Book: Ловушка



Ловушка

Майте Карранса

Ловушка

Заклятье феи – 1

Ловушка

Название: Ловушка

Автор: Майте Карранса

Серия: Заклятье феи

Издательство: Олма Медиа Групп

Страниц: 384

Год издания: 2011

ISBN: 978-5-373-01077-1

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

Завалившую экзамен 14-летнюю Марину отправляют в школу для отстающих, а ее старшая сестра, 16-летняя красавица Анхела собирается на языковые курсы в Ирландию. Там она должна встретиться с Патриком, своим ухажером, в которого Марина тайно влюблена.

Неожиданно Анхела заболевает, а к Марине обращается крошечная Фиалковая фея, покровительница старшей сестры. Она просит Марину выдать себя за Анхелу и вместо нее отправиться в Ирландию. Там невольная обманщица становится жертвой заклятья фей и должна придумать способ, как не остаться в волшебном мире навсегда.

Первая книга новой серии «Заклятье феи» популярной испанской писательницы, автора трилогии «Война колдуний» Майте Карранса.

Для среднего школьного возраста.

Майте Карранса

«Ловушка»

Посвящается Алексии, доброй фее

Часть первая

Ловушка

Лилиан

Ловушка

Лилиан, хорошенькая ирландская Фиалковая фея, мучаясь от тревоги, качалась на листочке белой ивы. Ростом чуть меньше ногтя мизинца, с нежной кожей, бархатными крылышками и блестящими волосами, малышка была создана, чтобы порхать с цветка на цветок, весело смеяться и без устали плясать долгими летними ночами на полянах дремучих лесов Уиклоу, где близ вершины горы Таллагт берет истоки река Слейни.[1]

Лилиан всегда знала, что она не такая, как ее подруги, известные своим ветреным и изменчивым характером.

Когда над старыми, покрытыми мхом вязами робко появилось летнее солнце, Фиалковая фея загрустила, вся в ожидании сумерек. Она единственная из обитателей леса не радовалась теплым дням, наступившим всего несколько недель назад.

Те пробудили в Дэйойн Сайд — волшебных существах с холмов — желание в полдень плясать вокруг фей, а в полночь устраивать празднества до той поры, пока холод снова не скует даже воспоминания о тепле, накрыв все вокруг зимней плесенью и колючим инеем.

В тот день Лилиан изводили густой запах жасмина и духота, но она не могла винить в своих волнениях лето. Фиалковой фее не давали покоя тревожные мысли о грядущем свидании с Финваной, монархом, вершившим судьбами Дэйойн Сайд, его подданных.

Среди ирландцев было немало веривших, будто легендарное королевство Туата Де Дананн[2] расположилось близ туманных берегов Пембрукшира, на скалистом островке-призраке, известном морякам под именем Ги-Бресай. Однако большинство жителей Ирландии все же не сомневались, что Туата Де Дананн, в давние времена потерпевшие сокрушительное поражение от милезов,[3] скрылись под землей, а их таинственный двор нашел пристанище в пустотах под холмами ирландских долин.

Так оно и было. Из замка Кнокма король Финвана и королева Оонаг, древние божества Туата Де Дананн, повелевали своими свитами, вершили правосудие и навязывали свои постоянно меняющиеся законы всем сказочным существам, обитавшим в ирландских лесах.

Вот между веток древнего дуба проглянул луч солнца, заскользил по ножкам Лилиан и обласкал ее слух, шепнув по секрету, что король Финвана скачет сюда со своим верным гофмейстером Дианкехтом. Обоим до цели оставалось не больше полумили.

Лилиан поблагодарила луч солнца и тут же начала прихорашиваться, увлажняя лоб каплями росы и всячески стараясь придать своим бледным щекам розовый цвет. Финвана не должен был догадаться, что она утратила веру в себя. Фея обязана была предстать перед ним воздушной, беззаботной и веселой, что никак не отражало ее истинного настроения.

Лилиан странствовала во времени, с радостью пересекая границы между людьми и феями, и уже давно посещала оба мира. Однако сейчас она жалела о том, что стала жертвой подобной двойственности. Хотя только так она могла обратить мечты людей в действительность, поддерживая в них древний дух веры в фей, из-за чего и угодила в ловушку, из которой не видела выхода.

Оба мира ополчились на Лилиан, призвав ее к ответу за то, что она постоянно совала нос в чужие дела.

— Они скачут, они уже здесь! — громко возвестила белка, забравшаяся на макушку дуба.

Чтобы умилостивить монарха, Лилиан сделала все для оживления места предстоящей встречи: уговорила щегла спеть и, когда трели птицы рассеяли сонливость тихого вечера, умолила луч солнца озарить это сумрачное место; упросила колокольчики и анютины глазки распустить юные бутоны и окрасить все вокруг разными цветами.

В мгновение ока Фиалковая фея сотворила обстановку сельской безмятежности. Потом бодро захлопала крылышками и, поднявшись на высоту человеческого роста, развеяла в воздухе нежный золотистый порошок, после чего ветер стих и воцарилось спокойствие.

Лилиан успела все сделать точно к прибытию гостей — двух божеств, статных и белокурых, как все в королевстве Туата Де Дананн.

Финвана и Дианкехт спешились почти одновременно, взяв скакунов под уздцы. Но если Дианкехт сумел удержаться на ногах, то Финвана тяжело плюхнулся на земляной холм. Такая неудача могла раздосадовать не только короля, но и любого, кто считал себя лихим наездником.

Лилиан чуть не рассмеялась, но одернула себя, в то время как какой-то пикси,[4] решив не соблюдать приличий, разразился дерзким хохотом и пропел наполненный грубостью куплет, чуть не сорвав встречу, которую фея задумала провести в спокойном и непринужденном ключе.

Финвана мнит, что он Гермес,

Что ввысь с коня вспорхнул,

Но брюха недюжинный вес

К земле его вернул.[5]

— Ха, ха, ха, ха… — разнесся по лесу неприятный смех пикси.

Финвана побледнел, Лилиан задрожала всем телом, а Дианкехт выхватил меч из ножен.

— Кто дерзнул рассмеяться над своим королем Финваной? — крикнул гофмейстер, пристально вглядываясь в чащу глазами бывалого охотника.

— Верный слуга королевы Оонаг, — отозвался насмешливый голосок.

От своего невезения Лилиан чуть не впала в отчаяние. Лишь одно упоминание об Оонаг, злобной белокурой королеве, могло разозлить Финвану, ее супруга. А уж как взбесится он, если та вдруг узнает о его бесславном падении, ведь тогда королю не избежать насмешек шутов Оонаг до дня празднеств в честь урожая.

— Выходи, трус, не прячься за чужую спину! — крикнул Дианкехт, защищая монарха, на честь которого покусились.

Лилиан заботливо бросилась Финване на помощь, протягивая тому руку.

— Не обращайте внимания, мой повелитель. Это всего лишь дерзкий пикси, который скоро сам обо всем забудет.

Дианкехт принялся помогать королю смахивать землю, испачкавшую ему нос.

— Ваше величество, это трус, не ведающий, что такое уважение. Просто обыкновенный бестолковый пикси.

Однако голос мерзкого пикси отчетливо зазвучал снова, и взгляд Финваны сделался хмурым.

Все глазастые в лесу это увидали,

Все ушастые в воде это услыхали,

Только пикси языкастые это не забудут,

Королевский позор вечно помнить будут!

До скончания веков будут прославлять

Толстого Финвану, дерзнувшего летать![6]

Финвана, не ожидавший подобной наглости, затаил дыхание, втянув свое заметное брюхо. Он сильно растолстел от прожитых лет и пирушек, а в королевстве Туата Де Дананн не прощали уродства.

— Проклятый жалкий шут! — воскликнул разъяренный Дианкехт. — Мой меч укоротит твой язык, я приготовлю его с ядовитыми грибами и преподнесу это блюдо королеве Оонаг, чтобы она тоже отравилась. Даже не сомневайся в этом!

Финвана улыбнулся, полагая, что отомщен.

— Превосходная мысль. Напомни мне о ней на ближайшем пире, который я разделю с королевой, своей супругой, — заявил король, а затем жалобно добавил: — И следи за тем, чтобы я не ел до своего особого распоряжения.

— Слушаюсь, мой повелитель.

— Тебе следовало предостеречь меня раньше.

— Повелитель, я не заметил ничего особенного.

— Вот как? Но из-за живота я почти не вижу своих ног.

— Люди называют живот «бугром счастья».

— Я не человек и лишен счастья.

— Согласен, Ваше величество. Значит, не предлагать вам есть до вашего особого распоряжения?

— Да, до тех пор, пока не исчезнет мой живот, — упорствовал Финвана.

Дианкехт согласно кивнул и добавил:

— Как вам угодно, однако должен напомнить, что от этого у вас будет весьма мрачное настроение.

— Мое настроение не улучшится, пока королева не прекратит издеваться надо мной!

— В этом можете не сомневаться, — согласился Дианкехт, вспоминая язвительные насмешки Оонаг.

Но вдруг король радостно улыбнулся. Он вспомнил, ради чего прискакал на вершину этого холма.

— Я отомщу королеве сторицей. Представляю, как она разозлится, узнав о моей новой страсти. Расскажи мне о ней, Лилиан.

Лилиан до крови искусала губы. С ее уст не слетело ни единого слова.

— Лилиан, ты говорила, что она скачет верхом, как амазонка, способна к языкам, играет на музыкальных инструментах не хуже ангелов, ее волосы напоминают рассвет…

— Верно, Ваше величество, хотя…

— Она овладела хорошими манерами?

Лилиан раздумывала, что ответить.

— Люди учатся медленно.

— Лилиан, и не мечтай о новой отсрочке. Я не стану ждать еще семь лет.

— Однако за эти семь лет ее манеры можно было бы довести до совершенства… — залепетала фея, но не успела договорить.

— Разве можно сравнивать цветущую красоту с увяданием? Девочки из человеческого рода быстро утрачивают свежесть, — прервал ее король.

— Ошибаетесь, Ваше величество. Девушки из рода человеческого ветрены и непредсказуемы. У них кожа гладкая, но крепкие нервы, — спокойно возразила Лилиан.

В разговор вступил Дианкехт:

— Ты хочешь сказать, что не сдержишь данного слова?

Лилиан хотела улыбнуться, но страх сковал черты ее лица.

— Ни в коем случае.

— Ты просишь об отсрочке?

— Пожалуй…

— Отказываешься от своих слов?

— Нет, но…

— В чем же дело?

— Ни в чем.

— Как тебя понимать?

— Мне лишь хочется, чтобы все вышло самым лучшим образом, — ответила Лилиан.

— Мы для этого и явились сюда, дабы убедиться, что все выйдет, как задумано. Все получится лучшим образом? Отвечай! — угрожающе нахмурился Дианкехт.

Лилиан отчаянно закивала.

— Разумеется, все будет именно так.

Дианкехт, глас короля — своего повелителя, старательно причесал челку и заискивающе наклонил голову к Фиалковой фее.

— Дорогая Лилиан, обязанности, которые возложены на тебя последние годы, истекают на следующей неделе. Мы желаем, чтобы все прошло четко и без неожиданностей. Именно так, как задумано. Мы доверяем тебе осуществление страстного желания Финваны и уверены, что не обманемся в своих ожиданиях, но если ты вдруг не сдержишь слова… — гофмейстер откашлялся.

— Сдержу, можете не сомневаться.

— Конечно, ты знаешь, что в противном случае…

— Знаю, знаю.

— Ты не забыла о Черной фее?

Лилиан почувствовала жжение в горле.

— Это случилось по неосторожности.

— Как раз этого мы не хотим допустить. Больше никаких неосторожностей.

Лилиан опустила голову.

— Я поняла.

— Великолепно, — Финвана захлопал в ладоши. — Я сгораю от желания унизить Оонаг, появившись в сопровождении милезы. Королева вряд ли переживет такое оскорбление.

Дианкехт приложил указательный палец к губам, давая королю знак молчать.

— Проявите благоразумие, мой повелитель. Если хотите, чтобы эффект неожиданности остался непременным фактором вашего замысла.

Однако Финвана отнюдь не собирался действовать скрытно.

— Ни в коем случае. Не сомневаюсь, как раз в это мгновение королева Оонаг, сонм ищеек которой успел донести ей о моих намерениях, знает, что ее ждет, и уже готовит мне отмщение.

Лилиан вздрогнула.

— Полагаю, вы помешаете ей.

Финвана пожал плечами.

— Наверное.

Дианкехт догадывался, в сколь затруднительном положении оказалась Фиалковая фея.

— Ваше величество, мы поручили Лилиан трудную задачу…

— Возможно.

Дианкехт в душе оправдывал молчание Лилиан. Самолюбие Финваны не знало границ.

— Знаете, какое из страданий ужаснее всех? — спросил Финвана, предвкушая собственный ответ.

И фея, и гофмейстер понимали, что обязаны сделать вид, будто не знают ответа, дабы дать Финване возможность блеснуть умом.

И король ответил с самым высокопарным видом:

— Заранее знать, какое страдание тебя постигнет, но не иметь возможности предотвратить его. Именно так я заставляю Оонаг страдать каждые семь лет, и в этом и состоит моя месть!

Насмешливые голоса пикси запели хором:

Финвана важен как петух,

Свалился он с седла.

От гнева захватило дух,

Но строит дурака.[7]

Дианкехт уже собирался ответить нелюбезным пикси, но король сделал ему знак молчать.

Не удостоившись ответа, те выдержали паузу и прокричали:

— Долгих лет жизни толстяку Финване, крылатому королю!

Финвана и бровью не повел. Он ловко забрался на коня и одарил Лилиан улыбкой.

— Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Верно, дорогая Лилиан?

Лилиан робко кивнула головой в знак согласия.

— Дианкехт, отныне передаю в твои руки заботы о своем животе. Он мешает мне, когда я скачу верхом.

Лилиан вздрогнула. На долю Дианкехта выпала самая неблагодарная задача, какую прежде ни один король не взваливал на плечи своего гофмейстера. Фее ни за что на свете не хотелось бы оказаться в шкуре Дианкехта. Хотя, если хорошенько прикинуть, она сама попала в не менее отчаянное положение.

Когда оба всадника вдали слились в одну точку, Фиалковая фея снова сделалась крохотной и безутешно разрыдалась.

— Ну, будет тебе. Не плачь, — успокоил ее ласковый голос.

Лилиан подняла глаза и сквозь пелену слез узнала стройный силуэт Пурпурной феи.

— Ах, моя госпожа, мне не сдержать данного слова!

Пурпурная фея улыбнулась.

— Не будем снова совершать ту же ошибку, ладно? — Пурпурная фея повернулась в сторону чащи и не без ехидства произнесла: — Дорогие пикси, мне жаль, что на вашу долю выпало священное поручение стать ищейками Оонаг.

Пурпурная фея щелкнула пальцами и завела непонятную песнь. То было заклинание, отбросившее пикси до самого озера. А оттуда ни один глаз и ни одно ухо не могли ни увидеть обеих фей, ни расслышать, о чем они беседуют.

Когда дамы остались одни, Пурпурная фея сказала:

— Так вот, дорогая Лилиан, еще ничего не потеряно, тем более что еще ничего не началось.

Лилиан думала иначе.

— Моя госпожа, вам хорошо известно, что случилось. Это ужасно, и я чувствую, что не смогу сдержать данного обещания. Как же мне сказать королю правду? Я не смогу доставить ему милезу. Я вам уже все объяснила.

Пурпурная фея молча погладила подругу по головке.

— Когда я три года назад давала слово, то не догадывалась, сколь трудно окажется сдержать его, — расплакалась Лилиан.

— Успокойся, вытри слезы. Я помогу тебе.

— Правда?

— Ясное дело. Мне в голову пришла отличная мысль, которая избавит тебя от всех неприятностей.

— Спасибо, моя госпожа! — воскликнула крохотная Лилиан, целуя руку своей благодетельнице. — Я буду вечно благодарить вас.

— Ты не спросишь, почему я тебе помогаю?

— Почему вы мне помогаете?

Пурпурная фея заключила Лилиан в свои объятия.

— Потому что ты юна, наивна, и у тебя есть то, что мне нужно.

— Что это? — удивилась Лилиан.

— Не хочешь отгадать?

— Никоим образом. Моя госпожа, у меня нет ни малейшего подозрения…

Пурпурная фея снисходительно улыбнулась. Она ничуть не сомневалась, что Лилиан очень юна и простодушна.

Ловушка



Марина

Ловушка

Стоял душный июльский вечер. Душный — не то слово. Вечер подавлял, отравлял настроение, не давал дышать. Так уже лучше, но все же чего-то недостает. Вечер был невыносим, ужасен, лишал надежды.

«Лишал надежды». Это выражение Марине понравилось. Наверное, оно наиболее точно выражало суть ее мучений. Без надежды отчаиваешься и больше ничего не ждешь. Хотя и говорят, что «пока человек живет, остается надежда», было совершенно ясно, что Марине надеяться было не на что. Ее надежда испарилась вместе с жарой, отвращением и бесконечной скукой по вечерам, когда она занималась математикой. И как назло ее звали Мариной. Если ее имя и напоминало о чем-то, помимо математики, то только о море.

Море. Какая ирония судьбы. О существовании моря Марина знала по географическим картам и от своей сестры, которая каждый день плескалась в голубых средиземноморских водах, сражая всех потрясающим загаром. Этим загаром Анхела собиралась похваляться и сейчас, в августе, гуляя по шумным улицам Дублина в обществе самого красивого в мире парня, тайной любви Марины, в то время как ее младшая сестра будет торчать в четырех стенах летней школы для неуспевающих.

Почему у одних всего так много, а у других так мало?

Жизнь несправедлива.

Этим летом Марина даже запаха моря не почувствовала, если не считать ее имени и насмешек. А все потому, что провалилась на экзамене, став пленницей Сан-Фелиу де Льобрегат, городка рядом с Барселоной, куда не заглядывали туристы, где не было отдыхающих и не чувствовалось никакой жизни.

Лето облачалось в липкий и грязный туман, который плыл по улицам и площадям и вынуждал жителей в массовом порядке искать более приятные места.

К концу июля Сан-Фелиу становился городком-призраком. В булочных, аптеках и барах опускали шторы и вывешивали объявления «Закрыто на время летних отпусков», а с платанов от усталости на землю падали высохшие листья и лежали там до сентября, наполняя бульвары печалью, духом уныния и жухлыми красками, совсем как в фильмах о ядерной катастрофе.

На пропитанных зноем улицах не было ни велосипедов, ни лотков с мороженым, не слышалось смеха, который опроверг бы навязчивую идею, что Сан-Фелиу стал жертвой взрыва атомной бомбы.

Городок раскалялся до тридцати трех градусов в тени.

Марина сидела в классе школы «Солбес» перед испещренной цифрами доской и пыталась тешить себя мыслью, что лето — выдумка, большая ложь вроде волхвов и эмансипации женщин. Однако все оказалось не столь просто. Ибо перед ее глазами появилось неопровержимое крылатое доказательство, что за окном действительно в разгаре лето. А это свидетельствовало о том, что в мире полно счастливых людей, которые лакомятся арбузами и плещутся в воде.

Сначала в воздухе послышалось едва уловимое жужжание, а вскоре вслед за ним возникли очертания похожего на малюсенькую тень существа, всей душой радовавшегося лету.

Это был огромный комар. Он кружил вокруг лысины неустрашимого учителя математики, слегка касаясь ее. Учитель заполнял доску формулами, не обращая ни малейшего внимания на жару и посторонние явления.

И тут Марина, единственная ученица с планеты Земля, узрела для себя возможность избавиться от своего маленького ада на час раньше. Для этого было бы достаточно, чтобы комар избрал своей целью ее. Противное насекомое как следует ее укусит, она взвоет от боли, прихлопнет его ладонью и тут же выбежит из класса. Прозвучат слова учителя «Продолжим завтра!», и еще один день заточения останется позади…

Но иллюзорная надежда быстро угасла. Марина мысленно принялась пересчитывать и зачеркивать унылые дни, которые ждали ее впереди. Вычитать и складывать. He так уж плохо у нее дела в математике!

Марина пристально следила за комаром, и хотя не верила в телепатию, сегодня ей не хотелось подвергать свои способности сомнению. Она закрыла глаза и взмолилась, чтобы мерзкий кровопийца сел на лысую голову преподавателя, устроив на ней пиршество.

— Если помножить одну девятую на одну шестую, то получится?..

Ответа не последовало. Марина не была Цезарем или Эйнштейном, ей не по плечу было заниматься несколькими делами сразу. Она не могла одновременно устанавливать телепатический контакт с комаром и перемножать дроби.

— Ты не знаешь ответа?

Замечательный вывод. Вполне достойный учителя математики.

— Дело в том… что сюда… залетел комар, — пробормотала Марина, сомневаясь, стоит ли ей раскрывать все карты.

— Марина, никогда в жизни я не слышал более глупого оправдания. Не можешь придумать что-нибудь получше?

Учитель попал точно в цель. Жизнь несправедлива. Это было совершенно нормальное оправдание. Такое же, как «Извините, меня не было на уроке, потому что скончался мой кот». Если у кого-то умирал кот или в класс залетал комар, это непременно звучало как оправдание, но иногда могло сойти и за полуправду.

И тут комар, отличавшийся немалым коварством, ужалил Марину в руку, в которой она держала ручку.

В жизни Марины бутерброд всегда падал маслом вниз. Анхела, ее сестра, встречалась с красивыми парнями, приносила домой хорошие оценки и сверкала голубыми глазами.

Марина взвыла от боли, дернула ладонью и собиралась проделать все это еще раз.

Она не имела права сказать «Продолжим завтра!», однако не пала духом и намеревалась завершить свое приключение счастливым концом, выкинув очередной фортель.

— Мне очень больно, невозможно терпеть. У меня палец опух!

Лысый математик начал потеть. Может, ему стало жарко или он оказался в трудном положении, не поверив полуправде своей ученицы. Хорошо, если бы учитель почувствовал свою вину и начал обливаться потом.

— Ты не преувеличиваешь?

Конечно, она преувеличивала. Более того, если бы Марина этого не делала, то получился бы мазохизм чистой воды — одновременно отбиваться от комара и заниматься математикой. Подобное уравнение невозможно!

Марина умела присочинять не хуже любых других девочек, которые упражнялись в этом с детства. Но она довела это искусство до совершенства за какой-то год, когда своим крылом ее коснулось отрочество.

Через пару минут Марина выдавила из глаз две крупные слезы, а пока те катились по ее щекам, принялась исторгать из себя самые горестные сдавленные рыдания. Ясное дело, она плакала от злости, однако эта хитрость нисколько не умаляла ее актерских способностей.

Она произвела впечатление.

Лысый математик растерялся, краем глаза взглянул на часы, откашлялся, задумался и, сдаваясь, положил кусок мела, пропитанный потом, на полку доски.

— Ладно, можешь идти… завтра продолжим и…

Едва он успел договорить, как Марина выскочила на улицу. И не одна. К великому ее изумлению, комар оказался тут как тут и закружился над ее головой, намереваясь завершить свой полдник.

«Какой надоедливый!»

Марина принялась вращать руками, точно лопастями вентилятора, но комар не улетал. Он ничего не боялся.

Хотя Марина пару раз чуть его не задела, зануда не отступал.

Марина решила бежать. Однако ее новый крылатый друг не отставал.

По мере того как ноги уносили Марину все дальше от школы, ее голова начинала работать обратно пропорционально расстоянию, избавлялась от чисел, и даже начала соображать. Если хорошенько поразмыслить, лысому было совсем нелегко заставлять Марину сидеть июльскими вечерами перед доской и заполнять ее цифрами.

Пробежав довольно большое расстояние, девушка почувствовала, что комар устает. Ей стало тоскливо. Как-никак, тот ее выручил. А также выходило, что и преподаватели не лишены чисто человеческих чувств, хотя и тщательно скрывают это.

— Марина! Марина!

Марина остановилась, огляделась вокруг, но никого не заметила. Понятное дело, кто же в такой час станет потеть на асфальте! Знакомые ей смертные коротали время на пляже, в бассейне или на диване в столовой с кондиционером.

— Марина…

Сомнений не оставалось. Шепот звучал из другого измерения, возможно, из мира сновидений.

Марина вздрогнула. А что если это голос Патрика, ирландца, о котором она грезила каждую ночь? Парня с влюбленными глазами и сверкающей улыбкой, героя ее тайных фантазий?

— Марина…

Голос напоминал дуновение ветра и звуки флейты, то есть принадлежал женщине. Остановившись, Марина снова огляделась вокруг, но ничего не обнаружила. Девушка даже посмотрела вдаль, прикрыв рукой глаза от солнца, чтобы лучше разглядеть, не возник ли в каком-нибудь окне неясный силуэт.

И снова ничего.

Марина стояла посреди улицы совершенно одна. Вокруг не ощущалось ни малейших признаков жизни — не наблюдалось ни машин, ни прохожих, ни даже полуоткрытого балкона. Так, наверное, выглядел город Нагасаки на следующий день после атомного взрыва.

Если не считать комара.

И вдруг Марина все поняла. Более того, все стало ей настолько ясно, что она схватилась руками за голову.

Девушка сделала это, дабы убедиться, что та на месте, принадлежит ей, и что не чужие, а ее собственные глаза видят этого комара, который вовсе не был комаром, если учесть, что комары не говорят, а также не обладают ни белокурой гривой, ни двумя крохотными ножками со всеми пятью пальчиками.

— Анхеле очень плохо, — отчетливо произнесла не поддающаяся классификации порхающая крошка, которую Марина еще несколько мгновений назад считала комаром.

Марина нелепо распахнула и закрыла рот. Ей хотелось сказать хоть что-то, хотелось ответить, но она не смогла выдавить из себя ни слова. Она видела то, что видела, а видела она девушку размером с половину ногтя мизинца, облаченную в лепесток фиалки.

Девица парила в воздухе на крохотных прозрачных крылышках. В ее ручке сверкал какой-то колючий предмет, тончайшая блестящая иголочка, недавно впившаяся Марине в палец. Вот почему ей показалось, будто ее укусил комар!

Ей не померещилось. Она ничего не придумала.

— Беги, скорее возвращайся домой, — настойчиво твердило видение. — Анхела тебя ждет. Ты слышишь меня?

Ловушка

Но Марина была просто не способна понять слова крошечного существа, парившего в воздухе на расстоянии пяди от ее носа. В ушах у нее жужжало, а еще она чувствовала резкую боль в том месте, где, по ее разумению, у нее находился мозг.

Марине не хватило времени выяснять, перегружены ли ее нейронные контакты или же дифференциал ее рассудка обнаружил неполадку в опознавательной системе прежде, чем взорваться. Серое вещество Марины взбунтовалось, отказалось думать и отключилось.

Девушка зашаталась, открывая и закрывая рот, будто рыба, выброшенная из воды, чувствуя, как слабеют и отказываются ее держать ноги.

Затем она окончательно перестала ощущать нелепую действительность.

Раэйн

Ловушка

Горизонт, обретший красный цвет, предвещал наступление сумерек. Раэйн осторожно поднялся на вершину холма и оттуда принялся разглядывать крепость с шестью круглыми башнями.

Эльф-охотник внимательно изучал неприступные стены. Ему нравилось продумывать стратегию наступления одному, поэтому он пришел на встречу раньше. Раэйн хмурил брови, а его внимательный взгляд снова и снова скользил по прочным, без единой трещины, стенам. Камни в кладке плотно прилегали друг к другу, однако острое зрение эльфа, безгранично превосходившее человеческое, обнаружило кое-что между второй и третьей башнями.

Эльф заметил там нечто вроде трещины, розовой полосы на камне, которая вполне могла оказаться потайной дверью. Его проницательный взгляд становился все напряженней по мере того, как приближавшаяся ночь окутывала все мраком.

Приглядевшись, Раэйн убедился, что в действительности розовая полоса не что иное, как вход.

«Трамбл, старый дружище, ты у меня в руках», — подумал он про себя, пока спускался вниз к лесу и снова оказался среди теней, служивших ему надежным укрытием.

Раэйн не останавливался перед трудностями. Будучи по природе отважным ночным охотником, он радовался опасностям и облизывался при мысли, что скоро грянет незабываемый бой. Трамбл был хитер. О силах Изумрудного дракона ходили легенды, и мало кто, почти никто, не осмеливался сразиться с ним из-за добычи, которую дракон столь ревностно охранял.

Раэйн облачился в кольчугу, застегнул кожаный пояс, надел мягкие сапоги из кожи лани, в его руке сверкнуло кольцо, которым эльф завладел в мифической битве против Реслофа. Он был едва заметен среди корней столетнего тисового дерева, благодаря плащу из саргума, который захватил во время последнего набега. В нем Раэйн сливался с окружающей природой и оставался незаметным.

Однако кто-то все же заметил его, ибо неожиданно ветвь тисового дерева, находившегося за его спиной, поразил смертоносный залп. Эльф оказался на волосок от смерти. Он тут же бросился на землю и накрыл голову капюшоном. Теперь Раэйн стал совершенно невидимым и, учитывая то обстоятельство, что враг не отличался большой меткостью, мог считать себя в безопасности.

Через некоторое время послышался шум, легкий треск ветвей, но этого было достаточно, чтобы Раэйн насторожился, замер и затаил дыхание. Эльф торжествующе улыбнулся, его рука вслепую нащупала рукоятку кинжала. Он безошибочно определил, что к нему приближается гном.[8]

Разин действовал с осторожностью, свойственной ночным эльфам, хотя не мог подавить отвращения при мысли, что где-то рядом находится этот невыносимый хвастун с короткими ногами и длинными ушами. Эльф не сомневался, что это именно так. Одним прыжком он оказался на спине гнома, крепко прижал его плечи и руки к земле и приставил к его горлу кинжал.

— Замри, Мириор!

Мириор засопел и попытался вырваться, стараясь перевернуться, но кинжал вонзился ему в плоть, и он вскрикнул от боли.

— Что ты делаешь? Отпусти меня!

Раэйн не собирался этого делать.

— Ты хотел прикончить меня, но промахнулся.

— Раэйн, отпусти меня, иначе ты дорого заплатишь.

— Не отпущу, пока не сознаешься, что ты хотел убить меня.

— Я?

— Вот эта ветка, я покажу ее всем.

Мириор обмяк. Гном думал. Искал пристойный выход из создавшегося положения.

— Ну, вот еще! И ты решил, что я метил в тебя? Я просто упражнялся.

Раэйну были хорошо известны хитрости трусливых колдунов.

— Ты знал, что это я.

Мириор ответил ему презрительной ухмылкой:

— Будет тебе, Раэйн. Я сожалею. Я принял тебя за жабу.

В его визгливом голосе прозвучало притворное участие. Гном считал себя очень умным, но Раэйна никогда не смешили его шутки. Возможно, именно поэтому они недолюбливали друг друга, хотя сражались на одной стороне.

Гном покушался на его жизнь? Следует ли донести на него? Разве это не равносильно объявлению войны? Раэйн не знал, как поступить.

Вдруг оба застыли, заслышав знакомые шаги. Шаги были легкими, интригующими, вызывали беспокойство. Раэйн кокетливо пригладил волосы, следя за колдуньей. Та в свою очередь откашлялась, подходя ближе.

Это была волшебница Тана, существо из рода людского, с кошачьими глазами, в отличие от Мириора обладавшая превосходным чувством юмора и голосом, которому умела придавать необходимое звучание.

— Занимаетесь грабежом? — заметила она с легким упреком и заразительно улыбнулась. — Ясное дело… — Ей удалось смутить обоих. — Я вас заметила. Вы затаились, подстерегая жертву… и я решила: дай-ка загляну в их охотничьи угодья.

Раэйн хотел улыбнуться, но это далось ему с трудом. Эльф был робким, а Тана так ему нравилась, что он не осмеливался открыть рта, дабы не сморозить какую-нибудь глупость.

К счастью, на сцене появился еще один персонаж. Он встал между ними, размахивая топором, рассеяв на пылинки неприязнь между Раэйном и Мириором.

— Привет, друзья! Падаю к твоим ногам, дорогая Тана. Вы думали, что избавились от меня?

Его оглушительный смех говорил о том, что это настоящий воин.

— Карлик[9] Варлик не отступит, тем более перед старым драконом Трамблом. Идем к нему, мое терпение на исходе.

Искренность Варлика была заразительна, и Раэйн почувствовал, как в воздухе тает напряженность. Если рядом Варлик, то, сражаясь плечом к плечу, они легко добьются успеха.

А остальные все прибывали и прибывали, и вскоре в лесу повсюду звучали приветствия и пароли. Наконец Херхес, вождь и эльф-жрец, увешанный драгоценностями, перчатками и кольцами, созвал всех вместе, чтобы изложить свой план.

— У нас хороший состав боевых сил. Я верю в нашу ловкость, энергию разведчиков и изобретательность охотников.

Раэйн слушал его с восторгом. Херхес был самым закаленным и умел покорять сердца. Он никогда не сомневался в правоте собственных решений и обладал редкой способностью воодушевлять свое войско.

— С Трамблом справиться будет нелегко. Нам понадобится уйма волшебных сил, немалая изворотливость и все ваше оружие.

Завороженные энтузиазмом Херхеса, все подняли свои мечи, топоры, дубинки, луки, арбалеты и бурно приветствовали его.

Херхес продолжил свою торжественную речь:

— Имейте в виду, старый дракон Трамбл чрезвычайно опасен в близком бою. Своим дыханием он может в мгновение ока стереть нас с лица земли. Будьте начеку и, прежде всего, остерегайтесь его нападения с тыла и свойственной ему тактики «выжженной земли».



Раэйн трепетал от волнения. Такое всегда случалось с ним накануне битвы. Близость опасности придавала ему сил.

Херхес оглядел каждого из воинов, как опытный генерал, проверяющий боеготовность своей армии.

— Нам придется разрушить стену в самом слабом ее месте.

Тут Раэйн его прервал. Эльф понял, что настал его час, краем глаза взглянул на Тану и почувствовал, как дрогнули его голосовые связки, когда он произнес:

— Этого не потребуется. Там есть потайная дверь.

Эльф привлек к себе все взоры, глаза гнома впились в него, точно острые лезвия, а темные очи Таны взглянули ласково.

Однако Херхес позволил себе усомниться в его словах.

— Ты это точно знаешь?

— Конечно! — гордо воскликнул Раэйн.

— Ты нам покажешь, где это?

Раэйн ступил на тропинку, примыкавшую к опушке, натянул лук и выпустил стрелу. Та бесшумно взвилась в ночное небо и воткнулась в желобок ровно в том месте, где в стене угадывалось отверстие.

Колдунья присвистнула при виде такой меткости.

— Невероятно!

Раэйн загордился, что еще больше раздосадовало Мириора. Херхес, наоборот, пришел в восторг и без промедления отдал приказ.

— Вперед!

Однако гном не согласился с ним, и все услышали, как он принялся что-то бормотать себе под нос, пытаясь внести раздор в ряды воинов.

— Это лишь видимость. Дверь вполне может оказаться ловушкой старого Трамбла.

Услышав это, Раэйн прикусил язык, чтобы не ответить колдуну слишком резко, а тот, набравшись смелости, продолжал плести свои грязные интриги.

— Как бы все не обернулось так, как при штурме темницы Сербрун. Мы можем нарваться на засаду.

Радостные вопли карлика Варлика лишили Мириора возможности сыграть главную роль.

— Да, это она самая! Та, что нам нужна!

Карлик Варлик ударил по двери булавой, но не смог сдвинуть ее с места ни на йоту. Тана сделала знак, чтобы он отошел в сторону, и открыла запоры с помощью волшебства, запустив в дверь огненным шаром.

Ржавые петли заскрипели, и старая каменная дверь медленно отворилась.

Эльфы, люди, карлики, гномы и воины из драэйнов — все вместе — налегли на нее, и дверь поддалась.

Перед ними открылась темная дорожка, огибавшая оружейный дворик крепости и уходившая в глубь земли. Не исключено, что она вела в подземную пещеру, где затаился Трамбл.

— Молодец, Раэйн, — с нескрываемым восторгом захлопал в ладоши Херхес. — Разведчики, вперед!

Два воина из драэйнов, не знавшие страха, углубились на несколько метров на территорию противника и вскоре сообщили предводителю, что нападавших не подстерегает никакая опасность, кроме преграды в виде заполненного водой рва, который придется форсировать.

Преодолеть ров было совсем непросто. Необходимо было нырнуть в подземную пещеру, а потом снова вынырнуть на поверхность. Но без волшебства невозможно было выдержать под водой столь долго. Задачу снабжения ныряльщиков воздухом должны были взять на себя колдуны.

Раэйн был одним из последних. Он ждал помощи Таны, но кто-то настоял на том, чтобы она пошла с остальными, и таким непостижимым образом ответственность за него пала на гнома Мириора.

Херхес распорядился, без всякого внимания к сложившимся между ними напряженным отношениям:

— Мириор, будешь обеспечивать Раэйна воздухом!

До того как броситься в воду, Раэйн перехватил улыбку гнома и ощутил опасность. Сработала интуиция?

Сначала Раэйн легко плыл под водой, но вдруг почувствовал, что все идет не так.

Эльф проплыл уже половину расстояния, когда неожиданно ощутил ужасную боль в груди. Он не мог дышать. Волшебство колдуна не действовало. От отчаяния эльф устремился к поверхности воды, однако очутился в подземной пещере, где царил мрак, и уперся головой в потолок.

Пещера сужалась. Оставались лишь две возможности: плыть вперед или умереть.

Раэйн не поддался страху. Это привело бы его к гибели. Стараясь не задумываться, он через силу равномерно работал руками и ногами, пока его сердце едва закачивало кровь в заполненные водой легкие.

Эльф исчерпал почти все силы, когда вдали заметил слабый луч света. Он судорожно ухватился за последнюю надежду, и в это самое мгновение почувствовал, как силы его покидают, а сердце медленно останавливается. Раэйн умирал. Еще несколько мгновений — и жизнь окончательно покинет его.

Эльф напряг волю, заставляя себя плыть вперед.

Когда Тана, встревожившись его отсутствием, чудом отправила ему спасительный глоток воздуха, Раэйна точно молнией поразило.

Он открыл глаза, не веря, что остался жив. Невыносимая боль резко прекратилась, он мог дышать и легко двигался. В его голову тут же пришла мысль, что гном Мириор снова попытался убить его, за что обязательно поплатится.

Однако гном опередил Раэйна. Выйдя на берег чуть раньше, он протянул ему руку, опустил голову и с печалью в голосе прошептал:

— Очень сожалею, я не рассчитал… — и добавил тоном, которому придал шутливый оттенок: — Это случилось потому, что ты очень похож на жабу.

Раэйн знал, что Мириор лжет, но если бы он решился обвинить гнома в попытке лишить его жизни, никто бы ему не поверил. Какими соображениями мог руководствоваться тот, пытаясь избавиться от своего товарища-эльфа за несколько минут до сражения? Ясно, что никакими!

Поэтому Раэйн взял протянутую руку, но процедил сквозь зубы:

— Я чуть не погиб.

В тот же миг между ними возникла Тана, озабоченно заявив:

— Я сразу догадалась, что ты не можешь задержаться так надолго, ты же плаваешь лучше всех!

Раэйн почувствовал, как к его горлу подступил комок. Тана волновалась за него, признав, что он самый быстрый и ловкий эльф. И словно под влиянием слов колдуньи, что-то растворило яд, двигавший его рукой, тянувшейся к рукоятке кинжала.

Даже в словах, вырвавшихся из уст эльфа, не прозвучало ненависти:

— Если бы не Тана, я бы был уже мертв. Тана, я обязан тебе жизнью.

Раэйн понимал, что подобный долг платежом красен. Он, точно тень, последует за колдуньей, оберегая ее. Хотя и жалел, что обязан этим Мириору.

Вдруг от страшного рыка, исторгшегося из глубин земли, у них кровь застыла в жилах. Изумрудный дракон подал голос.

Это был боевой клич Трамбла, бродившего по туннелям в надежде перехватить героев до того, как им удастся расправиться с его стражей.

Херхес почувствовал опасность и тут же стал отдавать приказания:

— Вы, Варлик, Мириор, Тана и Раэйн, пойдете по левому туннелю!

Раэйн проклял свое невезение. Он и Тана всегда сражались вместе, а теперь Херхес вынуждает его отправиться вместе с Мириором в надежде на то, что узы солидарности умножат их силы в ближнем бою.

Херхес хороший командир, но он ошибается.

Они шли на ощупь, опасаясь каждого поворота, полагаясь на волю судьбы и повинуясь чутью, которое вело их, стараясь действовать осторожно.

Раэйн стремился, чтобы его тень слилась с изящными очертаниями тени Таны. Так он чувствовал себя ближе к ней и верил, что Тана в безопасности. Однако, несмотря на все предосторожности, Трамбл легко их обнаружил. Встречи с ним было не избежать.

Дракон приближался, температура в пещере изменилась, заполнившись липким жаром. Камни запылали, и воинам нельзя было прикасаться друг к другу, ибо физический контакт мог вызвать ожоги.

— Рассредоточиться! — крикнул карлик Варлик.

Как настоящий воин, он находился на передовой линии боя, а поскольку выполнял функцию разведчика, то ничего удивительного не было в том, что карлик обнаружил дракона раньше других.

Тана приготовила копье изо льда, а Раэйн натянул арбалет. Никто из трех воинов не обратил внимания на гнома. Более того, они не смогли определить, идет ли тот вместе с ними или исчез в одном из запутанных лабиринтов пещеры.

Неожиданно перед ними возник Трамбл, совершив быстрый маневр, который было трудно ожидать от столь огромного и тяжелого дракона. Гигантское изумрудное чудовище встало на задние лапы и извергло ослепляющую струю огня, которая опалила сапоги Раэйна. Этим дракон лишь намекнул, какой мощью обладает.

Красота и мощь Трамбла на мгновение внесли сумятицу в ряды воинов, протиравших глаза, чтобы отогнать страшное видение.

Раэйн понял, что маневр дракона преследует цель отвлечь их.

— Не смотрите ему в глаза!

Эти слова прозвучали вовремя. Карлик уже стал поддаваться чарам, но тут же мгновенно пришел в себя, вступив с гигантским чудовищем в открытый бой.

Тем временем стрелы Раэйна и ледовое копье Таны погрузились в плоть дракона, и тот взвыл от боли.

Трамбл как противник был ужасен и непобедим. Самое яростное сражение не утомляло его. Он не боялся ни битвы, ни усталости и был готов доказать, что все ходившие о нем легенды сущая правда.

Раэйн заметил, что даже устав, он не утратил способность метко выпускать стрелы. Но постепенно силы начали изменять ему.

— Мне не достает волшебных сил! — сказал он, обращаясь к колдунье Тане.

Подруга протянула ему магический драгоценный камень, который эльф принял как величайшую ценность. Камень был пропитан волшебными силами Таны, ароматом ее нежного тела. Возможно, все это придало Раэйну новых сил, и он возобновил сражение.

— Смотрите! — воскликнула Тана взволнованно. — Варлик долго не выдержит!

Она была права. Доспехи храброго карлика, всегда сражавшегося в первых рядах, слишком долго подвергались ударам чудовища.

— Мощь дракона превосходит его силы!

В группе воинов не оказалось никого, кто бы мог заменить Варлика. Да и распылять силы было неразумно. Необходимо было подкрепление.

Тана взмолилась, обратившись к Раэйну:

— Направь гнев дракона на меня!

Такой способностью обладали лишь эльфы-охотники. Только Раэйн мог перевести гнев дракона на любого, кроме Варлика. Однако прежде следовало убедиться, сможет ли Тана выдержать нападение Трамбла. Вряд ли ей это удастся, ведь она находится от него слишком близко. Трамбл расправится с ней одним ударом.

— Отойди назад! — крикнул эльф Тане.

Колдунья хотела отступить, но столкнулась с кем-то. С гномом, который прятался за их спинами.

— Отойди, Мириор! — приказал ему Раэйн.

Разумеется, Мириор не отступил ни на пядь, не обратив внимания ни на действия своих товарищей, ни на приказ Раэйна.

— Ты сражаешься против дракона или против нас? — процедил взбешенный Раэйн.

— Действуй же! Перенаправь его гнев, иначе Варлик погибнет! — молила Тана, боясь потерять друга.

Положение Варлика становилось отчаянным. Краем глаза Раэйн заметил стоявшего в стороне труса Мириора и решил обратить гнев чудовища на гнома, чтобы заставить того принять хотя бы какое-то участие в сражении.

— Что ты делаешь? — воскликнула Тана, заметив, в какую сторону эльф вытянул руку. — Ты погубишь его!

Но Раэйн уже все сделал. Он обратил гнев дракона на Мириора. Пусть он поступил несправедливо, ибо гном был самым слабым среди воинов, но Раэйн не хотел, чтобы Тана хоть чуточку пострадала.

Ловушка

Гном Мириор завопил от страха. Дракон забыл обо всех остальных. Вся его ярость обрушилась на коротконогого и длинноухого труса, не желавшего ничем рисковать.

Одним великолепным прыжком старый дракон уклонился от удара карлика, вдруг разъярившись еще больше, и перемахнул через Тану и Раэйна, даже не коснувшись их.

Избрав своей целью гнома, чудовище без колебаний устремилось к нему, впившись в колдуна огненным взором и готовясь вонзить когтистые лапы в плоть безумца, донельзя раскалившего его гнев.

— Нет! — воскликнула волшебница Тана.

— Раэйн, сделай же что-нибудь! — взмолился карлик Варлик.

Раэйн знал, что Мириор обязательно погибнет. Только он мог спасти его.

Перед эльфом стояла трудная задача.

Херхес не разрешит ему сражаться рядом с собой, если узнает, что Раэйн погубил гнома намеренно. Тана, которая терпеть не могла несправедливости, обязательно поймет, что смерть Мириора была именно таковой — преднамеренной и несправедливой. А Варлик столь честен, что наверняка сам готов отдать свою жизнь за Мириора…

Все начнут упрекать Раэйна и оспаривать его решение, хотя и правильное, но оно сделает из Мириора мученика, а самого эльфа все сочтут убийцей. Что ж, придется спасать этого труса и предателя, несмотря ни на что. Он так и поступит. Но, но…

— Что случилось?

Мышь перестала работать, клавиатура тоже. Тело Раэйна замерло и совсем перестало реагировать на движения его рук.

«Связи нет! Прерван контакт с Интернетом!»

Нет, такого не может быть! Только не сейчас! Его исключат из рядов воинов, сочтя предателем! Друзья погибнут без него! Он не сможет защитить Тану! Как только дракон расправится с Мириором, он тут же покончит с ней и Варликом.

Никто ему не поверит!

Ловушка

Марина

Хотя брусчатка тротуара была невыносимо жесткой, Марине показалось, будто она лежит под солнцем на песчаном пляже рядом с Патриком. Она видела бицепсы, трицепсы, квадрицепсы и все остальные «ицепсы» ирландца, который не выпускал ее из своих объятий, склоняясь все ближе и ближе…

— Марина! Марина!

Голос принадлежал мужчине, к тому же молодому, и эти два обстоятельства, взятые вместе и по отдельности, тут же оказали воздействие на нейроны Марины, которые уже успели восстановиться и вызвали на ее губах идиотскую улыбку.

Патрик разговаривал с ней, находясь почти рядом, она чувствовала на своем лице его горячее дыхание. Ирландец, самый неотразимый парень в мире, собирался ее поцеловать.

Марина открыла глаза и тут же снова закрыла их. Нет, это был не Патрик. Она лежала в объятиях Энди, тоже симпатичного парня и тоже недоступного, или, точнее, она не знала — столь же он недоступен, как и Патрик.

— Марина, очнись.

Девушка почувствовала, как ее ударили по щеке. Что-то подсказало ей, что это настоящая оплеуха, потому что щека заболела. Неужели Энди способен на подобное?

Сомнений не было, стоял летний день, и солнце, видно, пекло так сильно, что действительность утратила обычные измерения, в связи с чем в воздухе откуда-то возникли говорящие комары и неотразимые парни, которые обнимали ее и не скупились на пощечины. А вдруг она умерла? Скорее всего, так оно и есть!

Перегревшаяся машина дала газ у светофора и оставила после себя шлейф черного густого дыма — чистого яда, от которого Марина закашлялась.

Раз она кашляет, значит существует.

Марина открыла глаза, и, действительно, Энди был рядом и помогал ей встать, совершенно не интересуясь, почему она в полной отключке лежит на земле под палящим солнцем, точно во всем мире для него не было более привычного занятия, чем подбирать валяющихся на земле девушек.

Его вопрос прозвучал совсем не к месту:

— Ты сестра Анхелы? Ты не знаешь, где она?

Лучшего оскорбления было не придумать.

«Анхела, Анхела, Анхела. Все время Анхела».

Можно подумать, что без нее никак не обойтись!

Ему, что, в голову пришло только то, что она лишь СЕСТРА АНХЕЛЫ?

Марина часто ощущала, что ее принимают за кого-то другого. Будто после славного рождения ее восхитительной старшей сестры произошла генетическая катастрофа, и, появившись на свет, Марина стала чем-то вроде козла отпущения, ручной собачонки или ходячей игрушки.

Существом , не дававшим Анхеле скучать, существом , которое прелестная Анхела могла дергать за волосы и переодевать в лягушку.

С этого события уже минуло четырнадцать лет, а многие их дяди, тети и кузены даже не подозревали, что Марина существует, поскольку ее имени не значилось на почтовом ящике их дома, а ее фотография отсутствовала в столовой на полке буфета.

Марина не блистала нарядами, не отличалась красотой и умом, не являлась гордостью семейства. Все это досталось одной Анхеле. Марина была лишней. Вторая дочь в семье смиренно прожила четырнадцать лет в безвестности, лишь отвечая утвердительно на ненавистный вопрос: «Ты — сестра Анхелы?»

Их родство угадывали лишь по фамилии, и угадавшие, удостоив Марину сочувственным взглядом, шептали: «Вы не очень-то похожи», что в переводе означало: «Бедняжка, она не вышла ростом и красотой, из нее получился гадкий утенок». И вроде бы были правы.

Вся беда Марины заключалась в том, что это считалось непреложной истиной. Марина могла бы работать учительницей, быть просто хорошей тетей, болтливой подругой или торговать дынями… а ей всего лишь хотелось быть такой, как Анхела. Тут даже спорить нечего.

Потому что Анхела в свои шестнадцать лет была самим совершенством.

Эта несравненная блондинка с потрясающими голубыми глазами была к тому же умной, симпатичной, ответственной, влюбчивой и очаровательной. Анхела могла одинаково ловко обращаться с компьютерной программой «Windows», играть на скрипке, губной гармонике или в теннис. Для нее не имело значения, чем заниматься.

Анхела была несравненна, но она же являлась причиной злоключений, которые волей судьбы выпали на долю ее младшей сестры. Анхела была ангелом в царстве смертных, а Марину всегда звали и будут звать «этой» или «СЕСТРОЙ Анхелы».

— Ты что-нибудь знаешь или нет? Я договорился с ней встретиться в четыре, а она не пришла, и ее мобильный молчит.

Марина все хорошо слышала, однако совсем ничего не соображала. Ее неожиданно охватило чувство вины. И дело было в том, что как раз этим самым утром она подумала, как было бы хорошо (она это лишь вообразила), если бы ее сестра Анхела исчезла с лица земли естественным образом, по возможности, без всякого насилия. К примеру, чтобы ее похитили марсиане.

Это случилось после того, как их мать долго и скучно сравнивала свалку в шкафу Марины с безупречным порядком в шкафу Анхелы. Тогда Марине на мгновение пришло в голову, что ее беспорядок, возможно, стал бы порядком, если бы не Анхела. Тогда бы у их матери не было примера для сравнения. Тогда бы она не представляла себе, какой порядок доступен подростку, и явно бы приняла незначительный Маринин беспорядок за самый большой порядок, на какой способен ребенок в четырнадцать лет. Безо всякого сравнения. Без примеров. Без компаса.

То есть, если бы не было Анхелы.

И поскольку одно было связано с другим, Марина подумала, что ее сестра Анхела была бы идеальным кандидатом для того, чтобы марсиане, не задумываясь, похитили ее и увезли с собой на Марс, если бы те существовали и занимались изучением человеческого рода.

Их выбор определили бы красота и привлекательность Анхелы.

Разумеется, ей бы понравилась их планета.

Анхела подметала бы их кратеры, радовала их вечерами, играя на скрипке, и дружила со всеми. И все закончилось бы тем, что марсиане стали чувствовать себя несчастными, жалкими и уродливыми карликами, лишенными каких-либо достоинств.

Совершенство порождает непонимание.

В этом заключалась проблема, усугубленная чувством вины Марины.

Анхела была столь безупречна, что ни за что в жизни не пропустила бы свидания, не предупредив об этом, и ни в коем случае просто так не стала бы не брать трубку. И уж, конечно же, не пропустила встречу с Энди и не отключила мобильник, зная, — ибо она всегда все знала и все рассчитывала наперед, — что тот обязательно позвонит.

Оставались две возможности: либо Анхела распалась на мелкие кусочки, либо и вправду играла на скрипке перед марсианами.

— Марина, иди домой. Случилась беда!

Вот и третья возможность. Беда. Только крупная беда могла вынудить Анхелу пренебречь своими обязательствами. Хотя, как это ни любопытно, голос, сообщивший об этой третьей возможности, принадлежал не Энди.

Марина подняла глаза к небу и снова увидела «ее». «Она» была здесь, паря в воздухе на своих крохотных крылышках.

Хорошо присмотревшись, Марина заметила вздернутый носик, заостренные ушки и лукавые глазки фиолетового оттенка.

«Она» была похожа на одну из тех фей, которые украшали ее книгу детских сказок. Неужели ей мерещится?

Марина смотрела то на Энди, то на фею, пока Энди не нахмурился.

— Ты можешь не смотреть на меня так? И ты зря стараешься!

Энди произносил эти непроходимые глупости со столь серьезным видом, какой ей даже во сне не мог присниться. Это был настоящий Энди. И этот Энди стоял рядом с ней, из чего можно было сделать вывод, что фея тоже настоящая.

— Давай, Марина, иди же, — торопила ее фея.

Марине ничего не оставалось, как признать, что она ее видит и слышит. К счастью, у нее были свидетели.

— Ты ее слышал?

Энди не притворялся, когда распахнул глаза и нахмурил брови.

— Кого я слышал?

Марина показала на фею — та как раз летала вокруг них с насмешливой ухмылкой на лице.

— Ту… которая порхает.

Энди смотрел сквозь фею и, конечно же, заметил ее, но притворялся с поразительной непринужденностью.

— Кто порхает?

Марина занервничала. Да нет же, он должен ее видеть!

Мнимая фея вступила в разговор:

— Он меня не видит и не слышит.

Однако Марина уже не понимала, что происходит.

— А ты помолчи!

Энди прервал ее:

— Если ты сестра Анхелы, это еще не дает тебе права затыкать мне рот!

Марина оправдывалась, как могла.

— Извини, я разговаривала не с тобой. Я разговаривала с ней. Она ведь фея, правда?

Энди упер руки в бока и сделал шаг вперед. Марина на всякий случай сделала шаг назад.

— Ты издеваешься надо мной? — с дерзкой ухмылкой буркнул парень.

Фея, вышедшая из себя, опустилась Энди на нос.

Марина и ахнуть не успела, как трусливый крик нарушил ленивую тишину летнего вечера.

— Ай, ай, ай! Мой нос!!! Комар!!! Какая мерзость!

Марина смотрела открыв рот и не смея возразить.

Более того, она этому обрадовалась и, воспользовавшись невезением Энди, бросилась бежать. Ее жизнь стала вечным марафоном.

Мчась домой, девушка невольно заговорщически подмигнула своей новой летающей подруге и, тяжело пыхтя, спросила:

— Ты фея?

Ответ можно было предвидеть:

— Конечно же, я фея.

Цицерон

Ловушка

Точно водяной смерч Цицерон ворвался в кабинет отца, пытаясь обнаружить причину катастрофы, и тут же заметил в его руках улику. Эрнесто специально отключил модем, объявив сыну бойкот. К тому же отец был не один. Рядом с ним стояла Леонора, мать Цицерона.

— Подключи его! Подключи его сию же минуту! Речь идет о жизни и смерти! — закричал Цицерон. Он думал о Мириоре и о том, что у того почти нет шансов выстоять перед драконом.

Однако отец резким жестом остановил сына.

— Нам с Леонорой надо с тобой поговорить!

Цицерон вздрогнул. Как могли родители хладнокровно навязывать ему очередную ненавистную семейную сцену в тот момент, когда его друзья сражаются не на жизнь, а на смерть?

— Сейчас не могу, в другой раз. Пожалуйста, подключи модем. Мириор, наверное, уже мертв!

Леонора поднесла руки к лицу, точно стыдясь того, что сказал сын.

— Вот видишь? — с огорчением заметила она. — Об этом я и говорила!

Эрнесто откашлялся и улыбнулся.

Ни кашель, ни улыбка отца не предвещали ничего хорошего. Точнее, кашель предвещал, что он собирается произнести скучную и утомительную проповедь, а улыбка говорила о том, что он считает себя самым добрым на свете человеком, готовым осветить путь неучам и приобщить их к правде. Как это было противно!

— Садись и устраивайся удобнее. Давай пообщаемся…

И одновременно, опровергая свои слова, не дождавшись, пока сын расположится удобнее, отец начал свой монолог:

— Какое-то время назад мы с Леонорой заметили, что ты ведешь себя не совсем адекватно. Надолго запираешься в своей комнате, не гуляешь с друзьями, почти не разговариваешь с нами, а целыми днями и ночами сидишь, подключившись к какой-то игре, которая поглощает все твои мысли. Цицерон, так больше продолжаться не может…

Чего еще можно было ожидать от родителей, которые при крещении дали ему такое имя?

— Не называйте меня Цицероном! — посмел возразить он, бросая вызов этому потоку слов.

Цицерон сделал это, потому что был крайне раздражен. Ему не следовало вести себя подобным образом, но слова уже слетели с его уст, хотя он тут же пожалел об этом. Ведь они были без ума от этого помпезного имени.

— Это твое имя, оно настоящее, зафиксировано в твоем свидетельстве о рождении, оно устанавливает твою личность, и мы выбрали его, мечтая о том…

— Мы тебе уже объясняли, что Марк Туллий Цицерон — великий римский политик, философ и оратор…

— Нам бы хотелось, чтобы ты был столь же смелым, как он в своих «Катилинариях» и «Филиппиках»…[10]

— Вспомни его изречение: «Истину искажает как неправда, так и обман».

— И не забывай, что твой язык говорит о твоем уме. Слово сделает тебя свободным!

Все это произносилось с нарочитым, но искренним пафосом.

Цицерон с детства привык к скучным цитатам и умозаключениям, которыми пичкали его родители. Уже много лет он знал, что Эрнесто и Леонора странные люди. Он обнаружил это не без удивления, узнав, что его друзья называют своих родителей папами и мамами, слушают эстрадные песни и верят, что Цицерон — центральный нападающий команды «Бока Хуниор».

Сначала Цицерон подумал, что это родители его друзей странны. Затем, следуя здравому смыслу, пришел к выводу, что странно ведут себя Эрнесто и Леонора, как они сами просили его себя называть, чтобы их сын чувствовал себя ближе к своему настоящему «я», а не разыгрывал выдуманные роли.

Уже несколько месяцев как они перешли в решительное наступление, неустанно придираясь к нему.

Цицерон избегал родителей и встреч с ними, во время которых Эрнесто и Леонора говорили, говорили и говорили, упиваясь собственным красноречием и подогревая себя надеждой, будто сын следит за ходом их мыслей и разделяет их взгляды.

Цицерон нервничал. Юноша оказался полностью во власти родителей, ибо они держали в своих руках пуповину от мира, в котором он, по существу, жил: кабель от его компьютера. И, чтобы владеть им, ему приходилось переносить множество испытаний. К примеру, слушать, что они говорят.

И все же он терпеть не мог, когда его называли Цицероном. Это имя было непроизносимым, смешным и высокопарным. Точка.

И как только его родители не понимали, что назвав его подобным образом, они сыграли с сыном злую шутку, ведь такое имя стало причиной постоянных подколов и издевательств? Они сделали из него посмешище еще до того, как он пошел в школу!

А как раз в это мгновение Мириор, наверное, уже погиб. Хуже того, Тана и Варлик одни не устоят перед натиском Трамбла и тоже погибнут!

Цицерон впал в полное отчаяние.

— Наверное, Мириор уже погиб, и скоро погибнут Тана и Варлик!

Эрнесто ухватился за соломинку, которую ему преподнесли на блюдечке.

— Это кто такие?

У Цицерона появились две возможности: обмануть родителей или открыть все карты. Учитывая обстоятельство, что Эрнесто и Леонора отличались подозрительностью, обман сам по себе стал бы достаточным поводом, чтобы вооружить их аргументами на всю жизнь. Поэтому намного лучше, в тысячу раз было лучше сказать правду и изобретательно отстаивать ее.

— Мириор — гном-колдун. Тана — девушка-колдунья, а Варлик — карлик-воин. Их силы не безграничны.

Наступила гнетущая тишина.

— Полагаю… они твои друзья, — Леонора пыталась разрядить обстановку.

Однако Цицерон вспомнил, что причиной подобной ситуации стали его родители, и решил все драматизировать.

— Они были моими друзьями еще пять минут назад! Но… по вашей вине они клянут меня на чем свет стоит за то, что я бросил их в беде.

Эрнесто прервал его и заговорил, чеканя фразу по слогам, будто его разум засорился:

— Ты не бросил их! Я отключил твой модем и вернул тебя к действительности! Дошло до тебя? Твои друзья не существуют, того, другого мира нет, есть только этот мир, в котором мы сейчас живем — Леонора, ты и я.

Свою тираду отец подкрепил жестом. Окажись в его руке кусок мела, он нарисовал бы оба мира, настоящий и воображаемый, и перечеркнул бы воображаемый мир огромным крестом, а внизу подписал бы НЕСУЩЕСТВУЮЩИЙ.

Цицерон сжал кулаки.

«Фантастика! Отец в очередной раз изобрел глупую теорию и облек ее в слова с привычной для себя невыносимой нравоучительностью, уже восторгаясь собственным открытием. „Какой я умный“, — видно, твердил мысленно… А вдруг отец даже вздумает написать об этом книгу? Как это отвратительно!»

Леонора страдала. Возможно, она не была согласна с методами Эрнесто.

И Цицерон как хороший стратег решил воспользоваться этой трещиной и разъединить их.

— Леонора, прошу, мне нужна всего лишь одна минута. Я ведь знаю, что это игра, но не могу же я оставить их в беде. Вы же учили меня быть верным узам товарищества, разве не так?

Леонора не попалась на эту удочку.

— Эрнесто хочет сказать, что игра — это не действительность, твои друзья не погибнут, и ничего не случится. Даже если тебе кажется, что эти приключения захватывают дух.

Цицерон прищелкнул языком.

— Ничего подобного! Расскажите это Херхесу. Если Мириор, Тана и Варлик погибнут, Херхес сочтет меня предателем и выгонит из своего отряда.

— Херхес?

Эрнесто и Леонора недоуменно переглянулись. Цицерон заметил это.

— Херхес — командир.

— Вот как! И командир может судить и наказывать остальных, — насмешливо сказал Эрнесто.

Родителям было все равно. Они были готовы ухватиться за любую отговорку, считая ее достаточной, чтобы досадить ему. Жизнь родителей стала пошлой, скучной, и, чтобы придать ей хоть какой-то смысл, они не сумели придумать ничего лучшего, как изобретать смешные имена и вмешиваться в игры сына.

— Пожалуйста, разрешите мне подключиться на одну минуту, а после этого мы поговорим… — попросил Цицерон и уже более робко добавил: — По правде говоря, я вас понимаю, прекрасно понимаю, что вы думаете, будто я смеюсь…

Леонора поддержала сына.

— Пожалуй, дадим ему попрощаться с друзьями, затем побеседуем.

Но Эрнесто был непреклонен.

— Ни в коем случае! Это значит пойти ему на уступки. Зло необходимо вырывать с корнем!

— Вырывать? — воскликнул испуганный Цицерон.

Отец вынес свой приговор.

— Хватит. Сын, ты зашел слишком далеко!

Цицерон протер глаза и был готов расплакаться, но не из-за того, что услышал, а из-за того, как отец произносит слово сын , что звучало в его устах непривычно.

— Как вы можете такое говорить? Я ведь даже не успел побывать в логове Трамбла!

Что же он ляпнул! Ему было лучше заткнуть свой большой рот. Любая попытка оправдаться будет использована против него.

— Трамбл?

— Изумрудный дракон!

Цицерон не знал, что обвиняемые имеют право на адвоката.

— Скажи на милость, что же ты собирался делать в логове дракона?

Цицерон также не знал, что адвокаты советуют обвиняемым молчать.

— Биться и сразить его, чтобы захватить добычу.

Цицерону хотелось проглотить слова, которые он только что произнес. Если он и хотел извлечь из их беседы небольшую выгоду, то потерял этот шанс полностью. Не подумав, он дал родителям в руки козыри, которые позволят им терзать его всю оставшуюся жизнь.

Эрнесто от удовольствия потирал руки.

— Убивать и грабить!

Леонора была изумлена.

— Так ты этому учишься?

Цицерон начал защищаться глупо, безо всякой стратегии.

— Но я ведь не захватил добычи, не убил дракона и вообще ничего не сделал!

Голос Эрнесто прозвучал сурово:

— Цицерон! Помолчи!

Цицерон умолк. Родителям было безразлично, что он говорит или думает, их не интересовали ни его друзья, ни обязательства, ни даже последствия его действий. Их главным удовольствием было упиваться собственным красноречием.

— Какое твое… другое имя?

Цицерон опустил глаза, не зная, выдавать ли свое тайное «я» или хранить его в секрете.

— Раэйн.

Леонора с легкой дрожью в голосе спросила его:

— И кто ты? То есть я хотела узнать, в кого ты играешь?

Раз они дошли до этого, Цицерону уже было все равно.

— Я эльф-охотник.

— Дневной или ночной?

Эрнесто уставился на жену.

— Какое это имеет значение?

Леонора не к месту вздохнула.

— Оказывается, все не так уж плохо, — прошептала она, — с учетом всех обстоятельств.

Эрнесто не понял, что хотела сказать жена.

— Каких обстоятельств?

Леонора перешла к обороне.

— Эльфы хороши собой. Я хочу сказать, что они не уродливы.

— Все они уродливы! Эта игра сама по себе чудовищна!

Леонора не придерживалась столь радикальных взглядов.

— К сожалению, Эрнесто, нравится тебе или нет, эльфы изящны, особенно ночные.

Цицерон своевременно вставил слово:

— Я ночной эльф.

Однако родители не обратили на него внимания и продолжали спорить между собой.

— Эльфы-охотники изящны? А ты знаешь, сколько у этих изящных существ должно быть ужасного оружия?

— Я знаю, что говорю. Как-то раз я выходила в Интернет, чтобы больше узнать о волшебном мире и тому подобных вещах.

— Ты этим занималась?

— Разумеется, мне нужны были сведения, и я ознакомила тебя с ними. Я же тебе говорила…

— Но я ведь не знал, что ты добыла их из первых рук!

Цицерон хотел улизнуть, воспользовавшись удобным случаем, но его остановили.

— Куда это ты?

— Я… вы спорите… я не хотел мешать. Я только, я…

Цицерон так и не придумал правдоподобной отговорки.

— Садись и слушай, разговор еще не окончен.

Это не предвещало ничего хорошего.

— Чего вам еще надо? Я потерял своих друзей, все считают меня предателем.

— С этим покончено, — изрек Эрнесто.

— С чем покончено?

— С игрой. Caput, finito.[11]

Цицерон стал задыхаться, чувствуя себя так, будто ему отрубили голову и та покатилась и упала в корзину под гильотиной.

— Вот так сразу!

Леонора, грызя ногти, краем глаза взглянула на палача.

— Иначе нельзя. Если положить этому конец одним махом, будет не столь больно.

— Как это отвратительно!

— Ты должен стать обычным ребенком.

— И заниматься обычными делами, как остальные дети твоего возраста.

Цицерон рвал на себе волосы, думая, что у него остался лишь один выход, который родители сами ему и подсказали. Демагогия.

— Хотите, чтобы я принялся за наркотики? Вы этого хотите?

Родители умолкли и оцепенели.

— Если вы не знаете, то именно такими «обычными» делами занимаются остальные дети моего возраста, когда остаются одни.

Цицерон привел родителей в небольшое замешательство и продолжал в том же духе. Он застиг их врасплох.

— Или вы предпочитаете, чтобы я забухал?

Родители обменялись красноречивыми взглядами.

Цицерон попал в самую точку. В действительности, он был единственным сыном среди их друзей, который не напивался допьяна субботними вечерами.

— Хотите, чтобы я демонстрировал все, на что способен, пил прямо из горла и угодил в полицейский участок? Вы этого хотите?

Тут Цицерону следовало бы придержать язык, однако он, вдохновленный успехом, пошел дальше и перегнул палку.

— Или чтобы я устраивал скандалы, дал кому-нибудь по физиономии и поджигал контейнеры с мусором?

Цицерон распалялся все больше. У него здорово получалось.

У Леоноры сверкали глаза, а Эрнесто поглядывал на него искоса.

Родители ведь этого хотели? Они делали из Цицерона учителя риторики, а он им преподнес хороший урок демагогии. Однако он проявил фатальную нерешительность, раздумывая, не пригрозить ли тем, что он станет бомжом, террористом или самоубийцей.

Они перехватили инициативу и начали бичевать его.

— Нет.

— Не сбивай нас с толку.

— Цицерон, не неси чушь!

— Эта игра высушила у тебя все мозги.

— Скажем откровенно: это ПОРОК.

Цицерон был вне себя от ярости. Им нужны пороки? Они их получат!

Его карающий перст уперся в объемистый карман Эрнесто.

— А ты чем занимаешься? Куришь!

— Он взрослый, — Леонора рьяно бросилась защищать мужа.

Ситуация осложнилась. Цицерону не удалось разобщить их, он не сумел вывести их из себя, и оба родителя дружно набросились на него.

— И что же? Может, я жаловался на Эрнесто за то, что он отравляет мне легкие?

— Да прекрати же!

— А Леонора играет в карты!

Мать не стала дожидаться, когда муж начнет защищать ее. Она тут же перешла в наступление.

— Я играю со своими подругами.

— И что из этого? Это порок, дурной пример. Мне надо было подать на тебя в суд, написав представителю по защите прав несовершеннолетних, что ты подбиваешь меня играть в карты тоже, но я прощаю вас обоих, я ведь не такой злопамятный!

Родители на мгновение умолкли, и им потребовалось целых секунд десять, чтобы возобновить разговор. И они возобновили его в царственном множественном числе.

Родителей не интересовало, кого будут услаждать их голоса. Они были готовы на все. Отвратительно!

— Очень хорошо. До сих пор МЫ держали себя в руках, однако НАШЕ терпение не безгранично. МЫ тебя учили брать на себя ответственность. МЫ с тобой беседовали и решали все вопросы демократично.

Цицерон вставил слово:

— Поэтому вы не можете стать тиранами и просто так запретить мне все. Я имею право играть несколько часов в день. Я веду себя хорошо, я не бездельник, за какого вы меня принимаете. Я получаю хорошие оценки, разве не так?

— Кроме игры, найдется тысяча других дел!

— Вот как? Какие же? Меня устраивает 999.

— Ты мог бы заняться чтением.

Цицерон истерично расхохотался.

— Читать? Вы думаете, что говорите? Кто много читает, тот плохо кончает! Только вспомните Дон Кихота!

Однако он не добился желаемого результата.

— Тогда тебе придется найти другое развлечение, ибо там, куда ты поедешь, не будет ни одного компьютера.

Цицерон захлопал глазами. Может, он ослышался? Его куда-то высылают?

— Куда это я поеду?

Леонора ему все спокойно объяснила.

— Мы хотим, чтобы ты провел фантастические каникулы с ребятами и девушками твоего возраста, без компьютеров и далеко отсюда.

— Вы отсылаете меня в исправительную колонию? Вы стыдитесь меня и хотите отправить меня куда подальше, иначе вас замучает нечистая совесть, если каждый день вы будете видеть меня несчастным, сломленным и морально травмированным?

Эрнесто и не думал подсластить пилюлю.

— Тебя примет одна ирландская семья, ты по пять часов в день будешь изучать английский язык. Подключение к Интернету будет категорически запрещено.

Цицерону стало плохо. Жизнь в реальном мире оказалась более жестокой, нежели смерть в виртуальном. Может, потому что, как хорошо разъяснил ему отец, воображаемого мира не существовало?

Как же, в таком случае, родители могут запрещать ему то, чего нет? Замечательный вопрос, на который не было ответа…

Марина

Вскоре Марина уже стояла у дверей собственного дома, а за короткое время, пока она к нему добиралась, она кое-что поняла. Крохотная фея являлась ей, и только ей. Конечно, эта фея существовала, однако любой ответ о ее природе и причинах ее таинственного появления Марине придется найти самой или с помощью «Гугла». Если она заговорит об этом дома, родители вполне могут захотеть отвести младшую дочь к психиатру. Ясное дело, они бы с удовольствием избавились от нее, поэтому она не доставит им такого удовольствия. Она сделает вид, что такой феи нет, а затем все выяснит с ней с глазу на глаз.

Марина уже собралась открыть дверь, когда обнаружила, что забыла дома ключи (Анхела никогда бы такого не сделала), и ей ничего не оставалось, как позвонить в дверь. Девушка уже обдумывала более-менее убедительную причину, чтобы оправдать свое возвращение раньше положенного времени, как, к ее удивлению, дверь ей открыла мать. С красными глазами и не задавая вопросов, она бросилась к Марине и обняла ее.

Это объятие нельзя было назвать ни ласковым, ни материнским. Оно было напряженным, истеричным, безадресным. Так можно было обнять кого-нибудь из читателей, соседку из ближайшего дома или работника газовой компании. Это было одно из тех объятий, когда распростирают руки в ожидании, что в них бросится первый встречный.

— Когда ты узнала о том, что случилось с Анхелой? — прижимая дочь к себе еще крепче, спросила мать хриплым голосом, в котором звучало непритворное горе.

Марина сглотнула, откашлялась и не дала маху. Если соврать, то все могло кончиться плачевно, ибо мать всегда ее тут же изобличала.

К счастью, фея облетела Маринино ухо и прошептала:

— Энди.

Марина повторила.

— Мне об этом сказал Энди.

Мать разрыдалась, и Марина вдруг испугалась. Возможно, она недостаточно серьезно подошла к своим выдумкам, и ее самые кровожадные предположения осуществились.

Успокоившись, мать вздохнула и отпустила ее. Марине стало легче дышать.

— Все случилось так неожиданно… сегодня утром она чувствовала себя хорошо… мы никак не можем поверить в это. — Мать взяла Марину за руку и по коридору повела в сторону комнаты Анхелы. — Иди, иди, проведай ее, бедняжку. Ты ее не узнаешь.

У Марины задрожали ноги, и она пару раз покачнулась. Должно быть, все гораздо хуже, чем она думала. Анхела… мертва?

Марина остановилась у двери и вздохнула. У нее не хватало духу войти, но мать подтолкнула ее.

— Может, мне лучше… мне лучше не входить к ней, — неуверенно бормотала девушка.

Она не сразу заметила сестру, потому что в сумраке комнаты трудно было различить неясные контуры лежавшего на постели тела.

«Могло быть гораздо хуже», — подумала Марина. Она вполне могла бы натолкнуться на труп сестры, разрубленный на куски, облаченный в белое платье и окруженный траурными свечами. Такое не забывается, даже если этого очень хочется.

— Подойди, ты от нее не заразишься.

— Не заражусь?

— Вот именно, ты переболела этим раньше. Только посмотри, каким стало ее лицо.

Марина хорошенько присмотрелась и различила, что труп сестры дышит, и что Анхела открыла глаза, заблестевшие подобно двум звездам на ее лице, усыпанном отвратительными красными болячками.

«Ветрянка. Анхела подхватила ветрянку».

Это была ветряная оспа, когда температура подскакивает до сорока, все тело пронимает дрожь, а во рту невыносимо жжет. Анхеле было больно, однако она осталась той же белокурой красоткой с глазами еще более голубыми, чем у Камерон Диас.

Анхеле пришлось остричь ногти, чтобы она не чесалась, присыпать ее тело тальком и пригрозить связать ей руки, чтобы она не расковыривала свои болячки.

Марина хотела посочувствовать сестре, но у нее ничего не вышло. Как всегда, она не могла оторваться от фотографии Патрика, которую Анхела разместила вместе со многими другими на стенах своей комнаты.

Сострадание было возможно, но лишь в известных границах. Даже если Анхела умрет, она ведь уже познала счастье в объятиях самого соблазнительного ирландца в мире? Патрик ее целовал (в этом не было сомнений), обнимал (в этом не было ни малейших сомнений), и еще он ей шептал на ухо слова любви (разумеется, на английском языке). После такого не жаль умирать. Разве не так?

Марина ничего не могла с собой сделать: она была безумно влюблена в Патрика. С того самого дня, как Анхела вернулась из Дублина и привезла его фотографию, Марина запала на него окончательно и бесповоротно. Запала на его блестящие глаза, на свойственную только ему манеру держать кружку с пивом, на его беззаботную позу соблазнителя. Как бы то ни было, уже в первую ночь этот парень ей приснился и очень скоро стал главным героем всех ее тайных мечтаний.

Марина уже год грезила о Патрике. Он являлся ей во сне не меньше трех сотен раз, воплощаясь в идеального героя ее любимых романтических историй.

Вариант а)

Она вместе с Патриком совершает опасное путешествие на борту рыболовецкого судна. Они еще не разговаривают, но их влечет друг к другу. В одну бурную ночь волна смывает Марину с палубы. Патрик бросается в пучину, спасает ее, затем страстно целует и признается в любви. Плохо, что вода была очень холодной.

Вариант б)

Патрик и Марина знакомятся во время политической демонстрации против существующей власти и плечом к плечу обличают тех, кто желает восстановить старый порядок. Полиция задерживает Марину и уводит в наручниках. Патрик раскидывает полицейских, освобождает Марину, целует и признается ей в любви. Беда в том, что им не удалось найти ключ от наручников. Она так и осталась с онемевшими руками. Какая досада!

Вариант с)

После кораблекрушения они с Патриком оказываются на необитаемом острове и вынуждены делить на двоих крохотную бревенчатую хижину. Оба безумно влюбляются друг в друга. Плохо только, что она объелась кокосовыми орехами и бананами.

Несмотря на то что Марина часто видела романтические сны и значительно усовершенствовала в них спецэффекты, чтобы те казались явью, она готова была отдать одну руку (или даже две), чтобы поговорить с настоящим Патриком, отправить ему письмо по электронной почте или встретиться «живьем».

Обсуждая тему Патрика с Анхелой, которая ревниво оберегала их отношения, Марина каждый раз все ловко скрывала.

Сейчас Анхела была при смерти и обращалась к ней за помощью.

— Ты должна помочь мне, — прошептала сестра с мольбой в глазах, как только мать оставила их одних.

— Ты просишь меня связать тебе руки, чтобы ты не чесалась? — Марина выпалила первое, что пришло ей в голову.

Анхела покачала головой и хотела встать, но снова упала на постель и театрально поднесла руку к груди.

— Марина, только ты можешь спасти меня!

— Спасти от чего?

— Посмотри, что со мной случилось.

— Я тоже болела ветрянкой.

— Это только похоже на ветрянку. На самом деле, это не ветрянка.

— Что же это?

— Лилиан тебе все объяснит.

— Лилиан? Кто такая Лилиан?

Тут же появилась Лилиан. Она махала маленькими крылышками, одаривая обеих сестер озорной улыбкой.

Марина, не веря своим глазам, указала на нее.

— Ты тоже ее видишь?

— Разумеется, она моя фея.

— Твоя фея?

— Я знаю, это кажется очень странным, но феи действительно существуют. Хотя будет лучше, если ты об этом никому не скажешь. Тебе не поверят.

Иначе говоря, фея по имени Лилиан принадлежала Анхеле. И сейчас Анхела посвятила младшую сестру в тайну, которая строго охранялась. То есть в то, что феи существуют и что Марина была не единственной, кто обладал способностью видеть их.

И как же, черт возьми, Анхела завела себе фею?

Возможно, Марина удивилась, однако эта новость кое-что прояснила для нее относительно старшей сестры.

Знаменитые актрисы ведь не обходятся без телохранителей и личных шоферов? Так что же странного было в том, что у бесподобного создания вроде Анхелы оказалась как минимум одна странная фея? Возможно, некоторые тайны ангельского совершенства Анхелы объясняются именно волшебством?

Сомнений у Марины не было лишь в одном — этот день оказался столь непохожим на действительность, что все было возможно. Она проглотила новую информацию, не пытаясь разобраться в ней, и заботливо спросила сестру:

— И что я должна для тебя сделать?

Анхела и Лилиан быстро переглянулись, затем Анхела обратилась к младшей сестре с мольбой:

— Ты должна согласиться со всем, что мама с папой предложат тебе сделать вместо меня.

Марина нахмурилась.

— Что значит «со всем»? Имей в виду, что мне не все по силам. Например, я не умею играть на скрипке…

Анхела прервала ее.

— Не беспокойся, тебе понравится то, что они предложат, и ты со всем справишься.

— Тогда расскажи мне об этом, чтобы я была готова.

— Нет, этого делать нельзя.

— Почему нельзя?

— Это должно стать для тебя сюрпризом. Если я тебе все расскажу, ты начнешь вести себя не так, а мама с папой подумают, что ты сама все придумала, и откажутся от собственной затеи.

Марина оказалась в затруднительном положении.

— Но они ведь уже все решили!

Анхела подумала, что надо ей хоть что-то объяснить.

— Нет пока. Они еще ничего не знают. У папы с мамой появится одна идея, и оба подумают, что она пришла им в голову в то самое мгновение.

Марина совсем запуталась. Вдруг ей показалось, что заниматься математикой легче, чем говорить с сестрой.

— А откуда ты знаешь, что им в голову придет какая-то идея?

Анхела вздохнула, а Лилиан от нетерпения облетела вокруг голов сестер.

— Лилиан уже сделала им соответствующие внушения. Она кое-что нашептала им на ухо, и родители думают над тем, что услышали. Затем они тебе кое-что предложат. Только согласись, пожалуйста.

— Когда это произойдет?

— За ужином.

Марине пришлось ждать несколько часов, чтобы понять, в чем заключается идея, с которой ей предстояло согласиться.

— Ветрянка не пройдет бесследно, — изрекла мать, нарезая хлеб.

— А как же Дублин? — спросил прагматичный отец, шумно хлебая гаспачо.[12]

— Деньги нам не вернут. Я узнавала.

Матери обычно всегда все знают и задают вопросы до того, как остальные догадаются, о чем идет речь.

— Как ты сказала? — проворчал отец. Когда разговор заходил о деньгах, у него тут же сильно портилось настроение.

— Я так и сказала. Отказы от полетов и курсов не принимаются за двадцать четыре часа. Я на всякий случай не стала говорить об этом, но мне все объяснили.

— Что значит «на всякий случай»? Как же она поедет в Дублин с таким лицом и температурой?

Марина наседала на тефтели и молчала. При упоминании Дублина у нее сильно защемило сердце. Как раз в Дублине Анхела познакомилась с Патриком, но Марине вряд ли придется ступать по той же земле, что и ее любимый. Родители запретили ей все развлечения из-за проваленного экзамена.

Анхела летала в Дублин каждое лето и проводила там три фантастических недели. Открыто она об этом не говорила, но все и так было понятно. Сестра возвращалась с золотистой кожей, интересной и мерцающей. Она получала тысячи электронных посланий от итальянцев, французов и немцев, от имен которых пестрела ее адресная книга, а в ее «мессенджере» происходило настоящее вавилонское столпотворение.

Фрэнки, Гансы, Марселло, Пьеры и Кристианы… На Марину эти имена не производили никакого впечатления, она мечтала только о Патрике, которого увидела на фотографии с кружкой пива «Гиннес» в руке.

Патрик был высоким и сильным, с огненными волосами и горящими глазами. Руки его были такими огромными, что пивная кружка казалась в них крохотной. Он поднял ее повыше, и под рубашкой с эмблемой команды регби у него обрисовались мышцы. Неужели он действительно существует? Неужели в городе, именуемом Дублином, живет кто-то, кого зовут Патриком?

— А эта?

Марина напрягла слух. Под словом «эта» обычно подразумевалась она сама.

И действительно, отец уставился прямо на нее. Он не имел такого обыкновения, но сейчас изменил своим принципам. Марине не нравилось, когда ее разглядывали, и она занервничала, предпочитая оставаться незаметной.

— А что если мы отправим эту вместо Анхелы? — поинтересовался отец, показывая на Марину ложкой.

Марина подавилась тефтелей. Значит, это и есть та самая идея?

Мать уронила вилку.

— Ты с ума сошел?

— Я это к тому, чтобы не пропала целая куча денег. В конце концов, ведь все уже оплачено.

Марина с посиневшим лицом давилась тефтелей, хватаясь рукой за горло, глаза у нее вылезли из орбит. Она стала центром внимания. Родители уставились на «эту», сидевшую за столом и также приходившуюся им дочерью.

Марина хотела воскликнуть «да! да!», но почти задыхалась.

— Но они отличаются друг от друга как небо от земли, — заключила мать, бросив на нее хмурый взгляд.

Однако не уточнила, кого из «них» имеет в виду под небом, а кого под землей, хотя все и так было ясно.

— Но они ведь сестры, правда? — прочавкал отец без особой уверенности в голосе.

Не успел разговор перейти к опасной и сентиментальной теме о внешности и родстве, как Марина выплюнула тефтелю и прокричала:

— Я согласна!

И она уговорила родителей. Горячо упрашивая, давая страстные клятвенные заверения, обещая вести себя так, что им не придется за нее краснеть, и что никто не догадается о чудовищном обмане — ведь она хотела заменить незаменимую Анхелу…

Марина добилась своего, сумела раздобрить мать и убедить отца в том, что он очень сообразителен.

Вскоре в самочувствии Анхелы наступило заметное ухудшение: она начала бредить и нести вздор. У Марины не было возможности расспросить сестру, дабы извлечь из ее сознания хоть малейшие сведения о Патрике, его жизни, не говоря уже о том, чтобы разузнать, где его искать.

Она стала догадываться, что затея с заменой весьма рискованна. Наверное, Патрик исчез с карты земли, а она может впутаться в неприятности, какие бывают во время похмелья.

Под покровом ночи Марина осмелилась задать фее несколько наводящих вопросов:

— Анхеле очень плохо?

— Очень.

— Насколько плохо?

— Хуже не бывает.

Марина задумалась, не означает ли «хуже не бывает» фатальную развязку? Но это невозможно! Анхела живуча по своей природе. Без нее земля перестала бы вращаться!

Но тут Лилиан трогательно заплакала, как это умеют делать только феи, и Марина встревожилась. Как утешить фею?

— Она поправится, не печалься.

Однако Лилиан покачала своей белокурой головкой.

— Нет.

Марина сглотнула и хотела погладить ее.

— Ладно, будет тебе, не сокрушайся ты так.

Фея выскользнула из-под руки Марины и серьезно погрозила ей пальчиком.

— Все зависит от тебя.

Это уже означало чрезмерную ответственность.

— Что ты хочешь сказать? Я ведь не врач!

Фея насупилась.

— У Анхелы нет никаких болезней. Зато у нее есть враги.

Марина не сразу поняла, что означает подобный диагноз.

— Дай сообразить, ты говоришь, что Анхелу как-то… заколдовали?

Лилиан снисходительно улыбнулась.

— Ты не так глупа, как я думала.

Марина пропустила это оскорбление мимо ушей и мысленно собралась, уже начиная жалеть о том, что приняла столь необдуманное решение.

— И ты мне не скажешь, что я, черт возьми, должна делать в Дублине?

Лилиан скосила на нее глаза.

— Ты станешь Анхелой.

— Я так и знала. А дальше что?

У Лилиан не было времени. Она посмотрела в сторону окна, собираясь упорхнуть.

— К тебе кое-кто подойдет, и ты сделаешь все, чтобы этот человек поверил, что ты действительно Анхела. Тебе придется быть нежной и разумной, чтобы заслужить его доверие, затем ты станешь ждать моих приказаний.

Марина прищелкнула языком.

— Я все перепутаю. Как я узнаю, кто это? Это ведь может быть хозяйка дома, учитель, студент… Как я узнаю, о ком ты говоришь?

— У него будут испачканы руки.

— Чем испачканы? Шоколадом, жиром, кровью?

— Ох-х-х!!! Тебе непременно хочется все знать!

Марина была поражена.

— А как иначе?

Лилиан сделала круг, прежде чем ответить.

— Всему свое время. Если обо всем знать заранее, можно испортить дело. Ты должна стать Анхелой, причем безо всякой посторонней помощи. Все должны поверить, что ты Анхела. Если кто-то обнаружит обман, Анхела поплатится за это… Ты меня поняла? А теперь мне пора.

Марина поняла все слишком хорошо.

— Ты собираешься упорхнуть и бросить меня одну?

— Я тебе не нянька. Встретимся в Дублине.

Марина тщетно пыталась ее задержать.

— Постой, постой, я ведь не похожа на Анхелу, не знаю, как зовут ее друзей, даже не говорю по-английски. Подожди!

Однако Лилиан не остановилась. Фея выпорхнула в теплую ночь и улетела. Удрученная Марина проводила взглядом исчезающий под лунным светом силуэт крохотного светлячка.

Ответ феи ясно прозвучал в ее ушах:

«Ты всегда мечтала стать Анхелой. Настала пора осуществить свою мечту. Шевели мозгами!»

Марина облокотилась на подоконник и выглянула из окна. Ночной ветерок трепал листья измученного жаждой клена, на который она иногда выплескивала воду из стакана. В этом августе клен, пожалуй, засохнет, ибо Марина впервые в жизни не сможет поливать его. Ей хотелось бы посочувствовать бедному клену, но на ее лице мелькнула улыбка.

Марина печалилась, ибо понимала, что с ее стороны нечестно воспользоваться предложением какой-то феи и коварным вирусом, выдавая себя за свою замечательную сестру. Ей стало грустно, ибо отец не думал об английском языке, который ей придется изучать, а лишь о том, как сэкономить на отбивных, которые он будет уписывать за обе щеки. Еще грустнее, что мать, готовясь выдать Марину за Анхелу, будет все время твердить ей, что обезьяна остается обезьяной, даже если ее нарядить в шелка.

Марина грустила, потому что умирающая, но обворожительная Анхела сама предложила ее вместо себя, позволив младшей сестре ступать по той же земле, по которой ходил Патрик; подарила ей свою фею, пожелала счастья и назначила своей избавительницей.

Избавительницей от чего? Почему Анхела верила, что Марина может спасти ее, выдав себя за нее? Как так получилось, что Марина стала для Анхелы последней надеждой? И почему ей вдруг стало весело, хотя со всех сторон ее обступали проблемы?

Марина хотела тихо улыбнуться, но вместо этого громко расхохоталась.

Вот в чем ее проблема! Она здорова, и ее душу не волнуют чужие беды. Она с радостью готова бросить на произвол судьбы лысого математика, родителей, город после ядерного взрыва и сестру, болевшую ветрянкой. Какой позор!

Вот так. Пожертвовать всем ради путешествия в Дублин, чтобы найти ирландца с фотографии, ставшего для нее источником любовных грез.

И ей ни на минуту не стало бы стыдно, даже если бы ей этого хотелось. Но Марина не знала, хочет она этого или нет.

Жизнь грустна и радостна, как танго и сальса.[13]

Марина обмахивалась веером справа налево, прогоняя прочь угрызения совести, забывая обиды и обретая утраченные надежды.

Если феи существуют, тогда все возможно.

Если жизнь дарит шанс изменить свою ненавистную внешность, она не будет столь глупа, чтобы упустить его.

Если обожаемый ею Патрик был настоящим и живым, она перевернет все, пока не найдет его.

Марина впервые заранее предвкушала большое удовольствие от того, что будет носить одно имя без приставок.

«Меня больше не станут звать “сестрой Анхелы”. Я буду просто: Angela, yes, of course ».[14]

Лилиан

Лилиан мужественно сдерживала слезы, пока девочка дергала ее за волосы — один, второй, третий раз — тут фея не выдержала, вскрикнула, а малышка рассмеялась. Она была озорной и веселилась, точно пикси. Именно эти зеленые и злопамятные существа, которые притворяются добрыми, научили ее докучать всем другим волшебным обитателям леса. И конечно, Лилиан не придавала этому значения.

Это была ее девочка. Малышка обожала фею, следовала за ней повсюду, слушала ее песни, засыпала, когда та рассказывала ей сказки, ела из ее рук и, несмотря на большие и злобные глаза, у нее было доброе сердце.

Поцелуи девочки стоили всего золота мира. Малышка была самой красивой, самой белокурой, самой достойной спутницей короля, и именно она откроет конный выезд Туата Де Дананн, когда ей стукнет пятнадцать лет. Но пока этот день еще не настал, девочка будет игрушкой Лилиан. Сейчас малышка изучала языки, хорошие манеры и пела, точно фея.

— Сыграем в прятки? — предложила она и очаровательно улыбнулась.

Лилиан тут же согласилась.

— Но прятаться будешь ты, — предупредила она девочку.

Лилиан было лень искать место, где спрятаться. Пока малышка будет придумывать, где спрятаться, фея сможет чуточку вздремнуть.

Она закрыла глаза и начала считать в обратном порядке.

— Сто, девяносто девять…

Лилиан качала головой под монотонный счет и мысленно вспоминала места, где девочка любила прятаться. Может, она спрячется в гнилом дупле вяза? Или же в щели яблони? Или в одной из кроличьих нор?

— Два, один… я иду искать!

Лилиан неслась по лесу в бреющем полете и вскоре обнаружила следы торопливо скрывшейся малышки. Они вели к норе серых кроликов.

Фея улыбнулась, представляя, как ее девочка сидит на корточках рядом с кроликами, и возможно, уже уснула, обняв их теплые тельца и засунув большой палец в рот, чтобы унять беспокойство. Малышка всегда так спит, посасывая большой палец правой руки и терпеливо накручивая волосы на указательный палец левой, пока не получится идеальный локон.

Лилиан просунула свою маленькую головку в отверстие темной кроличьей норы и позвала девочку.

— Я нашла тебя, ты здесь. Выходи!

Послышались торопливые шаги, затем стремительный бег, затем показалась уродливая морда огромного хорька. Между его зубов торчали две малюсенькие ножки.

— Не-е-е-е-т! — завопила Лилиан, обезумев от ужаса.

Ножки шевелились, фея поняла, что девочка еще жива, и изо всех сил бросилась спасать ее.

Фея отчаянно сражалась с хорьком, медленно таща девочку на себя, пока не вытащила малышку из пасти хищника.

«Наконец-то! Она жива!»

Выбившись из сил, Лилиан упала на спину, но к ее удивлению, хорек превратился в омерзительного пикси, показал ей язык и рассмеялся прямо в лицо:

— Бедняжка Лилиан! Чуть не потеряла свою девочку!

Разгневанная Лилиан вскочила на ноги и бросилась на пикси, собираясь воздать тому по заслугам, однако плач малышки заставил ее обернуться.

— Не-е-е-е-т! — фея снова закричала от отчаяния, увидев огромную змею, которая обвила ее девочку, уползая зигзагами между зарослей, а затем скрылась среди белых скал. — Оставь ее! — пригрозила отчаявшаяся Фиалковая фея, напрасно летая над расщелинами среди камней — рептилия точно сквозь землю провалилась. — Выползай оттуда!

Лилиан обнаружила лишь остатки змеиной кожи. Рептилия сбросила кожу и затаилась среди трещин в скале. Лилиан собрала куски кожи и стала рассматривать их с отвращением. Один кусок был отвратительнее другого и сильно закруглялся.

Над ней явно издеваются и, что хуже всего, используют ее девочку, чтобы навредить ей. Вдруг Лилиан показалось, будто прозвучал плач ребенка. Что стряслось?

— Что ты с ней сделал?! Где ты ее прячешь?! — закричала фея, вне себя от негодования, терзаясь каждую секунду и каждую минуту безвестности.

Лилиан насторожил глухой стон. Голубая бабочка довела ее до места, откуда раздавались крики. Там над пропастью висел последний кусок змеиной кожи — в нем находилось ее прелестное сокровище. Из-за зеленоватых и прозрачных чешуек выглянули круглые от страха глаза малышки. Та тянула к фее ручки, моля о помощи.

Лилиан устремилась к девочке, чтобы поймать ее и не дать упасть, но не успела.

Змея высунула голову из трещины в скале и насмешливо крикнула:

— Ты вот-вот потеряешь свою девочку!

— Подлый пикси! — закричала Лилиан, совсем обезумев от ужаса.

Она зря это сделала, ибо потеряла драгоценные мгновения, которых пикси хватило, чтобы превратиться в сокола и вцепиться в драгоценный груз когтями.

— Не-е-е-е-т! — снова закричала Лилиан, охваченная ужасом. Она бросилась за птицей, улетавшей на бреющем полете, опасаясь, как бы та не выпустила свою добычу над острыми скалами.

— Лилиан, считай, ты потеряла свою малышку, — смеялись пикси, окружая фею и мешая ей преследовать сокола.

— Отпустите меня, отпустите меня!

Лилиан рыдала, вслепую отбиваясь от насмешников и чувствуя, что видит свою малышку в последний раз. Она понимала, что потеряла ее, и знала, что никогда больше не будет качать ее в колыбели…

— Не-е-е-е-т!

Лилиан громко рыдала на листе трепещущей на ветру ивы.

— Не-е-е-е-т! — кричала она, отбиваясь от несуществующих врагов и сражаясь с пустотой.

Пурпурная фея едва осмелилась коснуться ее своей волшебной рукой.

— Просыпайся, Лилиан, просыпайся. Это просто страшный сон.

Лилиан раскрыла покрасневшие глаза и стала энергично протирать их, надеясь отогнать ужасные видения.

Сверкая в своем величии, Пурпурная фея посыпала Лилиан золотым порошком и вселила покой в ее душу.

— Будет тебе, все уже прошло. Это был лишь сон.

— Моя девочка, — простонала Лилиан.

Прошло уже много лет, но фея чувствовала столь же жгучую боль, как и в то мгновение, когда навсегда потеряла свою малышку.

— Нет смысла бередить раны. Прошлого не воротишь.

— Знаю, — жалобно протянула Лилиан.

— Не стоит предаваться нелепым чувствам, что свойственно людям. Ты не должна так сильно привязываться к ним. Ты стала их жертвой, их заложницей.

— Знаю, — робко согласилась Лилиан.

— Ну так что, Лилиан? — неожиданно поинтересовалась Пурпурная фея. — Полагаю, все идет по ранее намеченному плану?

— О да, моя госпожа, до сих пор удача на нашей стороне.

— Она ничего не заподозрила?

— Ничего, моя госпожа.

— А мой плясун?

— Готов.

Пурпурная фея снисходительно улыбнулась.

— У тебя остался всего один день.

— Знаю.

— Мы не можем зря тратить на него свое волшебство.

— Все рассчитано, моя госпожа.

Лицо Пурпурной феи стало приветливей.

— Я совсем измучилась и думаю, что у меня осталось не так много волшебных сил, чтобы пускать их на ветер.

— Этого не понадобится, моя госпожа. Я вам бесконечно признательна за помощь.

— Моя помощь гораздо дороже, чем ты думаешь. Ты отдаешь себе отчет, сколько волшебных чар ты не пожалела на нее?

Лилиан с трудом сглотнула.

— Как это понять?

— Она путешествует не одна.

Лилиан откашлялась.

— Это не беда. Как известно, можно путешествовать организованно.

— Дело не в этом, Лилиан. Это ты заставила ее приехать.

— Я?

— Сеть твоих чар столь плотная, что в нее угодили сразу три человека.

Лилиан не знала, что сказать.

— Кто?

— Две девушки и один парень. Им будет не так просто выбраться из этой сети.

— Я не хотела…

— Это я уже слышала. Ты соткала слишком запутанную волшебную паутину.

— Как же им выбраться из нее?

— Не спеши. Пока меня волнует не это. Пожалуй, нам лучше сбить с толку ищеек Оонаг. Вот ее я боюсь.

Лилиан затаила дыхание.

— Королева осведомлена?

— Разумеется. У нее просто нет времени, чтобы перейти в контрнаступление.

Лилиан вздрогнула. Ей было известно о безграничных возможностях королевы.

— И что же нам делать?

— Мы уже все сделали. Я изменила судьбу твоей подопечной, но думаю, что нам не удастся навести королеву Оонаг на ложный след. Мне придется действовать осторожно.

Лилиан с жаром поцеловала руки Пурпурной феи.

— Спасибо, моя госпожа, спасибо.

— Да, тебе давно пора благодарить меня. Если Оонаг пронюхает о моей измене, она оторвет мне крылья.

Лилиан захныкала от беспомощности.

— Все время Оонаг, все время она. Сначала моя девочка, а теперь…

Пурпурная фея успокаивала Лилиан, но не собиралась утаивать от нее то, что грядет.

— На этот раз Оонаг твердо решила быть рядом с королем во время конного выезда и никому не уступать своего места. Оонаг очень опасна.

Ловушка

Марина

Летать, бороздить небо, кататься на облаках и исчезать вдали. Марина была со странностями и, как все дети в мире, любила предаваться обычной для этого возраста фантазии — летать над башнями города, окутанная звездной пылью.

«Летать, как это чудесно!» — вздохнула девушка, поднимаясь на борт самолета.

Мысль о полетах уже не была для нее пустой выдумкой, после того как совсем недавно Марина обнаружила, что феи существуют.

Однако действительность оказалась намного обыденнее, напоминая скорее неожиданное утреннее пробуждение, что ассоциировалось у Марины с резкими перепадами в восприятии верха и низа, вызывавшими у нее невообразимое головокружение. Именно это и происходило на борту самолета «Боинг-737», оказавшегося в зоне турбулентности во время его полета в Дублин.

Марина почти умирала от страха, понимая, что ведет себя неразумно, но опыт подсказывал ей, что все, находящееся наверху без опоры, рано или поздно падает вниз (как ее двоюродный брат, когда дурачился), а все падающее разбивается (как тарелки, которые сами выскальзывали из ее рук, когда она убирала со стола). На ее памяти ни то, ни другое — ни тарелки, ни двоюродный брат — ни разу не сумели удержаться в воздухе.

Из школьной программы Марина знала, что причиной всему является закон земного притяжения, но сейчас ей пришлось усомниться в правильности этого закона и положиться на веру, причем, когда самолет падал вниз и заваливался на один борт — каждый раз заною.

Марина закрыла глаза, чтобы избавиться от головокружения, а также ощущения пустоты в животе, грозившей вырваться через рот. А еще она предусмотрительно закрыла его, чтобы преградить путь не только пустоте, но и съеденному спагетти.

— Ах, какой ужас! — воскликнула слева от Марины Антавиана, карлица-коротышка лет четырнадцати, которой на вид можно было дать одиннадцать. Особо следует отметить, что вела она себя как восемнадцатилетняя, хотя по разговорам ей нельзя было дать больше семи.

— Я точно умру, — захныкала справа от Марины Луси, близорукая девушка лет пятнадцати, в очках, с развитым не по возрасту бюстом. Она замахала руками, призывая на помощь стюардессу.

Самолет летел всего два часа, а Марина уже успела пережить два разочарования. Как своими нарядами, так и всем своим внешним видом ее спутницы не оправдывали ожиданий Марины, и первый полет оказался для нее настоящей пыткой.

Однако все же это было лучше, чем сидеть на уроках математики с лысым преподом, да еще выносить тридцать градусов выше нуля в тени и родителей, все время смотревших на нее с укоризной (правда, так они смотрели на нее с того самого дня, как Марина появилась на свет).

Марина твердила себе, что просто обязана чувствовать себя уверенно (хотя до сих пор точно не знала, чего от нее хотят). Но разве кроме нее кому-то было по силам за один день постареть на два года, подрасти на десять сантиметров, решительно увеличить грудь, надев лифчик на два размера больше, прибавить тридцать пунктов к показателю своих умственных способностей, окончить два класса школы и к тому же изменить цвет глаз и волос?

— Послушай, у тебя сместился правый глаз. Он твой собственный?

Наглая коротышка с актерским именем явно обожала подобные выходки.

Марина выпалила первое, что пришло ей в голову.

— Это связано с атмосферным давлением.

— Что-что?

— Атмосферное давление. Когда самолет резко падает вниз, глаза могут вылезать из орбит.

Антавиана молчала, старательно вспоминая, дошла ли она по физике до темы об атмосферном давлении или же в это время болела ангиной.

— А сейчас он падает?

— Ты разве не чувствуешь?

Когда Антавиану охватывал страх, она вела себя соответственно возрасту. Она вдруг побледнела и на всякий случай зажмурила свои живые, широко распахнутые глаза, прижав пальцами веки, чтобы стекла ее очков не вывалились в иллюминатор.

Марина воспользовалась этим, чтобы вернуть крохотную голубую линзу на прежнее место и мимоходом, пока никто не видел, поправить левую грудь, которая в действительности представляла собой не что иное, как скомканный гольф, засунутый в чашечку бюстгальтера Анхелы.

Луси так укачало, что она ничего не заметила.

Наконец катание по американским горкам, точнее по воздушным ямам, закончилось. Снова загорелся свет, все приободрились, и Марина, то есть уже Анхела, взглянула, по возможности, в иллюминатор.

Самолет приближался к Дублину.

Марине никак не верилось, что с этого самого дня ее зовут Анхелой, что ей шестнадцать лет, что у нее светлые волосы, голубые глаза, что она хорошо говорит по-английски, получив по языку почти отличную оценку. Ведь стоило на нее взглянуть, как все становилось ясно.

Ей, по глупому стечению обстоятельств, досталось среднее место в ряду, чего никто никогда не пожелал бы. И сам этот факт никак не вписывался в новый идеальный образ Марины. Каким образом она позволила втиснуть себя в середину, точно кусок колбасы в сандвич? Одно дело быть воспитанной и любезной, каковой она намеревалась стать, совсем другое — выставить себя в глупом виде, что явно демонстрировало ее нынешнее положение, то есть расположение.

«Что-то пошло не так», — эта мысль не давала Марине покоя, ибо, став другим человеком, она не могла допустить провала. Если она — ее собственная сестра, то должна быть ею во всех отношениях. В подобной ситуации Анхела, наверное, сидела бы непосредственно у иллюминатора, а для того чтобы там оказаться, ей было бы достаточно одной обворожительной улыбки.

Анхела без труда добивалась всего, чего хотела, что лишь усугубляло ее достоинства. Хуже всего, что у Анхелы все получалось красиво в любой ситуации, сколь бы неблагоприятной она ни была. Анхела знала, как завести разговор с продавцом фруктов о белых грушах, знала, как вести себя на дискотеке, забывшись в танце, и как привлечь к себе внимание диск-жокея. Она умела проводить время дома, вечно занятая чем-то: то помогая маме накрывать на стол, то ведя разговоры с аутичным отцом, или рассказывая новые анекдоты Марине, а еще находя время и желание болтать по Интернету и делать домашнее задание.

Чем бы занималась Анхела во время двухчасового полета в Дублин, оказавшись в окружении двух незнакомых девиц?

«Вне всякого сомнения, она подружилась бы с ними», — заключила Марина, удрученная этим открытием.

«Анхела по природе умеет сопереживать», — всегда твердила их мать в супермаркете, покупая одежду старшей дочери и демонстрируя этим, что знакома с книгой Колемана «Чувственное взаимопонимание».

Эту книгу никто не читал, хотя все матери рекомендовали ее друг другу во время своих многочисленных разговоров о воспитании детей. Тема книги сводилась к одному главному принципу: люди делятся на эмоционально разумных и эмоционально неразумных. Все зависит от гена-мутанта по имени «умение сопереживать». Тот, у кого такой ген был, умел сопереживать, что означало нечто вроде умения производить хорошее впечатление на всякого и пользоваться этим, не вызывая ни у кого неудовольствия.

Марина признавала, что Анхела обладает способностью еще как сопереживать. Она сопереживала всем, кто попадался на ее пути: слепому, улитке или полицейскому. В таких случаях — Марина это знала наверняка — Анхела сопереживала и смеялась как ни одна из ее безобразных спутниц, которые, к счастью (или к несчастью), оказались рядом, а именно неприятная Луси и противная Антавиана.

Неприятная Луси часто улыбалась, соглашаясь, что говорило о многом в ее пользу. А противная Антавиана принялась за старое, едва атмосферное давление упало настолько, что ее глазам уже ничто не угрожало и она могла без страха разглядывать окружающих.

— Ты крашеная, да?

— Как и ты.

Марина ответила на авось и попала точно в цель.

— Однако у меня это незаметно, так как это мой естественный цвет. А вот у тебя, извини, сразу видно, правда же?

В волосах Марины были темные прогалины. Это безобразие на ее голове сотворила мать, которая, чтобы сэкономить четыре сантима, не позволила Марине отправиться в парикмахерскую. Но какое дело назойливой девчонке до ее волос, до ее матери и до…

— Я тоже очень хотела покрасить волосы, но не решилась. А у вас обеих это получилось очень хорошо, — примиряюще произнесла Луси.

«Интересно, это легко? — подумала Марина, от возмущения чуть не отвесив соседке пощечину. — Интересно, легко ли произносить примиряющие слова, и насколько хорошо они вообще действуют?»

Ведь если подумать, в роли примирительницы должна была выступить Анхела, то есть она сама. Примирительницам присущ моральный статус, достаточный, чтобы играть роль лидеров. Анхела всегда была лидером, всегда избегала конфронтаций и поэтому сеяла мир и любовь, дарила поцелуи и объятия…

Марина понимала, что должна возглавить примирение и обратилась к Луси, изобразив на лице глупую улыбку.

— Попробуй, возможно, тебе это пойдет на пользу.

Ледяное молчание.

Марина высказалась.

Марина опростоволосилась.

Марине следовало думать, прежде чем говорить.

Как можно было сказать человеку, который нацепил очки весом двенадцать килограммов, что с ним все почти безнадежно? А ведь она сказала именно это. И как раз так ее поняла уродливая Луси, теперь отчаянно нуждавшаяся в утешении. Это уловила Антавиана, выдав ехидный смешок.

Стало яснее ясного, что Марине следует чаще упражняться в сопереживании и примирении. А пока, решив отложить этот процесс до поры до времени, она молчала и думала, как выполнить свое поручение, не отвлекаясь на мелочи.

Ей придется забыть о своих комплексах и не упустить мгновения, когда ей дадут знак, что пора сыграть роль спасительницы. Марина вспомнила, как трогательно выглядела умирающая сестра, ставшая жертвой волшебных чар, убеждая Марину, что только она способна вернуть ей здоровье.

Объяснения Лилиан звучали туманно, фея говорила, что к Марине кто-то подойдет и что она узнает этого человека по его рукам. Но кто это может быть? С какой стороны он подойдет? Сейчас она окружена с двух сторон, но ни одно из этих «существ» не заслуживало ее внимания. Неужели Луси и Антавиана ее «связные»?

У них были самые обычные руки. Антавиана красила ногти пятнами, а Луси свои грызла. Какими бы ни были их руки, на них не было ни единого знака, по которому можно было заключить, что одна из этих девиц должна подойти к ней.

«А вдруг они не те, за кого себя выдают? А вдруг они, как и она сама, выдают себя за других? А вдруг они даже не принадлежат к человеческому роду?»

Марина краем глаза взглянула на противную Антавиану. В этой явно испорченной девчонке причудливо сочетались вызывающее имя и широко распахнутые, совсем детские глаза.

«Занудливая фея?»

Возможно, именно так, и это фея.

Со своей стороны, стремившаяся к примирению Луси была вполне достойна своего уродства.

«Лживая колдунья?»

Или тот чудак, который тоже летел вместе с ними, но не разговаривал, предпочитая сидеть по другую сторону прохода, все время стуча пальцами по столику, который, видно, служил ему вместо клавиатуры несуществующего компьютера.

«Гном, вырванный из привычного окружения?»

Все это время, размышляя о своей неопределенной судьбе, Марина делала вид, будто листает английский журнал. Она делала это машинально, ибо если уж притворялась, то притворялась.

— Что значит слово «rape»?[15] — поинтересовалась коротышка, не знавшая покоя.

— Стричься, — ответила Марина.

— Здесь написано, что эту тетю стригли пять раз, за что прокурор теперь требует упрятать в тюрьму на сто лет тех, кто ее стриг?

Марина с удивлением вперилась в статью, о которой говорила Антавиана противным голосом и в которую дерзко ткнула пальцем. Потом сглотнула и напрягла мозги. Она ничего не могла понять.

— Мне кажется, что это слово означает «насиловать», — тихо подсказала Луси.

Марина сделала вид, что ошиблась.

— Ну да, конечно. Оно означает насиловать… ха, ха, а ты мне поверила!

— Ты не знаешь этого слова! — прервала ее коротышка.

— Я просто хотела тебя проверить, хотела узнать, знаешь ли ты его сама!

— Ха в квадрате! Ха в кубе! Вы только ее послушайте! — рассмеялась злобная недомерка.

— С английским проблема в том, что он забывается, если не упражняться, — улыбнувшись, заметила Луси.

Она была само очарование, хотя и отняла у Марины роль примирительницы.

И тогда та поставила перед собой две новые задачи: окончательно и бесповоротно изучить английский язык — она считала, что в прошлом году отлично справилась с курсом для начинающих — и объявить войну высокопарной коротышке, прежде чем та прикончит ее сама.

Для начала Марина вздумала произвести на нее впечатление.

— Мне так хочется подключить мобильный и отправить сообщение своему парню!

Антавиана клюнула. Ее глаза сделались большими, как дыни.

— У тебя есть парень?

— А у тебя нет?

— Я моложе, чем ты.

— Тебе одиннадцать, да?

— Четырнадцать.

Марина сделала удивленное лицо. В действительности они были одногодками, но ведь она — Анхела, а та была старше!

— Четырнадцать… Только не говори мне, что… не говори мне, что ты уже спуталась с каким-нибудь мямлей.

У Антавианы еще не хватало навыков для того, чтобы импровизировать.

— Один раз, но…

— Поцелуи без языка не в счет. Я этим занималась в школьном гардеробе!

Антавиана молчала, а кто молчит, тот согласен. Марина готовила наступление из глубины.

— Тогда извини, что я вмешиваюсь, но ты поотстала от жизни. Когда тебе стукнет пятнадцать?

— Скоро, в августе.

— И ты еще… не? Зато я, дорогая, прошлым летом здесь, в Дублине, только и делала, что ходила на свидания. Ирландцы просто очаровательны. А уж этой зимой…

Лицо мерзкой Антавианы покрылось краской, и Марина посочувствовала ей.

— Однако первый раз придется изрядно постараться. Пока не научишься, ничего не получится, и парни смоются…

— Вот как…

И хотя Антавиана произнесла это «вот как» с очевидной робостью, Марина разошлась и решила внести уточнение:

— …до того, как у тебя получится. Надо постоянно упражняться. В твоем возрасте я только это и делала. Теперь я отношусь к этому серьезно, у моего парня есть мотоцикл и степень бакалавра.

Коротышка молчала и думала. Марина была уверена, что она нокаутировала ее хотя бы на короткое время. Девица явно считала себя неудачницей: в свои четырнадцать она целовалась взасос разве что со своим плюшевым медвежонком!

— У тебя есть его фотография?

Коротышка загнала ее в угол. Все, у кого были парни, носили с собой их фотографии. Марина явно должна была иметь такую.

Оправдываясь, она указала рукой наверх.

— Само собой разумеется. Она в сумке. В багажном отсеке.

Антавиана тут же вскочила, встала ногами на сиденье и, бесцеремонно открыв багажный отсек, намылилась добраться до сумки Марины.

Марина остановила ее, когда та уже открывала молнию.

— Что ты делаешь! Положи на место! Ты там все перекопаешь!

— Подумаешь, беда какая!

Марине нужно было выиграть время, и она заставила девицу сесть.

— Я сама разберусь, ты ставишь меня в неловкое положение.

Как только Антавиана села, Марина осталась наедине с сумкой, в которой не было никакой фотографии, и начала стремительно думать.

Итак, ей как никогда требовались ловкость рук и изворотливость ума. Поскольку в ее в сумке нет фотографии, возможно, ее удастся найти среди вещей других пассажиров и как-нибудь выпутаться…

Марина небрежно засунула руку в рюкзак слева. Он был черного цвета и явно принадлежал мужчине.

Девушка пошарила в рюкзаке, вслепую нашла бумажник и раскрыла его. Там, среди билетов на метро и оберток от жевательной резинки, обнаружилась помятая фотография какого-то невзрачного типа, катающегося на американских горках «Дракон Хан».[16] Причем различимы были лишь его раскрытый от страха рот и взъерошенные волосы.

Но смотрелся тип неплохо. Ему было что-то между тринадцатью и тридцатью пятью годами. Цвет его глаз, носа и лица определить было невозможно, видны были только зубы и цвет волос. Они были либо пепельными, либо совсем грязными.

Марина, как могла, втолкнула рюкзак на место и, закрыв багажный отсек, снова села рядом с маленьким уродом.

Она нехотя протянула ей фотографию, как будто в мире не было ничего более естественного, чем показывать на борту самолета фотографии парней, устремившихся вниз по «Дракон Хану».

Антавиана разглядывала фотографию с нездоровой жадностью. Она пялилась на нее спереди, сзади, сверху и снизу.

— Лицо видно не очень хорошо.

— Да, фотография смазана. Обрати внимание, здесь горки делают поворот.

— Он какой-то противный!

— Это ты так думаешь!

— Цицерон, что скажешь?

— Просто Чарлз в квадрате.

— Какой он безобразный!

— Вот как? Многих англичан зовут Чарлзами, как их принца. И если ты им скажешь, что тебе он кажется безобразным, англичане посадят тебя в тюрьму!

Антавиана нахмурила брови.

— Он напоминает вон этого, — обличительным пальчиком она указала на боковое сиденье, занятое типом с отсутствующим взглядом.

У Марины началось головокружение, особенно когда Антавиана забрала у нее фотографию и издали приложила ее к профилю странного соседа.

— Они ужасно похожи.

Смущенная Марина резким движением вырвала у нее фотографию.

— Хорошо, отдай обратно, ты нарываешься на неприятности.

И действительно, чудак повернулся и уставился на них. У Марины начались судороги.

Коротышка вполне могла показать ему его же фотографию. К тому же у этого типа была не заслуживающая доверия внешность, от него за версту веяло чем-то злодейским.

«Ясно, чудаку испортили компьютер, из-за чего он готов излить свое раздражение на любого, кто попадется на его пути».

Опасный тип что-то буркнул, потер красные глаза и встал, явно направляясь в туалет. Было немного страшновато, но Марина подождала несколько секунд, неторопливо поднялась следом, спрятав фотографию в карман брюк.

— Я в туалет, — торжественно объявила она своим спутницам, но ее слова услышала добрая часть пассажиров.

Ловушка

Цицерон

Прошло уже тридцать девять часов, двенадцать минут и семь секунд, как он был лишен возможности войти в Интернет. Он не знал, не синдром ли это, но у него дрожали руки, затуманился взгляд и возникло желание убить кого-нибудь. К примеру, этих трех отвратительных девиц, летевших вместе с ним в тот же отвратительный город и прожужжавших ему все уши потоком отвратительных глупостей.

Он до сих пор ничего не знал о Тане, Варлике и Херхесе. В добавление ко всему, Мириора можно было считать таким же мертвым, как и Тутанхамона, и во всем этом был виноват он, Цицерон.

Хуже всего, что все вокруг вели себя так, будто его не существовало, углубившись в чтение журнальных репортажей о кровавых событиях, переживая за знаменитых людей, а Цицерону уделяя ноль внимания. Окружающие не отрывали глаз от цветных фотографий, хотя вовсе не были обязаны сочувствовать его несчастью или интересоваться его душевным состоянием, которое выражало его лицо, а оно было подавленным.

«К сожалению, я этого не видел», — отвечали бы они каждому судье, обвинившему их в нежелании сотрудничать. И дело было совсем не в том, что у кого-то не было желания ничего замечать.

Цицерон чувствовал, что ему страшно. Он долго разглядывал себя в зеркале, удивляясь, почему не смог не привлечь к своей особе ничьего внимания: под его глазами залегли огромные темные круги, сам он был бледный, осунувшийся, а его глаза сильно покраснели, оттого что, оставшись один, он много плакал.

Если честно, все это было побочным эффектом неудачной голодовки, которую он устроил Леоноре, чем в первую очередь воспользовалась его толстая сестра, не преминувшая проглотить его ужин, завтрак и обед. Леонору, правда, это нисколько не смутило — она стала бесчувственной рабыней Эрнесто, который держался жесткой линии и заявлял, что тело человека способно вынести тридцать семь дней без еды, так что его сын, вернувшись из поездки, сможет прожить еще четыре из них и даже успеет составить завещание. Конечно, если не будет есть в Ирландии, чем Цицерон пригрозил родителям.

Информацию о голоде и его последствиях Эрнесто узнал с помощью поисковой системы «Google» и угодил в хитрую ловушку, ведь Интернет был его личным злейшим врагом. И почему отец доверял только «Google», снабжавшему его столь банальными сведениями?

Однако то обстоятельство, что сын будет отсутствовать дома целых тридцать семь дней, успокоило Леонору, радовавшуюся, что ей не придется заботиться о его питании и других второстепенных потребностях.

Очень хорошо. Цицерон решил припомнить другие способы сделать родителей козлами отпущения, а именно найти вариант, который позволит ему умереть еще быстрее, причем не столь болезненным способом. Кажется, он слышал что-то о смертельной токсичности мыла… Почему бы и не попробовать? Это был бы простой и довольно экономичный способ покончить с собой. (И теперь у Цицерона всегда был с собой кусок мыла.)

Цицерон огляделся вокруг. И почему ни у кого нет глаз во лбу? Даже самый недалекий человек без труда мог бы понять, что в самолете находится подросток, готовый наложить на себя руки.

Уже более тридцати семи часов мысль о смерти не выходила у Цицерона из головы. Он был просто убежден, что лучше избавиться от отвратительной жизни до того, как она (скверная жизнь) нанесет тебе сокрушительное поражение, вынудив провести остаток дней изгнанным из волшебной страны Роенгрина.

На его лице было просто написано: «ПОДРОСТОК, ПЕРЕЖИВАЮЩИЙ КРИЗИС». Его налившиеся кровью глаза подавали сигнал S.O.S.

«На помощь! Помогите мне! Дайте мне компьютер, подключите его к Интернету, иначе я умру!» — взывал Цицерон в тишине.

Но ничего не происходило, и все отводили от него взгляды. Всем было совершенно безразлично, пробьет ли он себе голову молотком или выпрыгнет в иллюминатор, лишь бы его мозги не испачкали им сиденье.

Все, летевшие с ним в самолете, были одной шайкой эгоистов, слепых, глухих и немых. Никто никому не помогал, никто не сочувствовал соседу по полету, стюардессе, пассажирам одного с ним рейса. Они напоминали горстку леденцов, брошенных в один кулек и герметично изолированных в своей упаковке.

И этот мир родители ставили ему в пример? Какая отвратительная жизнь! Ради чего учить английский, если он вряд ли пригодится ему в жизни? Или кто-то подойдет к нему просто ради удовольствия поговорить?

— Привет, как дела? Как тебя зовут?

Не может быть! С ним заговорили?

Рядом никого не было.

Цицерон занял очередь на крохотном пространстве перед туалетом, за ним пристроилась белокурая крашеная девица, сидевшая в середине соседнего ряда. Самая говорливая и отвратительная из трех. Хотя и самая симпатичная. Она явно принадлежала к тем особам, которые никогда не взглянули бы на него, уж не то чтобы заговорить. Может, она грезится ему после голодовки? (На самом деле Цицерон не голодал, сегодня утром он тайком съел пончик.)

Белокурая девица обратилась к нему с гримасой на лице, призванной имитировать улыбку.

— Наверное, я нечаянно наступила тебе на ногу?

— Мне?

— Да, тебе. Я… Анхела.

Цицерон оторопел.

— И ты хочешь узнать, как меня зовут?

— Да, хотелось бы. Мы ведь будем учиться вместе и…

Она собиралась ограбить его. Или это опасная сумасшедшая, коллекционирующая имена? А может, она член ассоциации сочувствующих девиц из бригады по борьбе с самоубийствами?

— Хорошо, меня зовут…

Цицерон раздумывал, назвать ли ей свое настоящее, но не впечатляющее имя, которое всегда вызывало вопросы, или ненастоящее — имя эльфа-охотника.

Пока он размышлял, белокурая девица, которая в действительности не имела ни малейшего желания узнавать, как его зовут, задала свой главный вопрос.

— На этой фотографии изображен ты, правда? — она вытащила из кармана джинсов старый снимок, на котором он в крике раскрыл рот, когда «Дракон Хан» делал вираж. Сестра раскошелилась на эту фотографию, чтобы посмеяться над ним.

Цицерон снова раскрыл рот. Как мог этот ужасный моментальный снимок попасть в руки крашеной блондинки? Ему не пришлось задавать этого вопроса, так как девица сама же на него и ответила. Более того, она не дала Цицерону и слова вставить.

— Дело в том, что я нашла ее в багажном отсеке.

— Не может быть.

— Точнее, фотография почти выпала оттуда, а я ее подобрала.

Цицерон наивно протянул руку, однако эта Анхела не вернула ему фотографию, как он рассчитывал.

— Нет, дело в том… я хотела попросить, чтобы ты мне ее подарил.

Цицерон замер с протянутой рукой.

— Зачем она тебе? — удивленно спросил он.

Ловушка

И тут девушка повела себя совершенно неожиданно. Она схватила Цицерона за руку, будто в той еще сохранились признаки жизни.

— Что у тебя на ладони?

Он понял, что она заметила его родимое пятно. Как утверждала Леонора, родинка человека говорит о том, сколь исключительна его мать.

— Это… это родимое пятно. Это же видно, разве не так?

— Да, я вижу, но это не пятно от грязи?

— Нет, оно не смывается. Оно у меня от рождения.

Девица вздрогнула, точно испытав отвращение, и Цицерон пожалел, что признался ей в столь интимных подробностях. Лучше было сказать, что это пятно от кетчупа, от свиной колбасы с перцем или от кровяной… Что происходит? Разве девицам можно доверять такие вещи?

— Ты не заразишься, точно.

Блондинка взяла его вторую руку и уставилась на нее с нездоровым любопытством. Любой мог бы подумать, что они держатся за руки.

— Эй, эй, что ты делаешь?

— У тебя еще есть родинки?

Вот так дела, она проявляла к нему интерес! Незнакомка напоминала туриста, фотографировавшего горилл в африканском заповеднике. Она была просто заворожена его родинкой и жалким снимком, сделанным в Порт-Авентуре. У нее, наверное, есть альбом странных типов и она коллекционирует людей с отклонениями.

Он огрызнулся.

— Зачем тебе моя фотография?

— Я знаю, тебе это покажется глупым, но я хочу тебе кое-что предложить.

Цицерон перешел к обороне. Он был на грани самоубийства и решил сделать вид, что ему все равно, но у него возникли сомнения. Ему захотелось, чтобы о нем осталась незапятнанная память. Он не потерпит никаких унижений!

— Я по ошибке сказала своей соседке, вон той девчонке, что ты мой парень. Не ты, а тот, который на фотографии. Не волнуйся, ты на ней почти не виден, и это хорошо, ведь она тебя не узнает.

Цицерона чуть удар не хватил. Он запаниковал, почти осознавая, что сейчас эта так называемая Анхела заболтает его до потери сознания.

— Дело в том, что я сказала ей, что мой парень был в Порт-Авентуре, и, обнаружив эту фотографию, она смутилась и спросила меня, не он ли это. Я ответила ей, что да. Ясное дело, я тут же поняла, что отступать поздно, иначе меня приняли бы за лгунью. Не знаю, понимаешь ли ты меня…

Цицерон ответил искренно:

— Нет, не понимаю.

Анхела-Марина тоже была откровенна.

— Мне все равно. Это очень просто. Ты мне подаришь фотографию, а с тобой лично я не знакома.

Цицерону не хотелось торговаться, однако его беспокоила упрямая физиономия девицы.

— А если я тебе ее не подарю?

Несмотря на то что он был робок с девушками, суровое лицо блондинки привлекало его.

Как ни странно, девица не разозлилась и, чтобы добиться своей цели, не притворилась дурочкой. Вместо того чтобы выдать какой-нибудь бред, она робко опустила глаза, принявшись кусать губы, и призналась тихим голосом:

— Не знаю почему, но я боюсь ее.

В это мгновение луч солнца осветил полуоткрытую сетчатку покрасневших глаз Цицерона, озарив темный участок его мозга и приведя в действие некую пружину. Цицероном овладело нечто похожее на человеческое чувство, он ощутил жалость к белокурой девушке, которая вдруг показалась ему не такой уж несносной, отвратительной и надоедливой, как секунду назад. И неизвестно, что сыграло в этом главную роль — его скрытая сентиментальность или реакция на свет оптического нерва.

— Хорошо, ладно, можешь оставить фотографию себе.

Анхела искренне обрадовалась и заразительно улыбнулась. Ее улыбка показалась Цицерону почти естественной.

— Ты и вправду мне ее даришь?

— Конечно.

— И тебе за нее ничего не нужно?

Цицерон секунду подумал. Он собирался уже сказать, что ничего, что ему всего вполне достаточно, и таким образом завершить свою роль странствующего рыцаря, спасающего лживых девиц, однако передумал. Он был отчаянным чудаком, а кроме того, находился на грани самоубийства из-за того, что его оторвали от Интернета.

— Если честно… кое-что нужно.

— И что же?

— Компьютер, подключенный к сети.

Анхелу это не испугало. Может, у нее есть с собой ноутбук? Кто знает, какие тайны скрыты в чемоданах и сумках белокурых особ из приличных семей!

— Договорились.

Цицерон отошел в сторону, чтобы она не столкнулась с пассажиром, который в этот момент выходил из туалета. А потом вошел в крошечное пространство, не попрощавшись с коллекционершей фотографий.

Став пленником узкой кабинки, он стал вслепую искать включатель. А справившись с этим, обратил внимание на то, что в зеркале отражается уже не та трагическая физиономия, какую он имел несчастье неоднократно лицезреть этим самым утром и про которую его равнодушная сестра сказала, что он неплохо выглядит. Интересно, эти покрасневшие щеки объяснялись жарой в самолете или же волнением, вызванным ответом девицы?

Цицерон умылся, чтобы чем-то заняться и потянуть время, ибо ни в чем другом у него не было надобности, и ему пришло в голову, что глотать мыло, чтобы покончить с собой, ему совсем не хочется. Не сейчас. К тому же, все не так безнадежно…

Цицерон установил контакт с существом человеческого рода, хотя и другого пола. Оно подключит его к сети, к его настоящей родине, откуда его жестоко изгнали.

Встреча с блондинкой стала самым знаменательным событием, какое с ним случилось за последние пять лет жизни, за исключением, ясное дело, виртуальной жизни. Его настоящей жизни. Единственной, которая стоила свеч.

Цицерон вздохнул по Тане, которую, быть может, уже никогда не увидит.

Ловушка

Марина

Марина села между двух своих спутниц, почувствовав, что за то время, пока она отсутствовала, они захватили ее подлокотники, и сейчас ей осталось лишь жалкое пространство, в котором было трудно шевелиться и дышать. Марине ничего не стоило бы возмутиться и вернуть себе законную территорию, однако ее мысли всецело заняло недавнее явление — рука чудака с пятном.

Неужели это тот самый тип, о котором ей говорила Лилиан? Неужели от него зависит жизнь ее сестры?

Слова крохотной феи были предельно ясны. Кто-то с пятном на руке подойдет к ней, и ей предстоит вести себя так, чтобы тот поверил, что она и есть Анхела. Неужели этот кто-то и есть Цицерон?

Если хорошенько подумать, он ведь не подошел к ней. Возможно, эта подробность не имеет значения, но это она подошла к нему. Интересно, это меняет положение дел? Как жаль, что некого спросить на сей счет!

К счастью, погас свет, и пассажиров попросили пристегнуть ремни безопасности. Марина воспользовалась этим, чтобы отвоевать небольшое пространство у Луси.

Самолет летел над Дублином, войдя во влажный туман, насыщенный каплями дождя. Наверно, их окутало облако.

Это отвлекло Марину, и она перестала тревожиться о новом затруднении, в котором оказалась, пообещав странному типу компьютер, подключенный к Интернету. Откуда, черт подери, ей его взять? И почему у нее такой длинный язык?

Ритуал посадки и боязнь «как бы чего не вышло» заставили ее испытать страх и забыть о проблемах, возникших в силу обстоятельств.

Конечно, всему виной было ее первое приземление. Марина чувствовала смутное волнение. Смутное потому, что она впервые посещала зарубежную страну, конечно, если не считать Андорры. А еще потому, что она, также впервые, в течение этих трех часов полета под чужим именем ощущала странное щекотание в ногах, помня, что ей придется пройти таможенный и паспортный контроль. Что было связано с большим риском. Ей ведь предстояло не только выдать себя за Анхелу, но также убедить ирландского специалиста по определению личности в том, что она не выдает себя ни за кого другого.

Марине пришло в голову, как это обычно бывало перед экзаменом, что чем ближе самый драматический час, тем больше она о нем думает и представляет (но забывает, едва все закончится).

Дублин пел, пил и смеялся в своих пабах, не обращая внимания на дождь, заливавший брусчатку улиц, и страхи Марины. Эхо скрипок разносилось далеко и приглушалось каплями, барабанившими по большим окнам аэропорта.

Марина взгрустнула. Наверное, она так и не увидит настоящую зеленую Ирландию и вернется, так и не отведав жалкую пинту «Гиннеса» в обществе Патрика, о котором столько мечтала.

Она брела по коридорам аэропорта за вереницей пассажиров, стараясь ускользнуть от странного соседа, чтобы не дать тому повода заговорить с ней и напомнить о ее щедром обещании достать ему компьютер.

Марина шла настороженно, молча думая, что между ней и Анхелой огромная разница, а еще о невыносимой комедии, в которой она собиралась сыграть роль своей старшей сестры. Ее ведь обязательно разоблачат! Даже нелюбопытный человек с показателем умственных способностей шестилетнего ребенка первым делом заметит, что у нее крашеные волосы и линзы… Разве это упустит из виду опытный ирландский таможенник, имевший опыт перехвата террористов ИРА?

Марина была неисправимой пессимисткой. С каждым шагом она теряла уверенность перед ситуацией, в какой оказалась несколько минут спустя: группой таможенных чиновников, которые испытывали профессиональное раздражение от того, что через их кордоны проскальзывали потенциальные террористы. Таможенники явно обожали жестоко издеваться над подростками, которые хотели сойти за своих сестер.

Марина изводила себя, не в силах справиться с паникой и не видя дальше собственного чемодана, а поэтому оступилась, когда изумленные Антавиана и Луси без всякого притворства дали ей знак, в чисто испанской манере указав пальцами куда-то вперед:

— Смотри, Анхела!

Марина откликнулась на имя Анхела, только когда сообразила, что обращаются именно к ней, подняла голову и… ужас. Более красноречивой картины было трудно представить.

Странного типа задержали!!!

Огромный немецкий пастор рылся в своей ручной клади, а человек из военной полиции в каске, с дубинкой и пистолетом, с грозным видом и говоря на совершенно непонятном английском, уводил в наручниках Цицерона из «Дракон Хана», который только что предъявил свой паспорт у таможенного окошка.

Все было сделано тактично, тихо, в чисто европейском духе.

Мстительную Антавиану мгновенно охватили кровожадные чувства:

— Твоего парня задержали!

Марина тут же перешла к обороне:

— Это не мой парень. Я его совсем не знаю.

— Вот как? Тогда почему ты хранишь его фотографию и держишься с ним за руки?

Марине хотелось надавать ей пощечин за бестактность. Злобная коротышка за ней шпионила!

— Мы встретились случайно.

— Уж конечно! И поэтому вы просто приклеились друг к другу у двери в туалет.

— Я всего лишь спросила, стоит ли он в очереди.

— Ха! Ха, не рассказывай! Я вас видела!

— К чему было бы мне скрывать, что это мой парень?

— Потому что он странный, и ты его стыдишься.

Марине ответ показался удачным, и она занервничала.

— А почему его увели?

Ей не следовало задавать этого вопроса.

Антавиану понесло…

— За провоз наркотиков… убийство или… за подделку документов!

Марина вздрогнула. У нее осталась его фотография. Она разговаривала с ним. Найдутся свидетели. Ей придется объяснять, что ее связывает с этим типом. И скоро выяснится, что она не та, за кого себя выдает. Ей будет трудно убедить таможенников в своей предполагаемой невиновности.

Луси также встревожилась.

— И что они сделают с этим беднягой?

Антавиана подлила масла в огонь.

— Его будут пытать и вынудят сознаться.

— В чем сознаться? — Марина вздрогнула.

— Его заставят назвать имена соучастников!

Марина начала глупо защищаться, тем более что ее никто ни в чем не обвинял.

— Я же сказала, что незнакома с ним!

Луси успокаивала ее, или пыталась успокоить.

— Не волнуйся, ты не совершила ничего незаконного.

Марина побледнела. Луси попала точно в цель. Марина поставила себя вне закона. Она совершила преступление, выдав себя за другую… Она поплатится за это тюрьмой или электрическим стулом…

Антавиана подтолкнула Марину, чтобы та двигалась вперед и не задерживала очередь.

— Давай же, подруга, иди. Боишься?

Марина и вправду очень испугалась, за считанные секунды решив, что если ее поймают, она во всем сознается, ведь если кто и должен сесть в тюрьму, то лучше пусть это будут ее достигшие совершеннолетия родители и Анхела.

Марина всем заявит, что ее, несчастную малолетку, обманули, и что она стала жертвой махинации коварных взрослых и летающей феи. (Конечно, фею лучше не упоминать, в это никто не поверит.)

Она нисколько не сомневалась в том, что произойдет через несколько минут, и уже зрительно представила себе сцену задержания своей семьи: звонят в дверь, оглашают судебное решение, мать рыдает, ее руки оказываются в наручниках, к Анхеле приезжает скорая помощь. Марина прощается со всеми и говорит, что донесла на них только потому, что ее пытали, а потом просит никого не тревожиться, потому что она будет поливать комнатные растения во время их отсутствия.

Наконец подошла ее очередь. Перед ней кордон преодолели Антавиана и Луси. Марина была последней. Тонкий голосок совести твердил ей, что все плохо кончится, потому что ее бутерброд всегда падает маслом вниз.

«Соберись с духом, Марина, не сдавайся, осталось лишь поставить печать — и гуляй на все четыре стороны!»

— Your name, please?[17]

Вместо того чтобы хорошо взвесить свой ответ на первый вопрос, заданный ей на английском языке, она ответила, не думая. А почему бы ей было не подумать, прежде чем открыть рот?

— Ма… no… pardon… Анхела.

Чиновник ирландской таможни, уверенный, что все испанские имена слишком длинные, трудные и непонятные, начал записывать, однако, не почувствовав уверенности, что записал правильно — МанопардонАнхела, растерялся, засомневался и начал листать ее паспорт. Вдруг его лицо просияло.

— Анхела?

Лицо Марины тоже озарила улыбка.

— Анхела, yes, of course.

Мелкий испуг. Она чуть не дала маху.

Но экзамен еще не закончился. Чиновник с изумлением смотрел на фотографию, бросая на Марину тревожные взгляды. Взгляды, которые выражают недоумение и говорят «ну, конечно, кто бы сомневался, что испанки могут быть столь не похожи на себя».

Нервы Марины натянулись точно струны. Ее поймали, и сейчас последует разоблачение: отпечатки пальцев, личный обыск, допрос, одиночная камера…

Чиновник нахмурил брови и перевернул страницу. Какой ужас! Какое рвение! И как он посмотрел! Он посмотрел ей в глаза! Плохо, плохо… Таможенник, наверное, заметил, что она носит линзы.

Марина уже ничуть не сомневалась, что левая линза сместилась. Теперь этот ее глаз стал двухцветным. Коричнево-голубой. Она знала цвета. Она изучала цвета десять лет с того дня, как пошла в школу. Марина даже знала, что такое пурпурный цвет. Почему она не надела солнцезащитные очки? Конечно, шел дождь, но она ведь иностранка и могла себе такое позволить.

Чиновник взял трубку телефона и набрал номер.

Марина побледнела.

«Он вызывает полицию!»

Ясное дело, странный тип дал показания против нее. В лучшем случае на фотографии «Дракон Хана» остались следы кокаина, а выдал их обоих немецкий пастор.

Марина сделала вдох и решила признаться. Всегда лучше опередить неизбежный ход событий. Признание серийных убийц учитывалось, и им смягчали приговор. В случае если она признается, ей даже бутерброд дадут, как в самолете, очень симпатичный, а еще много карамелек и чай…

Чиновник повесил трубку и поманил ее пальцем. Он хотел показать ей что-то в паспорте, что ему не понравилось. Ясное дело, как оно могло нравиться, если это мошенничество? Марина говорила об этом родителям, но те оставили ее слова без внимания. Они совсем не считались с ней, не пытались ее понять. Совсем.

— Хочу признаться, — пробормотала она.

Таможенник нахмурил брови и жестом попросил ее сказать то же самое громче.

— Хочу признаться, — повторила Марина более решительным тоном, от которого вдруг почувствовала себя нелепо.

Однако чиновник решил довести дело до конца и, не чувствуя пикантности ситуации, позвал своего товарища. Тот покинул свою кабинку, предоставив пассажиров самим себе.

— Хочу признаться! — отчаянно воскликнула Марина, едва не пав духом из-за вмешательства соседа, уверенная в своей виновности и оскорбленная тем, что оба таможенника ее не понимают.

Чиновники начали разговаривать по-английски. Когда один из них обратился к Марине с рядом непонятных вопросов, очередь стала проявлять нетерпение. Стоявшие в ней пассажиры заподозрили, что время их ожидания бесконечно растянется, и очередь, как раздраженная змея, участила свои извилистые движения, издавая глухой угрожающий ропот.

Марина забыла об очереди, также не догадываясь о присутствии проницательного наблюдателя, который все это время следил за ней сверху и уже раздумывал о приведении в действие второго, тайного, плана.

Итак, незнакомец решил перейти к действию, сделал шаг вперед и пересек барьер.

Миг спустя Марина почувствовала, как на ее плечо легла чья-то рука и до ее слуха донесся мелодичный, чисто ирландский голос, от чего волосы на ее затылке встали дыбом. У нее появилось предчувствие, что самый важный момент в ее жизни вот-вот наступит.

— Анхела!

Марина обернулась, и от увиденного у нее подкосились ноги. Таможенников будто не было вовсе, они были преданы забвению.

Перед ней стоял трехмерный Патрик, ирландец ее мечты, главный герой ее романтических снов, ее невысказанная любовь. Самый красивый парень, никогда не подходивший к ней столь близко, причем сейчас их не разделял целлулоидный экран.

Ростом Патрик был около двух метров и излучал столько света, что ослеплял. Если протянуть руку, его можно было потрогать. Это была правда. Марина даже почувствовала исходящий от него запах лаванды и темного пива.

Однако руку протянула не Марина, а Патрик, и когда рука ирландца коснулась ее, глаза Марины застлал туман, все представилось ей в красном, ярко-красном цвете, она растерялась и погрузилась в невероятную фантазию.

Перед глазами девушки мелькнула сцена с нападением акулы, когда экран окрашивается кровью и никто не знает, что происходит под пятном и кого пожирает хищник.

Марина чувствовала, что руки Патрика обнимают ее за талию, отрывают от земли и поднимают, будто мяч для игры в регби. Взлетев в воздух, она на мгновение заметила веснушки, украшавшие его руки.

Это был ОН. Тот самый, который, по словам Лилиан, должен был подойти к ней. Марина могла бы попасть куда угодно, это нисколько не встревожило бы ее. И если бы она действительно угодила в пасть акулы, то запомнила бы эти последние мгновения парения, как самые счастливые в своей жизни.

Однако Марина не догадывалась, что ближайшее будущее готовит ей куда как лучшую судьбу, чем зубы акулы: а именно нежные объятия, которые пленят ее, и самый страстный поцелуй, какой только могла себе вообразить в самых нереалистичных мечтах дебютантка в любовных похождениях.

Поцелуй, долгий и страстный, когда язык проникает в рот, поцелуй, от которого перехватывает дух и который, если верить журналам и ее гороскопу, бывает раз в жизни.

И тут Марина, уже готовившаяся к тому, что на нее наденут наручники, станут пытать и вернут назад, даже не имея склонности к драматическому искусству, вспомнила слова феи, прошептавшей, что она должна заменить Анхелу. А поскольку до этого Марина постоянно твердила себе, что она и есть Анхела, то (раз она была Анхелой) она ответила на поцелуй с большей страстностью, чем это было прилично.

А после поцелуя глупо улыбнулась и произнесла на ужасном английском:

— It’s fantastic.[18]

Судя по выражениям лиц Луси и Антавианы, сцена, видно, действительно получилась потрясной.

Марина парила на облаках своей мечты. Мир стал чудесным, и второй раз за последние пять минут, глядя в глаза цвета эвкалипта и нежась в объятиях сильных рук, она инстинктивно почувствовала, что жить стоит.

Марина триста тридцать пять дней вздыхала над фотографией, а теперь ее мечта материализовалась перед ней телом, обладая голосом, ароматом и устами. И она ее поцеловала.

Марина была влюблена. Безумно влюблена.

Такова была природа Марины, она была влюбчива.

Ловушка

Оонаг

Ловушка

Светловолосая и белокожая королева хмуро следила за неудачными попытками своей камеристки Эмер удержать копыто ее кобылы Айрмид.

— Отойди, — приказала она. — Я сама все сделаю. Ты неуклюжая.

— Она думает, что я кузнец, — оправдываясь, заявила камеристка.

Оонаг, вооружившись терпением, погладила губы Айрмид и прошептала ей на ухо успокаивающие слова:

— Я почищу твои копыта, сладкая Айрмид, и ты позволишь мне вытащить занозу, которая тебя мучает. Я сделаю это осторожно, не причинив тебе боли.

Эмер и Миа, другая камеристка, удивились, когда кобыла вдруг подняла ногу и протянула королеве копыто.

— Очень хорошо, Айрмид, ты хорошая лошадка. Миа, принеси щипцы.

Твердой рукой Оонаг аккуратно вытащила занозу, одна маленькая капля крови упала на сено конюшни.

— Вот и все, все кончилось, больше больно не будет. Миа, Эмер, накормите ее, почистите и оседлайте. Вечером прогуляемся по холмам.

Вдруг королева замолкла, жестом приказав хранить молчание своим камеристкам. Она напрягла слух и улыбнулась.

Они приближались, она слышала топот копыт.

— Они уже здесь.

И действительно, вскоре король Финвана и Дианкехт появились на своих вспотевших скакунах. Королевский конюший подбежал к его величеству и помог ему спешиться.

Оонаг открыла огонь едким замечанием:

— Держи его хорошенько, а то в последнее время у него появилось странное желание парить в воздухе.

Финвана, не теряя ни капли спокойствия, и бровью не повел.

— Сплетни парят куда проворнее, чем король. Насколько я вижу, королева собирает из них самые злые.

Оонаг приподняла длинную тунику, чтобы не испачкать ее, и сделала несколько шагов к Финване и Дианкехту. Опытной рукой она погладила коня его величества.

— Вы его совсем загнали. Наверно, спасались от врагов?

— У короля Финваны нет врагов… за пределами двора.

Оонаг сочувственно вздохнула.

— В таком случае вам следует сменить скакуна, этот уже не выдерживает вашего веса.

Финвана заскрежетал зубами и сам отстранил белую ручку королевы.

— Уберите руку, миледи, мой конь питается такими же бездушными существами, как вы. Он вполне может перепутать вас с морковкой.

Оонаг встретила слова короля пренебрежительным смехом.

— Меня очень радует, что ваши мозги не заплыли жиром, лишив вас способности язвить. Это самое лучшее, на что вы способны, а может быть, вообще единственное.

Финвана пропустил ее слова мимо ушей. Он знал, что королеву можно задеть больнее всего, если ей не отвечать.

— Уважаемые дамы, если я вам не нужен, я удалюсь в свои покои.

Однако Оонаг остановила его.

— Подождите. Я хочу узнать ваше мнение в одном деле чрезвычайной важности.

Разумеется, Финвана отнесся к ее словам с подозрением.

— Я намерена появиться рядом с вами на своей кобыле Айрмид во время выезда. Как вы думаете, это достойная королевы лошадь?

Финвана молчал. Оонаг только что публично оскорбила его, сообщив о своем намерении возглавить рядом с ним конный выезд. Перед королем возникла дилемма, но не ему решать ее. Для этого у него есть верный гофмейстер.

— Дианкехт! — позвал он.

Дианкехт стоял рядом с Эмер и смеялся, показывая той, как следует протягивать сено его коню. Льстивые слова красивого гофмейстера смущали юную и неопытную Эмер.

— Эмер! — крикнула в свою очередь Оонаг, ужаснувшись близости между ее горничной и соглядатаем короля.

Оба тут же отстранились друг от друга и поспешили к своим величествам.

— Мой повелитель.

— Дианкехт, у королевы возникли трудности с протоколом, решите их сами. Ты ведь знаешь, что технические вопросы вызывают у меня скуку. Дамы, извините меня.

После этих слов Финвана покинул конюшню с тем же достоинством, с каким приступал к игре в ирландский травяной хоккей или садился за шахматную доску.

Оонаг повторила свой вопрос шефу протокола.

— Я спросила, достойна ли моя кобыла Айрмид проскакать рядом с королем во время выезда. Поскольку это мое место, я желаю удостовериться, что моя лошадь соответствует моему королевскому положению.

Дианкехт отбросил со лба светлые волосы изысканным жестом, целью которого прежде всего было оттянуть ответ, которого жаждала королева.

— Вы мне позволите? — обратился гофмейстер к юной Эмер, забирая из рук камеристки охапку сена, которую она держала, добившись того, что та покраснела от смущения.

После этого гофмейстер подошел к кобыле королевы и протянул ей яство. Однако Айрмид заржала от испуга и взбрыкнула передними ногами.

— Осторожно! — неосмотрительно предупредила его Эмер, давая королеве понять, что ее тревожит безопасность королевского гофмейстера.

— Отойдите, вы ей неприятны, — пробормотала Оонаг, подозревая, что случайностей не бывает и что хитрый шпион мужа подстроил ей ловушку.

Действительно, она оказалась права.

— Ваше величество, эта кобыла слишком пуглива, ей нельзя ехать рядом с королем. Протокол велит, чтобы вы изменили свои планы.

Оонаг удостоила гофмейстера сердитым взглядом и сплюнула.

— Я смотрю на свою кобылу с другой точки зрения. Она верна своим друзьям, своему потомству и традициям. Айрмид презирает карьеристов и нечистокровных. Моя кобыла прежде всего член Туата Де Дананн и не допускает к себе чужих.

Дианкехт молчал. Он ждал этого выпада и понимал, что он не достиг цели. Королева продолжила, рассыпая перлы своих оскорблений:

— С тех пор как король выразил желание возглавить свиту в сопровождении неизвестной женщины, дабы подтвердить свою принадлежность к мужскому роду (несмотря на запрет), конный выезд утратил изысканность, обретя извращенную сущность. Моя воля, а не чья-либо другая, заключается в том, чтобы вернуться к древним обычаям, а также вернуть Туата Де Дананн гордость за то, что они берут свое начало от славного рода.

Затем королева холодно укорила гофмейстера:

— Я буду на своей кобыле Айрмид рядом с королем и не допущу присутствия никакой другой женщины.

Уход обиженного короля, конечно, отличался достоинством, но уход разъяренной королевы забыть было совершенно невозможно.

Ловушка

Марина

Марина шла и краем глаза посматривала на Патрика, который шагал рядом, положив ей руку на плечо (на ее плечо!) и загадочно улыбался. Девушка пыталась разгадать его улыбку, но у нее не хватало практики, опыта.

Это была самодовольная улыбка? Может, ироничная? Нет сомнения, она насмешливая. Улыбка плута, который прячет туза в рукаве, или улыбка человека, которому только что удалось покинуть ресторан, не заплатив по счету. Ее также можно было принять за ласковую, открытую, трогательную и искреннюю улыбку, улыбку ирландца из Баллады о кабаке.

Когда они отошли от таможни, ирландец остановился у ленточного транспортера, чтобы забрать чемоданы, взглянул на Анхелу, рассмеялся и сказал:

— You look different![19]

У Марины земля стала уходить из-под ног.

Она начинала осознавать, в сколь сложном положении оказалась. Патрик целовал не Марину, он целовал Анхелу, он страдал, не видя ее целый год. Марина стала понимать, в какое мошенничество впуталась. Этот мыльный пузырь мог вот-вот лопнуть. Ирландец сравнивал ее с той Анхелой, которую помнил. Скоро он начнет подозревать, что ее подменили, — если он уже не подозревает, — а затем, ясное дело, прогонит ее прочь.

Она собралась и ласково провела пальцем по его губам, лишив его силы воли.

— От тебя пахнет мятой.

Марина не знала, какое отношение имеет мята к искусству целоваться, играет она здесь хорошую или плохую роль. Марина целовалась лишь пару раз с Роберто, затем с Тито, безобидным парнем, который всегда сидел с ней рядом во время экскурсий и в кино.

Поцелуй Роберто отдавал хлебом и шоколадом, то есть откровенно детским вкусом. Поцелуй Патрика отдавал ирландским виски со сливками… это был первый настоящий поцелуй в ее жизни.

Патрик протянул ей пакет, подарок.

— That’s for you.[20]

Марина раскрыла пакет, не чуя под собой ног. В нем была маленькая шкатулка. Когда она открыла крышку, из шкатулки зазвучала музыка. Марина впервые слышала эту волнующую мелодию, но почему-то сразу вспомнила гимн национальной сборной команды Ирландии, хотя воздержалась от комментариев.

Патрик взглянул на нее с надеждой.

— Do you remember?[21]

Конечно, он проверяет ее. Он подвергает ее испытанию.

Нервы Марины были на пределе. Разве мог Патрик не заметить разницу между ней и Анхелой, хотя не видел ее сестру целый год, хотя воспоминания о ней были смутны и неясны, хотя от нее пахло мятой, а от Анхелы… земляникой?

Марина попыталась вспомнить, как пахла Анхела.

Это было бесполезно! Она поняла, что ступает на опасную почву ненавистных сравнений и ревности к прошлому. Ясно, что эта музыка что-то значила для Анхелы и Патрика. Наверное, они слушали ее вместе как-то вечером…

Ей хотелось, чтобы того вечера не было, но он был. Незаконное присвоение чужой личности имеет свои пределы. Близость — одно, совместные воспоминания — другое. Лилиан настояла на том, чтобы она выдала себя за Анхелу перед человеком с пятном на руке, который подойдет к ней, но Марина не учла, что этот кто-то так много знает о ее сестре.

По какое же место она влипла? По щиколотку, по колени, по бедра или… Сможет ли она разыгрывать и дальше этот фарс, не лишая ирландца надежды и не обманывая его каждую минуту? Что ей делать?

Судьба снова вмешалась в ее жизнь в виде навязчивого соседа.

— Анхела!!!

Это был голос Цицерона, который направлялся к ней из другого конца коридора вместе с полицейским без собаки.

Ужас. У Марины не было ни малейших сомнений, что он идет к ней. Он хотел обвинить ее? Нет, такого быть не может! Или может? Как бы там ни было, странный тип и полицейский с серьезными лицами, думая каждый о своем, шаг за шагом, согласованными движениями, достойными пехотного батальона, направлялись к тому месту, где находились она, Патрик, Антавиана и Луси.

— Is he your friend?[22] — спросил Патрик, не чувствуя приближавшейся катастрофы, о которой догадывались все, кроме него.

Антавиана с невинным видом ответила вместо Марины. Она явно ждала удобного случая.

— Его зовут Цицерон, он ее парень, — и добавила с усмешкой: — Her boyfriend.[23] Давай уж, покажи ему фотографию из «Дракон Хана».

Марина была поражена и упустила несколько драгоценных секунд, прежде чем дать отпор столь подлой выходке. Кто сеет ветер, пожинает бурю. Великолепные слова, чистая правда. Или — где потеряешь, там и найдешь. Эти слова означали то же самое, но казались более уместными.

— Your boyfriend? — спросил ошарашенный Патрик, отлично поняв, что сказала вредная Антавиана.

— Нет, нет, — выпалила Марина.

— Да, да, — возразила ей мерзкая коротышка. — Yes, yes, — для большей ясности добавила она.

Ирландец смотрел то на Марину, то на Антавиану, но именно Луси внесла ясность в эту путаницу. Она всегда была столь любезной, что не могла не ввязываться в чужие истории.

— Пожалуй, Анхеле два дружка не помеха.

И явно чтобы окончательно добить Марину, перевела свои слова на английский.

Марина почувствовала, как к ее горлу подступает ком, она попала в ужасное положение и оказалась в полной изоляции.

У Анхелы был не один, а тысячи разных дружков. Однако у Марины их не было, она была верной, она обожала Патрика, мечтала о нем каждую ночь и вместе с ним пускалась в волнующие приключения. А теперь что? Играть роль Анхелы дальше или стать Мариной? Кто она?

Странный тип, сопя, остановился перед ней.

— Наконец-то я тебя нашел.

Анхела была вынуждена торжественно заявить о своих принципах:

— Мне этот совсем не нравится, — сказала она, погрозив ему пальцем.

Он остался недоволен таким намеком.

— Послушай, ты мне тоже не нравишься, но я ведь об этом не кричу. Нельзя же быть столь несносной!

В разгар словесной дуэли Марина заметила, как коротышка забрала у нее из рук музыкальную шкатулку и протянула ее ирландцу.

— Что ты делаешь?

— Возвращаю ему шкатулку.

— Зачем?

— Потому что этот подарок он преподнес тебе не зная, что у тебя есть другой. Если ты оставишь шкатулку себе, то совершишь обман.

Прежде чем Марина успела исправить чудовищную несправедливость, сопровождавший Цицерона полицейский взял ее за локоть и весьма любезно пригласил следовать за ним.

— Чего он хочет? — простонала Марина, глядя на Цицерона.

— Надо предъявить вещи, облагаемые пошлиной, — изрек Цицерон.

Марина смотрела на Патрика, пока ее против воли тащили к таможенному посту. Позади надоедливый тип волочил свой багаж.

Патрик расстроился, он не мог вмешаться, не мог помочь ей, к тому же к нему подошла Антавиана и зашептала на ухо ядовитые слова.

Марина могла вырваться из рук полицейского и снова броситься в крепкие объятия ирландца, но она совсем пала духом.

Ее мыльный пузырь только что лопнул. Счастье оказалось недолгим, о чем она интуитивно догадалась в тот день, когда появилась на свет.

Они шли по нескончаемым коридорам и оказались в плохо освещенной каморке с двумя стульями. Марина упала на один из них, совсем выбившись из сил. Как только полицейский вышел, Цицерон тут же заявил:

— Подписывай там, где тебе скажут, и не отвечай на вопросы.

Марина была не столь уверена в благополучном исходе.

— Им захочется узнать что-либо. Причины подмены и все такое…

— Лучше не открывай рта. Ты и представить себе не можешь, как они набросились на эту колбасу!

— Колбасу?

— Леонора, то есть моя мать, положила в мою сумку колбасу, чтобы я не голодал, а теперь меня обвиняют в том, что я собирался ввезти в Ирландию свиную чуму.

Марина почувствовала себя одиноко.

— Вся эта каша заварилась из-за какой-то колбасы?

— Эти таможенники еще неуступчивее, чем янки.

Марина смутно разглядела нечто вроде света в конце туннеля.

— То есть ты на меня не донес, а про меня они ничего не знают?

— Что ты хочешь, чтобы они знали? Они знают, что мы едем вместе, и что ты меня знаешь.

Марина взвилась как водяной смерч.

— Нас не задержали?

Цицерон отрицательно покачал головой.

— Как только ты подпишешь мою декларацию, все будет в порядке.

Марина подписалась дрожащей рукой на декларации, молча попрощалась с полицейским и прошла путь в обратном направлении, горя желанием придушить своего бестолкового спутника.

Марину жестоко вырвали из объятий единственного живого существа, которое заслуживало ее внимания на всей планете Земля. Ее счастье разнесли на куски из-за какой-то колбасы. Как жалка жизнь человека!

Слова Луси прозвучали точно оплеуха:

— Он ушел.

Марина подняла глаза и не заметила следов веснушчатого лица среди столпившихся в зале прилета руководителей групп с объявлениями и плакатами, создававших часть фауны аэропортов.

«Где же он?»

— Патрик, — заплакала она, садясь на свой чемодан и закрывая лицо руками.

Луси, видно, поняла ее.

— Кто знает, а вдруг он вернется.

Однако ирландец без фамилии исчез, не оставив ни номера своего телефона, ни адреса, ни ника в «мессенджере».

— Почему вы не попросили его подождать меня? — крикнула Марина неверным подругам.

Антавиана встала на их защиту.

— Он должен был узнать правду.

— Какую правду?

— Что ты влюблена в Цицерона и носишь при себе его фотографию.

— Ты ему так сказала? — прорычала Марина.

К счастью, Луси остановила Марину прежде, чем та успела выцарапать глаза мелкой дряни.

— Ты очень злая, — упрекнула ее Антавиана, держась от Марины на безопасном расстоянии.

Цицерон стоял рядом с таким видом, будто речь шла не о нем.

— Вы собираетесь дискутировать всю ночь? Я спрашиваю об этом, потому что автобусы ходят по расписанию.

И тут вся ярость Марины обрушилась на этого странного типа.

— Это ты виноват! Все это произошло из-за тебя!

— Что я тебе такого сделал?

— Почему ты не съел эту колбасу, чтобы тебе лопнуть?!

Марина безутешно зарыдала.

Почему? Почему? Разве стоило знакомиться с Патриком вживую, чтобы тут же потерять его? И как ей быть теперь? Как его найти? Как расхлебать кашу, которую заварил Цицерон?

И тут она вспомнила ужасный закон Маха, который был гораздо хуже закона Мерфи: «Все идет хорошо, чтобы потом все могло идти вкривь и вкось».

Ловушка

Часть вторая

Ловушка

Анхела

Ловушка

Крохотная фея порхала у лица больной, внимательно считая выступившие на ее коже красноватые болячки.

— Семьдесят девять, восемьдесят, восемьдесят одна…

— Ты неправильно посчитала, — едва слышно возразила Анхела. — Вот здесь, за ухом тоже. Я их нащупала.

— Не трогай! — слишком поздно предостерегла ее Лилиан.

— Почему?

Анхела тут же заметила, что ее пальцы стали красными. Это кровь? Она побледнела, хотя ее тело покрывали алые пятна.

— Они превращаются в язвы, — с ужасом пролепетала девушка.

Фея огорченно кивнула головой и утешила ее:

— Скоро все пройдет, только потерпи немного.

Анхела протянула руку к столику и пыталась нащупать что-то, однако Лилиан крепко схватила ее за ладонь.

— Пожалуйста, дай мне посмотреть, позволь мне взять зеркало, — взмолилась Анхела.

Лилиан несколько раз покачала маленькой головкой.

— Ты испугаешься себя.

— У меня нет другого лица.

— Это скоро пройдет.

— А если не пройдет? Если таким оно останется навсегда?

Снова воцарилось молчание, которое прерывал лишь плач Анхелы — отчаянные и неподдельные рыдания, которые были способны заставить даже бабочку быстрее захлопать своими хрупкими крылышками.

— Какой ужас! Марине не справиться с ними!

— Не думай об этом.

— Мы ошиблись. Она слишком юна, слишком неопытна…

— Твоя сестра сообразительнее, чем тебе кажется.

— Какой бы сообразительной она ни была, ей не справиться с Туата Де Дананн.

Лилиан рассмеялась бархатным смешком.

— Могущественные слабы. Чем больше у них власти, тем самодовольнее они становятся и тем больше теряют бдительность.

— Марина всегда заваривает кашу, совсем не думая о том, чем это может для нее кончиться.

— Однако только так мы застигнем их врасплох.

Анхела решительно затрясла головой:

— Мне совсем плохо.

— Конечно, у тебя сильный жар.

Но Анхела упрямо твердила свое:

— Нет, дело в том, что я не могу оставить ее одну.

Она тщетно пыталась встать, что крохотная фея, несмотря на свои маленькие размеры, категорически запретила ей делать:

— Лежи спокойно, ты ей ничем не поможешь!

Анхела еще раз попыталась подняться, затем, обессилев, упала на постель. Когда она провела руками по лицу и волосам, на ее ладонях остались лоскуты кожи и светлые пряди.

— Как ужасно! Я уродина. Как можно было допустить такое?

Лилиан, привыкшая к частым перепадам настроения своей подопечной, решила подождать, пока та успокоится. Уловив подходящий момент, фея нежно поцеловала ее.

— Мне пора к ней.

Анхела простонала:

— Лети и позаботься о ней, не оставляй ее одну ни на миг, оберегай ее. Ты ведь знаешь, моя жизнь зависит от нее, мне бы не хотелось, чтобы…

Лилиан взмахнула крылышками.

— Не случится ничего такого, чего не должно случиться. Все происходит так, как определено заранее.

Анхела захлопала глазами.

— Встреча уже состоялась?

Лилиан согласно кивнула.

— И он не заметил разницы? — спросила Анхела голосом, полным печали.

Лилиан помахала своей палочкой перед лицом подопечной и посыпала ее сверкающим порошком фей.

— Не тревожься, я тебе запрещаю думать об этом. Не случилось ничего такого, чего бы мы не предвидели, хотя… возникла одна ненужная заминка.

Анхела открыла глаза, несмотря на болячки.

— Марина не справляется?

— Дело не в этом, речь идет о накладке. Что-то мне говорит, что контакта и вовсе не было. Придется проверить.

Анхела тщетно попыталась приподняться.

— Я чувствую себя бесполезной, это я должна была там находиться, показать свое лицо и дать бой.

— Какое лицо? Боже мой, разве ты не видишь, как они обезобразили его? Лучше не делай больше глупостей и не воображай себя героиней!

Анхела вздохнула.

— Что из меня сделали? Кем я стала?

Лилиан закрыла глаза и стала осыпать ее нежными поцелуями.

— Ты моя красивая, моя любимая девочка, моя деточка…

Анхела растрогалась.

— Расскажи мне о ней…

Лилиан тут же забыла о своей нежности и перешла к обороне.

— О ком?

— О твоей девочке, твоей маленькой подопечной.

— Кроме тебя у меня нет никакой девочки…

— Она у тебя была…

— У меня никогда не было никакой девочки. Никогда, никогда, никогда!

Анхела, смутившись, опустила глаза.

— Прости меня. Я забыла, что ты не хочешь говорить об этом.

— Нельзя говорить о том, чего не было.

— И о том, что ты забыла, — уточнила Анхела, повторяя фразу давнего урока.

— Верно. А сейчас, если ты позволишь, я помогу твоей сестре, так как мне кажется, что она угодила в неприятную ситуацию.

Анхела подбодрила фею мужественной улыбкой.

— Да, иди, сейчас ты нужна ей больше, чем мне.

Фея нерешительно приблизилась к Анхеле и снова поцеловала ее.

— Не сомневайся, я предпочла бы остаться с тобой, но если Марине не помочь, сама она не справится.

— Я знаю.

Ловушка

Как только светящийся след Лилиан исчез из жилища больной, Анхела, благодаря неожиданному приливу сил, поднялась на ноги, включила свет и решительно взяла лежавшее на столике зеркало.

Потом закрыла и открыла глаза, посмотрела в зеркало… Раздавшийся вопль долетел до самого Гонолулу.

Марина

Дублин пах жареной кукурузой, дождем и темным пивом. Портики домов из красного кирпича пахли детьми, кислым молоком и жареными яйцами. А дом сеньоры Хиггинс, миссис Хиггинс, пах котом, беконом и пиццей «Четыре времени года».

Марине было все равно. Она еще парила в розовом облаке своего первого настоящего поцелуя, поэтому запахи, встречавшие ее в этой стране, казались ей грубыми и первобытными по сравнению с ее недавними переживаниями.

Марина никак не могла забыть запахи лаванды и пива, исходившие от чудесного ирландского посланца, ее мечты, обретшей плоть. Ей также не удавалось забыть своего расстройства после того, как она потеряла его.

Марина понапрасну вступила в совершенно глупый спор с Антавианой и Цицероном, ведь в нем не было никакого смысла. Ее утешала лишь надежда, что Патрик, фамилия которого могла быть О’Коннор (почему бы и нет? «Патрик О’Коннор» звучало великолепно), сам проявит инициативу и разыщет ее. Хотя это было всего лишь предположение, которое вряд ли сбудется, девушка не могла отказаться от мысли, что ей еще удастся с ним встретиться, ведь именно с этой целью она сюда явилась.

В отличие от своих трех спутников, Марина приехала в Дублин не для того, чтобы учить английский язык. Ее послали сюда специально ради того, чтобы спасти умирающую сестру. И если ей ради этого придется целоваться с вышеупомянутым ирландцем, она пойдет на это. Самоотречение и способность Марины жертвовать собой не знали никаких границ.

И все же главной ее задачей было выдавать себя за Анхелу, приехавшую сюда на каникулы, а также совершенствовать свой не поддающийся никакому совершенствованию английский язык в обществе Антавианы, Луси и Цицерона.

Вся четверка училась в одной школе, приехала по линии одного агентства и жила в одном квартале. Марина оказалась на одной улице с Антавианой, а Цицерон и Луси жили через две улицы от них.

Марина подозревала, что ее хозяйка была самой непредставительной из существующих. Ее звали Хиггинс, миссис Хиггинс, и она при первом же взгляде привела Марину в ужас.

Это была ирландка весом почти сто килограммов, ей было не менее ста лет, и ее окружали верные мафиози — два недавно прибывших постояльца, сицилийцы, которые, похоже, ее обожали. Миссис Хиггинс не говорила, она ворчала и не вставала со стула, к которому ее постоянно влекли значительный вес и плохое настроение.

Хозяйка даже не улыбнулась, жадно разворачивая маленький сувенир, который мать Марины-Анхелы положила ей в чемодан. Это был веер, купленный по дешевке (что совсем неплохо, ведь речь шла о подделке из пластмассы), однако миссис Хиггинс он совсем не понравился. Недовольным жестом она швырнула веер на землю, где он и остался.

«Естественно, при таком холоде с какой стати здесь обмахиваться веером», — подумала Марина.

(Хотя можно было бы повесить веер на стену, как поступают с ненужными вещами, а не откровенно выражать свое недовольство тем, что испанские постоялицы не привезли ей ни конфет, ни чурро.)[24]

Сицилийские же постояльцы миссис Хиггинс, Салваторе и Пепиньо, казались Марине странными, учитывая то обстоятельство, что они были немного староваты для учеников и слишком молоды для бизнесменов. Особо странное впечатление производило то, что они вели себя по отношению к хозяйке несколько фамильярно, хотя приехали совсем недавно.

У Салваторе были подозрительно черные зубы, он носил облегающую майку с надписью «Спайдермен», которая грозила вот-вот разорваться, у него было проколото левое ухо, а на левой руке сверкал золотой «Ролекс».

Говоря и жестикулируя, Салваторе постоянно обнимал худого и низенького Пепиньо, который носил обувь, примитивно имитировавшую ковбойские сапоги. Они ему совсем не шли и производили очень плохое впечатление. А Марина производила плохое впечатление на итальянцев, ибо токи симпатии столь же определенны, что и припадки зевоты — нравится это вам или нет.

Вся ситуация казалась немного абсурдной. Марина не знала, какую ступень она занимает в иерархии своей новой семьи, не знала, какое ей отводится здесь место и на каком языке она должна говорить. Одно не вызывало сомнений: миссис Хиггинс была хозяйкой, бабушкой и мамой, и, как и повсюду, включая самолет, ей следовало уступать место, чем раньше, тем лучше. А поэтому Марине следовало быть любезной, ласковой и услужливой, какой, вне сомнения, была бы Анхела.

После вечерней трапезы, когда Марина съела свой сандвич, предварительно полив его водой из-под крана, чтобы сделать помягче, и кусок пересохшего торта, она вдруг сама предложила убрать со стола и вымыть тарелки. Никто ей не сказал «нет, пожалуйста, не надо». Наоборот, три ее сотрапезника тут же согласились, решив, что это отличная идея, и даже не выразили Марине никакой благодарности.

Когда Марина в третий раз вышла из грязной кухни в маленькую столовую за тарелками и стаканами, она уже жалела о своем предложении. Сеньора Хиггинс смеялась вместе со своими мафиози. Те закинули ноги на стол, а Марина, сглупив, стала в этом доме новой Золушкой. Как только ей не пришло в голову, что недавно прибывшие гости должны устать с дороги и это хозяевам дома полагается ухаживать за ними?

Марина робко пожелала всем спокойной ночи, или good night,[25] однако не удостоилась ответа. Хозяйка с постояльцами продолжали хохотать над какой-то скверной шуткой, которую только что рассказал один из итальянцев. В этой шутке, по мнению Марины, не было ничего остроумного. Ну или ей так показалось, ведь она не понимала английского, не говоря уже о смеси английского с итальянским.

Все здесь было странным, не таким как дома, непонятным и непривычным. Ей было совсем не весело. У миссис Хиггинс росли усы, она лаяла, точно бульдог, а итальянцы вселяли в Марину страх.

Она заперлась в спальне, села на кровать и сжалась в клубок.

Спальня была маленькой, душной и обставленной с дурным вкусом: занавески были чрезмерно пестрыми; одеяло потертым и ободранным, коричневый пол обшарпанным, стены, обклеенные обоями с цветочным узором, отдавали прогорклым маслом; шкаф загнали в столь тесный угол, что открыть его нельзя было иначе, как встав на единственный в комнате стул.

Марине хотелось бежать отсюда. Ей не везло. Почему вместо симпатичной семьи с детьми ей досталась эта тучная вдова? Почему вместо веселого домика с садом и собакой ей выпала мрачная конура с двумя мафиозными итальянцами?

— Почему? — повторяла она в тысячный раз, пока не сообразила, что она не она, а Анхела. И это не Марина, а Анхела находилась в комнате Анхелы, в семье Анхелы, с друзьями Анхелы… и ее целовал парень Анхелы.

Как бы поступила Анхела в ситуации, в которой оказалась Марина? Смирилась бы? Взбунтовалась бы?

Вспомнилась сцена, которая повторялась из года в год вечером после отъезда Анхелы в Дублин. Марина со скучающим видом ужинала со скучающими родителями в своем скучном доме, и вдруг дребезжал телефон. Скучающие глаза матери, которая брала трубку, ярко вспыхивали, что означало «уже пора какому-нибудь интересному человеку сказать что-нибудь, стоящее внимания», и она улыбалась, слушая свою старшую дочь.

Повесив трубку, мать с гордостью пересказывала то, что только что слышала: «Анхела чувствует себя великолепно. Ей выпала самая симпатичная семья, замечательный дом и чудесные соседи».

Анхела тогда врала?

Возможно, пустив в ход немного воображения, Марина изменила бы свое представление о разочаровавшей ее семье, выбранной из списка претендентов. Наверное, ТАК поступила бы Анхела? Неужели счастье в жизни в такой степени зависит от способности приукрасить неприятные моменты и представить их в ложном свете? Наверное, Анхела могла бы сотворить из неприятной миссис Хиггинс сердечную ирландку, а из ее неприятных постояльцев — веселых итальянцев…

— С тобой одни неприятности.

Марина не знала, говорит ли это женским голосом подсознание или это Анхела общается с ней посредством своих способностей.

Но это была Лилиан, которая выпорхнула из-за занавесок и присела на подушечку у изголовья ее кровати. Вот она, вероятная виновница ее несчастий!

Марина излила свой гнев на крохотную фею.

— Где тебя носило? Почему ты бросила меня одну? Ты должна была встретить меня в аэропорту. Думаешь, красиво оставлять человека, не сказав, когда и где мы увидимся?

Но у Лилиан не было охоты выслушивать ее ворчание.

— Да замолчи же ты, пожалуйста! На что ты жалуешься? Ты даже не представляешь, как Анхеле плохо.

Марине тут же стало стыдно за свой эгоизм. Она совсем не подумала о несчастной сестре.

— Ей очень больно?

— Очень. Все осложнилось.

Марина не знала, что сказать.

— Что осложнилось?

— У нее волосы лезут прядями.

Марина суеверно потрогала свои волосы. Те были на месте. Она представила Анхелу лысой и вздрогнула.

— А ветрянка?

— У нее лопаются гнойники. Лицо покрылось кровоточащими язвами.

— Ладно, можешь не вдаваться в подробности.

— Тогда не спрашивай.

Лилиан проявляла странную нервозность. Фея не говорила, а что-то шептала и порхала, распыляя по комнате золотистый порошок, который вызывал чувство жжения в глазах и носу. Марина не выдержала и чихнула.

— Пожалуйста, не порхай так много, из-за тебя я чихаю.

Лилиан застыла и пригрозила ей крохотным указательным пальчиком. Казалось, она рассердилась не на шутку.

— От тебя ждать нечего, кроме неприятностей.

Марина это уже знала, но ей стало обидно, что эти слова слетели с уст какой-то феи.

— Знаю, я бестолковая, не понимаю английского, потеряла единственную любовь всей своей жизни и в довершение всего мою посуду для этих трех типов, которые гогочут в гостиной.

Фея резко прервала ее.

— Единственную любовь твоей жизни? Перестань говорить глупости.

Марина хотела дать фее пощечину. Как она может такое говорить!

— Я хотела сказать… самого красивого парня на свете.

Лилиан отнеслась к ее словам скептически.

— Не знаю, что ты нашла в этом великане.

Марина засомневалась.

— Это ведь был он, да? Я имею в виду, что меня ждал именно Патрик?

— Да, это был он.

— И как ты думаешь, что мне делать, чтобы спасти Анхелу?

— Попытайся завоевать доверие Патрика.

— Какое Патрик имеет отношение к несчастью Анхелы?

Лилиан откашлялась, оттягивая ответ.

— Патрик тебе нравится, да?

Марина решила скрыть, что мечтала о нем целый год, что у него точно такой голос, как себе представляла, а когда он целовал ее, она подумала, что умрет, и когда он ушел, она вдруг почувствовала себя одинокой, маленькой и опустошенной. Марина ни словом не обмолвилась о том, что когда вспоминала эти мгновения, ощущала, как покалывает кожа, чувствовала жар на губах и дрожь в ногах. Разве это не любовь? Что какая-то фея понимает в любви? Но решила не вдаваться в подробности.

— Да, он мне нравится.

Тогда фея тихо прошептала:

— Значит, все в его руках. От него и только от него зависит, исцелится ли Анхела.

— Противоядие?

Фея рассердилась.

— Тебе об этом лучше не знать, иначе ты совершишь новую ошибку. Люди слишком торопятся строить предположения на основе скудных сведений, которыми располагают. До сих пор ты действовала очень плохо.

— Да, плохо, — призналась Марина. — И сейчас все думают, что у меня есть другой парень, который мне не нравится.

Лилиан не придала этому большого значения.

— Подумаешь, это не беда Патрик вернется, стоит тебе только попросить. Но тут кроется одна проблема…

— Какая?

Лилиан села Марине на нос, заставив ту скосить глаза.

— Дело в том, что ты не сможешь попросить его об этом, поскольку у тебя нет ни его телефона, ни адреса. И ты не назначила ему свидания!

— Ты мне об этом не говорила!

— Но это и так понятно!

— В этом виноват Цицерон и его мерзкая колбаса, а также сплетница Антавиана и тупая Луси, они все сговорились. К тому же тот полицейский схватил меня за руку и потащил…

У Лилиан не было ни малейшей охоты вникать в подробности провала Марины.

— Как ты собираешься снова увидеться с О’Коннором?

От удивления Марина потеряла дар речи.

— Он О’Коннор?

— Да, Патрик О’Коннор. Можешь приступить к изучению телефонного справочника Дублина и обзвонить более тысячи двухсот абонентов по имени О’Коннор, входящих в его клан, хотя твой жалкий английский не поможет тебе даже снять трубку.

Марину не волновали ни телефоны, ни английский язык. Она не могла сообразить, как сумела угадать настоящее имя ирландца.

— У меня есть волшебные способности? Я способна угадывать?

Лилиан звонко расхохоталась.

— Это моих рук дело.

Лилиан на мгновение забыла о том, в сколь трудном положении оказалась. Ей нравилось строить предположения.

— Я нашептываю на ухо мысли и слова, намекаю…

Марина одновременно пожалела о двух вещах: что она не ясновидящая и что Патрик подчиняется слабому голоску феи.

— Вот как? Значит, Патрик целовал меня, потому что ты так велела?

Лилиан отрицательно покачала головой. Действительность оказалась более прозаичной.

— Меня там не было, хотя я и могла бы быть, чтобы все взять в свои руки. Патрик встретил тебя, потому что Анхела по «мессенджеру» сообщила ему о своем прилете, — и добавила без сочувствия: — Не обманывайся, он целовал Анхелу .

Марина чувствовала себя несчастной всякий раз, когда ее сравнивали с сестрой, но ее тешила мысль о том, что целовали-то ее (между прочим) под маской Анхелы, а вовсе не умирающую Анхелу.

В конце концов, это было самое главное. Ясно, что когда-то какой-нибудь философ уже размышлял над этим, а именно — над разницей между намерениями, желаниями и скучной реальностью. Лично ей не хватало лишь одной мелочи.

— Как мне встретиться с ним?

Лилиан изящно пожала плечами.

— Я не знаю, где он живет.

Марина рассердилась.

— Разве ты не фея? Ты должна знать. Ты мне только что сказала, что он подключен к «мессенджеру» Анхелы.

И тут ее осенило. Ведь это поможет ей найти Патрика!

— Я подключусь к «мессенджеру» Анхелы и найду его!

Лилиан оборвала ее:

— Не кричи, а то нас услышат. Знай, мы, феи, не вмешиваемся в дела людей. Нам вредны города: дым машин, отопление, кондиционированный воздух. От вашего загрязнения у нас изнашиваются крылья, и мы теряем способность летать.

Марина многозначительно посмотрела на порошок, покрывавший прозрачные крылья феи, и поняла, в чем дело.

— Разве ты не фея Анхелы?

Лилиан чуть покраснела. Эта дерзкая девица смеет упрекать ее?

— Анхела… как бы это тебе сказать, нечто особенное. Для нее я сделала много такого, чего другие феи не стали бы.

Марина заволновалась. Лилиан призналась в преданности Анхеле. Не оставалось сомнений, она любила ее и страдала из-за нее.

— Ладно, я поступлю так, как ты мне скажешь, но я не очень владею английским.

Лилиан это было известно.

— Знаю. Я хотела околдовать тебя, но у меня не получилось.

Марина покосилась на фею.

— Каким образом?

Лилиан повторяла одно и то же.

— Ты не поддаешься моим чарам.

Даже в этом Марине не везло. Ее даже околдовать было невозможно! Но, несмотря на всю драматичность, эта мысль показалась ей чудесной.

— Хочешь сказать, что я в один присест выучу английский, если меня околдовать?

— Ты обретешь дар. Твои умственные способности станут восприимчивы к основным языкам мира. Мы, феи, обладаем этим даром. Как бы я, черт подери, могла разговаривать с тобой?

Марина была восхищена.

— Но это… это ведь невероятно! А математика?

Лилиан заставила себя упрашивать.

— Ну, это логически-дедуктивно-аналитическое мышление. В этом мы тоже можем помочь, но лучше всего нам удается музыка.

Марина воскликнула.

— Я смогу играть на гитаре?

Лилиан сморщила носик.

— На гитаре? Почему на гитаре? Гораздо правильнее играть на скрипке или арфе.

Марина поняла, что у нее примитивно-фольклорные вкусы. Как твердила ее мать: «Одевай обезьяну хоть в шелка, она все равно останется обезьяной». Изящество — удел Анхелы. Как бы то ни было, Марине не хотелось злоупотреблять расположением Лилиан. Ее мать, которая очень любила высокий стиль, также говорила, что «Жадность фраера погубит».

— Мне хватит дара в математике и языках.

Однако Лилиан решила умерить ее аппетит.

— Дара к языкам более чем достаточно.

Марина смирилась — а то можно вообще остаться без ничего!

Лилиан взмахнула крылышками — раз, два, достала крохотную иголочку, которую прятала под жалкой электрической лампочкой в сорок ватт, висевшей на потолке, и произнесла какие-то непонятные слова.

Марина закрыла глаза, ожидая, что почувствует укол, неожиданный жар, мысленное озарение и нечто сверхъестественное, что хотя бы отдаленно отдавало волшебством. Но ничего такого не произошло. Она открыла глаза и взглянула на фею, а та, в свою очередь, с удивлением посмотрела на нее.

Лилиан жестом велела Марине приоткрыть дверь — в маленькую комнату влетели несколько отрывочных, непонятных фраз, произнесенных миссис Хиггинс и ее постояльцами.

— Ты понимаешь, о чем они говорят?

— Нет.

Лилиан вздрогнула и велела ей закрыть дверь.

— Что-то происходит…

— Что именно?

Как раз в это мгновение что-то глухо ударилось в оконное стекло. Обе умолкли и насторожились. Шум повторился снова, затем еще раз.

Барабанили в окно. Кто-то бросал в него камушками. Кто это мог быть? Несомненно, какой-то упрямец.

Марина осторожно, чтобы ее не заметили, выглянула в окно.

Это он! Странный тип!

— Это тот, надоедливый, из самолета!

— Отделайся от него, он нам не нужен, — прошептала Лилиан.

Марина полностью согласилась с феей. Она открыла окно настежь и оказалась лицом к лицу с непрошеным гостем.

— Что тебе?

Увидев ее, Цицерон улыбнулся.

— Не желаешь прогуляться?

— Нам запрещено выходить после десяти.

— Ты можешь вылезти через окно, как я.

Марина сделала вид, что возмущена, но эта идея ей понравилась. С пятого этажа их квартиры в Сант-Фелиу такой шаг был бы безрассудным, однако в Дублине ее окно находилось на уровне улицы. Но она не стала ни с кем делиться своими мыслями.

— Ты с ума сошел?

— Я по горло сыт доставшимся мне семейством. Марина обрадовалась. Так ему и надо за то, что встрял между ней и любовью всей ее жизни!

— Значит, тебе было плохо!

— Слушай, не будем враждовать, я просто хочу, чтобы ты меня проводила.

— Куда? Ты что, не видишь, кругом темень и ни души.

— Мне говорили, недалеко отсюда есть Интернет-кафе.

Вот в чем дело! Типу не терпелось подключиться к Интернету. Этот кривляка стал ей невыносим.

— Иди один.

— Дело в том… что у меня нет ни евро.

— Вот как!

— А у тебя?

Марина соврала, чтобы отделаться от него.

— У меня где-то завалялся один.

Цицерон не знал, что делать. Ему было стыдно. Несмотря на обещание блондинки, он не решился напомнить ей о нем.

— Ты мне дашь его взаймы?

Марина улыбнулась. На этот раз она выиграла.

— Если пообещаешь, что тут же исчезнешь.

— Обещаю.

Марина швырнула монетку в ночь. Та звякнула, ударившись о бетон, и этот звук приглушенным эхом прозвучал в темноте. Марина закрыла окно, заметив, как чудак наклонился и принялся искать свое сокровище.

Лилиан похвалила ее.

— Очень хорошо. А теперь выключи свет, положи своей чемодан на кровать, чтобы казалось, будто на ней кто-то спит, подожди несколько минут и тихо выберись через окно, чтобы никто тебя не заметил.

— Куда мы пойдем? — встревоженно прошептала Марина.

— Подальше отсюда.

— Зачем?

— Разве ты не заметила? — произнесла Лилиан по слогам, обнюхивая все углы, точно собака-ищейка.

Марина почувствовала озноб.

— Кого?

— Непрошеных гостей.

Цицерон

«Где же этот проклятый евро?» — спрашивал себя Цицерон, шаря руками по земле.

У монеты был коричневато-серый печальный цвет асфальта, и только потому, что она сливалась с асфальтом, его рука стала отвратительно грязной, пока щупала землю, находя что угодно, кроме денежки, которую девица бросила ему в окно.

Цицерон из охотника перевоплотился в танцующего под окном медведя. Никогда раньше ему не бросали монету подобным образом, а после этого случая он вообще никому не советовал бы это делать. Все это было унизительно и довольно неприятно, особенно потому, что была почти ночь, а евро никак не находился, оказавшись, скорее всего, в сточной канаве перед рядом жмущихся друг к другу домов из красного кирпича, похожих друг на друга как две капли воды: с одинаковыми водосточными трубами и пятнами от сырости, с одинаковыми трусами в одинаковых садиках и цветочными занавесками на окнах без наружных ставней.

Хотя на Цицерона эта мимикрия не наводила скуку и не угнетала. Наоборот, она успокаивала его, ибо очень напоминала виртуальную экстраполяцию.

Цицерон взглянул на темное окно, откуда несколько минут назад выглянула циничная крашеная блондинка, не простившая ему то, что он вез колбасу. Раэйн бы такого не допустил. Он похитил бы ее, привязал к высокому дереву и пытал до тех пор, пока с этой вредины не сошла спесь королевы эльфов.

Цицерон чувствовал себя оскорбленным, но он зависел от этой мнимой блондинки. Обе ее подруги были куда как хуже. Он это чувствовал интуитивно. Коротышка по имени Антавиана была испорченной, а мудрая девица по имени Луси — надоедливой. Цицерону больше нравилась грубость Анхелы, которую хотя бы можно было понять. Кроме того, Анхела заключила с ним договор, хотя тот был не менее странным, чем она сама.

Однако Цицерон не мог не признать, что в Анхеле было нечто такое, что его привлекало. Это была девица-мутант, напоминавшая калейдоскоп или хвост павлина. В зависимости от времени, света и места Анхела была разной. Он сказал бы, что глаза ее меняли окраску, грудь — форму и размер, иногда она казалась выше, иногда — ниже, и ему не удавалось точно определить, были ли ее волосы светлыми, темными или же крашеными. В высшей степени странно. Как и ее характер, действия и жесты, Анхела была совершенно неуловима.

Неужели реальные девушки все такие странные? Бог с ними. Поэтому Цицерону больше нравилась Тана, которая всегда оставалась сама собой. Ее синяя туника всегда образовывала одни и те же складки, чьи изгибы отличались точностью, а цвета были математически выверены. Тана являла само совершенство и предсказуемость, ночью она видела точно кошка и упругими шагами перемещалась по экрану компьютера.

Тут Цицерон почувствовал острую боль в левом легком. А может, это заболело сердце? Тоска. Он отчаянно тосковал по своему виртуальному лесу и друзьям, своим налетам и своей подруге Тане. Цицерон очень стыдился плакать, но сейчас он был готов разразиться крупными слезами. И не без причин.

Он оказался один в чужой стране, почти голый, совершенно нищий, совсем без поддержки. Его новая семья была многочисленной и способной лишь к поспешным выводам. Цицерону не удалось сосчитать, сколько в ней детей, он не мог вспомнить их лиц и имен, но примерно прикинул, что никак не менее полдюжины.

Все хозяйские дети были шумными, сопливыми и веснушчатыми. У всех них был вид безбашенных хулиганов, ибо стоило только этим ребятам его заметить, как они тут же с криком набросились на него, требуя футболки «Барсы»[26] и карамель с сангрией.[27]

Таково было его первое впечатление, и оно привело его в ужас. Позже последовали другие, еще более удручающие события.

Ему выделили койку в комнате, набитой малолетками всех возрастов. Стены в ней были оклеены плакатами с изображением всклокоченных футболистов, на полу валялись сотни пар спортивной обуви, пропитанной потом и источавшей зловоние. Цицерону пришлось делить душ с парой наглых близнецов, которые удивлялись, что у него на теле совсем нет веснушек.

За столом ему приходилось драться, чтобы подцепить вилкой жирную отбивную, но кто-то все равно ловко перехватывал ее у него по пути к тарелке. Цицерон не мог найти ни виновного, ни, естественно, отбивной. Ему приходилось вступать в жестокое сражение за право присесть в уголке дивана, и он громко верещал, как это делали все, пытаясь завладеть пультом дистанционного управления и переключить телевизор на другой канал.

Все продолжалось до тех пор, пока он не устал.

Цицерон ничего не понимал из происходящего на телеэкране, к тому же он был робким, голодным и чувствовал себя не в своей тарелке. Как только он вставал, место, которое занимало его тело, тут же загадочным образом испарялось и оказывалось занятым двумя другими, растянувшимися на диване. Его отсутствие никого не волновало, поэтому он отправился в комнату, где стояли койки, вылез через окно и оказался на улице с пустыми карманами и желудком и без малейшей надежды хотя бы несколько минут с удовольствием посидеть за Интернетом.

Родители неоднократно заверяли его, что семья, у которой он остановится, будет незнакома с современными технологиями.

— Компьютер? — спросил он, едва оказавшись в своем новом жилище. Однако, хотя они смеялись над его акцентом и лицом, Цицерон ясно понял одно — им неведомо, что такое клавиатура, но недалеко отсюда находится Интернет-кафе.

— Money?[28] — выпалил он. Это был лишь пробный шар, ничего не давший.

Здесь царили строгие правила. Иметь деньги учащимся было запрещено. Их ему выделяли только на транспорт и мелкие покупки, совершаемые в сопровождении хозяйки дома.

Как жалки были Леонора и Эрнесто! Всю свою жизнь они хотели быть особенными и непохожими на остальных, но оказались самыми обычными родителями-диктаторами.

«Вам известно, что из-за вас я за целый месяц не прочел ни единой книги, и меня денно и нощно заставляли пялиться на реалити-шоу?» — упрекнет он их, когда вернется.

Однако грядущая месть не утешила его. Перед Цицероном возникла проблема, требовавшая немедленного решения, и он не мог ждать целый месяц, чтобы справиться с ней. Ее следовало решить без промедления.

Но пока было возможно лишь временное ее решение, и оно в виде монеты затаилось здесь, на земле, где-то в темном углу под колесами машины. Цицерон почти чувствовал этот евро с изображением кельтской арфы. Монета избавила бы его от отчаяния, но никак не давалась в руки, и Цицерон начинал терять надежду.

Он уже собрался пристать к какому-нибудь любителю выгуливать собак по ночам, когда окно девицы скрипнуло и вынудило его поднять голову.

Цицерон увидел, как та ловко выпрыгнула на улицу и исчезла за углом. Какая обманщица! Анхела сказала ему, что собирается лечь спать, а на самом деле решила улизнуть из дома. Ей так легко от него не отделаться!

Цицерон последовал за блондинкой в сторону парка, оставаясь незамеченным.

— Ты хочешь сказать, что в доме шпионы? — спросила кого-то Анхела.

Цицерон навострил уши. Он спрятался за клумбой и слышал и видел, как девица разговаривает с кем-то, сидя на скамье в полном одиночестве.

Анхела была одна, у нее не было ни мобильного телефона, ни собеседников. Она смотрела перед собой и жестикулировала точно сумасшедшая. Девица говорила ясно, отчетливо и через несколько слов умолкала, будто выслушивая чей-то ответ. Если она хотела одурачить его, это ей удалось.

— Что за пикси? Опасные пикси?

Цицерон наблюдал за ней. Анхела не притворялась, не репетировала пьесу, она действительно разговаривала сама с собой и даже дерзко возражала, будто вела словесную дуэль.

— Нет, Лилиан, нет. Не сбивай меня с толку. У нас живут всего два итальянца и сеньора Хиггинс.

….

— Клянусь тебе, что я больше никого не видела.

….

— Ясно, что это итальянцы. Они носят итальянские носки, едят пиццу и говорят mamma mia .

— Нет, не было никаких странных визитов.

Анхела встревожилась.

— Мне следует заглянуть в шкафы? Не пугай меня!

Она воздела руки к небу.

— Ну кто такие пикси?

Цицерона поразило невежество Анхелы. Даже первоклассники знали, что пикси — это особенно надоедливые и озорные волшебные существа зеленого цвета с заостренными ушами.

Наступила долгая пауза, Анхела согласно кивала головой, хмурилась, приподнимала брови, как поступает ученик, слушая утомительное объяснение во время урока. Ей объясняли, кто такие пикси и как они выглядят?

Действия блондинки заинтересовали Цицерона. «Si non era vero era ben trobato».[29] Анхела походила на человека, который разговаривает со своей совестью, с НЛО или волшебным существом.

— Какой они величины?

Может, Анхела установила связь с волшебным миром?

— Ладно, замечательно, но я хочу связаться с Патриком, — выпалила она категорично, будто ей надоело слушать малоинтересные вещи и она решила настоять на том, что действительно для нее важно.

Цицерон почувствовал легкий удар по самолюбию. Девица произнесла «Патрик» с такой страстью, что ему стало не по себе. Спору нет, тот производил впечатление — рост громадного ирландца был никак не ниже двух метров, ручищи у него были как у Кинг Конга, трицепсы как у участника турнира шести наций, кроме того, он явно был завсегдатаем пабов и балагуром, а еще одним из тех, кто, вероятно, по чистому везению умел целоваться и говорить всякую романтическую чушь девушкам, сводя их с ума.

Луси ведь намекала Цицерону, сколь страстно они с Анхелой целовались. А вдруг этот Патрик даже танцевать умеет? Хотя на него это не похоже…

У Цицерона тоже была целая куча достоинств. Любой, у кого были глаза, мог увидеть его многочисленные положительные черты. Цицерону захотелось перечислить их: во-первых, он был парнем… г-м-м-м… смуглым парнем… парнем… парнем…

Больше ему ничего не приходило в голову.

«Но, естественно, — оправдывался он, — уже ночь и немного грязновато…»

Поэтому Цицерон решил отложить поиск миллиона других своих добродетелей на более подходящее время. Ему было совершенно ясно, что этот Патрик принесет ему несчастье — как все завоеватели без духовных интересов, — но, возможно это было лишь его фантазией и самообманом.

Цицерон снова прислушался к разговору Анхелы — та, похоже, договаривалась с каким-то невидимым существом — и убедился, что девица умела и договариваться, и торговаться.

— Дай мне способность к языкам, а я постараюсь подключиться к «мессенджеру» Анхелы и раздобыть адрес Патрика.

Что-то невероятное! Анхела говорила о себе в третьем лице. Блондинка оказалась первоклассной актрисой.

Она дерзко вскочила на ноги, с хмурым видом подняла голову к небу, скрестила руки на груди, закрыла глаза и подчинилась чему-то несуществующему, ибо, снова открыв глаза, недовольно прошептала:

— Маленькая дрянная волшебница… Я совсем не понимаю, что ты говоришь.

Цицерон покраснел. Волшебница может помочь ей изучить язык! Как чудесно!

Хотя Анхела придерживалась иного мнения.

— Ну, нет же! Как можно продолжать, не понимая ни единого слова?!

И тут Цицерон поверил, что Анхела не играет, что она явно говорит с кем-то, кого он не видит, но этот кто-то обладает телесной формой, умеет думать и высказывать собственные мысли.

Цицерон разозлился. Если речь идет о волшебном существе, он готов сделать все, чтобы увидеть его. Если какая-то крашеная девица способна общаться с волшебниками на равных… он, эльф-охотник 20 уровня, найдет доступ к их коду!

Возможно, действительность была гораздо интереснее, чем он себе представлял.

Возможно, он упустил что-то по-настоящему хорошее.

Пожалуй, его родители немного правы и ему стоит обратить внимание на реальную жизнь.

Пока Цицерон впитывал в себя множество миров, которые вмещал наш мир, как и множество еще не раскрытых тайн, он почувствовал, что по штанине его брюк течет что-то влажное и горячее.

Он поднял глаза и ужаснулся — на него с близкого расстояния смотрели большие глаза. Вскоре под глазами, сиявшими всеми цветами радуги, открылась огромная пасть, обнажившая ряд зубов. Из глотки бестии вырвался свирепый лай.

Цицерон выскочил из своего укрытия и закричал. Собака залаяла еще оглушительнее. Ее хозяин произнес что-то оскорбительное по-английски.

Бедный Цицерон бросился прочь и столкнулся с удивленной Анхелой. Той пришлось прервать разговор с Лилиан, недоумевая, чем в кустах, черт подери, занимался этот больной на всю голову тип, дерущийся с собакой.

Столкнувшись, оба упали на землю, начали потирать лбы, с трудом поднялись и были вынуждены заговорить.

Анхела, как обычно, возмутилась:

— Что ты здесь делаешь?

— Проходил мимо, а ты?

Однако она не ответила на его вопрос и, как это обычно делают девушки, перешла в контрнаступление, задав встречный вопрос:

— А это что такое?

Цицерон вспомнил горячую влагу.

— Похоже, собака…

— Тфу!! Она описала твою штанину.

— Ну и что я…

— Я сейчас сдохну от этой вони!

— Я ведь не могу отрезать себе ногу!

— Окуни ее в озеро!

— Сама окуни!

Цицерон ненавидел воду и страшно боялся любых водоемов, кроме бассейнов с цветной мозаикой. Мрачное озеро, где обитали опасные для жизни водоросли и глубоководные чудовища, вряд ли годилось для того, чтобы в нем…

Анхела стояла на своем.

— Я ухожу!

Вместе с Анхелой уходило его евро и возможность подключиться к счастью.

— Подожди, подожди!

Цицерону пришлось набраться храбрости, чтобы окунуть ногу в подозрительную жижу — будь что будет, — а потом вытащить ее, покрытую темной и подозрительной субстанцией.

— Видишь?

— Да, вижу, промокла еще сильнее, чем прежде.

— И стала грязнее.

— Это сейчас, а до этого ее описали.

И тут Анхела с привычным для себя нахальством задала дерзкий вопрос:

— Почему ты здесь оказался? Только не говори, что проходил мимо. Меня не проведешь.

Цицерон не хотел, чтобы у него выбили почву под ногами. Обстреливать вопросами — это тактика девчонок. Но он решил воспользоваться этим приемом.

— А ты? Что ты делала здесь, в парке?

Анхела не поддавалась.

— Я первая спросила.

— Я искал свое евро. А теперь говори, чем ты тут занималась.

Анхела усмехнулась.

— Ха, это евро, оказывается, странствует! Оно само пришло из моего дома в этот парк. Ха!

Цицерон обиделся. Больше всего девушки раздражали его тем, что не говорили ни прямо, ни понятно, а ходили кругами и добивались своей цели. Он решил рискнуть еще раз.

— Ладно, твоя взяла. Я его потерял, когда ты выбиралась из дома. И пошел за тобой, потому что мне стало интересно.

Анхела была хитра.

— Ты его потратил, признайся, потратил, и начал демонстративно искать, чтобы я дала тебе еще одно.

Цицерон растерялся.

— Почему ты не можешь поверить, что я просто не смог его найти? Это очень просто. Обязательно надо все усложнить!

— Как скажешь!

Анхела смутилась и даже подумала, что он прав.

— Ясно, что ты все выдумал. Ты идешь за мной, рассчитывая, что я приглашу тебя подключиться к Интернету.

Цицерон согласно кивнул. Это был верный подход.

— Вот именно.

Марина огляделась вокруг. Они были одни. В такое время никто не выходил на улицу, кроме любителей прогулок с собаками.

Цицерон почувствовал в руках легкую дрожь.

— Пошли.

Цицерон не мог поверить своим ушам.

— Куда?

Анхела неожиданно предложила ему ключи от рая.

— В Интернет-кафе, там подключимся к Сети.

Ему хотелось обнять ее за эту счастливую весть, но он сдержался.

Но радость просто струилась из его пор. Цицерон не мог скрыть ее.

Они тронулись в путь.

Цицерон подумал, что Анхеле он требуется лишь в качестве охранника, и что ей надо попасть в Интернет-кафе, чтобы связаться с Патриком, но вскоре понял, что блондинка совсем не ориентируется на местности.

— Какая мрачная улица!

— Ты ведь живешь на ней.

— Неужели?

— Да, вон в том доме.

Анхела не помнила ни дверь, через которую входила, ни даже окно, через которое выбиралась.

— Ты уверен?

— Совершенно.

— Откуда ты это знаешь?

— Я запомнил.

— Что?

— Детали. Видишь этот сорванный со стены почтовый ящик?

— Да.

— Я запомнил, как он выглядит.

— Где ты его запомнил?

— Где-то. На жестком диске. Подключая к нему память, я знаю, что если возвращаться через парк, справа от меня будет улица с оторванным почтовым ящиком, и где мне надо свернуть налево.

Анхела ничего не ответила. Цицерон подумал, что она принимает его за болвана, но это было не так.

— Мне это не по силам.

— Это легко, — заявил он великодушно.

— Как сказать, — возразила Анхела. — Я не отличаю правую руку от левой.

Цицерон изумился. Разве еще существуют люди, которые не знают, где правая, а где левая рука?

— Не может быть!

— Раньше я всегда носила на левой руке перстень, и это помогало, но два года назад у меня опух палец, и его распилили.

— Палец?

— Нет, осел, перстень.

— Вот как!

— Так что теперь я не знаю, какая моя рука левая.

Цицерон не сразу смог воспринять такой вздор.

— А в какой руке ты держишь ложку?

— Все зависит от того, к какой руке она ближе.

— Я тебя спрашиваю, какой рукой ты подносишь ложку ко рту.

Анхела была странной девушкой.

— А я тебе отвечаю, что все зависит от того, какая рука окажется ближе ко рту. Мне здесь без разницы.

— Ты… тебе все равно, какой рукой пользоваться?

— Вот именно. Я пишу одинаково плохо обеими, плохо режу обеими и ни одной из них не умею причесываться.

— А как ты аплодируешь?

— Никогда не обращала на это внимания.

— А если бы у тебя был пистолет?

— Ты хочешь спросить, с какой руки я стала бы стрелять?

— Да.

— Откуда мне знать! Я бы промахнулась с обеих, это точно.

Цицерон никогда еще не встречал столь скромной девушки. Она ему нравилась.

— Хватай пистолет! — крикнул он, вытаскивая из кармана руку, сложенную в форме пистолета.

К его удивлению, Анхела взяла его руку одновременно своими двумя.

— Значит, ты не шутишь…

— Конечно, нет.

— Ты играешь в теннис?

— Пробовала в детстве, но рассекла бровь своей лучшей подруге, после чего та уже не была моей лучшей подругой.

Удрученный Цицерон признал, что у него получился самый долгий за последние три года разговор с существом из невиртуального мира. Неплохо. Его даже заинтересовала эта тема. И дело не в том, что умение одинаково действовать двумя руками вызывало у него восторг, оно просто показалось ему необычным. Он почувствовал прилив безграничного великодушия.

— Я могу тебя научить.

— Играть в теннис?

— Сражаться двумя руками. Обращаться со шпагой, кинжалом и саблей.

Анхела смотрела на него глазами, сделавшимися большими, как тарелки.

— Парень, ты меня пугаешь. Ты не из тех шутников, которые нападают на родителей, когда их не пускают в кино?

Цицерон немного осмелел. Мысль о том, что он кому-то страшен, придавала ему сил. Никто никогда не говорил ему столь ободряющих слов.

— Пока я на них не нападал, но об этом стоит подумать!

— Не удивительно, что тебя задержали.

— Меня задержали из-за кровяной колбасы!

Что было очень трогательно.

— Не напоминай мне об этом! Я больше никогда не дотронусь до колбасы, — заявила Анхела с ухмылкой.

Цицерон обнаружил, что чувствует себя неожиданно бодро и оптимистично, и даже с удовольствием смотрит на уличные фонари, мимо которых они проходили.

Он не собирался объяснять Анхеле, что в действительности никогда не держал в руках шпагу, не говоря уже о кинжале, и что у него нет ни малейшего понятия, сколько весит сабля, и он совершенно не знает, какое движение надо делать рукой, чтобы отрубить голову врагу или остановить его. Зато он ловко орудовал мышью!

Цицерон был виртуальным бойцом 20-го уровня. Жаль, что Анхела сейчас не на экране монитора. Она могла бы принести ему много пользы, став его надежной спутницей во время набегов. Он представил, как Анхела размахивает двумя саблями, по одной в каждой руке, и наводит ужас на врагов своими двухцветными глазами.

К сожалению, она была настоящей…

Так же, как настоящими были Антавиана и Луси, которые, к его удивлению, сидели в Интернет-кафе каждая перед своим монитором.

Обе страшно обрадовались при их появлении. Но радость Цицерона была обратно пропорциональна их радости. Ему хотелось завязать более близкие отношения с Анхелой. Они уже начали доверять друг другу, и та могла бы рассказать ему о своих волшебных связях, а теперь эти двое путались у них под ногами.

Цицерон остался доволен, убедившись, что Анхела испытывает то же самое.

— Чем вы тут занимаетесь?

Антавиана улыбнулась во весь рот.

— Потом скажете, что вы незнакомы. Вы сбежали через окно, в одиночестве прогулялись по парку, а теперь пришли сюда немного побродить по Интернету!

Цицерон с ужасом взглянул на Анхелу, заметив подобные эмоции и в ее глазах. Оба принялись энергично опровергать столь наглое обвинение чересчур любопытной коротышки.

— Ты ошибаешься!

— Никто не видел, как она вылезла в окно.

— В парке была собака и какой-то ирландец.

И вдруг Анхела произнесла противным голосом, словно речь шла о совершенно незнакомом человеке, погрозив Антавиане указательным пальцем:

— И он вовсе не мой дружок!

— Вот как? И поэтому вы совершенно неразлучны?

Цицерон собирался вырвать зло с корнем, но Анхела опередила его.

— Этот тип мне совершенно не нравится!

Цицерону тоже не понравилось, что эта наглая девица стыдится его дружбы, называя его, как ей вздумается. Хотя что оскорбительного в том, что они вроде как подружились?

Он обиделся. К тому же его унизили. Однако Анхела явно так не считала и подбросила дров в огонь.

— Он слишком тощий, слишком смуглый и слишком странный.

Цицерон рассердился. Разве нельзя быть смуглым, тощим и странным? Каким же должен быть ее эталон? Ростом два метра, с волосами цвета жареных помидоров, ртом акулы и руками гориллы?

— Ты мне тоже не нравишься со своими плохо прокрашенными волосами и примитивной внешностью! И как тебе не надоело!

Цицерон заметил, что глаза Анхелы, точно ножи, разрезают его на кусочки. Ей совсем не понравились его слова, как и ему не понравилось ни единое произнесенное ею слово. Все это случилось, потому что он доверился ей, утратил бдительность, поверил лживым признаниям девицы, которой захотелось сойти за несовершенство! Все эти рассказы об умении одинаково действовать обеими руками — чистая выдумка. А все ее робкие слова — ложь!

— Если вы оба друг другу так не нравитесь, то почему пришли сюда, смеясь? Над чем вы смеялись?

— А тебе какое дело?

— У нас с Анхелой деловые отношения и ничего больше.

Луси тотчас прервала их:

— Антавиана, к чему сеять раздор? Ясно, что они друг другу не нравятся. Ты же не собираешься выводить их на чистую воду?

Цицерон и Анхела вздохнули с облегчением. Луси точно обладала даром примирять людей.

Антавиана пожала плечами.

— Тогда я вам не скажу, что вы, скорее всего, угодили в переделку, вас повсюду ищут и в любой момент могут вызвать полицию!

Цицерон согласился с ее подозрениями, решив уйти. Анхела мудро последовала его примеру.

Антавиана не заслуживала их внимания.

«В жизни много гораздо более интересных вещей», — подумали оба.

Как ни странно, их мнения совпали, вопреки тому, что они недолюбливали друг друга.

Оонаг

Дама в капюшоне остановилась и щелкнула пальцами. Следовавшие за ней камеристки смазали дегтем факелы, и языки пламени тут же принялись весело потрескивать, осветив мрачную темницу замка.

— Отодвиньте каменную плиту, — приказала хозяйка, снимая капюшон.

Ее золотистые волосы сверкали в красноватых всполохах огня.

Девушки привели в действие рычаг, и каменная плита сдвинулась, обнажив темную щель, уходившую в недра земли. Дама сняла тунику и опустила белые руки в темный сырой колодец.

— Оонаг, королева двора Туата Де Дананн, кланяется вам, король Ада, правящий в Царстве Тьмы. Ваша покорная слуга предлагает вам дары земли и фрукты.

Миа и Эмер, камеристки, подали королеве корзинку с цветами и фруктами, которую Оонаг с присущей ей грацией бросила в бездну.

— Наслаждайтесь ароматом жасмина и гардений моих садов, созерцайте колорит сезама и бабочек моих лугов, утолите ваш голод малиной, яблоками и сливами моих садов, примите мою песню как дар и воздаяние за вашу дружбу! — и Оонаг запела нежную песню, которая осушила влажные стены подземелья замка.

Миа и Эмер подпевали королеве, и их голоса слились в один, способный растопить самое ледяное сердце. Во время песнопения по их щекам текли крупные слезы, падая в колодец.

Наконец чей-то глухой голос поднялся из глубин:

— Приветствую вас, Оонаг, наш прекрасный друг. Я с нетерпением ожидал, когда получу вашу дань и подарки, как это бывает каждые семь лет. По-прежнему на это время вы останетесь моей союзницей, и я оберегу вашу жизнь своим волшебством. Скажите, вы уже раздобыли свежую и молодую кровь?

Оонаг поспешила с ответом.

— Самую красивую, самую нежную, самую чистую. Вы получите образованную милезу с Иберийского полуострова. Ее кровь принесет вам удовольствие.

Хриплый голос, казалось, прозвучал более взволнованно:

— Я сгораю от желания отведать ваш подарок, прекрасная королева.

Оонаг улыбнулась.

— В таком случае вам не следует ждать королевского конного выезда. Я принесу вам дань до нашего праздника, чтобы вы разделили с двором Туата нашу радость по поводу нового урожая. Вас это устроит?

— Еще как устроит!

Оонаг белыми руками обняла Эмер и, парализовав ту взглядом, притянула ее к отверстию колодца.

— Скажите мне, что вы видите? — задала она вопрос Повелителю Тьмы.

— Камеристку.

Оонаг легко подтолкнула девушку, та повисла над пустотой, а потом рухнула вниз.

— Она ваша, считайте ее моим подарком. Она будет служить вам от моего имени.

Эмер падала, не издав ни возгласа и не дыша.

Ловушка

Испуганная Миа отступила назад, а Оонаг, не обратив внимания на ее испуг, снова наклонилась над пропастью.

— Повелитель Тьмы, вы считаете меня достойной проскакать рядом с моим королем?

— Вы, вне всякого сомнения, самая красивая и самая могущественная.

Оонаг гордо подняла голову.

— В таком случае я поеду рядом со своим супругом, как это велит мое достоинство.

— Я из глубин отмечу вашу храбрость, вызвав на дуэль Финвану, толстого короля, который не почитает меня так, как это делаете вы.

Оонаг довольно улыбнулась.

— Я не заслуживаю вашего красноречия!

— Прекрасная Оонаг, вы бесспорная королева Туата Де Дананн, и ни один смертный не может оспорить ваше право владычествовать вечно!

Оонаг с облегчением вздохнула и в покорном поклоне простилась с Повелителем Тьмы. Затем сама вернула каменную плиту на место и погасила факелы.

Юная Миа, вся дрожа, протянула ей одежду, помогая надеть тунику и накрыть голову капюшоном.

Прежде чем вернуться в свои покои, королева остановилась и предупредила испуганную придворную даму:

— Итак, Миа, ты видела, что ожидает тех, кто мне изменяет?

— Да, ваше величество.

— Эмер дурачилась с Дианкехтом. Тебе это известно?

— Нет, ваше величество.

— Никому ни слова.

— Буду молчать как могила.

— Дианкехт намеревался втереться в доверие к Эмер. Я надеюсь, ты устоишь перед его чарами.

Камеристка вздрогнула.

— Я ваша, навеки ваша.

— Тем лучше, если не хочешь стать следующей жертвой Царства Тьмы. Ты уже слышала, какая судьба уготована милезе, и ты приведешь ее к этому месту.

— Когда, ваше величество?

— В эту же ночь.

Напуганная Миа присела перед королевой в реверансе.

— Ваши приказания будут исполнены.

Ловушка

Марина

«Мессенджер» Марины был глух как могила. Она этого ожидала. Однако прежде чем взяться за телефон — что было гораздо быстрее и проще, — ей захотелось все обдумать.

Ее не очень-то тянуло звонить домой, говорить с Анхелой и нагло просить у нее адрес Патрика. Слишком это было дерзко — выяснять у сестры, как связаться с ее парнем, чтобы потом самой связаться с ним.

Хотя делалось это ради самой Анхелы, ибо от этого контакта зависело ее исцеление (сама Лилиан напомнила Марине об этом), старшая сестра, узнав о темных намерениях младшей относительно Патрика, захворала бы еще больше, а та почувствовала бы себя еще более виноватой.

Как поступила бы Анхела на ее месте? Марине хотелось разобраться в характере сестры. Она закрыла глаза и задумалась.

Марина мысленно представила себе сестру, настроилась на нее, почти коснувшись ее ауры, и услышала ее нежный голос и слова, вылетавшие точно мячи из-под рук баскетболистов и легко попадавшие в корзину.

Все стало яснее ясного.

Анхела вела бы себя искренне. Анхела ничего не стала бы скрывать и призналась, что не желает ни причинить боль, ни обманывать ее с Патриком. Ей только необходимо уладить с ним одно дело. Она действовала как бы мимоходом, ничего не уточняя, не вдаваясь в подробности (никакой речи о поцелуях, объятиях, ласках, игривых взглядах и словах любви). Она сказала бы, что им следует… (Марина ломала голову, ища подходящий глагол)… поближе познакомиться? Нет. Войти в контакт? Еще хуже. Подружиться? Да, это подойдет.

Анхела сказала бы, что им следует подружиться, и ее слова никого никогда не обидели бы, ибо она выразилась бы очень изящно и с большим тактом. После чего обладала бы мощнейшим оружием: правдой.

Анхела всегда говорила правду. А вот трусость Марины и недооценка ее самой себя вынуждали последнюю рассчитывать на гнусную ложь. В данном случае, правда, которой Анхела пользовалась столь ловко, служила превосходным оправданием двуличия Марины.

Много не раздумывая — на тот случай, если начнет волноваться, — она достала мобильный. Звонок был уместен. Она прибыла на место, и настал удобный случай сообщить об этом родителям.

Марина решительно набрала номер.

— Слушаю?

— Привет, это Марина, — тихо пробормотала она, стараясь, чтобы ее никто не расслышал.

— Марина? — удивилась ее мать.

Какой ужас, родители забыли ее имя!

— Да, твоя дочь. Помнишь?

Мать продолжала удивляться.

— Почему ты звонишь в такое время?

— Хочу сообщить вам, что я прилетела.

— Я так и думала.

— И что у меня все в порядке.

— Об этом можно было бы и не говорить.

Марина обиделась.

— А если бы произошел несчастный случай?

— Тогда мы бы точно узнали об этом.

Марина так рассердилась, что решила непременно озадачить мать.

— Меня поселили в доме, где живут двое мужчин.

— В твоей комнате? — тут же спросила та.

— Нет, — призналась Марина, хотя тут же добавила, чтобы придать своим словам мрачный привкус:

— Они взрослые и итальянцы.

— Разумеется, это естественно. Если они иностранцы, то должны были приехать из какой-то страны.

Равнодушие матери оскорбляло. Разве ей все равно, что вместо английского языка вокруг дочери говорят по-итальянски? И что вместо приветливого семейства та угодила в мафиозный клан?

— Дело в том, что это как раз неестественно. Никакая это не семья. В доме два подозрительных типа и ворчливая старуха, которая морит меня голодом.

Марина попала в точку.

— Тебя морят голодом?

Это вывело мать из себя, что в подобной ситуации случилось бы с каждой матерью в мире, ведь она заплатила кучу денег за содержание дочери.

— На ужин я съела всего один холодный сандвич, — Марина сделала первый выстрел.

В голосе матери прозвучала неподдельная тревога:

— На ужин совсем не было горячего?

— Нет, — ответила Марина с удовольствием.

— Даже омлета? Сосисок? Жареной картошки?

Марина потирала руки.

— Один сандвич и больше ничего. Ни десерта, ничего.

Мать молчала, наверное, вычисляя, какое расстояние от Барселоны до Дублина, чтобы запустить сюда ракету.

— Быть такого не может!

— Однако это так.

— Я поговорю с твоим отцом.

Только не это! Это ни к чему. Положение может осложниться, и тогда Марине не расхлебать эту кашу. Не следовало заходить так далеко. Дочь решила успокоить мать.

— Не волнуйся. Сандвич оказался очень вкусным. Правда, он был холодным, но очень аппетитным.

Однако мать уже завелась, и ее было не остановить.

— Что было внутри?

— Конечно, сыр.

— И больше ничего?

Марина решила подсластить этот сыр.

— Еще там было немного ветчины.

Мать зарычала:

— Значит, тебе даже фруктов не дали? А молока?

— Нет, нет, молоком меня напоили до отвала.

В действительности она врала, чтобы избежать четвертой мировой войны. Испанская мать способна поразить ракетой дублинский парламент за то, что ее юную дочь морят голодом, и это хорошо известно всем государственным деятелям и политикам. Настало время менять тему.

— А как Анхела?

— Плохо.

— Я хочу поговорить с ней.

— Нет, это будет дорого.

Этого Марина и боялась. Семейная жадность давала о себе знать, о деньгах нечего было и мечтать. Надо бы попросить, чтобы ей оплатили карточку.

— Пожалуйста, — умоляла Марина, жалея о том, что много говорила о сандвиче, растрачивая драгоценное время и рискуя не узнать адрес Патрика.

— Она отдыхает.

— Я хочу передать ей хорошие новости.

— Ты не можешь подождать до завтра?

Марине захотелось заплакать.

— Мама, я ведь хочу ободрить ее… Здесь все ее очень любят и помнят.

Эта фраза у нее получилась с изяществом, достойным Анхелы. Такие слова могла сказать лишь хорошая старшая сестра, желающая добра своей заболевшей младшей, желая обрадовать ее и поднять ей настроение.

Мать, тронутая ее добротой, прошла по коридору, стуча каблуками, до комнаты больной.

Послышался загробный голос Анхелы:

— Марина?

— Анхела, я уже знаю, что тебе совсем плохо, что у тебя выпадают волосы и лопаются гнойники, я тебе очень сочувствую, но ты должна дать мне адрес Патрика.

— Патрика?

— Да, он и есть контакт, то есть я хочу сказать, твое излечение в его руках, и я должна близко подружиться с ним.

— Что значит «близко подружиться»?

— Войти к нему в доверие.

— Стать любовниками? — совершенно неверно поняла Анхела.

— Нет, только близкими друзьями. Я должна обмануть его и заставить поверить, что я — это ты.

В голосе Анхелы промелькнула тревога:

— Но ведь мы любим друг друга.

Для Марины это не было секретом.

— Не волнуйся, даже если он захочет целовать меня, я не поддамся, — кротко соврала она.

Однако это не привело к желаемому результату. На другом конце послышались рыдания. Неужели она вела себя грубо?

— Анхела, Анхела, клянусь, между нами ничего не будет!

Анхела высморкалась.

— Нам было так хорошо вместе. Не хотелось бы омрачить свои воспоминания.

Марине стало совсем плохо. ОНА могла испортить воспоминания Анхелы одним своим присутствием. Она была вредной сестрой.

— Это приказ Лилиан.

Анхела согласилась не сразу.

— Ты будешь думать обо мне рядом с Патриком?

— Конечно. Я буду думать только о тебе, — поклялась Марина с наглостью, свойственной неисправимым лгуньям.

— Не забывай о том, что он любит МЕНЯ, — сказала Анхела, внося полную ясность, чтобы дать Марине почувствовать себя гусеницей, позарившейся на чужое.

— Это и так понятно.

— Его адрес: Ги Фоус Роуд, 79, а его телефон…

Марина едва успевала записывать. Он у нее есть!

Он у нее есть!

— А его электронная почта?

— Его электронная почта… Извини, придется повесить трубку, мама не разрешает мне больше говорить.

Связь прервалась. Разговор закончился. Маринино счастье повисло на волоске. Закончилось время, определенное матерью, лишь случайно осталось еще несколько секунд.

Однако Марина получила, что хотела. Адрес и телефон Патрика.

— С кем ты разговаривала?

Антавиана, навострив уши, вертелась прямо у нее под носом.

— С сестрой.

— У тебя есть сестра?

— Да, ее зовут Марина. Бедняжка уродлива, приносит домой плохие оценки и болеет.

— И почему же у Марины есть адрес Патрика, а у тебя нет?

— Откуда ты знаешь?

— У меня есть глаза и уши. Тебе только что продиктовали его, смотри, вот здесь записано… Роуд…

Марина забыла о роли, какую должна играть, забыла, что ей следует проявлять уступчивость, быть любезной и великодушной. Она не могла изменить своему характеру.

— Чтобы ты сдохла!

Коротышка улыбнулась, довольная таким ответом.

— Вот вернешься домой, увидишь, какую головомойку устроит тебе сеньора Хиггинс!

Марина мгновенно поверила, что мерзавка говорит правду.

Ловушка

Кэр

Ловушка

Раэйн радостно подскочил.

— Громы и молнии, у нас получилось! Добыча наша! Ур-ра!

Но вместо ночного охотника на опушке леса явился подвыпивший колдун. Он вел себя развязно. Где его кошачья походка? Где осторожность? И где хитрость?

— Кому волшебный браслет? И офигенный пояс? Подходите, не стесняйтесь. Кто смел, тот и съел!

— С каких это пор охотники раздают добычу точно торговки рыбой?

— Подарок за добрую весть! Потрясный прикид! — воскликнул маг, накидывая золотистый плащ на плечи Херхеса.

— И этот странный выбор слов. Что за манеры!

— Этот набег вам, наверное, понравился до фига?

— Какой позор!

Цицерон стыдился, что не оправдал надежд. Ему просто не оставалось ничего другого, как выдумать себе нового героя.

Сейчас его имя Кэр, и никто его не знает. Это позволит ему наблюдать, оставаясь незамеченным, и выяснить, что произошло за время его короткого отсутствия.

Утекло много воды.

Мириор исчез. Варлик и Тана остались живы, а Раэйн совсем поглупел… его увели силой.

Цицерон испытал жестокий удар, когда обнаружил, что Раэйном, его героем, его вторым «я», то есть его собственным «я», завладели незаконно. Он был оскорблен, выяснив, что его узурпатор обладает уровнем интеллигентности сороконожки. Но хуже и больнее всего было то, что никто не заподозрил обмана. Все думают, что Раэйн остался прежним Раэйном. Даже сообразительная Тана, колдунья из людей с черными кошачьими глазами, в синей тунике, все время приветливо улыбалась ему и принимала его подарки.

Все подтверждается. Мириор мертв. У Цицерона похитили Раэйна. Только Мириор способен на столь грубые шутки и на этот простоватый словарный запас. Это столь очевидно, что Цицерон не мог оправдать ни беспечного отношения к этому Таны, ни отсутствие проницательности у Херхеса.

Он склоняется к уху своего друга Варлика. Он хочет говорить с ним наедине и доверить ему свой секрет. Однако карлик не дает им сблизиться. Они делят добычу последнего набега, и он не настолько глуп, чтобы отказаться от своей доли.

Он выбрал неудачный момент, чтобы высунуть нос. Они не могут нарадоваться своей победе. Он слушает новости о недавней победе, и по тому, как они освещаются, видно, что бесспорным героем является Раэйн. Не может быть. Нет. Это «утка». Это легенда.

Но тут слово берет Херхес:

— Друзья! Сегодня важный день. Впервые эльф-охотник превзошел по храбрости танк и ворвался в логово дракона. Я хочу поздравить Раэйна, нашего дорогого Раэйна. Громы и молнии, Раэйн, иди сюда.

Даже Херхес подражает новому Раэйну. Никогда раньше он не употреблял столь старомодное выражение — «громы и молнии».

Цицерон хочет перехватить Раэйна, однако тот вряд ли соответствует воину первого уровня, и ему даже нечего и думать, чтобы сразиться с охотником двадцатого уровня. Счастье ему изменяет — он никак не может остановить его, и ему приходится терпеть позорный спектакль, в котором Херхес поздравляет его и предлагает ему самую ценную добычу — кольцо, позволяющее стать невидимкой.

Он подходит к Тане и шепчет ей на ухо:

— Это самозванец.

Тана, разумеется, не соглашается с этим.

— Да здравствуют самозванцы!

— Ты соображаешь, о чем идет речь?

— Он великолепен.

— Он изменил свою внешность. Что он делает в этих глупых зеленых гетрах и с этим смешным пером в шляпе?

— Мы победили благодаря его военной хитрости.

— Меня этим не проведешь.

— Но что он тебе сделал?

— Он не тот, за кого себя выдает.

Тана повернулась к нему, подбоченясь.

— Вот как? И кто же он, по-твоему?

— Под Раэйна подделался Мириор.

Черные глаза Таны сделались большими и заняли весь экран.

— Мириор умер, он никак не мог подключиться и обещал вернуться, когда сможет.

— Он умер по вине Раэйна, такова его месть.

— Откуда ты это знаешь?

— Я — Раэйн.

Цицерон не ожидал от Таны ни истошного крика, ни нежного поцелуя, однако ее хохот был хуже пощечины.

— Почему бы тебе не исчезнуть?

Кэр бормотал как идиот и следовал за ней.

— Я говорю серьезно. Я — Раэйн и нахожусь рядом с тобой последние триста девяносто дней. Мы вместе сражались против Толхонка, против Огха, против Эниалта, я обязан тебе жизнью, ты снабдила меня воздухом, когда я пересекал ров Трамбла.

Тана не стала ждать, пока он договорит. Она подошла к Херхесу и что-то шепнула ему на ухо.

У Цицерона пересохло в горле. Сказались страх, тревога или обман. Они все сговорились против него. Тана, которую он считал своим другом, повернулась к нему спиной и сговорилась с вожаком. Он чувствовал себя одиноким и беспомощным.

Вот вожак подходит к нему и указывает на него шпагой.

— Уходи, Кэр.

Его руки потеют, мышь выскальзывает из пальцев.

— Дай мне возможность доказать, что я Раэйн.

— Нам не нужны распри. Уходи, Кэр.

Херхеса не умолить, он сурово блюдет справедливость. Если он уверен в своей правоте, то переубедить его невозможно.

— Уходи, Кэр, или я сотру тебя в порошок.

Кэр понимает, что это не бравада. Но ему хочется проститься с лесом, горами, украшающими горизонт, величественной луной, окрашенной оттенками оранжевого цвета, висящей в углу экрана, с хрустящими под его ногами опавшими листьями, с шероховатыми стволами деревьев, за которые он цепляется, чтобы не исчезнуть, с ночными, уже затухающими трелями виртуальных птиц.

— Проклятье, проклятье! Нет, я не хочу! — кричит он, заметив, что Херхес уже нападает на него. — Я не хочу умирать! Не-е-е-е-т!

Его встряхнули чьи-то руки.

— Парень, не кричи, все на тебя смотрят.

Цицерон поднял голову, и его взгляд встретился с десятками удивленных глаз, ребята на мгновение бросили свои мониторы, чтобы взглянуть на спектакль, который устроил разъяренный испанец, умоляя монитор сохранить ему жизнь.

Цицерон отключил Интернет и вернулся в Дублин.

— Я отключился?

Анхела утвердительно кивнула.

— И нас ждет хорошая новость.

Марина

Она пыталась уже трижды, но каждый раз, набрав телефон Патрика, чувствовала, как ее охватывает страх, и вешала трубку.

— Не могу, — смущенно призналась она фее.

Лилиан кричала до хрипоты:

— Что значит «не могу»? Просто говори. Повторяй то, что буду говорить я.

Однако Марина, генетически невосприимчивая к языкам, так разволновалась, что чувствовала себя неспособной угадать смысл хотя бы одного слова. Она пыталась думать об Анхеле, своей драгоценной околдованной сестре, пыталась убедить себя в том, что ее собственная боязнь говорить по-английски является единственным препятствием на пути к исцелению той.

— Ладно. Я попытаюсь.

Лилиан перевела дух.

— Набирай номер, я тебе буду диктовать слова, а ты их повторяй. Договорились?

Марина кивнула и набрала номер, чувствуя, как с каждой цифрой сердце вырывается из ее груди.

Когда мобильный соединился, Марина собралась было указательным пальцем отключить его, но Лилиан остановила ее.

— Hi.[30]

Это был голос Патрика. Это он. Марине захотелось умереть от стыда.

Лилиан привела ее в чувство.

— Говори ему: Hi, I’m Angela.[31]

— Hi, I’m Angela, — послушно повторила Марина.

— Hi, Angela! — воскликнул Патрик, очень обрадованный тем, что слышит Марину, или ей так казалось, потому что он начал тараторить как заведенный, после чего она, совершенно подавленная, предпочла все-таки выключить телефон.

— Что ты сделала!?

— Он начал говорить…

— Именно поэтому ты должна была отвечать ему!

— Но я ведь ничего не понимаю.

— Как же ты собираешься найти его, если отключаешь телефон?

— А как мы, по-твоему, можем быть вместе, если не понимаем друг друга?

— Тебе не надо его понимать. Только повторяй то, что я тебе говорю.

Марина смиренно еще раз набрала номер и заговорила под диктовку Лилиан.

— Sorry, I’m Angela.[32]

Патрик снова заговорил, выдав длинную непонятную тираду. Ясно, он говорил интереснейшие вещи, гениальные вещи, однако… как жаль, что Марина его не понимает и… никогда не поймет.

— Когда он закончит, скажи ему только: I love you. I want to see you tomorrow.[33]

Марина набрала в грудь воздуха и мысленно повторила короткие предложения, продиктованные Лилиан, один раз, два, три, пока ей не надоело.

Когда Патрик умолк на мгновение, она тут же произнесла:

— I love you. I want to see you tomorrow.

И когда она подняла глаза, ожидая одобрительных слов покровительствовавшей ей феи, на нее мрачно уставились оба жильца миссис Хиггинс.

— Однако, однако…

Салваторе отнял у Марины мобильный телефон и бесцеремонно оставил его себе, а Пепиньо столь же бесцеремонно схватил ее за руку.

Она пропала. Они ее поймали. Она сбежала, и у нее не было оправдания. Хуже того, она звонила парню, говорила, что любит его, и назначила свидание.

Итальянцы орали, заставив ее пойти вместе с ними домой.

Что ей было делать? Что ее ожидало в доме, из которого эти мафиози отправились искать ее, как обычную преступницу, лишив единственного средства, с помощью которого можно поговорить с любимым и выполнить свою задачу? Без мобильного Марина не могла связаться с Патриком.

Именно в это мгновение телефон снова зазвонил — один раз, потом еще. Скорее всего, это был Патрик. В том не могло быть сомнений.

— Please,[34] — взмолилась она, указывая на карман Салваторе и жестами давая понять, чтобы ей разрешили ответить.

Но итальянцы ей этого не позволили.

Салваторе взял ее мобильный телефон и ответил грубо и резко, не скупясь на угрозы. Затем отключил телефон и уставился на нее с мрачным удовольствием.

Марина прибегла к девичьей хитрости, которая всегда срабатывала.

— Toilette?[35]

Ей не могли отказать. И в туалете, в четырех стенах, она плакала и топала ногами, призывая на помощь Лилиан.

— Я не могу все время торчать возле тебя, — ответила ей крохотная фея, что было почти необъяснимо.

Марина подставила руки под кран, украдкой следя за дверью туалета.

— Ты не можешь оставить меня в руках этих типов! Ты должна мне помочь! Это ведь ты посоветовала мне вылезти в окно.

— Я их боюсь.

— Постой, как же я!

Фея пыталась втолковать ей:

— В твоем мире мне угрожают разные опасности. А когда я боюсь, от меня нет никакого толка!

— И как же ты мне поможешь? Как ты меня защитишь?

— Я должна улететь, восстановить энергию и, возможно, просить помощи, чтобы защитить тебя.

— А почему не сейчас?

— У меня иссякли силы.

— А что будет, если от меня ничего не останется, когда ты вернешься? Пикси-то я не боюсь, но ты видела лица этих двоих?

Аилиан возразила:

— Сразу видно, что ты не знаешь пикси.

Безусловно, Марина не была знакома с ними. Зато она знала размеры своей хозяйки. Диаметр той был не меньше километра.

— А миссис Хиггинс? Эта толстая тетка, похожая на борца сумо.

На Лилиан это не произвело впечатления, она хранила трагическое молчание, затем прошептала:

— Пикси неизмеримо хуже.

Марина решила подойти к вопросу прагматично:

— И что же могут сделать со мной пикси?

— Они могут све-сти те-бя с у-ма, — по слогам произнесла Лилиан, широко раскрыв глаза, дабы придать своим словам убедительность.

Марина была поражена.

— И это все?

— Тебе этого мало?

— Если честно, меня это не волнует.

Лилиан не удалось заразить Марину своими страхами, поскольку все, что с той в последнее время происходило, и так походило на сумасшествие.

Разве это не настоящее сумасшествие — стать Анхелой и разговаривать с крохотной порхающей феей?

Лилиан объявила Марине ультиматум.

— Если хочешь, чтобы я тебе помогла, тебе придется покинуть этот дом.

Слова феи были лишены здравого смысла.

Не было ни малейших сомнений, что именно в это мгновение Марина больше всего в мире хотела покинуть дом миссис Хиггинс. Но как раз в этом-то и была загвоздка.

— Это не так просто. Я нахожусь в чужой стране, не говорю по-английски и никого не знаю. Куда мне идти? Я несовершеннолетняя… Там осталась моя одежда, мой паспорт.

Лилиан так разнервничалась, что не смогла ничего придумать.

— Я подумаю. Что бы ни случилось, завтра обязательно будь на занятиях.

Марина пришла в отчаяние.

— Завтра? Завтра будет поздно, миссис Хиггинс меня уже убьет, к тому же у них мой мобильный, я не могу связаться с Патриком.

— Завтра я вернусь. Патрик придет с тобой на свидание.

Марина умоляла, хотя понимала, что проиграла свою партию.

— Ты не можешь оставить меня одну! Эти двое меня убьют, а миссис Хиггинс разорвет меня на куски!

— Постарайся уцелеть до завтра, — посоветовала ей Лилиан, затем взлетела и исчезла во мраке ночи, видимо, направившись к лесу, чтобы зарядиться волшебной энергией и подумать над тем, как лучше защитить свою подопечную.

Разговор прервали сильные удары в дверь. Это Салваторе и Пепиньо пришли в ярость.

— Выходи немедленно! — кричали они из коридора охрипшими голосами.

Марина не могла убежать через маленькое окошко, поэтому вышла с опущенной головой и отдалась в руки мафиози.

Те нелюбезно схватили ее под руки и почти волоком потащили за собой.

Итальянцы шли быстро, они очень торопились.

Марине стало трудно дышать, она почувствовала, как у нее закололо в левом боку.

— Подождите, я очень устала.

— Быстрее.

— Нас ждут.

Марину грубо заставляли идти вперед.

Дорога ей показалась особенно длинной и запутанной. Они возвращаются в дом миссис Хиггинс или удаляются от него? Ясное дело, из-за своего полного отсутствия чувства ориентации Марина не могла доверять интуиции, которая обычно ее не обманывала.

— Куда мы идем?

— Не твое дело!

— Уже очень темно, — громко заявила Марина, собираясь с духом.

Ей становилось страшно.

— Скоро станет еще темнее.

Если они хотели напугать ее, они этого добились. Если они хотели наказать ее за непослушание, они могли быть довольны: она больше никогда не станет вылезать через окно, не предупредив об этом.

Марина брела, спотыкаясь, по узкой тропе, с обеих сторон густо обсаженной деревьями.

Темнота наступила неожиданно.

Девушка не видела, куда идет, липкий холод пополз по ее ногам и застрял между ребер, вселяя тревогу. Марина смутно ощутила какую-то угрозу, что-то мрачное, от чего у нее по коже поползли мурашки.

Ей послышалось ржание коня.

Так ли это или нет, но оба итальянца, точно подталкиваемые невидимой пружиной, ускорили шаг.

Марина почувствовала, как у нее закружилась голова.

— Постойте, постойте, — воскликнула она, пытаясь задержать их.

Однако похожие на щупальца руки Пепиньо и Салваторе не отпускали ее и против воли тащили к перекрестку.

Туда, где нечто напоминавшее огромного зверя сверкало в темноте.

Марина напрягла зрение, и ей показалось, что она разглядела чей-то силуэт. Напоминавший… наверное, так оно и было… белого коня.

Это и правда был огромный конь, нетерпеливо бивший копытом. Из его пасти валил густой беловатый пар, рядом с конем замерла высокая фигура в капюшоне, державшая скакуна под уздцы.

Ловушка

Несмотря на белизну прекрасного животного, Марина почувствовала страх. Ее сердце с каждым шагом билось все сильнее, предостерегая, чтобы она не приближалась к нему.

Ее руки окоченели, зрачки расширились, а тело сопротивлялось движению вперед, ибо оно оказалось умнее головы и отчетливо ощущало опасность.

Что ей делать? Громко позвать на помощь?

Ситуация становилась критической, другого выхода не было, но когда Марина уже решила это сделать, она не смогла издать ни звука. От страха у нее пересохло в горле, и она онемела, может, после того, что увидела в руках всадника…

Веревка! Интуиция не была ее сильной стороной, зато пессимизма Марине было не занимать.

Таинственный всадник ждал именно ее.

Ее хотят похитить? Куда ее повезут? Ей хотелось застыть на месте, но из этого ничего не получалось. Она пыталась податься назад, но итальянцы толкали ее вперед. Все происходило как в страшном кошмаре.

Вдруг таинственная фигура отбросила капюшон, открыв светлые волосы, зажгла фонарь и помахала им.

Взгляд Марины приковал яркий свет, который поднимался и опускался, перемещался то вправо, то влево, вычерчивая в воздухе геометрические фигуры.

Точно под гипнозом, Марина следила за движением фонаря, а невидимые руки нежно влекли ее вперед, и она чувствовала, как у нее исчезает желание сопротивляться.

Марина словно теряла почву под ногами.

У нее подкашивались колени и дрожали ноги, как вдруг, почти рядом с потрясающим скакуном, раздался пронзительный голос, который приковал Марину к месту и разрушил чары:

— Постойте, постойте! Подождите меня!

Это была Антавиана.

Все одновременно повернулись к ней.

Антавиана вынырнула из ниоткуда, точно упавшая звезда, и встала перед ними.

— Куда это вы идете? — спросила она тоном карманного сержанта артиллерии.

Вместе с Антавианой стало светло, исчезла усталость, сковывавшая ноги Марины, равно как и нежная рука, которая держала ее и влекла к неясной судьбе.

Певучий голос Антавианы вернул фонарям прежнюю яркость, согрел ледяной воздух ночи и прогнал странные видения.

Всадник и его конь исчезли, их поглотила тьма.

Марина изо всех сил терла глаза. Она пережила жуткий кошмар и боролась с дурным сном, не позволявшим ей отличить настоящее от воображаемого. Она и вправду была удивлена.

Что произошло? До и после прибытия Антавианы все было иным.

Она знала, что итальянцы вели ее не домой, и коротышка подтвердила это.

— Вы ошиблись. Я иду за вами уже давно. Миссис Хиггинс живет в другой стороне.

Пока Антавиана говорила и жестикулировала, не догадываясь о том, какой эффект производили на Марину ее присутствие и слова, та с трудом приходила в себя.

Она перебрала тысячу предположений, из которых самыми реальными ей казались следующие:

1) итальянцы торгуют белыми девушками;

2) итальянцы хотели вспороть ей живот и пустить ее органы на продажу;

3) итальянцы опоили ее наркотиками…

Однако итальянцы спокойно ответили, что просто хотели пройти кратчайшим путем и заблудились. Они пробормотали это робко, развернулись и направились назад, точно ягнята, которых вела маленькая Антавиана.

Как никогда они были тем, чем и являлись на самом деле, — двумя немного глуповатыми продавцами, не способными сообразить, что их привело именно в это место парка.

Когда Марина спросила их о коне и таинственном всаднике, они обозвали ее фантазеркой.

— Деточка, здесь не было никакого коня!

— Не сочиняй сказки!

— Я еще не сошла с ума! — возмутилась Марина.

Ладно, вполне возможно, что она была не совсем в своем уме.

Марина уже начала думать, что всадник, белый скакун и странные огни могли быть плодом ее воображения или… — а почему бы нет? — делом рук тех самых пикси, которых так боялась Лилиан. Она могла бы избавиться от сомнений, спросив об этом саму фею, но той рядом не было.

Ясно, что чудак Цицерон тоже мог бы ей объяснить, что случилось. Он был забавным типом, отвечавшим с поразительной уверенностью на любой заданный вопрос. Он вселял спокойствие, чем составлял полную противоположность Лилиан.

До сих пор фея не оказала Марине почти никакой помощи. Всякий раз, когда возникала какая-нибудь проблема, той приходилось справляться с ней самой.

Антавиана прервала ее размышления.

— Хочешь, я буду переводчицей вашей беседы с миссис Хиггинс? Я могу помочь.

Любезность Антавианы показалась Марине неискренней. Откуда у нее такой интерес? Почему она ходит за ней по пятам? Почему добровольно навязывается ей в подруги? Но все равно, появление Антавианы показалось ей как никогда удачным. Лучше быть вместе с этой задавакой, чем с двумя незнакомцами, которые не внимали разумным объяснениям, вселяя в душу Марины панику и ужас. Если эти итальянцы так наказывали строптивых девочек, то они добились своей цели.

— Да, — ответила Марина, особо не раздумывая.

Странная компания возвращалась домой.

Антавиана, не подозревая об отчаянной ситуации, в которой только что оказалась Марина, все время болтала, сама же Марина погрузилась в свои мрачные мысли. Что же касается итальянцев, то они шли молча, стараясь казаться незаметными. Луси и Цицерон, скорее всего, уже добрались до мест своего обитания.

— Ты непослушная, и нам придется заняться твоим воспитанием, — хмуро процедил Пепиньо, отчего у Марины волосы на затылке встали дыбом.

— Ты заслуживаешь примерного наказания, — добавил Салваторе, выдыхая ей в лицо струю сигаретного дыма.

Хотя итальянцы не тащили ее насильно, они не стали лучше, по-прежнему агрессивно и резко жестикулируя и производя на Марину отвратительное впечатление. Она и в присутствии Антавианы по-прежнему чувствовала себя беспомощной.

Оказавшись у дверей своего временного пристанища, Марина уже разобралась в некоторых тайнах, хотя ее собственная жизнь и устроенная за ней неотступная слежка так и остались для нее загадкой.

Антавиана заговорила ее до тошноты, болтая без умолку почти двадцать минут, впрочем, Марина услышала кучу новостей, пробудивших в ней подозрения.

Она узнала, что Антавиана остановилась у дочери сеньоры Хиггинс, которая совершенно случайно жила в соседнем доме, и — ах, какая случайность! — именно Антавиане совершенно случайно пришла в голову мысль разыскать Марину, чтобы пойти прогуляться, и… самая невероятная случайность! — именно она обнаружила, что та исчезла. И, понятное дело, совершенно случайно Антавиана пообещала миссис Хиггинс пойти и разыскать ее.

Марина пришла к заключению, что Антавиана видела, как она вылезла через окно, растрезвонила об этом, а теперь хотела наградить себя медалью за то, что нашла ее.

Она догадалась обо всем, когда эта маленькая изменница подошла к миссис Хиггинс с обворожительной улыбкой чудесного ребенка на устах и демонстративно вцепилась той в руку, будто последняя была морским окунем, только что вытащенным из воды.

— Я нашла ее в Интернет-кафе, она бродила по Сети. Она сбежала вместе со своим дружком.

— Предательница!!! — Марина дала бы ей оплеуху, однако взволнованная миссис Хиггинс встала между ними, прижав коротышку к своим стокилограммовым телесам.

— Спасибо, милая, какая ты прелесть! Даже не знаю, что бы я без тебя делала! Жаль, что не ты, а эта никудышняя лентяйка живет в моем доме.

Марина верно угадала, что миссис Хиггинс обвиняет ее в безделье.

Невероятно.

Марина заслужила свое определение. Она стала «лентяйкой».

А вот Антавиану теперь называли «прелестью». Хуже некуда.

Как могло получиться, что Марина сыграла свою роль столь плохо, имея на руках все карты колоды? Ей уже приклеили ярлык «лентяйки», а девушка отлично знала, что от ярлыка очень трудно избавиться, если уж он прилип.

Теперь она навсегда останется «лентяйкой».

Почему? Почему, когда она из самых добрых побуждений стала мыть посуду, она не заслужила титул «очаровательной», но стоило ей улизнуть через окно, не попрощавшись, как ее тут же окрестили «лентяйкой»?

Почему ее зовут Мариной?

Анхела вышла бы через дверь, расцеловав миссис Хиггинс, простилась бы с итальянцами, подмигнув им, и навсегда осталась бы «очаровательной».

Почему? Почему она все время ходит в неудачницах?

— Сеньора Хиггинс, если вы позволите, мы научим ее хорошим манерам.

— Прежним манерам!

— Да, не новомодным, какие прививают детям, будто они цветочки, растущие в теплице.

— Послушание вбивается кровью, образование тоже.

И оба снова схватили ее за руки.

У Марины комок подступил к горлу, она почувствовала страх, вспомнила недавнее происшествие и решила выгородить себя любым возможным способом.

— Извините, я очень сожалею об этом. Я попрощалась с вами, но вы не слышали и…

— Ложь! — воскликнул Пепиньо, вдруг оживившись, и потащил ее за собой.

— Простите ее, пожалуйста, — произнесла Антавиана противным голосом.

Миссис Хиггинс вздохнула.

— Какая хорошая девочка, какая прелесть.

Итальянцы застыли на месте, сообразив, что миссис Хиггинс переходит на сторону противника. Не оставалось сомнений — «прелесть» окончательно подчинила миссис Хиггинс, и Марина сообразила, что настал удобный случай и ей расположить к себе хозяйку дома.

— Извините, простите, sorry, sorry, — с чувством захныкала она, желая, чтобы все закончилось и она могла пойти отдохнуть в унылой спальне.

Миссис Хиггинс, однако, заставила Марину упрашивать себя.

— Тебя следует хорошенько наказать!

— Да! Да! — прорычали оба постояльца, уставившись на девушку налитыми кровью глазами.

Марина, умирая от страха, заплакала, и, возможно, это смягчило непреклонную хозяйку.

— На этой неделе я не позволю тебе выходить из дома после ужина, — с садистской радостью объявила она.

Итальянцы приуныли, а Антавиана не без удовольствия посочувствовала Марине.

— Это ужасно. Здесь ужинают в шесть часов.

— Что? — с тревогой в голосе воскликнула девушка. Если ее запрут, она не сможет увидеться с Патриком, умрет от тоски, а Анхела долго не протянет.

Марина чувствовала себя похищенной злодеями героиней и решила сыграть на публику.

— Plis, plis, plis,[36] — молила она невнятно, опускаясь на колени перед миссис Хиггинс. — Я сделаю все, что вы хотите, все, что угодно… только отпускайте меня по вечерам и оставьте мне мобильный телефон.

Миссис Хиггинс этот номер привел в восторг. Видно было, что она достигла вершины счастья, окруженная уступавшими ее воле и отправляя правосудие, словно римская императрица.

Марина продемонстрировала средиземноморский характер и стала целовать ей ноги.

Миссис Хиггинс, довольно облизав свои усы, подняла руку в знак прощения и позволила себе роскошь проявить великодушие.

Постояльцы были явно разочарованы и не могли скрыть своего возмущения.

— Ладно. Ты заставила меня немало поволноваться и должна снова завоевать мое доверие.

Доверие сеньоры Хиггинс можно было завоевать убирая постели, подметая пол и моя посуду. Это доводило Марину до отчаяния.

— А мобильный телефон ты получишь завтра, когда сделаешь все, что положено, — предупредила миссис Хиггинс, забирая драгоценный аппарат из рук Салваторе и пряча его в старинный ночной столик.

— Будь начеку. В следующий раз мы не будем столь благосклонны, — пригрозил девушке Салваторе.

Марина, наконец, заперлась в своей комнате на десять оборотов ключа и никак не могла отдышаться. Она была уверена, что чудом избежала опасности и что ее положение довольно ненадежно. Можно ли рассчитывать, что эти двое ночью ничего не натворят? А если они снова нападут на нее?

У Марины не было ни малейших сомнений, что в этом доме ей оставаться нельзя. Ей в голову уже пришла мысль о том, как поменять место жительства, но этим можно было заняться завтра.

Вздыхая, Марина проверила, не спрятался ли под кроватью или в шкафу какой-нибудь пикси, закрыла окна, осмотрела все углы, на всякий случай поставила перед дверью стул и, наконец, плюхнулась на матрац, словно тяжелый баул.

Глаза ее смыкались.

Марина боролась со сном, понимая, что стоит ей закрыть глаза, как она окажется во власти своих многочисленных врагов: Антавианы, сеньоры Хиггинс, итальянцев, пикси и… Цицерона.

На всякий случай она решила помечтать о Патрике.

Лилиан

Наступила ночь, всю долину окутали тени.

Здесь они были одни, если не считать взмыленного после сумасшедшей скачки коня.

Похоже, Лилиан изменилась.

— Наверно, мы опоздаем, — заметила она как бы невзначай.

Дианкехт, гофмейстер двора, поднял брови, услышав от нее такие слова.

— Извини, дорогая, точность является обязательной добродетелью королевства Дананн.

Лилиан захлопала глазками перед особой, отвечавшей за королевский протокол. Он был так строг…

— Вы должны понимать, что людьми управлять не так просто, — поспешила оправдаться она.

Дианкехт отбросил назад свои светлые волосы, не скрывая нетерпения.

— Ты должна привести девушку на конный выезд до полуночи; в противном случае с плеч покатится чья-то голова, причем необязательно моя, ведь она, как ты могла убедиться, сидит на них довольно крепко.

Дианкехт кокетливо наклонил голову на тонкой шее, и его светлые волосы рассыпались волнами.

Поговаривали, что Дианкехт, несмотря на свою импозантность, был обязан положению гофмейстера темному прошлому своего предка, от которого он унаследовал имя. В недобрый час его мать решила отдать должное легендарному Дианкехту, который навсегда оставил в ее душе след своей непристойной ревности.

Лилиан побледнела.

Она знала, что слова Дианкехта не пустое бахвальство. Его долгий опыт в ранге гофмейстера сделал его вершителем мести, убийств и других кровавых дел.

— Вы ведь знаете, Дианкехт, что люди несовершенны, они спят, часто все забывают и пропадают.

— Меня-то тебе не нужно убеждать в том, сколько головной боли причиняют их недостатки; я прекрасно знаю это, мне приходится иметь дело с капризами Его величества Финваны. Но это тебя не оправдывает, дорогая. Ты и только ты отвечаешь за порядок и за исполнение заранее оговоренного расписания. Не забывай об этом!

Лилиан нервно потерла руки.

— В последнее время что-то происходит, — заявила она.

— Что именно? — с любопытством поинтересовался заносчивый гофмейстер.

Лилиан пристально посмотрела на силуэт замка, возвышавшегося позади них, оглядела холм. Похоже, кругом не было ни души. Зубцы стен были пустынны, потому что гвардия репетировала торжественный королевский выезд.

Черный скакун Дианкехта нетерпеливо забил копытом.

— Здесь никого нет, если это тебя волнует, — сказал гофмейстер и добавил: — Расскажи мне, что происходит.

— Появились лазутчики, они вмешиваются в мою операцию, — прошептала Лилиан.

Дианкехт поежился.

— Ты в этом уверена?

Лилиан решительно кивнула.

— Оонаг знает и хочет все сорвать.

На этот раз побледнел Дианкехт.

— Ты ведь знаешь, что по положению я не имею права обвинять королеву, это могут счесть очень большой дерзостью.

Лилиан это знала.

— А оскорбить короля — значит потерять голову. Я знаю.

Дианкехт посмотрел на хорошенькую фею, обремененную ответственностью за удачный исход ее поручения и, как и он, оказавшуюся пленницей протокола. Он ей посочувствовал:

— Ладно, я этого и опасался. Я отдам в твое распоряжение своих лепреконов,[37] только смотри, не ври мне.

Лилиан поблагодарила гофмейстера, почтительно поморгав глазами и сделав перед ним реверанс.

— Я вам не вру. На этот раз Оонаг настороже.

Дианкехт почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. Подозрения — его семейное проклятие. Подозрения предка Дианкехта, позавидовавшего способностям своего сына-целителя, дискредитировали его на всю жизнь.

И именно по вине этого предка-лекаря Дианкехт не смог избрать военную карьеру и всю жизнь служил королю, угождая которому он маскировал свои несчастья.

— Полагаю, эта девушка умеет держаться в седле… — наконец нерешительно поинтересовался гофмейстер.

Лилиан ответила без малейшего сомнения.

— Естественно.

Дианкехт протянул ей серебряные уздцы.

— Она получит собственного скакуна и присоединится к королевскому выезду, когда я дам сигнал в согласованном порядке, ни раньше, ни позже. Помни, протокол на первом месте. Если совершишь хоть одну ошибку, твоей голове грозят неприятности. Было бы очень жаль, — добавил он, подмигнув Лилиан, — ибо она хорошо работает на том месте, где находится.

Лилиан взглянула на Дианкехта. Он говорит серьезно или смеется над ней?

Дианкехт снял легкий ларец со спины своего скакуна.

— Здесь ее одежда. Ей надо будет переодеться к банкету. Через час до начала торжества она сойдет вниз вместе с остальными придворными и примет участие в празднестве.

Лилиан осторожно открыла ларец и взглянула на наряд из золота и серебра. Когда она закрыла его, у нее чуть подрагивали руки.

— Не забудь, что ей предстоит открыть бал. Она хорошо танцует?

— Просто изумительно.

Дианкехт, вопреки своей надменности, на мгновение уступил слабости, показав, что тоже может чувствовать.

— Я хочу, чтобы ты знала, несмотря ни на что… я сожалею о том, что случилось.

Лилиан промолчала.

— Все, что касается судьбы твоей подопечной, заслуживает сожаления.

Гофмейстер чувствовал себя неуютно, как все, кто хотел проявить сочувствие к Лилиан или протянуть ей руку помощи.

— Тут нет ничего неожиданного, я знала, что так произойдет.

— Если хочешь… я замолвлю за тебя словечко перед Финваной.

Лилиан тут же окаменела.

— Может, он станет добрее?

Дианкехт отрицательно покачал головой.

— Власть ожесточила его. Он лишен чувств.

У Лилиан еще оставалась надежда.

— Всегда найдется какой-нибудь выход.

Дианкехт посмотрел на нее с любопытством.

— Я восхищен тобой. Я всегда восхищался твоим мужеством.

Лилиан притворилась глупой, что она всегда успешно проделывала, когда кто-то смущал ее. А гофмейстер начинал смущать ее.

— И фиалковый цвет тебе так идет… — добавил галантный придворный с медовой улыбкой.

— Спасибо, — пробормотала фея, опуская голову перед льстивым аристократом.

Однако стыдливость феи не заставила гофмейстера молчать, наоборот, она окрылила его.

— Наверно, мы могли бы лучше узнать друг друга. Ты откровенна, я тоже откровенен, у нас есть все причины, чтобы утешить друг друга.

Лилиан с трудом сглотнула. Чем дальше она от излияния чувств гофмейстера, тем лучше. Ведь он такой сердцеед!

— Сейчас я не могу, меня обременяет печаль, как вы понимаете…

Дианкехт отреагировал на дерзкую выходку Лилиан, произнеся хрипловатым голосом:

— Ты права, сейчас не лучшее время…

Лилиан нужен был нестандартный ход. Ей не следовало наживать новых врагов. Она подняла голову, моргнула раз, еще раз и как бы невзначай произнесла:

— Хотя, быть может, на балу…

Дианкехт затаил дыхание.

— Да?

— Я сохраню для вас танец.

Гофмейстер улыбнулся во весь рот.

— Это доставило бы мне удовольствие.

Фиалковая фея быстро стала крохотной и исчезла до того, как он высказал свое пожелание:

— Первый вальс!

Марина

Что-то влажное, горячее и липкое скользнуло по ее лицу. Открыв глаза, Марина мгновенно заметила рядом со своей подушкой огромную жабу. Крик девушки прозвучал на всю улицу и разбудил Цицерона, который жил в трех кварталах от ее дома.

Ловушка

Оба сицилийца тут же начали колотить в дверь, пока до смерти перепуганная Марина не открыла ее и не указала рукой на кровать, закрыв глаза.

— Жаба!!! — воскликнула она, дрожа от отвращения.

— Где? — в один голос спросили итальянцы.

Повернувшись, Марина обнаружила, что никакой жабы нет, и хотя искала она ее изо всех сил, та словно испарилась, а Марина предстала в глазах окружающих отъявленной лгуньей.

Но ведь она видела жабу, та была зеленой, липкой и отвратительной. Но куда-то делась.

Марина коснулась своего лица, еще покрытого беловатой слизью.

— Смотрите, это от нее.

Салваторе погрозил девушке указательным пальцем.

— Если ты из-за такой глупости разбудила бедную миссис Хиггинс, тебе это дорого обойдется!

Марина молчала и молилась, чтобы противная миссис Хиггинс оказалась еще и глуховатой.

— Ты можешь быстренько приготовить нам завтрак, — заявил Пепиньо.

— Сначала я должна принять душ и одеться! — перешла к обороне Марина.

— Принять душ? — удивились итальянцы, которые, видно, не знали, что такое вода, судя по коричневатому оттенку их кожи.

— Мы, испанки, всегда принимаем душ, — очень гордо заявила Марина, защищая известную национальную особенность, которую она разделяла в полной мере.

А поскольку сейчас на Марине осталась слюна жабы, то, конечно, она забыла о лени, спеша ее смыть.

Она снова закричала от боли, когда вода перескочила от ста градусов — точки кипения — до нуля — точки замерзания. Марина почти все время то обжигалась, то замерзала.

Она завернула кран, и когда стала искать полотенце, обнаружила, что оно исчезло.

На этом утреннее безумие не закончилось. Ее одежда покинула чемодан и расползлась по всему дому. Завернувшись в вышитое цветами постельное покрывало, девушка обнаружила свои туфли в холодильнике, шорты в микроволновой печи, брюки на вешалке у входа, а нижние рубашки в чулане.

От изумления Марина лишилась дара речи. Это дело рук пикси? Лилиан и не думала отвечать на ее вопросы. Так что под градом упреков двух подозрительных голодных постояльцев, ожидавших в столовой, Марина собрала свои вещи и заперлась в комнате, предварительно осмотрев все отверстия, шкафы и углы.

Но ей уже не было страшно.

При тусклом свете дня ее страхи рассеялись. Тревоги и жуткие предчувствия, державшие ее в страхе предыдущим вечером, растаяли точно мрак. Похоже, она вообразила то, чего не было, что, скорее всего, было вызвано утомительным путешествием и переменой места жительства.

Истина заключалась в том, что Пепиньо и Салваторе обожали миссис Хиггинс. Просто они отличались очень вспыльчивым нравом и хотели нагнать на Марину страху. Да, они, несомненно, хотели напугать ее, подбросив ей жабу и устроив злую шутку с водой и одеждой.

А теперь ей было необходимо встретиться с Патриком, чтобы спасти Анхелу. И это было самым главным.

Марина решила не жалеть времени, чтобы одеться кокетливо, предвкушая свидание с ирландцем. Она решила, что если не сможет договориться о свидании по телефону — на случай, если ей не удастся вернуть мобильный телефон — то сама явится к нему домой и скажет «hello!».

На самом деле она больше ничего и не могла сказать, да ей было и нечего. Просто Марина хотела его видеть и поцеловать еще раз. В конце концов, ради этого она прибыла в столь далекие места.

Однако поиски Патрика были не самым трудным испытанием этого дня. В это самое утро ей предстояло выдать себя за Анхелу в школе, где та учила английский. Удастся ли Марине притвориться шестнадцатилетней студенткой? На какой курс ее определят? Вспомнят ли ее преподаватели? Заметят ли в ней перемены прежние друзья?

Терзаясь сомнениями, Марина забраковала пятнадцать облегающих блузок и три коротких юбки. Она каменела при мысли, что девушка по имени Анхела могла владеть такой горой одежды, и уже собралась быть просто Мариной, надев потертые джинсы, а сверху рубашку с короткими рукавами. Но не поддалась соблазну.

Ведь теперь она была высокой голубоглазой блондинкой. Она была Анхелой, а та не одевалась, как бог на душу положит, и нисколько не боялась перемен.

Анхела тщательно подбирала одежду, чтобы, видя ее, все оборачивались, выдыхая короткое «ох!!!».

Это спонтанное восклицание, невольно срывавшееся с уст прохожих, являло миру, насколько неожиданной и неотразимой может быть Анхела, но никто не подозревал, что ради такого эффекта она каждый день тратила пятнадцать часов на то, чтобы подобрать себе очередной наряд.

Умение Анхелы сочетать отдельные его составляющие поражало. Марине же ничего не стоило сочетать зеленый цвет и голубой, фиолетовый и желтый. Хотя она была уверена, что одно из этих трех сочетаний является святотатством.

Марина еще не успела подобрать подходящей одежды, как выглянуло солнце (если это робкое сияние можно было назвать солнцем), а значит, она уже опаздывала. Наконец она выбрала мини-юбку, золотистого цвета сандалии и короткую телесного цвета блузку на тесемках — хотя у нее не было загара сестры, а потому такая блузка никак не могла придать ей сходство с Анхелой.

Марина все еще чувствовала себя очень странно в новой шкуре и с новой внешностью. Она никак не могла привыкнуть ни к своему веселому желтому цвету волос, ни к голубым линзам Однако неудобнее всего были головокружительной высоты каблуки, которые таили в себе опасность вывиха и множественных переломов щиколотки, большой берцовой кости и малой берцовой кости, а также набитый чулками лифчик девяносто пятого размера на поролоне и с косточками.

Но если все это способно было вернуть нежность Патрика, она была готова страдать.

Марина тщательно накрасилась бежевым тоном (реклама превозносила его как золотистый), после чего ее кожа обрела пшеничный оттенок, как у шведки, загоравшей под ультрафиолетовыми лучами. Марина не отличалась естественной пляжной смуглостью, которой хвасталась Анхела, однако ей весьма успешно удалась подделка под цвет бледного вампира, удачно сохранившего его после долгой зимы без единого солнечного дня.

Но ей не хватало терпения смотреться часами в зеркало, чтобы нанести удачный мазок на веки, темную полоску подводки на ресницы или придать блеск губам. Марине это казалось настоящей пыткой. Когда дело дошло до глаз, она так устала, что чуть не сошла с ума.

Интересно, Патрик заметит, что она не накрасила глаза? Ему это понравится? Иначе говоря, она ему не разонравится? Он поцелует ее снова, когда увидит?

Стоило Марине только представить его губы, напоминавшие гамбургеры, и сверхмощные руки, как у нее кружилась голова.

Пепиньо и Салваторе не были ни красивыми, ни симпатичными. Их сердила неаккуратность и безответственность испанки. Своими громкими криками они напомнили Марине, что она должна приготовить им завтрак и до своего ухода прибрать комнаты, если хочет получить назад свой мобильный телефон. Таков был уговор с сеньорой Хиггинс.

Лилиан оказалась права, сбежав отсюда.

Случилось то, чего избежать было нельзя — подгоревшие гренки (расплавился тостер); растекшиеся яйца (ведь она впервые в жизни жарила яичницу); несносный кофе (она не нашла слов в свое оправдание). Но Марина и не думала поддаваться отчаянию. Она ведь Анхела, она умеет сопереживать, она красива, умна и добра, она ведь не кричала, не плакала, не швырнула тостер на землю и не обозвала итальянцев придурками.

Однако те не стали ждать, сложа руки. Убедившись в полной непригодности испанки к роли хозяйки дома, оба вынесли ей ужасный приговор:

— Ты никуда не пойдешь.

— Мы не вернем тебе мобильный телефон.

— Что?! — воскликнула Марина, готовая стереть их в порошок.

Салваторе взял ключ от двери ее комнаты и угрожающим жестом дал Марине понять, что она должна вернуться к себе.

— Будешь сидеть взаперти до нового приказания.

Марина не могла поверить своим ушам. Это невозможно! Они не могли с ней так поступать!

— Но… вы не имеете права запирать меня, я не могу остаться здесь. Это похищение!

В действительности так оно и было. Теперь она уже не сомневалась, что с обоими итальянцами что-то нечисто и ее положение в этом доме опасно.

— Good morning![38] — раздался голос на кухне.

Это певучее «good morning» произнесла совсем другая миссис Хиггинс. Угроза постояльцев рассеялась, точно облако под натиском ветра.

Симпатичнейшая миссис Хиггинс нашла свой кофе отличным, яйца что надо, еще теплые гренки хрустели так, как ей пришлось по вкусу, все было чисто и сверкало, точно золото.

Марина подняла взгляд и догадалась, о чем та говорит. Девушка потерла глаза и посмотрела на сверкающие полы, чистую кухню, нерасплывшиеся яйца и белые гренки, дымящийся кофе, который источал аромат, какой встречается лишь в кофейне.

Настоящее чудо.

Вид у итальянцев был недовольный, но им пришлось смириться.

Миссис Хиггинс своим жарким пышным телом проводила Марину до двери и спасла ее от этих двух сумасшедших.

Марина получила назад свой мобильный, попрощалась самым вежливым «bye-bye»[39] и ушла, улыбнувшись и дружелюбно помахав всем рукой, найдя ласковые слова даже для неприятных постояльцев.

Невероятно. Она уже второй раз отделалась от мафиози, гнев которых не знал границ. Кто они такие? Чего они добиваются? Почему считают ее своим заклятым врагом? Кто привел дом в порядок и исправил ее промахи?

Наверное, тут не обошлось без Лилиан. Ведь она была феей и обладала волшебными силами, как ей и полагалось.

На улице, вымершей от холода, Марина подумала, что ее положение не столь уж скверно. Она «winner»[40] и не боится неприятностей. Она не собиралась унывать из-за каких-то ворчливых постояльцев и проказливых пикси (пусть будет так). Как и не собиралась без боя отступать перед скверным климатом. Разве ее может испугать холод?

Она страдала ради благородной цели, ради спасения сестры. А ради свидания с Патриком можно и ангиной переболеть!

Постепенно до Марины дошло, что утро сумрачное: небо хмурое, густой туман и слегка веет осенью. Таков ирландский август?

Ей хотелось верить, что еще лето, и она крайне удивилась, обнаружив, пока мерзла на стоянке автобуса, поджидая своих спутников, что у нее стучат зубы.

Какой-то житель Дублина с раскрасневшимися щеками встал рядом с ней. Он ел огромное земляничное мороженое, отчего у нее по коже пробежали мурашки.

Марине вдруг захотелось горячих каштанов.

Прибывшие на остановку Луси и Антавиана оделись получше: в сапоги, джинсы и куртки-плащевки, а Цицерон без тени смущения явился в теплой куртке на «молнии» с капюшоном, широком теплом шарфе и перчатках.

— Вот это да, ты, наверное, собрался в Бакейру покататься на лыжах, — ехидно заметила Марина, но уже через десять секунд позавидовала ему.

Войдя в автобус, она обнаружила, что у нее посинели губы и пальцы. Признавшись самой себе, что оделась не по сезону, она решила отбросить стыдливость.

— Ты можешь одолжить мне свои перчатки и шарф… ненадолго? — Марина обратилась к Цицерону, изобразив самую очаровательную улыбку.

— Два евро.

— Как это так?

— Одно евро за шарф и пятьдесят сантимов за каждую перчатку. А за теплую куртку еще два евро.

Марина была ошеломлена. Этот чудак — настоящий хапуга!

— Эй, приятель, мне холодно, я не думала, что здесь такая погода.

— Со мной тоже случаются неожиданности, только более важные, чем твои.

Стало ясно, что он не в настроении и не изменит своего решения. Марина с неохотой решила заплатить, чтобы взять, что ей было нужно, «напрокат», но решила извлечь выгоду из своего положения.

— Ты дашь мне все это на одну неделю.

— На один день.

— На пять дней.

— На четыре.

— Договорились.

Когда она надела куртку, перчатки и шарф, по ее телу снова побежала кровь. Марина почувствовала себя как в раю и тут же решила, что все это ей подарили. А ведь ей самой стоило задуматься и положить в чемодан зимнюю одежду!

— Наверно, сегодняшняя погода исключение, — заметила она, не веря своим словам.

— Да, исключение заключается в том, что не идет дождь. Обычно в такое время тут здорово сыро.

Марина побледнела. Она не взяла зонтик. Точнее, перед отъездом она его вытащила из чемодана. Зонтик ей показался бесполезным приспособлением, потому что в Сант-Фелиу уже три месяца как не выпало ни капли влаги.

Откуда ей было знать, что в Ирландии идут дожди? Почему она не взглянула на карту и не послушала метеорологическую сводку? Почему она прогуливала уроки по географии?

В языковой школе от Лилиан не было ни следа. Марина искала ее повсюду, убедившись лишь в одном — другие ученики были экипированы лучше ее самой.

Школа была большой, кругом царила неразбериха, везде были вывески, повсюду ходили испанцы. Здесь все без труда понимали друг друга. Марина тут же сообразила, что английский язык, или так называемый «английский», наверное, не очень здесь в ходу, и ее канарский, андалузский, баскский, мадридский и даже каталонский акценты значительно улучшились.

— Тебя определили в четвертый уровень? — удивилась Антавиана, проверяя списки на стенде.

— А ты думаешь, что меня определят во второй, как тебя? — надменно спросила Марина.

— Только не зазнавайся, — возразила коротышка.

Через час преподаватель четвертого уровня пришел к такому же мнению, и Анхела, опустив голову, собрала свои пожитки и перешла на третий уровень.

Еще через два часа Анхела, блестящая ученица четвертого уровня, постучала костяшками пальцев в дверь второго уровня и скромно села рядом с понятливой Луси, избегая насмешек Антавианы, которая все же прислала ей клочок, в котором значилось:

«Ха-ха-ха. Ха в кубе, ха со знаком бесконечности!»

Марина смяла бумажку и поклялась отомстить коротышке-насмешнице, несмотря на то, что была обязана ей жизнью.

— Тсиксеррон, — вызвал преподаватель, испытывая большие трудности.

Похоже, Цицерон переселился на другую планету.

— Тсиксаррон, — повторил преподаватель снова, меняя свое сомнительное произношение.

— Как его зовут? — спросила Луси Марину на ухо. — Чичаррон?

Марина даже не задавалась таким вопросом.

— Не называйте меня Чичарроном, меня зовут Цицерон, — поправил раздраженный Цицерон.

Весь класс расхохотался. Все стали смеяться, за исключением преподавателя, серьезного и сдержанного молодого человека в очках, который не понимал ни слова по-испански.

Марина очень жалела Цицерона. С таким именем любой станет чудиком. Однако Луси так не думала и выразила недовольство реакцией одноклассников:

— Не знаю, чего они смеются. Это очень оригинальное имя!

Марина взглянула на нее внимательнее и увидела то, чего не заметила предыдущим днем.

Луси сняла очки, сильно наложила на ресницы тушь «Римель», а также накрасила лицо, чтобы скрыть прыщи. И это еще не все. Марине даже показалось, что она заметила на ее губах неприятное лилово-фосфорное мерцание.

— А где очки?

— Ах, очки? Мне в них неудобно.

— Ты близорука, — напомнила ей Марина.

— Да, но я и так вижу.

Но Луси не видела. Она была жалкой лгуньей.

Луси совсем не различала, что преподаватель писал на доске, и, не желая надоедать Марине, зарылась носом в свою тетрадку, выводя буквы. Из-за этого она все утро приставала к Цицерону, злоупотребляя его терпением.

А Марина с каждым часом чувствовала, что все больше нервничает из-за отсутствия Лилиан, и теряла терпение. Когда и как она встретится с Патриком? Где? Что ей делать, если Лилиан не даст ей более четких наставлений?

— А это какая буква?

— Это «е».

— Она похожа на «а».

— Но это все же «е».

— Тебе придется научиться писать лучше.

Ответить колкостью или не обратить внимания?

Марина решила ответить что-то умное, но тут же забыла обо всем, увидев, как Лилиан влетает через окно, подавая ей знаки, чтобы Марина вышла из класса. Наконец-то!

— Angela, please, repeat after me. Would you like a cup o tea?[41] — вдруг набросился на нее преподаватель, говоривший монотонным голосом.

Марине захотелось бросить ручку на пол и выбежать из класса. Нет, чай ей не нравился, и у нее не было никакой охоты заливать в себя целую чашку этого напитка. Однако она опасалась, что ее переведут на первый уровень, если она откроет рот, и это станет катастрофой.

Поэтому вместо того, чтобы проявить невежливость — как поступила бы Марина — она решила улыбнуться и попросить разрешения выйти в туалет — как бы поступила Анхела — и как бы мимоходом не ответить на вопрос, притворяясь сумасшедшей.

Марина неторопливо вышла из кабинета, стараясь сохранять достоинство и равновесие, причем последнее из-за ужасно высоких каблуков оказалось неимоверно трудной задачей.

Она покинула класс с улыбкой на устах, чувствуя, как болит от этого ее лицо. Прежде ей никогда не пришло бы в голову, что для того чтобы слыть приятной девушкой, следует научиться терпеть боль в челюстях.

Марина твердила себе, что должна смотреть на все положительно. Она так и намеревалась поступать, но у нее больше не было сил. Еще немного, и она совсем сникнет.

Она шла по неприглядному саду, и по мере того, как ее тело покрывалось гусиной кожей, присутствие духа ее покидало.

Разве это те чудесные каникулы, о которых она мечтала? Пять навевающих сон уроков, несносные подруги, чудик, вымогающий деньги, дурно обращавшаяся с ней хозяйка, опасные постояльцы, пикси и невыносимый климат. Но все могло обернуться гораздо хуже.

Лилиан сильно испугалась, услышав от Марины рассказ о всаднике и скакуне.

— Говоришь, конь был белым, а на голове всадника развевались белокурые волосы?

— Похоже, на нем был капюшон. Он зажег фонарь.

— И этот фонарь манил тебя к себе, правда?

— Откуда ты это знаешь?

— Тебе грозила опасность!

Лилиан перепугалась, ее паника передалась Марине.

— Тут не обошлось без сицилийцев, в этом нет сомнений. Это они, злодеи, решили нагнать на меня страха, — беспечно пожала плечами Марина, забыв об ужасе, какой пережила предыдущей ночью.

— Да нет же, все, о чем ты мне говоришь, дело рук пикси. Они преследуют тебя. Они тебя обнаружили. Ты должна вести себя крайне осмотрительно и слушаться меня.

Марине стало не по себе.

— Я им ничего не сделала.

— Но ты же не ты!

— Они считают, что я Анхела?

— Конечно!

Марине стало плохо, она вспомнила о своей двойной игре. В своей подлинной шкуре она даже врагов не заслужила! Ее, как всегда, игнорировали, она не существовала! И еще ей пришло в голову, что она понятия не имеет, какие цели преследуют пикси и какие у них нерешенные дела с Анхелой.

— Почему они преследуют Анхелу? Что она им сделала?

— Если ты об этом узнаешь, это ничем нам не поможет. Остается только действовать.

— Как?

Лилиан начала терять терпение.

— Ты назначила Патрику свидание?

Марина призналась, что нет.

— Миссис Хиггинс забрала мой мобильный и вернула его только сегодня утром.

— В твоем распоряжении было целых пять часов!

— Я не умею говорить по-английски, я боюсь.

— И что ты собираешься делать?

— Я собираюсь пойти к нему домой.

— А если его нет дома?

Марина даже не допускала такой возможности.

— Я ждала тебя, чтобы перезвонить ему. Вчера итальянцы вырвали у меня телефон, когда я говорила с ним, и что-то ему сказали. Он неравнодушен ко мне.

Лилиан сразу нашла выход.

— Пошли ему SMS.

— Я боюсь наделать орфографических ошибок.

— Я тебе помогу.

— Правда?

— Приступим, не будем терять времени.

— И что мне написать?

Лилиан все предусмотрела.

— Назначь ему свидание на четыре часа.

— А вдруг я приду гораздо позже! Я не могу твердо обещать.

Лилиан взорвалась.

— Как же я смогу прибыть вовремя на конный выезд Туата Де Дананн, если мне приходится иметь дело с такими людьми, как ты!

— Конный выезд Туата Де Дананн? Я там должна назначить свидание? Это народный праздник?

Лилиан тут же заметила, что совершила оплошность.

— Забудь об этом. Встреться с ним в четыре в Башне замка.

— Почему?

— В четыре уроки уже закончатся, и все знают, где находится Башня, так что ты не заблудишься.

Марина не знала, входит ли она в число этих «всех». Она понятия не имела, где находится эта знаменитая башня, и не сомневалась, что заблудится.

— А не лучше ли встретиться на выезде? Это звучит веселее.

— Помолчи, пожалуйста, — сказала Лилиан, вдруг занервничав.

Марина обнаружила, что фее очень хочется переменить тему разговора. Она принимает ее за идиотку?

— Ты обманываешь меня. Ты сама заговорила о выезде, а теперь делаешь вид, что это не имеет никакого отношения ни к Патрику, ни ко мне. Я не собираюсь прятаться за чужой спиной. Мне надо знать все. Кто такие Туата Де Дананн?

Лилиан опустила маленькую головку.

— Туата Де Дананн очень важные особы, но сейчас, в этот момент, они нас не интересуют. Я хочу, чтобы ты встретилась с Патриком в Башне замка.

— Кто эти Туата? — не отступала Марина, вдруг заинтересовавшись темой, которая показалась ей поэтичной и волнующей.

— О них я расскажу тебе потом.

Марина не дала сбить себя с толку.

— Я сыта по горло тем, что ничего не знаю. Пока ты мне не скажешь четыре вещи об этих Туата Де Дананн, я тебя и слушать не стану.

Лилиан вздохнула.

— Хорошо. Они наши древние боги, сокрушенные милезами, то есть людьми. Они скрылись среди холмов, спустились вниз и сохранили свое волшебное королевство.

Марина заволновалась.

— И они устраивают конный выезд?

— Иногда.

— Это имеет какое-то отношение к Анхеле?

— Может быть.

— Отвечай мне — да или нет.

— Да, но больше я ничего не могу тебе сказать.

Из этого решительного ответа Марина поняла, что больше ничего не узнает. Она узнает от Лилиан больше другими способами.

— Ладно, я встречусь с Патриком в Башне. И что мне говорить, когда я увижусь с ним?

— Встретившись с ним, позволь любить себя и жди, пока не появлюсь я и не скажу, куда тебе идти. Тебе нужно добраться до одного особенного места.

В том, чтобы дать себя любить, не было ничего плохого. Это Марине нравилось. Она достала мобильный телефон и написала.

— I’m Angela. I’ll be in the Tower of the Castle at four o’clock.[42] Как спросить, ты придешь?

— Are you coming?

Марина в ужасе подняла глаза. Это сказала не Лилиан. Ей ответила противная коротышка.

— Что ты здесь делаешь?

— А ты что здесь делаешь? Ты сказала преподавателю, что идешь в туалет, и исчезла.

— Я заблудилась.

— А с кем ты разговаривала?

У Марины не было настроения играть с врединой в кошки-мышки. Ей очень не нравилось отвечать на ее оплеухи, подставляя другую щеку. Ей это смертельно надоело.

— Давай, проваливай, красотка.

— Are you coming? Ладно, пиши уж, — прошипела Антавиана и удалилась.

К счастью, Луси без очков только что прислонилась к колонне, и Марина поспешила к ней за помощью и как бы невзначай попросила ее написать послание.

— Давай, одень же очки.

— Нет необходимости, я, правда, отлично вижу, — соврала Луси, потирая нос.

— Я хочу, чтобы ты исправила ошибки в SMS на английском.

Луси огляделась кругом и тихо спросила:

— Здесь рядом кто-нибудь есть?

Они стояли в уединенном саду при температуре десять градусов (температура упала, это было ужасно), даже птицы не пели.

— Никого в радиусе одного километра.

Люси тут же достала из сумки очки, надела их и любезно исправила ее маленькое послание.

— Four пишется с «и», в слове coming всего одно «g».

— Спасибо, — от всего сердца поблагодарила ее Марина.

— Не за что, для второго уровня ты пишешь довольно плохо.

Марина предпочла не ответить и отправила послание Патрику. После этого она твердила себе, что не злопамятна, и решила быть любезной с Луси.

— Честное слово, тебе не надо снимать очки… совсем не надо…

Луси молчала, и Марина сообразила, что сказала не то. Ее желание сопереживать обернулось провалом.

Но тут у нее затуманился взгляд, когда из кармана донесся знакомый вибрирующий звук, говоривший о том, что пришел ответ. Мобильный телефон просигналил один раз, затем второй.

Дрожащими руками Марина удостоверилась, что на экране действительно только что появилось сообщение, и оно пришло от Патрика.

Она нерешительно раскрыла мобильный телефон. А вдруг она ничего не поймет?

— OK! See you later. I love you.[43]

Сердце Марины стало биться сильнее и сильнее… I love you.

Нур

Ловушка

С четырьмя евро, которые Цицерон вытянул у блондинки, можно было сидеть за Интернетом четыре часа, однако он не располагал этими четырьмя часами, поскольку стал обычным пленным. В школе проводилась перекличка, и в семействе О’Хара его поймали с поличным, когда он на рассвете возвращался домой, держа в руках ботинки.

Цицерон не осмеливался больше испытывать терпение матери многочисленного семейства, которая предыдущим вечером, когда он вернулся из Интернет-кафе, встряхнула его, схватив за левое ухо, и отругала, напомнив, что к ужину в шесть вечера следует быть дома. Как можно ужинать так рано?

Однако ему не хотелось откладывать на неопределенное время свое перевоплощение, поэтому он слинял из школы пораньше. Цицерон проявил двойной героизм, ведь ему пришлось улизнуть от дежурных у выхода и отделаться от назойливой Луси, которая привязалась к нему, даже не спросив разрешения.

Цицерон воспользовался неразберихой, возникшей, когда Луси, которая ничего не видела в буквальном смысле слова, отправилась на кухню кафетерия, считая, что это столовая, и наскочила на горшки, наполненные «beans».[44] Поварихи закричали на нее на ирландском, а он, вместо того, чтобы помочь ей подняться и выйти из трудного положения, предпочел трусливо сделать ноги.

Цицерон не был ни храбрым, ни добрым, его даже не считали обходительным. И он не был отчаянным эльфом-охотником. Ничего подобного. Он был мятущейся душой без тела. Нет, так не очень точно. Он был Никто без души.

Хотя это звучало слишком пафосно, Цицерону было не стать прежним, пока он не перевоплотится в какое-нибудь виртуальное существо. Без второго «я», без Раэйна или Кэра, он чувствовал себя голым, потерянным и уязвимым, точно гонщик без автомобиля или черепаха без панциря.

Цицерон направился прямиком в Интернет-кафе и явился туда насквозь промокший, с окоченевшими руками. Он хорошо пробежался, чтобы согреться, однако в этой стране вода затопила все, сочась из каждого сантиметра его одежды.

Она текла из его носков, трусов, струилась по затылку, и он даже пожалел, что отдал блондинке перчатки, шарф и куртку, но понимал, что ему не пристало жаловаться, ибо за это он получил деньги на игру.

Цицерон всю ночь не смог сомкнуть глаз. Один из его «временных» братьев был лунатиком и всю ночь то вставал с постели, то ложился в нее и наступал ему на лицо.

Цицерон отомстил ему утром во время завтрака, когда бился за свою долю жареных яиц и стоял насмерть за апельсиновый сок.

Вооружившись двумя вилками, он подцепил сочную добычу из трех яиц и пяти гренок и, держа оборону на углу стола, заталкивал завтрак за обе щеки и глотал его, не жуя. Затем у него произошло легкое несварение желудка, но зато он боролся не зря. С таким суперзавтраком он мог даже обойтись без скудного «lunch».[45]

Цицерон прикинул: если с одним яйцом желудок выдержит три часа, то с тремя яйцами способность его выживания составит девять часов. Однако одно дело арифметика в чистом виде, и совсем другое — желудок, которому чужды подобные математические расчеты. Он начал урчать за пять часов до вычисленного хозяином идеального срока.

В Интернет-кафе Цицерон не стал терять времени. За долгие бессонные часы он создал новый персонаж, почти совершенный, которого никто не должен был узнать. Цицерон изменит облик. Он явится в образе девушки, «warrior paladin»[46] по имени Нур, что означает «Свет», чего как раз не хватало этой всегда облачной стране.

Нур не вызовет подозрений и станет гениальным двойным агентом.

Девушки всегда разоряли его, считал Цицерон. Он все время думал, что перевоплотился бы в девушку, если бы родился заново. Когда дела принимали скверный оборот, девушки обычно принимались плакать, пока какой-нибудь простак не проявлял к ним жалость и не вызволял из трудной ситуации. После этого они отворачивались от своего спасителя и перебегали к другому.

Столь простой алгоритм девичьего поведения Цицерон усвоил из общения с Мими. Мими была белокурой, она плакала, когда проваливалась по математике, к тому же у нее был мопед, который постоянно ломался. Кто был тот простак, который счищал налет с его свеч? Кто был тот простак, который научил Мими разбираться в интегралах?

Цицерон почти год носился с Мими, пока та не получила отличную оценку по алгебре и не сменила «Веспино» на «Ямаху 500». Затем она забыла о нем и даже не пригласила на свой день рождения. Последний раз он видел ее вместе с Роблесом, самым неотесанным парнем в классе, занимавшим место сзади нее на ее новом мопеде.

Цицерона огорчало отсутствие у Мими уважения к нему, он вспомнил, что в течение всего года, когда он был ее рабом, в трудных для него ситуациях она даже мизинчиком не пошевелила. А вот красивых слов было сказано предостаточно: «Цицерон, ты гений. I love you. Цицерон, какой ты „cool“»[47] …Мими была лживой, а он — набитым дураком, потому что верил ей.

Но теперь он усвоил урок и сделал собственные выводы по части девушек: они лживы, эгоистичны и расчетливы. Если они садятся рядом и просят об одолжении, лучше всего быстро унести ноги.

Похоже, нечто подобное пришло в голову Луси. Она села рядом с Цицероном и начала задавать вопросы вроде: «Как тебе нравится проводить свободное время?»

То были косвенные вопросы, к которым добавлялись уловки, чтобы расположить его к себе: «Цицерон — мегаоригинальное имя…»

Луси становилась все уверенней — видимо, она набиралась духа без присутствия публики — и долго надоедала ему, спрашивая, что написано на доске, придвигаясь к нему все ближе и ближе под предлогом, будто не понимает, что надо читать из книжки.

Цицерон чувствовал, как ее грудь касается его руки, однако решил не проявлять интереса к прелестям Луси. Подобная хитрость была ему знакома. Затем она посмотрит, как он отреагирует, точно все вышло случайно, и скажет: «Мне испортили компьютер». И если он проглотит эту приманку, то он пропал.

Пока бы он чинил компьютер Луси, она ушла бы на дискотеку с другим и, чтобы было веселей, не стала бы платить за вход.

Почему девушки никогда не платят за вход на дискотеки?

Вот еще одна несправедливость. Она причиняла Цицерону большую боль и убедила в том, что мир создан для девушек и таких чудиков, как он, чтобы последние оставались в дураках.

Ведь не все парни одинаковы. Мужской мир разделен на касты, как в Индии, а чудики — самая многочисленная и презираемая из них, почти такая же, как каста неприкасаемых в Индии — были особенно восприимчивыми, любезными и глупыми индюками.

Девушки искали их, чтобы выжать из них все, а затем бросить на кафедре информатики.

Вот какое будущее его ждало — сидеть в аудитории, забитой до отказа парнями, мыслящими нулями и единицами, состоять в команде игроков, внесенных в список самых перспективных, объяснять разные сложные штуки в Сети и исподтишка наблюдать за девицами с факультета гуманитарных наук, заигрывающими с дорожными инженерами, которые тем точно чем-то нравились.

Почему девушки избегают поступать на факультет информатики? Почему это направление их не очень-то интересует? Да потому, что любая из тех, кому могла понадобиться какая-нибудь компьютерная программа, знала, что достаточно позвонить по мобильному телефону какому-нибудь из чудиков, и тот все сделает даром, ничего не попросит и не станет надоедать.

Цицерон предпочитал виртуальных девушек. Тана была честным, верным и преданным другом. Она не была плутоватой, как Мими, Анхела или Луси. Если надо было свернуть шею дракону, приготовить манну небесную своему товарищу или отравить орка,[48] она это сделает, и точка. Постойте, только пусть она глупо не потешается, как та блондинка над бредовым моментом, запечатленным на фотографии во время его катания на «Дракон Хане».

Уже прошло больше суток после той встречи, и хотя Цицерон сильно ломал голову, пытаясь вникнуть в сущность интриги, но он так и не понял ