создать определенность в изменчивом континууме существования [контакты моей схемы мира и моей схемы меня].

5.311 Означающее [слово (или другой знак, его заменяющий)] имеет место в моей лингвистической картине мира и определяется [толкование] этим местом [компиляции означающих].

5.3111 Место означающего в моей лингвистической картине мира определяется уже наличествующими здесь компиляциями означающих [высказываниями].

Иначе: означающее занимает только то место в моей лингвистической картине мира, которое предполагает уже наличествующая в ней компиляция означающих [высказывания].

5.3112 При этом, наличествующие в моей лингвистической картине мира компиляции означающих [высказывания] занимают свои места в соответствии с конгруэнтными конфигурациями моей схемы мира и моей схемы меня, т. е. в соответствии с суждениями [контакт моей схемы мира и моей схемы меня].

Поскольку же суждения [континуум существующего] развернуты в способе моего существования и, по сути дела, соответствуют составляющим моего способа существования [время, пространство, качество], то можно говорить, что определяющим является мой опыт [суждения, контакт моей схемы мира и моей схемы меня].

5.3113 Однако, этот мой опыт [суждения] был преобразован компиляциями означающих [высказываниями] во время своего означивания и помещения его «представительств» [означающих] в мою лингвистическую картину мира [компиляции означающих], что возможно за счет форпостов веры.

Иными словами, мои суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] означаются в соответствии с уже наличествующими в моей лингвистической картине мира компиляциями означающих [высказываниями] и помещаются в нее соответственно этим компиляциям означающих [высказываниям].

То есть, «представительства» моих суждений [контактов моей схемы мира и моей схемы меня, знаки] размещаются (а соответственно, и толкуются) в моей лингвистической картине мира не по своему «удельному весу», а в соответствии с теми иерархиями компиляций означающих, которые уже были «выстроены» [скомпилированы] в моей лингвистической картине мира, разумеется с опорой на мои форпосты веры.

5.312 С другой стороны, очевидно, что значительная разветвленность, которую имеет иерархическая сеть (не ограниченная ничем, кроме условностей) моей лингвистической картины мира, позволяет мне сделать практически любое высказывание [компиляцию означающих].

5.3121 Поскольку нет определенных критериев, позволяющих определить реальную значимость для меня того или иного суждения [континуум существования], ибо определяет эту значимость (т. е. значимость этих означающих, «представляющих» значения) иерархическая сеть моей лингвистической картины мира [толкование], то понятно, что она [моя лингвистическая картина мира] допускает любые высказывания, согласующиеся с наличествующими в ней компиляциями означающих [высказываниями]. Поскольку же правила построения иерархической сети моей лингвистической картины мира определяются ею же, а форпосты веры (т. е. высказывания, которым я доверяю, как суждениям) не располагаются в континууме существующего, но наличествуют в (ничем, кроме условностей, не ограниченной) моей лингвистической картине мира, то понятно, что они [форпосты веры] могут «тасоваться» мною практически как угодно, что делает возможным практически любое высказывание [компиляцию означающих].

5.3122 Причем, с учетом неизбежного искажения моего суждения [контакт моей схемы мира и моей схемы меня] при его означивании и введении означающего [слова (или другого знака, его заменяющего)], «представляющего» данное суждение, в контекст, может происходить образование «недостающих» мнимо-означающих, призванных «обустроить» представительство данного суждения [означающего] в наличествующей иерархической сети [компиляции означающих] моей лингвистической картины мира, что делает возможным практически любое мое высказывание [компиляцию означающих]. При этом, возникшие по необходимости, мнимо-означающие [производные высказывания] будут казаться вполне «обоснованными», поскольку они сделали возможным введение в мою лингвистическую картину мира «представительства» моего суждения [континуум существования].

Хотя нельзя не признать, что подобная «обоснованность» «необходимостью» представляется весьма и весьма сомнительной, если не сказать – грубейшим допущением.

5.3123 Кроме того, нельзя не заметить существенной разницы в том случае, когда я подыскиваю означающее [высказывание] к означаемому [суждению] ([исходное высказывание]), и в том случае, когда я пытаюсь найти какое-либо означаемое [суждение] к наличествующему уже в моей лингвистической картине мира означающему [высказыванию] ([производное высказывание]), зачастую – мнимо-означающему, которое может порождать моя лингвистическая картина мира, удерживая свою иерархическую сеть [контекст означающих] в «состоянии равновесия».

В первом случае, по крайней мере, существует суждение [континуум существования], однако, то высказывание [компиляция означающих], которое будет «представлять» это суждение, может, уступая требованиям иерархической сети моей лингвистической картины мира, «извратить» его до неузнаваемости.

Во втором же случае, где не означаемое [суждение] означается [высказывание], а наоборот: означающему [высказыванию] подыскивается означаемое [суждение], происходит откровенная «подтасовка фактов».

Таким образом, в обоих представленных случаях трудно говорить о какой-либо достоверности (а говорить о разной степени недостоверности не хочется, это выглядело бы слишком абсурдно). Однако, и при формулировании исходных высказываний, и при формулировании приходящих высказываний, я мотивируюсь страхом [суждением] неопределенности, и этот страх [суждение] фактически «цементирует» (как и положено всякому суждению [контакт моей схемы мира и моей схемы меня]) любое мое высказывание, для толкования которого тенденциозно подбираются необходимые означающие и высказывания, наличествующие в моей лингвистической картине мира [контекст означающих].

5.313 Таким образом, нельзя признать, что моя лингвистическая картина мира [компиляции означающих] в достаточной мере чувствительна к моим суждениям [контактам моей схемы меня и моей схемы мира], т. е. к изменчивому континууму существования.

5.3131 Действительно, означенный, я [предмет] нуждаюсь в неких «ориентирах» моей лингвистической картины мира.

Однако, она сама [моя лингвистическая картина мира], хотя и определяется моим континуумом существования [суждениями], не имеет никаких определенных критериев («ограничивающих» или «организующих» ее «принципов», кроме собственной иерархии означающих и их компиляций, а также условностей), позволяющих определить реальную значимость того или иного моего суждения [контакт моей схемы мира и моей схемы меня].

Кроме того, моя лингвистическая картина мира [компиляции означающих] сама опосредованно влияет на мой континуум существования производными высказываниями и суждениями (так что степень определяющего влияния на нее континуума существования, мягко говоря, относительна), а потому эти мои «ориентиры» абсолютно несостоятельны.

5.3132 При этом, именно мои высказывания [компиляции означающих] и диктуют мне необходимость того или иного поведения, означенный, я [предмет] ориентируюсь именно на эти императивы, оказываясь, таким образом, нечувствительным к собственным суждениям [контакты моей схемы мира и моей схемы меня].

(Соображение: мои желания относятся континууму существования [суждение, контакты моей схемы мира и моей схемы меня], но того ли я хочу, когда хочу что-либо (или мне кажется, что хочу), если учесть, что императивы моего поведения детерминированы моей лингвистической картиной мира [высказываниями], а последние – высказывания [компиляции означающих] – не «представляют» должным образом моих суждений [континуум существования], которые, суть, мои истинные желания?)

5.3133 С другой стороны, изменения, которые постоянно происходят в континууме моего существования [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], значительно легче отнести к той или иной, уже наличествующей в моей лингвистической картине мира компиляции означающих [высказыванию], нежели искать (формулировать) для него – этого суждения [контакта моей схемы мира и моей схемы меня] – новую, «представляющую» его (призванную его «представлять») компиляцию означающих [высказывание].

Надо полагать, что данная «леность» в ряде случаев оправдана, но то, что она лишает меня чувствительности к изменениям в континууме существования [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] также очевидно.

Причем, также нельзя не заметить, что подобную «леность» трудно считать собственно ленью, поскольку, на самом деле, всякие новые суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] грозят «устойчивости» иерархической сети моей лингвистической картины мира [компиляции означающих], где, худо-бедно, определены все мои функции как означающего [предмета], т. е. создана определенность, терять которую попросту страшно, а это «страшно» – уже суждение, т. е. континуум существования.

Иными словами, за мою «жажду» «определенности» и «понятности», вызванную абсурдным страхом (где этот страх – суждение [континуум существования]) нарушения иерархической сети моей лингвистической картины мира [высказываний], я готов заплатить цену, равную моей неадекватности самому себе, т. е. собственным несоответствием континууму моего существования [контакты моей схемы мира и моей схемы меня].

Я оказываюсь «жертвой» этого страха (где этот страх – суждение [континуум существования]), вынужденный лишаться собственной адекватности (соответствия своему континууму существования), ради ощущения этого мнимого «благополучия», даруемого мне определенностью в моей же собственной (т. е. мною созданной) лингвистической картине мира [компиляции означающих], которую я, будучи означенным и наличествуя в контексте [предмет], ошибочно принимаю за Мир [«мир»].

5.32 Означивание – суть определение функционального аспекта значения.

5.321 Кажется, что при означивании означается значение, однако, это действительно было бы так только в том случае, если бы означаемое, с одной стороны, не помещалось в мою лингвистическую картину мира [контекст означающих], а с другой, собственно означивание имело бы какой-то свой собственный «практический смысл», кроме необходимости введения «представительства» значения в контекст других означающих [мою лингвистическую картину мира] с целью достичь все той же определенности (допускать же, что нечто происходит «просто так», без какого-то, пусть и весьма, как это может показаться, странного или нелепого «практического смысла», абсолютно не верно). Нам же известно, что означаемое определяется не отношением с другими вещами [отношения фигуры и фона], но толкованием, т. е. его [означающего] местом в моей лингвистической картине мира, т. е. компиляцией других означающих.

5.3211 Однако, если означается не само значение [суждение], но лишь его функциональный аспект, то понятно, что само значение [суждение] остается фактически неозначенным.

С другой стороны, функциональность значения определяется не самим значением, но местом слова (или другого знака, его заменяющего) [означающего], которое его – это значение [означаемое] – «представляет» в моей лингвистической картине мира, т. е. толкованием [компиляция означающих] этого слова (или другого знака, его заменяющего) [означающего].

5.3212 «Практический смысл» означивания, таким образом, вполне ясен: всякое значение [суждение] получает благодаря означиванию развернутое толкование [компиляция означающих].

Однако, необходимо понимать, что означается не само значение [суждение], но его функциональный аспект (причем, это не его [значения] функциональный аспект, а функциональный аспект его означающего [слова или другого знака, его заменяющего]), т. е. это не функциональный аспект континуума существования, но функциональный аспект, приписанный ему [значению, суждению] моей лингвистической картиной мира.

5.3213 Иначе: слово (или другой знак, его заменяющий) [означающее] как реестр свернутых функций – это реестр свернутых функций, предполагаемых моей лингвистической картиной мира [компиляцией означающих], но не континуумом существования.

Таким образом, означивание сулит возникновение предмета, что, конечно, создаст желательную для меня определенность, однако и предпишет мне то, как я могу этот предмет использовать, т. е. означивание определяет тот ограниченный спектр возможностей, в рамках которых я [моя схема мира] могу с этим означаемым («представленным» этим означающим) взаимодействовать.

С одной стороны, эта «инструкция» может противоречить моему суждению [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], с другой стороны, поскольку имеется подобное несоответствие, оно [означаемое] может вообще не «функционировать» по данным «инструкциям».

5.322 То, что понимается здесь под «функциональным аспектом значения» (место означающего, «представляющего» значение [суждение] в моей лингвистической картине мира), может считаться «согласованным» с континуум существования, если высказывание [моя лингвистическая картина мира] будет содержать указание на точку обзора и характер составляющих моего способа существования [континуум существования], и ничего больше.

5.3221 Иными словами, если я укажу точку обзора, т. е. того [моя схема меня], кому принадлежит данное суждение, и в каком состоянии (согласно способу существования [время, пространство, качество]) он [моя схема меня] находится [высказывание], а также «представлю» высказыванием означаемое [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], указывая не означающие как таковые [предметы, функциональные аспекты значения], но характеристики составляющих способа существования [время, пространство, качество], то, вероятнее всего, в рамках моей лингвистической картины мира я буду наиболее близок к высказыванию [компиляция означающих], которое заслуживает внимания.

5.3222 Однако, в этом случае мои высказывания [компиляции означающих] не говорят ничего, что не было бы мне известно, поскольку они, насколько это в их «силах», «озвучивают», в данном случае, мои суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], т. е. континуум моего существования.

По сути, мы сталкиваемся в данном случае со своего рода тавтологией, которая [высказывание] единственная и может, как оказывается, с большим или меньшим успехом претендовать на право считаться «достоверной».

5.3223 С другой стороны, даже такие «драконовские меры», предпринятые мною при формулировке высказывания, не избавляют меня от тех искажений, которые опосредованно уже повлияли на континуум моего существования, т. е. привели к некому опыту [производному суждению], который противоречит исходным суждениям.

Кроме того, необходимо также помнить и учитывать, что всякое высказывание [компиляция означающих] занимает место в моей лингвистической картине мира и не может не «искажаться» ее иерархической сетью, что не позволит мне определить реальную значимость, «удельный вес» суждения [контакт моей схемы мира и моей схемы меня] «представляемого» означающим [высказыванием]. Учитывая же наличие в иерархической сети моей лингвистической картины мира мнимо-означающих и производных высказываний, ситуация еще более осложняется.

И, наконец, проводя данное означивание и формулируя высказывание [компиляцию означающих], я существую как какое-то значение меня [Мир явленный мне мною так ], ибо в континууме существования я не целостен, а целокупен (даже если бы я мог преодолеть составляющие способа моего существования, но продолжал бы быть явленным мне Миром, то и в этом случае я был бы лишь целым, а не целостным). Из этого следует, что данное мое высказывание [компиляция означающих], по сути, лишь один из возможных «взглядов» (возможно, далеко не самый существенный), об истинности или ложности которого говорить бессмысленно.

5.323 Функциональный аспект значения, «представляемый» словом (или другим знаком, его заменяющим) [означающим], определяет иерархическую сеть моей лингвистической картины мира.

5.3231 Поскольку, суждение [контакт моей схемы мира и моей схемы меня] – это комплементарное отношение значения моей схемы меня и значения моей схемы мира, то оно – это суждение, – будучи «самостоятельным» («самодостаточным») фактом [отношение вещей], не может быть классифицировано без неких дополнительных привнесений.

Однако, означается не собственно значение [суждение], но функциональный аспект, предписываемый [толкование] ему означающим [высказыванием] моей лингвистической картины мира [контекст означающих]. Отсюда понятно, что место означаемого в иерархической сети моей лингвистической картины мира определяется тем контекстуальным анклавом, который ответственен за данную функцию.

Впрочем, должно быть ясно и то, что в моей лингвистической картине мира возможны различные толкования [компиляции означающих] одного и того же означающего [слова (или другого знака, его заменяющего)], что делает эти контекстуальные анклавы «проницаемыми». Следовательно, определенность, которую дает мне определение функционального аспекта значения [означаемого] с помощью означающего, – это иллюзия, поскольку «проницаемость» контекстуальных анклавов моей лингвистической картины мира демонстрирует, что предмет – это абсолютная абстракция.

5.3232 Поскольку все мои функции едины, ибо все они – мои функции [моя схема меня], то очевидно, что ничто не мешает мне «перейти» от одной функции к другой. Тем более, что сама классификация по «признаку функции» – плод моей лингвистической картины мира [контекстуальные анклавы], тогда как в континууме существования подобная классификация возможна лишь благодаря действию составляющих моего способа существования [целокупность]. С другой стороны, поскольку означающее [слово (или другой знак, его заменяющий)] создает предмет [свернутая функция], который (как предписывает [толкование] мне моя лингвистическая картина мира) имеет определенный функциональный аспект, то понятно, что я не могу выйти за пределы данной функции, не изменив при этом означающее [компиляцию означающих].

Здесь возникает трудность, вызванная возможностью различных толкований, и я начинаю безапелляционно полагать, что предмет [слово (или другой знак, его заменяющий)] – не просто свернутая функция, но реестр свернутых функций. Но так я теряю всякую определенность, ради которой, собственно говоря, все это означивание и затевалось.

Ведь, если слово (или другой знак, его заменяющий) используется как реестр свернутых функций, я не могу сообщить ничего определенного, если не условлюсь с моим визави (а в том числе и с самим собой [значения моей схемы меня]) «на предмет того, о чем идет речь» [коммуникативная условность]. Однако, в замкнутости моей лингвистической картины мира это сделать совершенно невозможно.

(Например, если я полагаю, что «стол» – «это то, за чем сидят», то, желая использовать его в качестве подставки, чтобы подняться выше и повесить картину, я не могу сказать: «Надо встать на стол и повесить картину», поскольку «стол» – «это то, за чем сидят». Однако, я говорю именно так. Правда, я могу и уточнить: «Надо использовать стол в качестве подставки, встать на него и повесить картину». Однако, что значит в этом случае – «стол»? Это уже никакой не «стол», а «подставка».

Следовательно, если я собираюсь дать кому-то точную инструкцию, я должен сказать: «Возьми подставку, встань на нее и повесь картину». Разумеется, я не буду понят, если не поясню, что я в данном случае понимаю под словом «подставка», впрочем, затем мне придется пояснять еще и то, что я понимаю под словом «стол», а потом и все остальное: «это, то», «за чем», «сидят», а далее и те слова (или другие знаки, их заменяющие), которые использовались мною в процессе пояснения вышеперечисленных.

В конечном итоге, я, с одной стороны, приду к словам (или другим знакам, их заменяющим), которые уже пояснял, так и оставшись непонятым [замкнутость моей лингвистической картины мира], а с другой, даже если бы меня и можно было бы понять, то как объяснить тот «факт», что «то, за чем сидят» – это также и «то, на чем стоят»?

Даже на этом примере возникают очевидные проблемы, а я ведь перечислил только две функции, число которых неограниченно велико, и взял в качестве примера «стол», а не «справедливость», например, «спорт» или «смерть».) Кажется, что проблема коммуникации может быть разрешена «показыванием», но, с одной стороны, то, что показывается, – не то, что будет увидено, а с другой стороны, даже если и можно было бы показать, то никак нельзя показать то, что не имеет непосредственной развертки в составляющих моего способа существования (а к числу таких предметов относится, например, то, что принято называть «причинно-следственными связями», которые мы, как правило, и пытаемся конвертировать в процессе коммуникации). И это не говоря уже о том, что сам жест указания – это знак [означающее], который определяется моей лингвистической картиной мира.

(Необходимо оговориться, что «показывание» и «подражание» – не одно и то же, здесь различны точки обзора, а коммуникация только кажущаяся.)

5.3233 Фактически, высказывания [компиляции означающих] – лишь некая имитация мышления, а то, что я себя «понимаю», обеспечивается отнюдь не с помощью означающих [высказываний], а с помощью суждений [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], но мои суждения – суть мои суждения [коммуникативная условность], и они неконвертируемы (во мне самом [значения моей схемы меня] в том числе). Так что, с одной стороны, содержательная коммуникация [континуум существования] оказывается невозможной, а с другой, на самом деле, я не имею никакой структуры моей лингвистической картины мира, кроме условностей, а определенность, которую я так отчаянно защищаю, – иллюзия.

Таким образом, контекстуальные анклавы (означаемые как «классификации», «тематики» и т. п.) – гигантская «афера», поскольку фактически они ровным счетом ничего не структурируют, но лишь создают иллюзию структуры, тогда как на самом деле моя лингвистическая картина мира – не структура, а иерархическая сеть , основывающаяся на условностях, которые – суть условности.

Когда же моя лингвистическая картина мира в таком ее виде начинает опосредованно влиять на континуум моего существования [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], которым она и определяется, то это приводит к таким нелепостям, не замечать которые можно лишь будучи умалишенным (впрочем, именно умалишенные как раз нелепостей и не замечают).

5.33 Означивание функционального аспекта значения лишает его [означаемое] функциональности.

5.331 Компиляции означающих моей лингвистической картины мира предписывают мне [означающее], как следует использовать [функция] предмет, однако, предмет – суть абстракция, что лишает меня адекватности собственным суждениям [контакты моей схемы мира и моей схемы меня].

5.3311 Прагматическая цель означивания [реестр свернутых функций] – обобщение значений [вещей] по признаку функции, т. е. отнесение «представительства» [означаемого] данного означающего в контекстуальный анклав, ответственный за определенную (в моей лингвистической картине мира) функцию.

Иначе: поскольку различные значения могут быть означены одним словом (или другим знаком, их заменяющим), а слово (или другой знак, его заменяющий) – реестр свернутых функций, в соответствии с которым я «привык» [значение моей схемы меня] эту вещь использовать, то очевидно, что, означая разные значения [вещи] одним словом (или другим знаком, его заменяющим), я «начинаю» «знать» об их функции.

5.3312 Однако, одна функция (или даже реестр функций) – это только один (несколько) возможный (возможных) вариант (вариантов), таким образом, означивание приводит к тому, что этот (эти) вариант (варианты) исключают возможность других, которые оказываются мною просто незамеченными (не актуализированными).

С другой стороны, означивание приводит к тому, что (поскольку одним словом (или другим знаком, его заменяющим) могут быть означены разные значения [вещи]) разные значения [вещи] сводятся к одной функции, что вряд ли правомерно.

Таким образом, с обеих точек зрения, означивание приводит к «обеднению» или «уплощению» континуума моего существования.

5.3313 Иначе: чем четче («жестче») я определяю функциональный аспект значения, приписываемый ему моей лингвистической картиной мира, тем менее «функциональной» оказывается это значение, не говоря уже о том, что определенная контекстом означающих [моя лингвистическая картина мира] функция может вообще не иметь никакого касательства к действительной «функциональности» означаемого.

(Например: если я полагаю, что «стол» – «это то, за чем можно сидеть и есть или писать», но никак иначе, то, соответственно, никак иначе я этот предмет использовать [функция] не могу.) С другой стороны, если я полагаю [высказывание], что какой-то функции отвечает только какое-то определенное значение [означаемое], то было бы странно ожидать от меня, что я буду использовать [функция] подобным образом какое-то другое значение [означаемое].

(Например: если я полагаю, что «есть и писать» можно только «за столом», то очевидно, что не имей я «стола», я не мог бы ни «есть», ни «писать».) Таким образом, спектр значений [вещей], которые потенциально могут использоваться по определенному предназначению [функции], значительно сужается.

5.332 Компиляции означающих моей лингвистической картины мира предписывают мне [означающее], как следует использовать [функция] предмет, однако, контакты моей схемы мира и моей схемы меня, зачастую, ошибочно толкуются высказываниями [компиляции означающих] моей лингвистической картины мира.

5.3321 Поскольку означающие [высказывания] толкуются в соответствии с требованиями иерархической сети моей лингвистической картины мира, то нельзя говорить лишь об «обеднении» или «уплощении» континуума моего существования.

С учетом возможности ошибочного означивания или ошибочного высказывания [несоответствие высказывания суждению] (что весьма вероятно, поскольку функциональному использованию предметов, равно как и самим предметам, я был обучен (культура, воспитание и т. п.), а не устанавливаю эти связи [«означаемое – означающее»] самостоятельно, т. е. не «вывожу» свои высказывания [компиляция означающих] непосредственно сам из своих суждений [континуум моего существования]), мои означающие и высказывания могут вовсе не соответствовать моим значениям [моя схема меня] и суждениям [контакты моей схемы меня и моей схемы мира].

Таким образом, зачастую, я использую [функция] предмет [означающее] не в соответствии с собственным значением [моя схема меня], но по предписанию мой лингвистической картины мира [компиляция означающих]. То, что это не может привести к должному удовлетворению моей потребности [значение моей схемы меня], вполне очевидно. И подобные действия, вероятно, следует называть – ошибочными.

5.3322 Более того, в сложившихся обстоятельствах некоторые, и возможно весьма существенные, значения моей схемы меня, по всей видимости, и вовсе не апробировались мною [контакты моей схемы меня и моей схемы мира], блокированные высказываниями [компиляциями означающих] моей лингвистической картины мира [содержательное противоречие или мнимое противоречие континуума существования].

Впрочем, возможно, что они даже апробировались мною [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], но не смогли обрести форму поведенческого стереотипа, не имея соответствующего «представительства» в моей лингвистической картине мира.

При этом, отсутствие необходимой компиляции означающих [высказывания], при наличии вызывающих у меня неоправданное доверие высказываний [компиляций означающих] противоположной направленности [контекст означающих], способствует тому, что я избирательно «функционирую» [контакт моей схемы мира и моей схемы меня] только какими-то своими значениями [суждениями], а в ряде случаев и вовсе не своими, т. е. не значениями [суждениями], а означающими, что может привести к противоречиям в континууме существования (которые впоследствии я буду чувствовать ).

5.3323 Поведение [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], которое осуществляется мною вопреки значениям моей схемы меня [исходные суждения], но в соответствии с требованиями компиляций означающих моей лингвистической картины мира [высказываниями], следует называть перверсионным («перевернутым»). Разумеется, в случае перверсионного поведения какие-то контакты моей схемы меня и моей схемы мира осуществляются, однако, здесь задействуются производные суждения, которые согласуются с моей лингвистической картиной мира [высказываниями], но не с исходными суждениями.

О том, какие значения моей схемы меня сделали эти перверсионные контакты моей схемы меня и моей схемы мира возможными, можно только догадываться. Хотя варианты вполне очевидны: образование новых значений от производных суждений, специфическая конфигурация структуры моей схемы меня, позволяющая определенным высказываниям [компиляциям означающих] «взять верх» над исходными суждениями, и, наконец, действие было проведено исключительно в рамках моей лингвистической картины мира (определяясь только теми суждениями [континуум существования], которые ответственны за акции самих компиляций), т. е. по сути дела так и осталось компиляцией означающих.

5.333 Компиляции означающих моей лингвистической мира картины [высказывания] предписывают мне [означающее], как следует использовать [функция] предмет.

Однако, предмет может оказаться мнимо-означающим, в этом случае все производимые мною суждения [контакт моей схемы мира и моей схемы меня] (действия), продиктованные мне таким высказыванием, оказываются абсолютно бессмысленными из-за своей априорной безрезультатности.

5.3331 Мнимо-означающие возникают в моей лингвистической картине мира как своего рода «спайки», те недостающие «звенья», которые обеспечивают устойчивость ее иерархической сети.

Они вовсе не обязательно имеют некую знаковую форму [слово (или другой знак, его заменяющий)], а иногда и просто не могут ее обрести (в этом случае говорят, например, об «ощущении чего-то такого»), но в их наличии в моей лингвистической картине мира (пусть и не типичном, в сравнении с другими ее «ингредиентами») сомневаться не приходится.

В моей лингвистической картине мира мнимоозначающими вполне можно оперировать [компиляции означающих], однако к континууму существования подобная активность никакого касательства не имеет, а то, что в нем [моем континууме существования] происходит [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], должно было бы означаться совсем иначе.

5.3332 Поскольку устойчивость иерархической сети моей лингвистической картины мира напрямую зависит от этих мнимо-означающих, то очевидно, что соответствующие, продиктованные этими мнимо-означающими [высказываниями] контакты моей схемы меня и моей схемы мира [производные суждения], весьма существенны. Однако, эти контакты моей схемы мира и моей схемы меня [производные суждения] располагаются, если так можно выразиться, совершенно в «другой плоскости», а те результаты, которые будут достигнуты по средствам этой активности, хотя и могут означаться [компиляции означающих] в соответствии с обусловившими их мнимо-означающими, на деле никакого касательства к ним не имеют.

5.3333 Подобное поведение [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] следует называть девиантным, т. е. отклоняющимся от возможной «цели».

Поскольку нельзя желать того, что невозможно, стремиться к тому, что невозможно, то понятно, что такое желание и стремление – суть девиация.

С одной стороны, подобное девиантное поведение приводит к последствиям, которых никто [континуум моего существования] не желал и которые ничем не предполагались [континуум моего существования], а с другой стороны, поскольку невозможное остается недостигнутым, все усилия потрачены мною впустую и бессмысленны.

5.4 Несоответствие моей лингвистической картины мира континууму моего существования, обусловленное условностью связки «означаемое – означающее», создает игру игр.

5.41 Взаимообусловливающее влияние суждения [прямое влияние] на контекст означающих и высказывания [опосредованное] на континуум существования оказывается игрой между играми содержательности и языка.

5.411 Игра игр исключает возможность своего описания, а потому кажется непоследовательной.

5.4110 Любая игра может быть описана, при условии знании всех «фигур» игры и «правил» их взаимодействия, однако, игра между играми делает эту задачу неразрешимой, поскольку невозможно определить ни «фигуры», ни «правила».

5.4111 Если бы игра языка была бы игрой континуума существования, то можно было бы описать игру языка, приняв игру значений [контакты моей схемы меня и моей схемы мира] за «условия» игры языка, однако условность связки «означаемое – означающее» делает подобное описание невозможным.

5.4112 Если бы игра содержательности [континуума существования] определялась игрой языка непосредственно и только ею, можно было бы описать игру языка, не учитывая континуум существования, однако, континуум существования [содержательность] воздействует на мою лингвистическую картину мира, что делает подобное описание только игры языка несостоятельным.

5.4113 Таким образом, описать игру игр континуума существования [содержательности] и моей лингвистической картины мира [компиляций означающих] оказывается делом невозможным. Отсюда: действия, мною производимые, хотя и – суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], однако, с учетом опосредованного влияния на континуум существования [содержательность] моей лингвистической картины мира [высказываний] и появления в первом [континууме существования] производных суждений, они – действия, мною производимые, – не могут быть описаны, как собственно игра значений моей схемы мира и моей схемы меня.

Невозможность описания этой игры игр создает впечатление «непоследовательности» («стихийности») моих действий [контакты моей схемы мира и моей схемы меня].

Однако, это лишь свидетельство несостоятельности содержательного подхода, поскольку понятно, что ничего «стихийного» в моих действиях нет. Напротив, они последовательны и вполне «логичны», хотя в пространстве содержательности подобной «логики» выстроить, действительно, невозможно.

5.412 Поскольку мои действия – суть контакты моей схемы мира и моей схемы меня, то понятно, что «мотив» и «цель» моего действия располагаются в континууме существования, тогда как высказывания [компиляции означающих] только «обеспечивают» возможность их реализации для меня [означающее, предмет].

5.4120 Отсюда: в моих высказываниях [компиляциях означающих] нет ни «мотивов», ни «целей» моих действий [контакты моей схемы мира и моей схемы меня].

5.4121 То, что мои высказывания [компиляции означающих] «выдают» за «цели» моих действий [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] – лишь прагматические указания.

Последние – это прагматические указания – создают для меня [означающего, предмета] «целенаправленность» и «оправданность» моих действий. Моей лингвистической картиной мира мне [означающему, предмету] предлагается достичь «цели», не имеющей ничего общего с «целями» контактов моей схемы мира и моей схемы меня.

Это ясно также и потому, что «цель», как то, что еще не достигнуто, а следовательно, и неизвестно, не может быть сформулирована [компиляция означающих], однако высказывание, вопреки всякому здравому смыслу, определяет «цель» моего действия [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], что свидетельствует о том, что данная означенная «цель» – не действительна, но лишь номинальна.

5.4122 То, что мои высказывания «выдают» за «мотивы» моих действий, – лишь «оправдания», принимаемые во внимание иерархической сетью моей лингвистической картины мира, служащие «обеспечению» возможности для меня [означающее] реализовывать суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], которые определены значениями [моей схемы мира и моей схемы меня].

Это ясно также и потому, что «мотив» – не является «целью», но «потребностью» [значение], однако о «потребности» [значении] можно знать лишь «по факту» ее реализации [контакт моей схемы мира и моей схемы меня].

Отсюда понятно, что действительные «мотивы» моих действий не могут содержаться в высказывании, однако мне [означающему] требуется «обоснование» («объяснение») моего действия в моей лингвистической картине мира [компиляций означающих].

5.4123 Таким образом, «несовпадение» моего высказывания [компиляция означающих] и моего суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] становится вполне очевидным. Отсюда понятно, что содержательные описания – суть прагматичная попытка скрыть это несоответствие, ибо в противном случае я бы утратил мнимую определенность, ощущение которой дает мне моя лингвистическая картина мира [компиляции означающих].

Однако, поскольку я ошибочно полагаю «мотивы» и «цели» моей лингвистической картины мира действительными, а она может опосредованно влиять на континуум существования, содействуя возникновению производных суждений, то очевидно, что эта «прагматичность» далеко не так прагматична, как кажется.

5.413 Таким образом, я не могу пояснить действительных «мотивов» и «целей» моего поведения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], а следовательно, моя лингвистическая картина мира [компиляции высказываний] не способна дать мне той определенности, которую я от нее ожидаю.

5.4131 Но представим, что это было бы возможно, тогда, если бы я хотел пояснить действительный «мотив» и «цель» моих действий [конфигурацию моей схемы меня], то мне бы пришлось пояснить всего себя [моя схема меня], но это, с одной стороны, невозможно, ибо само такое пояснение будет приводить к увеличению количества вещей [значений и их контактов, означающих и их компиляций], а с другой стороны, лучшее, что бы я мог сказать, – так это развернуть себя [значения моей схемы меня] в составляющих моего способа существования, но и это не решит поставленной задачи, поскольку континуум существования [моя схема мира] перманентно меняется.

5.4132 Таким образом, если в прагматических задачах моей лингвистической картины мира [компиляций означающих] стоит некая систематизация моих контактов моей схемы мира и моей схемы меня [содержательности], чтобы создать определенность, «внести ясность», то это невозможно.

Иными словами: в содержательности [континуум существования] моя лингвистическая картина мира [компиляции означающих] не может справиться со своей прагматической задачей.

5.4133 Определенность, которую дает мне моя лингвистическая картина мира [компиляции означающих], – не более чем «равновесие», которое она способна в самой себе поддерживать, основываясь на действительности контактов моей схемы мира и моей схемы меня [содержательность]. Таким образом, вся работа моей лингвистической картины мира сводится к «сшиванию» возникающих «разрывов» и «улаживанию» «несоответствий», что неизменно будет приводить к возникновению новых «разрывов» и новых «несоответствий».

Иными словами, я оказываюсь играем не только играми содержательного, не только играми языка, но и игрой игры содержательного и игр языка.

5.42 Опосредованное влияние высказываний [компиляции означающих] моей лингвистической картины мира на континуум моего существования [суждения] – определяют стилистику моего способа думать.

5.420 То, «как» я мыслю [стилистика моего способа думать], зависит от того, насколько я осведомлен о порядке установленных условностей.

5.421 Если для меня очевидно, что связка «означаемое – означающее» – условна, то понятно, что я не могу доверять не только производным высказываниям, но и форпостам веры, т. е. исходным высказываниям.

5.4210 Это распространяется и на мою условность [ моя условность], т. е. на то, что я сам устанавливаю связь между означаемым и означающим [ мои связи].

5.4211 Если я не доверяю исходным высказываниям, то производные высказывания и вовсе не могут быть мною поняты, более того, я потеряю к ним всякий интерес.

5.4212 Однако же, если условность связки «означаемое – означающее» мною не осознана, то я буду отстаивать свои высказывания [компиляции означающих] и саму иерархическую сеть мой лингвистической картины мира, что не только бесполезно (при отсутствии возможности содержательной коммуникации), но и очевидно губительно, ибо я, кроме того, окажусь нечувствительным к собственным суждением [контактам моей схемы мира и моей схемы меня].

5.4213 С другой стороны, если я теряю доверие к форпостам веры, то очевидно, что я перестаю быть заложником «предметности» [моя лингвистическая картина мира].

Что мне в этом случае нужно, чтобы согласиться с чьим-то высказыванием о «круглости круга»? Я просто запрошу критерии [компиляции означающих], согласно которым некто относит «круг» [означающее] к «кругу» [означающее], и могу согласиться с его высказыванием [компиляцией означающих], если необходимое соответствие критерием [компиляции означающих] будет соблюдено.

Однако, сам я вряд ли буду озабочен столь странным вопросом, равно как и попытками любого другого определения.

При этом очевидно, что я могу или совершенно не согласиться с каким-то высказыванием (некое отрицательное определение), или принять в качестве одного из возможных вариантов чью-то (хотя бы и свою собственную [значения моей схемы меня]) игру, где все «фигуры» и «правила» определены и формализованы, и согласиться или не согласиться с результатом этой игры [высказыванием], исходя из соответствия данного высказывания [компиляций означающих] предложенным обстоятельствам [компиляциям означающих].

5.422 Отсюда очевидно, что коммуникативная условность также определяет стилистику моего способа думать.

Однако, если и она усмотрена (отфиксирована), то я не буду предпринимать бесперспективных попыток донести в форме высказываний [компиляций означающих] нечто, мною подразумеваемое [суждение], до моего слушателя (в том числе и до самого себя [значения моей схемы меня]), занимающего свое место в своей (или моей) лингвистической картине мира [предмета].

5.4221 Если коммуникативная условность мною не осознана, мои высказывания [компиляции означающих] будут иметь стилистику аргументации. Однако, очевидно, что всякое «доказательство» – лишь игра форпостов веры и производных высказываний, если я хочу избавиться от роли играемого, то мне придется отказаться от попыток что-либо «доказать», что возможно лишь благодаря осознанию коммуникативной условности. Впрочем, я могу вновь определиться с «фигурами» и «правилами» игры и доказывать [компилировать означающие] что угодно, однако, эти доказательства [компиляции означающих] могут быть приняты только в рамках этой игры и нигде более.

5.4222 Вместе с тем, невозможность содержательной коммуникации, очевидная благодаря осознанию коммуникативной условности, лишает меня необходимости «латать дыры» в моей лингвистической картине мира, и ее прагматика вполне может стать вновь прагматичной.

5.4223 Осознание коммуникативной условности, кроме прочего, лишает меня интереса к содержательному «общению» [высказываниям], поскольку сам я ничего не хочу «доказать», а чужие «доказательства» меня тем более не интересуют.

Я имею возможность перестать наличествовать в моей лингвистической картине мира.

5.423 Значительное влияние на стилистику моего способа думать оказывает также и контекстуальная условность, т. е. то, как я группирую означающие в контекстуальные анклавы, насколько они у меня «проницаемы», и, наконец, насколько я верю адекватности такой группировки.

5.4231 Осознание контекстуальной условности показывает бессмысленность как «определений», так и «доказательств», однако, кроме прочего, оно демонстрирует также и то, что слово (или другой знак, его заменяющий) не исключает возможности любых толкований [высказываний, компиляций означающих], а потому и ничего не означивает.

5.4232 Если я полагаю, что слово чего-то «значит», это актуализирует всю мою лингвистическую картину мира [компиляции означающих], я оказываюсь заложником ее иерархической сети, а потому играем языком.

5.4233 Если же я осознаю контекстуальную условность, то я, напротив, перестаю верить слову (или другому знаку, его заменяющему) как означающему (как «представительству» означаемого [значения]), а потому вполне волен играть языком, но не быть играемым им.

5.43 Прямое влияние суждений [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] на мою лингвистическую картину мира [компиляции означающих] – определяет мой способ думать.

5.430 То, «что» мыслится, – это контакт моей схемы мира и моей схемы меня, т. е. суждение [содержательное].

5.431 Поскольку суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] оказывают прямое влияние на мою лингвистическую картину мира [компиляции означающих], то понятно, что способ, которым я мыслю, определяется моими значениями [моя схема меня].

5.4311 Таким образом, мой способ думать свидетельствует мою схему меня, т. е. мои значения.

5.4312 С другой стороны, мой способ думать определяет мою схему мира, т. е. те вещи [значения], которыми она образована.

5.4313 И, наконец, мой способ думать – это только мой способ думать и никого другого, поскольку он [способ думать] – мое суждение [контакты моей схемы мира и моей схемы меня, мое содержание].

5.432 Поскольку мой способ думать – это контакт моей схемы мира [конфигурация] и моей схемы меня [конфигурация] как целых, то понятно, что я не могу ни рефлексировать мой способ думать, ни выйти за его пределы.

5.4321 Если бы я мог противопоставить свой способ думать самому себе [моя схема меня], то я мог бы его рефлексировать, однако это невозможно.

5.4322 Следовательно, я не могу свидетельствовать свой способ думать, но лишь производить суждения [способ думать].

5.4323 Отсюда, у меня невозможно научиться моему способу думать, равно как и я не могу научиться у другого его способу думать.

5.433 Поскольку мой способ думать – это сами мои суждения (т. е. отношения [контакты] значений моей схемы мира и моей схемы меня), то он содержателен, а следовательно, неконвертируем.

5.4331 Однако, даже с учетом невозможности конвертировать мой способ думать [содержательность], не исключается возможность того, что я и кто-то другой можем мыслить несодержательно, а потому одинаково.

5.4332 Поскольку же действительная коммуникация возможна лишь при одинаковом у сторон способе думать, а содержание сторон [континуум существования, лингвистическая картина мира] всегда отлично, то этот способ думать должен быть несодержательным.

5.4333 Отсюда: для несодержательного способа думать я должен первым делом избавиться от своих значений.

6. Я играем.

6.1 Игра значений моей схемы мира и моей схемы меня, игра означающих моей лингвистической картины мира [толкование и компиляции], а также игра этих игр-суждений [контактов моей схемы мира и моей схемы меня] и высказываний [компиляций означающих] превращают меня из играющего в играемого, где поле игры – я сам.

6.11 Знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее] позволяет фиксировать результаты познания, что создает возможность для игры означающих моей лингвистической картины мира.

6.111 Означающее [слово (или другой знак, его заменяющий)] «представляет» означаемое, его толкование [компиляция означающих] определяет тот функциональный аспект, который обретает означаемое [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], «представленное» [означенное] в контекстуальном анклаве означающим [словом (или другим знаком, его заменяющим)].

6.1111 Собственно познанием следовало бы считать мое отношение с вещами, явленными мне Миром. Иными словами: мое познание – это то, каковы вещи в отношении со мной [вещью, значением], результатом познания можно считать значение [отношение фигуры и фона] (таковым можно было бы считать и обретение вещью имени, но об этом можно судить лишь гипотетически).

6.1112 Поскольку я не имею возможности оперировать значением [отношением фигуры и фона], возникает необходимость его означить, т. е. определить то место в иерархической сети моей лингвистической картины мира, которую «представляющее» его означающее [слово (или другой знак, его заменяющий)] будет занимать.

При этом означающее [слово (или другой знак, его заменяющий)] определяется контекстом означающих [толкованием], а потому оно предметно [предмет, реестр свернутых функций], с другой стороны, здесь отчетливо проясняется прагматическая цель означивания [высказываний], поскольку мне нетрудно запомнить означающее [слово (или другой знак, его заменяющий)] по его месту в моей лингвистической картине мира.

6.1113 Однако, означающее [слово (или другой знак, его заменяющий)] – не результат познания, но результат означивания результата познания [отношения фигуры и фона].

Поэтому всякое познание, которое я осуществляю, компилируя означающие, – не познание, а предметное познание.

6.112 Означивание имеет прагматическую цель – фиксируя результаты познания, оно позволяет мне лучше ориентироваться в континууме существования.

6.1121 Однако, предметное познание – суть компиляция означающих.

Эти компиляции – не отношения [контакты] значений моей схемы мира и моей схемы меня [континуум существования].

6.1122 Таким образом, любая компиляция означающих [высказывание] – допущение [контекстуальная условность] поверх уже существующих. До тех пор, пока предметное познание не выходит за пределы означивания характеристик способа моего существования (при условии указания точки обзора, т. е. носителя этого способа существования) [исходное высказывание], оно способно выполнять практические задачи, т. е. соответствует своей прагматической функции.

6.1123 Однако, всякий раз, когда я компилирую означающие [слова (или другие знаки, их заменяющие)], определяю их в контекстуальный анклав [контекст означающих], их место в иерархической сети моей лингвистической картины мира, я осуществляю то предметное познание [производное высказывание], результаты которого верны лишь для этой компиляции, этого анклава [контекста означающих] и этого места иерархической сети. Но эти результаты не имеют никакого касательства к континууму существования [содержательному], кроме опосредованного на него влияния, что, понятно, нельзя считать «познанием».

6.113 С другой стороны, предметное познание не может быть рассчитано на решение проблем, которые возникают в нем [контекстуальная условность], а также им производимые [производные суждения].

6.1131 Предметное познание не имеет никаких критериев, позволяющих оценить достоверность высказывания [компиляции означающих]. Кроме того, оно замкнуто в лингвистической картине мира, поэтому рассчитывать на «опыт» как на критерий просто глупо, поскольку он будет означен [компиляция означающих], так как этого требует принятые в моей лингвистической картине мира условности [контекстуальная условность].

6.1132 С другой стороны, противоречия, которые возникают между суждениями [контактами моей схемы мира и моей схемы меня] и высказываниями [компиляциями означающих] не могут быть разрешены предметным познанием, поскольку оно замкнуто в моей лингвистической картине мира и не способно оперировать элементами континуума существования [содержательным].

6.1133 Наконец, абсолютно ошибочно полагать, что предметное познание (равно как и познание вообще) – это некий «взгляд со стороны», нечто «самостоятельное» и «объективное».

Познание (и предметное в том числе) – «сторона» тех отношений, которые она – эта «сторона» – «познает», а потому возможности познания не только ограниченны, но и неверно нами истолкованы.

Познание – это нечто «вырванное» нами из континуума существования и означенное, а потому функции, приписанные ему нашим толкованием, – непозволительное допущение, выявление которого с наглядностью демонстрирует всю необоснованность наших ожиданий по поводу его возможностей.

6.12 Предметное познание ограничено условностями и адекватно лишь в своих собственных рамках при решении практических задач.

6.121 Предметное познание не может быть истинным или ложным, оно может быть лишь правильным или ошибочным (при том, что мы оговариваем границы контекстуального анклава [контекст означающих] и точку обзора).

6.1211 Находясь в границах предметного познания (а я, используя означающие [слова (или другие знаки, их заменяющие)], его не покидаю), нельзя ставить вопрос об истинности или ложности, поскольку, если под «истиной» понимается некое «суверенное» («объективное») «знание» (истинное вне зависимости от контекста означающих [контекстуального анклава] и континуума существования), то, по всей видимости, речь идет о Мире. Но Мир не является мне Собой, так что я могу о Нем знать?

6.1212 Однако, если я определяю все «фигуры» и «правила», то вполне могу прийти к правильным или ошибочным выводам [предметное познание] внутри этой игры [контекст означающих].

Однако, эти высказывания [компиляции означающих] не будут иметь никакой силы где-либо еще.

6.1213 При этом необходимо точно определить точку обзора, с тем чтобы предметная содержательность «фигур» и «правил» не искажала моей игры [проницаемость контекстуальных анклавов], переступая определенные прежде границы.

6.122 При этом понятно, что эти правильные и ошибочные выводы [высказывания] предметного познания не имеют никакого непосредственного касательства к континууму существования [содержательности].

6.1221 Любая «наука» – это игра со своими «фигурами» и «правилами».

Любой результат, достигнутый на том или ином игровом поле [контекстуальный анклав], может быть расценен как правильный или ошибочный, однако, и он сам, равно как и его оценка, – действительны лишь в рамках этой науки [игры].

(Например, очевидно, что два яблока равны двум яблокам в арифметической игре (математика), однако, это не означает, что два яблока равны двум яблокам по массе (физика), по химическому составу (химия), по качеству (гигиена), по вкусу (кулинария) и т. д.

При этом также понятно, что яблоко нельзя возвести в степень или вычесть из него корень, если яблоко не рассматривается как «единица», в противном случае можно было бы сказать, что два яблока равны двум столам, что нелепо.

Отсюда также ясно и то, что «фигуры» всякой такой игры – это предметы, однако, не те предметы [означающие], которые «представляют» в моей лингвистической картине мира те или иные означаемые [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], но всегда производные высказывания, «под которыми» в содержательном нет значений [означаемых].)

6.1222 Нужно понимать, что, когда данные правильные или ошибочные выводы [компиляции означающих], сделанные предметным познанием в рамках той или иной игры в том или ином контекстуальном анклаве [контекст означающих], прилагаются мною к практической деятельности [континуум существования], они теряют всякую свою «правильность» (равно как и «ошибочность»), поскольку в континууме существования [содержательном] нет ни математики, ни физики, ни химии, каждая из которых, плоть от плоти, означающее [слово (или другой знак, его заменяющий), высказывание, компиляция означающих, контекстуальный анклав].

Суммируя же результаты разных игр [предметное познание], я всегда действую «на глазок», сообразуясь не с результатами предметного познания, но с собственными суждениями [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], со своим способом думать.

Только поэтому «наука» кажется мне «объективной».

6.1223 Таким образом, о значимости предметного познания «науки», если рассматривать его с (единственно возможной) прагматической точки зрения, свидетельствуют не собственно результаты этого предметного познания, но то опосредованное влияние, которое они – эти результаты – могут оказать на континуум моего существования [суждения, мой способ думать], в противном случае речь идет не о «науке», а о «навыках» [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], т. е. о «ремесле» (сюда относится также и то, что принято называть «искусством», что, впрочем, не относится к «искусствоведению»). Если мои высказывания [компиляция означающих] оказывают опосредованное влияние на континуум моего существования [контакты моей схемы мира и моей схемы меня, мой способ думать], способствующее улучшению качеству моей жизни, то подобные высказывания [результаты предметного познания] следует считать оправданными, если же нет – то неоправданными, однако, их нельзя рассматривать как истинные или ложные.

6.123 Кроме того, учитывая практический характер «оправданного» предметного познания, следует иметь в виду, что определение точки обзора является первейшим условием состоятельности высказывания [результата предметного познания.]

6.1231 Понятно, что результат предметного познания вне определения точки обзора не может считаться состоятельным.

(Так, например, нельзя сказать: «это крепкий стол» или «это вкусное яблоко». Подобное утверждение [высказывание] несостоятельно. Однако, состоятельным оно было бы, если бы я сказал: «я считаю этот стол крепким» или «мне нравится вкус этого яблока». Данные утверждения состоятельны даже в том случае, если этот «стол» кто-то поднимет одним пальцем, а «яблоко» кому-то покажется невкусным.)

6.1232 При этом, точка обзора должна быть определена в характеристиках составляющих способа существования [время, пространство, качество], в противном случае, высказывание [результат прагматического познания] также не будет состоятельным.

(Высказывание будет состоятельным, даже если я поднесу руку к открытому огню и скажу: «я не чувствую тепла». Таким образом я, конечно, могу солгать, если на самом деле мне горячо, но высказывание это все равно состоятельно, хоть и ошибочно (о чем, кстати сказать, знаю только я). А возможно, из-за какого-то неврологического заболевания я, действительно, не чувствую «тепла»… В данном случае мое высказывание будет и правильным, и состоятельным (о чем, впрочем, возможно, будет известно только мне.)

6.1233 Отсюда понятно, что единственной точкой обзора, результатам предметного познания [высказываниям] которой я мог бы доверять (учитывая, разумеется, соответствующие условности), – это я сам (причем, при условии, если это мое высказывание будет развернуто в составляющих моего способа существования [исходное высказывание]).

Точно так же оправданными или неоправданными я могу считать результаты практического познания, если они способствуют улучшению качества моей жизни.

Я также могу свидетельствовать правильность или ошибочность результатов практического познания, осуществленного в рамках какой-то игры, если мне известны все «фигуры» и «правила». Но здесь я должен буду уточнить: «в такой-то игре».

Высказывания [результаты предметного познания], не удовлетворяющие указанным требованиям, необходимо считать бессмысленными.

6.13 Однако, нельзя не заметить еще одной существенной черты предметного познания: предметная содержательность наличествует в моей лингвистической картине мира, буквально «парадируя» мой способ существования.

6.131 Предмет [означающее] – суть абсолютная абстракция, его содержание определяется толкованием и местом, занимаемым им в иерархической сети моей лингвистической картины мира. Однако, означающее [предмет] «представляет» в моей лингвистической картине мира означаемое [значение, суждение], которое располагается в континууме существования в соответствии с императивами моего способа существования. Отсюда: моя лингвистическая картина мира в целом должна «представлять» и составляющие моего способа существования [время, пространство, качество], в противном случае она была бы абсолютно «нежизнеспособной».

6.1311 Поскольку предмет [означающее] – суть абсолютная абстракция и не существует, но лишь наличествует [имеет место в моей лингвистической картине мира], то понятно, что он (даже если бы он и располагался в континууме существования) не может существовать в соответствии с требованиями составляющих способа моего существования [время, пространство, качество]. Однако, предмет [реестр свернутых функций] вынужден «имитировать» свое соответствие моему способу существования; для этого в контексте означающих предусмотрено значительное число мнимо-означающих (например: «всегда», «старый», «бесконечный», «удлиненный», «пронзительный», «незаметный» и т. п.), которые могут быть поняты только посредством толкования [компиляций означающих].

6.1312 Таким образом, мнимо-означающие, позволяющие моей лингвистической картине мира «имитировать» соответствие моему способу существования, на поверку создают совершенно иное «время», иное «пространство», иную «модальность» и «интенсивность» (которые я буду обозначать как «виртуальные»).

Континууму существования данные виртуальные «имитанты» моего способа существования абсолютно не конгруэнтны, мое значение [моя схема меня] (которое – суть потребность) «знает» только (если позволительно это означить): «уже да», «еще нет», остальные же составляющие моего способа существования сортируются по принципу «привычное» и «непривычное», а также «да» и «нет».

Степень несоответствия моего действительного и виртуального способов существования ошеломляет, а ведь речь идет о фундаментальных, определяющих векторах, не говоря уже о том, какую роль эти мнимо-означающие играют при толковании тех или иных означающих.

6.1313 Отсюда: я [означающее, предмет] наличествую совсем в «другом мире» [мой виртуальный способ существования], нежели тот, в котором я [имя, значение] существую [мой способ существования]. Причем первый кажется мне куда более «реальным», нежели второй, тогда как действительная значимость распределяется между ними с точностью наоборот.

6.132 Континуум моего существования [содержательное], который, если редуцировать мой виртуальный способ существования, свойственный моим высказываниям [компиляциям означающих] о нем [континууме моего существования], – суть целое.

Точка обзора в континууме моего существования [содержательное], таким образом, четко «сфокусирована» [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], «здесь» их не может быть несколько. Однако, в моем виртуальном способе существования моя точка обзора теряет всякую определенность.

6.1321 Поскольку «представленный» означающими в моей лингвистической картине мира континуум существования [значения] я [означающее, предмет] не целостен, но целокупен, то очевидно, что определить в ней [моей лингвистической картине мира] точку обзора невозможно.

6.1322 Если точка обзора не определена, то нельзя судить ни о правильности, ни об ошибочности высказываний [компиляций означающих], выдаваемых за результаты предметного познания.

Отсюда очевидна вся невозможность «философии», «психологии», а также «истории» (за вычетом, с определенными оговорками, «хронологии»).

(История, вопреки устоявшемуся мнению, ничему не учит. Учит опыт, но не история, и он учит тех, кто его имеет [континуум существования], но не тех, кто его «понимает» [моя лингвистическая картина мира]. Если те мыслительные упражнения [компиляции означающих], которые принято именовать «историей» (в противовес «хронологии»), и важны, то только в той их части, в которой они учат такого «историка» думать о том, как мало он может «знать» [континуум существования], «понимая» [компиляции означающих] при этом все, что угодно.)

6.1323 Предметное познание под «грифом» «философия» и «психология» – возможно лишь как методология, основанная на несодержательном мышлении, в ее приложении к непосредственному явлению Мира мне вещью.

6.133 И, наконец, неопределенность моей точки обзора в сочетании с моим виртуальным способом существования создают лучшую «почву» для того, что принято обозначать как «сферу личных переживаний».

6.1331 Неопределенность моей точки обзора в сочетании с моим виртуальным способом существования [моя лингвистическая картина мира] создают возможность возникновения противоречий [контекстуального, содержательного, мнимого противоречия континуума существования и противоречия континуума существования].

Подобный «плюрализм», обеспеченный указанными обстоятельствами, способен полностью дезориентировать меня в моей лингвистической картине мира, что приводит к невозможности реализации суждений [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] из-за отсутствия «визирующих» их высказываний [компиляций означающих].

Можно сказать, что в данной ситуации я [означающее, предмет] оказываюсь неспособным «идентифицировать» собственные суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], я оказываюсь «нечувствительным» к континууму собственного существования.

6.1332 Неопределенность моей точки обзора в сочетании с моим виртуальным способом существования создают возможность «борьбы» различных высказываний [компиляция означающих], «представляющих» антагонистические суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня]. Рождающиеся в результате этой «борьбы» «чувства», «переживания», «эмоции» и даже «ощущения» – не более чем досадное недоразумение, способное, однако, грубо искажать мое [значение, суждение] существование [континуум существования].

6.1333 Неопределенность моей точки обзора в сочетании с моим виртуальным способом существования создает возможность установления в моей лингвистической картине мира [компиляции означающих, высказывания] мнимых «причинно-следственных» или «логических связей», которые известны как «противоречия», «парадоксы», «антиномии», «апории», «казуистика», «аргументация», «диалектика» и проч.

Таким образом, «логика», оперирующая предметной содержательностью [знаками, означающими, реестрами свернутых функций], выказывает свою абсолютную несостоятельность, а любое ее утверждение может быть «опровергнуто» изменением моей точки обзора или характеристик составляющих моего виртуального способа существования (и это при том, что в моей лингвистической картине мира нет критериев (кроме условностей), позволяющих определить мою «истинную» точку обзора, равно как и «истинного» соотнесения составляющих моего виртуального способа существования с континуумом существования [содержательностью]). (Возможно, единственным удовлетворительным вариантом применения «логики» является «математика», однако, последняя должна рассматриваться как «наука».)

6.2 Мир является мне [вещь] вещами [имена], я проявляю вещи [значения], мои значения [моя схема меня] находятся в отношении [контакт] со значениями вещей, которые я проявил [моя схема мира], наконец, я замкнут в собственной лингвистической картине мира, я – играемый, и, играемый, я замкнут в самом себе.

6.21 Знак [означающее] призван выполнять коммуникативную функцию (или, иначе, функцию сообщения).

6.211 Континуум существования [содержательность] – вполне самодостаточная система, контакты моей схемы меня и моей схемы мира, обеспеченные способом моего существования, а также комплементарность значений моей схемы мира моей схеме меня, организующая конгруэнтные конфигурации этих образований [моя схема меня и моя схема мира], вполне удовлетворяют требованиям существования.

Вследствие чего знак [означающее] призван выполнять коммуникативную функцию между мной и другим существом, способным воспринимать эти мои знаки [слова (или другие знаки, их заменяющие)] как означающие.

6.2111 Однако, другой [существо, способное воспринимать мои знаки как означающие] неизбежно включен в мою схему мира, поскольку явлен мне Миром [имя] и проявляется мною [значение], что создает иллюзию возможности сообщения, поскольку его значение как вещи, располагающееся в моей схеме мира, отвечает моему комплементарному значению в моей схеме меня [континуум существования].

6.2112 При этом очевидно, что фактически данное мое сообщение не выходит за пределы моей собственной организации и как высказывание [моя лингвистическая картина мира, предметно-содержательная коммуникация], и как суждение [континуум моего существования, содержательная коммуникация].

6.2113 Однако, с другой стороны, не вызывает сомнения, что всякое явление меня Миром другому существу [фигура на фоне] – суть проявления меня им [значение в его схеме мира] и появление комплементарного значения в его схеме себя, что вызывает определенные изменения в конфигурации этих его структур [его схема мира и его схема себя, суждение, континуум его существования]. Впрочем, это мое явление ему [существу, способному воспринимать мои знаки как означающие] Миром – явление меня ему вещью, именем [в отношении с ним], значением [его контакт его схемы мира с его схемой себя] и, наконец, означающим [толкования его лингвистической картиной мира].

Таким образом, полагать, что я могу сообщить другому [существу, способному воспринять мои знаки как означающие] нечто [содержательная коммуникация и предметно-содержательная коммуникация], что я предполагаю ему сообщить, – нелепо.

6.212 Впрочем, поскольку я – не целостное и не целое, но целокупность, то понятно, что в моей схеме меня существуют различные значения меня, т. е. различные суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], которые оказывают непосредственное влияние на мою лингвистическую картину мира [компиляция означающих].

6.2121 Отсюда понятно, что в моей лингвистической картине мира наличествуют мои высказывания [компиляции означающих], «озвучивающие» («представляющие») различные мои суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], а означающие [слова (или другие знаки, их заменяющие)], таким образом, выполняют коммуникативную функцию не только и не столько при попытках моего сообщения с другим [существом, способным воспринять мои знаки как означающие], сколько меня с самим собой.

6.2122 Однако, учитывая опосредованное влияние моей лингвистической картины мира [компиляции означающих] на континуум моего существования [контакты моей схемы меня и моей схемы мира], понятно, что, с одной стороны, мои высказывания [компиляции означающих] «озвучивают» («представляют») не собственно мои суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], но мои суждения, опосредованно измененные моей лингвистической картиной мира [компиляции, толкования], с другой стороны, мои высказывания, «озвучивающие» («представляющие») разные мои суждения [континуум существования], сообщаются друг другу с учетом тех правил толкования и компиляций означающих, которые приняты в моей лингвистической картине мира, сами же мои суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] не могут «переговариваться» посредством своих представительств [означающих, высказываний] в моей лингвистической картине мира.

6.2123 Таким образом, мой «внутренний диалог» [компиляции означающих моей лингвистической картины мира] продолжается и будет продолжаться, поскольку прийти к какому-то окончательному решению во мне самом невозможно, ведь задачи, поставленные перед моей лингвистической картиной мира, лежат отнюдь не здесь, но в континууме существования [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], а «переговорщики» [высказывания], учитывая перманентное изменения в континууме существования [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], представляют к «обсуждению» всегда «устаревшую» «информацию».

Какие же «проблемы» я решаю в моей лингвистической картине мира, кроме тех, которые порождены ею и ее составляют?

«Проблемой» следовало бы считать не то, что кажется таковой, но то, что обеспечивает ее возможность.

6.213 При этом необходимо помнить, что посредством знаков (слов или других знаков, его заменяющих) [означающих] предпринимаются попытки лишь предметно-содержательной коммуникации.

6.2131 Поскольку знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее] – не означаемое, но лишь его «представительство» (кроме того, это «представительство» лишь функционального аспекта означающего [реестр свернутых функций], причем, эта «функциональность» определяется самой же моей лингвистической картиной мира [компиляциями, толкованиями]), толкование того или иного знака [слова (или другого знака, его заменяющего), означающего] – суть толкование того или иного предмета. Отсюда понятно, что коммуникация посредством знака [слова (или другого знака, его заменяющего), означающего] не может быть содержательной [континуум моего существования], но лишь предметно-содержательной [моя лингвистическая картина мира].

6.2132 Иными словами, знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее] не может сообщить мою содержательность [континуум моего существования], чего бы мне хотелось («Счастье – это когда тебя понимают…»), но сообщает, как предполагается, лишь предметную содержательность.

6.2133 Однако, для того, чтобы осуществить полноценную предметно-содержательную коммуникацию, необходимо, чтобы другой [существо, способное воспринять мой знак как означающее] знал мое толкование этого знака (слова или другого знака, его заменяющего), но для этого я должен был бы представить ему [другому] всю мою лингвистическую картину мира [компиляции означающих, иерархическую сеть моей лингвистической картины мира], что невозможно ни технически, ни даже гипотетически, учитывая ее перманентные изменения и замкнутость в самой себе.

6.22 Таким образом, знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее] оказывается неспособным выполнить ту коммуникативную функцию, к которой он мною предназначен.

6.221 Необходимо признать, что сама по себе предметно-содержательная коммуникация возникла для решения практической задачи «выживания» и «улучшения качества жизни», т. е. она имела весьма прагматические задачи, которые худо-бедно могут быть решены «законом». (Здесь не место выяснять целесообразность этой работы, возможность ее осуществления, а также ее издержки и ограничения.)

Однако, вопреки всякому здравому смыслу, задачи предметно-содержательной коммуникации как инструмента были изменены. Теперь она [предметно-содержательная коммуникация] предназначена мною для решения совсем другой задачи, а именно: для попытки преодолеть мою замкнутость в самом себе [контакт моей схемы мира и моей схемы меня, моя лингвистическая картина мира], которая по сути является содержательной замкнутостью.

6.2211 «Осознание» («ощущение») своей содержательной замкнутости (означенное мною «инаковостью», «индивидуальностью» и т. п.) возникло у меня, с одной стороны, благодаря невозможности содержательной коммуникации, с одной стороны, и, напротив, возможности опосредованного влияния (в ситуации рефлексии) моими высказываниями [компиляциями означающих] на континуум моего существования, с другой.

6.2212 Можно сказать, что благодаря указанным обстоятельствам я стал «ощущать» себя как некий «микрокосм», что, конечно, абсолютная ерунда. Я никакой не «микрокосм», но то, что принадлежа Миру (т. е. фактически будучи Миром), является Миром себе собою.

То есть, говоря совсем грубо, но определенно: я сам [Мир] являюсь себе [Миру] собою [Миром]. И поэтому странно говорить о том, что я – это какой-то «микрокосм», ибо я – Мир, и я бы был [есть] Им, если бы не являлся Миром мне мною.

6.2213 Иными словами, благодаря рефлексии, а также моей лингвистической картине мира и моей возможности опосредованно влиять на континуум моего существования, я ошибочно принимаю себя за нечто, что, как и Мир, есть, но само по себе, как нечто «самобытное», – «микрокосм». Моя потребность [производное суждение] сообщить другому [существу, способному воспринять мой знак как означающее] свою «инаковость» («индивидуальность») – абсурдна, поскольку совершенно бесперспективна, нелепа и вдобавок предпринимается посредством предметно-содержательной коммуникации, совсем к тому не предназначенной.

6.222 Таким образом, моя потребность [производное суждение] сообщить свой «микрокосм» другому [существу, способному воспринять мой знак как означающее], с одной стороны, и невозможность содержательной коммуникации (ни в каком ее виде), с другой, вынуждают меня искать некие «объяснения» возникающим трудностям взаимодействия с другими [существами, способными воспринимать мои знаки как означающие].

6.2221 Для решения этой «проблемы» я использую «этические категории» [мнимо-означающие], которые не имеют под собой никаких действительных означаемых [суждений, контактов моей схемы мира и моей схемы меня] и потому могут толковаться мною как угодно (ограниченные лишь разного рода условностями, контекстуальными анклавам и проч.).

(То, что я означиваю свой страх перед старшим, более опытным и властным лицом (точнее – страх боли) [исходное суждение] словом «уважение» [означающее], а свой страх быть убитым (точнее – страх боли) [исходное суждение] определяю как «этическое» – «не убий» [компиляция означающих] (и эти примеры можно продолжать), есть, на самом деле, лишь сложная игра моего континуума существования и моей лингвистической картины мира. Проблема в том, что соответствующие «этические категории» [знаки, означающие, высказывания, компиляции означающих] предполагают, что «представляют» иные означаемые [производные суждения], нежели те, которые, в действительности, были ими таким образом «представлены» [исходные суждения]. Именно это позволяет определять «этические категории» как мнимо-означающие.)

Понятно также и то, что попытки использовать «этические категории» с тем, чтобы реализовать мою потребность [производное суждение] сообщить свой «микрокосм» другому [существу, способному воспринять мой знак как означающее], не только не ведут к удовлетворению этой моей потребности (что было бы возможно в случае контакта моей схемы мира и схемы себя другого [существа, способного воспринять мой знак как означающее], что невозможно), но создают дополнительную трудность, которая ошибочно кажется мне разрешимой, хотя на деле она просто «освобождает» меня от решения первой (попытки сообщить свой «микрокосм» другому [существу, способному воспринять мой знак как означающее]), «заслоняя» ее собственной неразрешимостью.

6.2222 «Этика», таким образом, – это попытка решить проблему моей замкнутости в себе [контакты моей схемы мира и моей схемы меня, моя лингвистическая картина мира], выражающуюся в невозможности содержательной и предметно-содержательной коммуникации, через создание таких мнимо-означающих, которые создают иллюзию моего «выхода» из этой замкнутости.

Поскольку же данная «проблема» подобным образом решена быть не может, а ответственность за ее решение я взял на себя (тем, что создал эту «проблему» и принялся ее решать средствами моей лингвистической картины мира), то невозможность содержательной коммуникации (продиктованная характером моих [значение] отношений с другими вещами [значениями], явленными мне Миром, а именно – комплементарность значений моей схемы мира и моей схемы меня), а также невозможность предметно-содержательной коммуникации оказываются тем действительным проблемным эпицентром, который поддерживает всю мою бессмысленную и бесполезную работу по решению «этических проблем», распространившуюся не только на мою лингвистическую картину мира [компиляции означающих], но и на мои суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня].

6.2223 «Общественная мораль» – дело невозможное из-за невозможности предметно-содержательной коммуникации, а все мои высказывания [компиляции означающих], которые я полагаю «общественными», суть – мои высказывания [компиляции означающих]. И более того, само высказывание [компиляция означающих] «общественное высказывание» – суть, полная бессмыслица, поскольку оно может принадлежать только говорящему, однако, такого говорящего, как «общество», нет и быть не может, но говорят конкретные люди, высказывания [компиляции означающих] которых, ко всему прочему, не могут быть мною правильно истолкованы.

Однако, моя лингвистическая картина мира [компиляции означающих] скрывает невозможность предметно-содержательной коммуникации, поскольку разные люди пользуются одними и теми же словами (или знаками, их заменяющими), полагая при этом, что имеют в виду [означивают] таким образом одни и те же вещи [значения].

В действительности мое «моральное поведение» – суть суждения, образованные в процессе непосредственного опыта. До тех пор пока я способен толковать высказывания [компиляции означающих], адресованные мне, в соответствии с требованиями (условностями) иерархической сети моей лингвистической картины мира, я «принимаю» эти высказывания [компиляции означающих], не отдавая себе отчета в том, правда, что я «принял» не чужие, но собственные высказывания [компиляции означающих].

С другой стороны, мне можно навязать любые высказывания [компиляции означающих], сообразуясь (прагматично «манипулируя») с моими форпостами веры. В данном случае, подобные высказывания [компиляции означающих], вследствие моей веры им [форпосты веры], способны стать моим опытом [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], инициированным моей лингвистической картиной мира, и формировать мои производные суждения [континуум содержательности], противоречащие исходным суждениям моей схемы мира и моей схемы меня. В этом случае неизбежно возникают противоречия континуума существования (между производными и исходными суждениями [контакты моей схемы мира и моей схемы меня]), которые оказываются уже не «общественной проблемой», которую, как предполагается, должна разрешить «общественная мораль», но моей собственной. (Здесь не место разъяснять иллюзорность «общественных проблем» и то, какие действительные «проблемы» для «общества» создает решение «его» «проблем».)

«Мораль», таким образом, решает проблемы «общества» за счет его членов, а потому просто не может быть «гуманной».

(Здесь стоит, впрочем, отметить, что поскольку «общество» – образование виртуальное, то решение «проблемы», предполагаемое «моралью», столь же виртуально. Проблемы же, возникающие вследствие описанных аберраций у конкретного человека, – действительны и насущны. Прагматика в очередной раз оказалась непрагматичной.)

6.223 Таким образом, посредством предметно-содержательной коммуникации я пытаюсь сообщить другому [существу, способному воспринять мой знак как означающее] свою «инаковость» («индивидуальность», «микрокосм»), не замечая того, что я не «микрокосм», но Мир, явленный мне мною.

6.2231 Содержательная коммуникация невозможна, а возможно лишь содержательное взаимодействие. При том, что само содержание при этом взаимодействии не «переносится» в континуум существования, схему мира другого [существа, способного воспринять мой знак как означающее], а лишь оказывает влияние , т. е. способно вызвать некие изменения в содержании другого [континуум существования], впрочем, эти изменения произойдут в соответствии с его – другого [существа, способного воспринять мой знак как означающее] – конфигурациями содержательности [континуума существования] и иерархическими сетями [лингвистическая картина мира].

6.2232 Очевидно, что я ошибочно использую знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее], пытаясь осуществить содержательную коммуникацию между мной и другим [существом, способным воспринять мой знак как означающее], поскольку знак – суть, предметно-содержателен [мои компиляции означающих, мои толкования, мои реестры свернутых функций, иерархическая сеть моей лингвистической картины мира].

6.2233 И, наконец, мне нечего сообщать другому [существу, способному воспринять мой знак как означающее], что бы не было ему известно, поскольку я – Мир (а не «микрокосм»), явленный мне мною, равно как и он этот Мир, но явленный ему им, а потому – что Мир может сообщить Миру?

6.23 Знак – фикция, возведенная мною в статус означающего.

6.231 Знак [слово (или другой знак, его заменяющий)] – вещь, однако, я использую его как означающее. Я придаю знаку статус, ему не принадлежащий, таким образом, знак как таковой как знак [означающее] – суть абсолютная фикция.

6.2311 Знаком (словом или другим знаком, его заменяющим) можно означить любую вещь [значение, означаемое], он может использоваться даже для означивания мнимого (несуществующего) означаемого [мнимо-означающее].

Знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее] может занять любое место в контексте [иерархическая сеть моей лингвистической картины мира], и он может быть «наполнен» [толкование] любым содержанием [предметная содержательность].

6.2312 Знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее] – суть, предполагаемая функция [реестр свернутых функций] предмета. Эта роль знака – реестр свернутых функций – «дарует» мне желаемую определенность, предписывая мне возможные варианты компиляции этого знака [означающего] с другими означающими [компиляции означающих, высказывания], наличествующими в моей лингвистической картине мира.

Разумеется, что эта роль знака [означающего] – определять функциональное предназначение [реестр свернутых функций] – предмета [означающего] создает у меня ощущение определенности и спасает меня страха неопределенности.

6.2313 Однако, поскольку толкование знака [реестр свернутых функций, означающее] – суть, компиляция означающих [высказывание], имеющая место в моей лингвистической картине мира, но к континууму существования [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] никакого непосредственного касательства не имеющая, то понятно, что «даруемая» мне знаком [словом (или другим знаком, его заменяющим), означающим] определенность – не более чем иллюзия.

С другой стороны, поскольку знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее] может означать что угодно («представлять» любое, даже отсутствующее означаемое [мнимоозначающее]) и располагаться в любом месте иерархической сети моей лингвистической картины мира, а также может быть «наполнен» любым содержанием [предметная содержательность], то очевидно, что он – суть абсолютная фикция.

6.232 Учитывая фиктивность знака, я придаю ему [слову (или другому знаку, его заменяющему), означающему] статус, ему не принадлежащий. Таким образом, знак [означающее] – это я сам, поскольку теперь ему [знаку, означающему] принадлежит, как мне кажется, то, чем в действительности обладаю я сам, но не знаю об этом.

Мое непонимание своей роли в процессе означивания приводит, с одной стороны, к «мистификации» знака [означающего], а с другой стороны, к моей собственной неспособности «управлять» своим «состоянием», т. е. тем, чем обладаю я, и только я.

6.2321 Знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее] кажется мне чем-то «мистическим», подобным «заклинанию»: «он создает предметы», «он определяет мои и чужие действия», «он гарантирует определенность», «он изменяет меня» и, наконец, «он позволяет мне влиять на другого [существо, способное воспринять мой знак как означающее]».

6.2322 При этом незамеченным остается следующее: Во-первых, сами предметы [означающие, компиляции означающих] – суть абсолютная абстракция, а потому и мои действия с предметами [означающими] – та же самая абстракция. Я лишь прохожу путем [реестр свернутых функций], прочерченным моей собственной лингвистической картиной мира; а если что и действует, когда происходит это действие, то это действуют не знаки [высказывания, компиляции означающих], а значения [суждения, контакты моей схемы мира и моей схемы меня].

Во-вторых, определенность, которая, как кажется, «дарована» мне знаком [словом (или другим знаком, его заменяющим), означающим] – это лишь гигантская «афера», введшая меня в заблуждение (своего рода самогипноз, обеспеченный форпостами веры и моей собственной замкнутостью в моей лингвистической картине мира, а также и в моем континууме существования).

В-третьих, изменения, которые произошли во мне, как мне кажется, «под влиянием» знака [слова (или другого знака, его заменяющего), означающего], произошли, на самом деле, благодаря опосредованному влиянию моих высказываний [компиляций означающих] на континуум моего существования, а именно посредством появления в нем [континууме моего существования] производных суждений. Эти изменения континуума моего существования [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] и есть подлинный источник моих изменений. Но в этом смысле влияние знака [означающего] на мою схему мира [континуум существования] мало чем отличается от появления в моей схеме мира любой другой вещи [значения, суждения]. (Если же расценивать эффект от возникших производных суждений, то следует признать, что лучше бы этих «влияний» и не было вовсе.)

В-четвертых, и, наконец, самое существенное: влияние, которое я в действительности оказал на другого [существо, способное воспринять мой знак как означающее], отнюдь не то, которое я предполагал оказать. Хотя практический эффект и может показаться мне желаемым, но механизмы, к нему приведшие (некие действия другого [существа, способного воспринять мой знак как означающее]), к моим высказываниям [компиляциям означающих] никакого непосредственно касательства не имеют (однако, я и не отдаю себе в этом отчет). Впрочем, зачастую, я даже и замечаю эти мои неудачи (в попытках оказать воздействие на другого [существо, способное воспринять мой знак как означающее] с помощью знаков [компиляций означающих, высказываний]), но игнорирую эти неудачи, «камуфлируя» их «объяснениями» («интерпретациями») посредством все тех же знаков [компиляций означающих, высказываний].

6.2323 Однако, все эти «мистические» эффекты – не только абсолютный самообман, но и очевидное рабство, поскольку, поверив знаку [слову (или другому знаку, его заменяющему)] как означающему, я ему «вверился», т. е. стал играемым, рассчитывать же на его «благосклонность» и «сочувствие» мне никак не приходится.

Но стоит мне отказаться от этой веры, не поддаться я его «мистической силе», и он уже теряет надо мной всю свою власть.

6.233 Я придаю знаку [слову (или другому знаку, его заменяющему), означающему] статус, ему не принадлежащий, по сути дела, знак – это я сам, но я не знаю об этом, а знак, разумеется, не способен должным образом «распорядиться» моей «доверенностью».

6.2331 Остается лишь удивляться тому, какой значительный «вес» имеет для меня знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее]: в нем мне чудится сосредоточие всего «мира» (может быть, лишь потому, что для его толкования мне нужно пояснить всего себя [моя лингвистическая картина мира], где я сам мню себя «микрокосмом»?).

В нем – в знаке [слове (или другом знаке, его заменяющем), означающем] я вижу самого себя [означающее, предмет], к знаку, к этой фиктивной инстанции, устремлены все мои помыслы.

Как же я не осознаю всей его фиктивности и абсурдности своих «надежд»? Ведь то, что я могу наполнить [толкование, реестр свернутых функций] его [знак, означающее] чем угодно, прямо свидетельствует о его «пустоте».

Знак [слово (или другой знак, его заменяющий), означающее] – это «одеяние голого короля». Но ведь «королю» должно было быть «холодно», как он мог не заметить этого ?! Такова «сила» знака [означающего], которая – суть моя «сила», но отныне мне не принадлежащая.

Способный существовать без знака [моей лингвистической картины мира], я не способен представить себе [высказывание], что я буду существовать без него [знака, означающего]. Мне кажется, что на знаке зиждется все мое существование, и, возможно, это величайшее из моих заблуждений, а также сильнейший из моих страхов.

6.2332 Подобная «безразмерность» (возможность любого толкования и определение любого функционального аспекта) и «мистичность» знака [слова (или другого знака, его заменяющего), означающего] создала лучшие условия для возникновения религии, т. е. «идеи» «Бога» (на последнюю распространяется все сказанное выше относительно высказывания [компиляции означающих]).

Несостоятельность религии очевидна, поскольку размещение «Бога» [означающее, предмет] в моей лингвистической картине мира (благодаря означиванию) представляется, мягко говоря, кощунственным делом. Такой «Бог» [означающее, предмет] занимает какую-то «периферийную епархию» в иерархической сети моей лингвистической картине мира, не будучи ни Миром [есть], ни даже хотя бы именем [бытие]. Причем, «Ему» [означающее, предмет] отводится, вменяется роль своеобразного «чинщика», «латающего» своей «безразмерностью» несуразности моего [связь моей лингвистической картины мира с моей схемой меня] устройства.

Однако, издержки подобного «вспомогательного инструмента», поддерживающего пресловутую и фиктивную устойчивость моей лингвистической картины мира, более чем очевидны: «Бог заставляет меня говорить».

Поскольку же ни «фигуры», ни «правила» этой игры не могут быть определены, то эта «речь» [высказывания, компиляции означающих] ни о чем и способна порождать лишь противоречия. Говорящий – я играемый, и с этим ничего нельзя поделать, поскольку это «моя игра».

6.2333 Но есть один Тот, Кто заставляет меня молчать.

6.3 Замкнутый в самом себе, я [значение, предмет] оказываюсь играемым, а следовательно: у меня самого нет выхода из собственной замкнутости, и если мне не помогут «снаружи», мое положение не изменится.

6.31 Однако, понятно, что помощь «снаружи» представляется весьма сомнительной. Вследствие моей «внутренней» замкнутости, любая вещь (равно как и знак, воспринятый мною как означающее) становится моей , ведь все вещи существуют для меня в отношении со мной.

6.311 Однако, известно также и то, что акция сама по себе – не вещь, равно как и Мир; с другой стороны, вещь в отношении с другой вещью (об имени ничего сказать нельзя, ибо оно предполагается лишь гипотетически, так что в данном случае я имею в виду значение) [значение] – содержательна, а содержательность неконвертируема и потому определяет мою замкнутость.

6.3111 Следовательно, для того чтобы преодолеть собственную замкнутость, мне необходимо быть [есть] Миром, что, впрочем, не исключает возможности акций [отношений], однако, исключает отношения меня как вещи [значение] с другими вещами [значение].

6.3112 Иными словами, выходом из содержательности был бы выход из контакта значений моей схемы меня и значений моей схемы мира. Это было бы возможно в том случае, если бы можно было нарушить правило комплементарности значений моей схемы мира и моей схемы меня.

В этом случае конфигурации моей схемы мира и моей схемы меня редуцируются, по крайней мере, их никак нельзя принять во внимание, поскольку их несостоятельность в такой ситуации весьма очевидна и не требует дополнительных разъяснений.

6.3113 С другой стороны, никакое нарушение правил комплементарности [контакты моей схемы мира и моей схемы меня] невозможно, пока не устранены противоречия континуума существования, ибо «дурная жизнь» – это «жизнь прежним», а как можно нарушить нечто, что «предстоит», глядя при этом «назад»?

6.312 Устранить противоречие континуума существования можно лишь через нейтрализацию производных суждений, для чего потребуется, с одной стороны, редуцировать высказывания [компиляции означающих], обеспечивающие данные производные суждения [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], а с другой стороны, необходим опыт (причем, многократный), способствующий «угасанию» данных производных суждений [контактов моей схемы мира и моей схемы меня].

6.3121 Однако же, как могу я сам редуцировать свое же высказывание [компиляция означающих], которое определяется моим же (пусть и производным) суждением [контакт моей схемы мира и моей схемы меня]?

Я, напротив, буду тенденциозно подбирать один к одному свои форпосты веры, компилируя мои означающие [высказывания] так, чтобы не ослабить, но, наоборот, усилить это (пусть и производное) суждение [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], ибо оно определяет мои высказывания [компиляции означающих], а я, со своей стороны, боюсь потерять пусть и губительную для меня, но определенность.

6.3122 Кроме того, как я могу одновременно с редукцией мной данного высказывания [компиляцией означающих] получить еще и опыт, способствующий «угасанию» производных суждений [контактов моей схемы мира и моей схемы меня], если я сам [моя схема меня] – значение, которое находится в отношении [контакт] с комплементарным ему значением моей схемы мира?

6.3123 Но даже если эта трудность была бы преодолена (через дискредитацию значения моей схемы мира, которое проявляется мною благодаря моему значению моей схемы меня в этом производном суждении [контакт моей схемы мира и моей схемы меня]), как быть, если, например, мое значение [моя схема меня], которое ответственно за исходное суждение, никогда не имело «визирующих» высказываний [компиляция означающих] в моей лингвистической картине мира, а потому даже если и осуществлялось мною [контакт моей схемы мира и моей схемы меня], то означалось [высказывание] как-то иначе, или же и вовсе не было еще апробировано на опыте в силу того, что противоречащее ему производное суждение было апробировано на опыте [контакт моей схемы мира и моей схемы меня] прежде исходного суждения? Здесь я оказываюсь в ситуации «пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что». Разумеется, надеяться на собственную «сообразительность» в данном случае мне не приходится.

6.313 Означающие [слова или другие знаки, их заменяющие] приходят ко мне извне, но, разумеется, я сам произвожу означивание.

Однако, как я могу означить то, что не существует [мнимо-означающие], если мне не представят его другие [существа, способные воспринять знак как означающее], сообразуясь с моими форпостами веры?

Таким образом, именно другим [существам, способным воспринять знак как означающее] я обязан противоречиями континуума своего существования.

6.3131 Понятно, что высказывания другого [существа, способного воспринять знак как означающее] способны влиять на меня [мою лингвистическую картину мира], хотя понятно и то, что влияние это будет не прямым, но опосредованным совокупностью принятых мною условностей, т. е. по сути, моим собственным «произведением».

Однако, это влияние возможно лишь до тех пор, пока я не осознаю фиктивности знака и невозможности как содержательной, так и предметно-содержательной коммуникации.

6.3132 Если же я осознаю фиктивность знака и невозможность как содержательной, так и предметно-содержательной коммуникации, то высказывания другого [существа, способного воспринять мои знаки как означающие] лишаются всякой возможности воздействия на меня [мою лингвистическую картину мира] (даже если и допустить, что такая возможность действительно существовала).

При этом высказывания другого [существа, способного воспринять знак как означающее], если принять, что ничего из того, что он мне скажет [высказывания], не может быть мною «понятно», оказываются для меня неопровержимым и шокирующим свидетельством его «инобытия», т. е. его замкнутости в самом себе, его полной «интактности» для меня.

Так мне предстоит испытать пугающий миг «одиночества», причем, «одиночества» большего, нежели «одиночества» как такового (т. е. в смысле «быть одному»), или же того «одиночества», которое я испытываю, «думая» [моя лингвистическая картина мира, высказывания], что «меня не понимают».

Однако, разве же не будет для меня опыт [контакт моей схемы мира и моей схемы меня, суждение] этого «одиночества» целительным: осознать степень своего заблуждения относительно возможности выйти за пределы своей замкнутости, степень заблуждения другого, наше абсолютное «одиночество» в нас самих и наше столь же абсолютное «родство», открывающееся этой ошибкой?

Здесь и «одиночество», как и всякое означающее в таком случае, вынуждено «ретироваться».

6.3133 Таким образом, другой – этот «носитель речи» [высказываний] выступает в роли моего «мучителя», поддерживая мою лингвистическую картину мира, пользуясь теми же словами [или другими знаками, их заменяющими], что и я, и провоцируя возникновение у меня высказываний, которые повлекут за собой указанные выше противоречия.

Но это только с одной стороны, а с другой стороны, он мог бы (если бы он действительно знал мои исходные суждения [значения], а также имел необходимые средства воздействия на меня) способствовать разрешению моих противоречий. Тогда как я сам, что следует из вышеизложенного, не могу найти из них «выхода».

И, наконец, теперь, когда я осознал фиктивность знака и невозможность как содержательной, так и предметно-содержательной коммуникации, происходит нечто, о чем говорилось выше: услышать его и понять, что он не понят мною, – это испытать фрустрацию: он – Другой.

Теперь он уже не значение моей схемы мира, ибо Он открывается мне в своей «неизвестности». Он оказывается мне Тем, Кто существует [моя схема мира] вопреки отсутствию у меня адекватного Ему моего значения [моя схема меня].

Он [Другой] как Мир, который только является мне вещами, но не находится в прямом отношении со мной как Он есть .

Этот акт, это «открытие», таким образом, подрывает сами устои континуума моего существования, «бытие открывает передо мной свою завесу».

6.32 Мир является мне мною, а следовательно: я принадлежу Миру.

Однако, я замкнут в самом себе, а следовательно: я замкнут относительно Мира.

Таким образом: моя замкнутость преодолевается лишь в том случае, если я смогу быть [есть] Миром.

6.321 Представим гипотетически: в каком отношении я бы оказался с самим собой. То есть, с человеком, мне полностью идентичным и содержательно, и предметно-содержательно, и как угодно еще, а главное – с человеком, который, будучи мной, находился бы в точно таких же отношениях с другими вещами, что и я?

О чем бы я мог с ним говорить? Что бы я мог для него сделать? Что бы он мог сделать для меня?

6.3211 Единственное, что я бы мог к нему испытывать, – так это самый неподдельный интерес, схожий, может быть, разве что с удивлением, завороженностью, детским, причем неослабевающим любопытством.

То, что я не остался бы к нему равнодушен, – это абсолютно точно, равно как и то, что он не смог бы меня ничем удивить.

Это парадокс несодержательного отношения: меня интересует скорее сам акт отношения (т. е. несодержательная акция [акция как отношение вещей, но не вещь]), нежели то, что я бы мог проявить.

6.3212 Это некий «исходящий» Мир, «исходящий» на моих глазах, причем, я в этом случае – точно так же «исходящий» Мир в глазах Другого. Мы не означающие или значения, мы даже не имена, но Мир, являющийся посредствам нас Самому Себе.

6.3213 На самом деле, я сам (без всяких «копий») и есть этот «исходящий» Мир, поскольку я принадлежу Миру, однако, я замкнут в самом себе, и это «исхождение» Мира «из меня» абсолютно бессмысленно.

Можно сказать, что Он «исходит» никуда и, «не приходя», «проливается».

6.322 Себя я узнаю, узнавая неузнаваемость Другого.

6.3221 То, что я играем, я узнаю благодаря тому, что Он, казавшийся мне известным, предстает мне неузнаваемым.

Все мои заблуждения выходят на поверхность, обнаруживают свою абсурдность, когда я вижу Другого в Его недосягаемости.

6.3222 Другим я не могу повелевать, Он – свидетельствующий мое абсолютное бессилие. Только означив Его, превратив Его в другого (с маленькой буквы), в предмет, включив его в контекст [моя лингвистическая картина мира], определив реестр его функций, я могу чувствовать себя всесильным. Но нет ничего более комичного, чем такая власть, ибо тем самым [означив Другого] я отказался от Того, на Кого эту власть я хотел распространить.

Знак [означающее] – «бездонен» [толкование, компиляции]. И лишь Его одного [Другого] я не могу наполнить ни содержанием [контакты моей схемы мира и моей схемы меня], ни предметной содержательностью [компиляцией означающих, реестром свернутых функций].

Он [Другой] – настоящий, Он [Другой] – момент истины, сокрушающий все мои иллюзии. Перед Ним я бессилен, перед Ним я распростерт в своей ничтожности, ощущая все величие Его «неухватываемости» мною.

6.3223 Однако же, и Я [Другой] стою перед ним так , Я для Него – то единственное, чем Он не может повелевать, что Он не может преодолеть.

Я [Другой] – Его момент истины.

А потому Его власть и Моя власть – не от Нас, но Мира, а потому Моя воля – Его воля, Его же воля – Моя, и потому нет воли, гонка закончилась.

Конец замкнутости. Выход. Открытость. Начало жизни.

6.323

Но вернемся к моей гипотетической «копии»: чем отличается этот пример от любой другой ситуации? Тем, что мы – я и моя «копия» – одинаковы по содержанию.

Таким образом, чтобы быть [есть] Миром, Двое должны избавиться от содержательности [значения, означающие], обрести способность несодержательного мышления.

Это единственный известный мне способ нарушить правило комплементарности значений моей схемы мира и моей схемы меня, нарушить его, с тем чтобы преодолеть замкнутость каждого из нас в отдельности и обрести Контакт, где Мир [Я] сообщается с Миром [Другим], являясь Себе Самому.

6.3231

От предметной содержательности вполне может освободить педантичная дискредитация моей лингвистической картины мира.

Для того же, чтобы избавиться от содержательности [содержательности континуума существования и предметной содержательности моей лингвистической картины мира] – достаточно мыслить несодержательно.

Однако само по себе такое «вызволение» ровным счетом ничего не стоит. Смысл всей это процедуры лишь в грядущей Встрече, где Я [Другой] готов буду встретить Другого, прошедшего тот же путь.

6.3232 Мы ищем смысл в содержательности, и это так же нелепо, как искать Солнце, увидев его отражение в водоеме.

Я сам – «источник», то «зияние» Мира, которое и есть то, что есть . Другой – так же. Вдвоем мы можем стать Миром, но ни один из нас в отдельности.

Смысл этого, разумеется, не может быть истолкован, а знает о нем лишь тот, кто способен мыслить несодержательно и знает Другого.

6.3233 Так Мы – Я и Другой – становимся Миром, обретая его целостность, которая – суть наша целостность: Моя и Его.

6.30 Мне же ничего более не остается, как показать возможность несодержательного мышления.

6.33 Я критиковал выше предметное познание (думаю, что заслуженно), однако, оно создает важный прецедент, от которого не следует отмахиваться: оно [предметное познание] демонстрирует возможность мышления, неограниченного содержательностью континуума существования.

6.331 Ни одно из вышеуказанных положений не исключает возможности несодержательного мышления.

6.3311 Возможность ошибочного (несоответствующего суждению [континуум существования]) высказывания [моя лингвистическая картина мира] свидетельствует о том, что предметное познание неограниченно содержательностью континуума существования.

Подобная ошибка продиктована неправомерным смешением предмета [означающего] и существующего [значения, означаемого]. Если же это смешение устранить, то мы получаем возможность несодержательного мышления.

6.3312 Поскольку предмет – суть абсолютная абстракция, то его – предметная – содержательность зависит от того, чем он будет наполнен [толкование], а также его местом в иерархической сети моей лингвистической картины мира [компиляция означающих].

Однако, если не допустить толкования предмета [знака, означающего], а также не определять его место в иерархической сети моей лингвистической картины мира (или же определить его «везде» в ней), то мы получаем возможность несодержательного мышления.

6.3313 Поскольку оперирование предметом [знаком, означающим] ограниченно установленными условностями [иерархическая сеть моей лингвистической картины мира], то, соответственно, даже вне толкования и не занимая место в иерархической сети моей лингвистической картины мира, он оказывается негативно определен, что делает его содержательным.

Однако же, если определить все условности и предусмотреть возможность их редукции, мы также получаем возможность несодержательного мышления.

6.332 Для обеспечения возможности несодержательного мышления необходимо осуществить ряд процедур.

6.3321 Возможность несодержательного мышления обеспечивается редукцией составляющих моего способа существования [время, пространство, качество].

Поскольку ясно, что существующее содержательно [континуум существования], то редукция составляющих моего способа существования [время, пространство, качество] освобождает меня от содержательности.

6.3322 Если редуцированы составляющие моего способа существования [время, пространство, качество], то очевидно, что моя точка обзора оказывается несодержательной.

Поскольку моя точка обзора несодержательна, то она не ограничена собственной содержательностью [континуумом существования, моей лингвистической картиной мира].

6.3323 Если я выполняю функцию точки обзора, тогда: во-первых, я не ограничен собственным содержанием [значениями и означающими], во-вторых, поскольку правила игры определены мною, то я не могу быть ими играем (в этом случае я действительно оказываюсь вполне «сторонним» наблюдателем).

6.333 Несодержательное познание [игра] должно использовать в качестве своего инструмента «фигуры», универсальные для означивания любого содержания, а также «правила», не стесненные никакой содержательностью.

«Вывод» содержательного «за скобки» делает мышление несодержательным.

6.3331 Если «фигуры» моей игры универсальны для любого содержания, то игра, которую я произвожу с содержательностью, только по внешним признакам такова [содержательна], по сути же она – несодержательна.

6.3332 Если «правила» моей игры не стеснены никаким содержанием [континуум существования, моя лингвистическая картина мира], то я могу оперировать [акции] содержанием, не опасаясь терний условностей, которые ожидают любую мою игру, не будь мои «фигуры» универсальными для любого содержания, а «правила» – стесненными содержанием.

6.3333 Как и всякое мышление (или познание) – несодержательное также не может быть «предметом» содержательного изучения и содержательного же научения.

Однако, это не мешает мне его свидетельствовать, что, я надеюсь, мне удалось сделать в настоящей работе.

Не думаю, что желающий, пройдя со мной этим путем, не сможет пройти подобным – несодержательным – путем сам.

7. Игра продолжается лишь до тех пор, пока продолжают играть обе стороны.


Купить книгу "Психософический трактат" Курпатов Андрей

home | my bookshelf | | Психософический трактат |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 12
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу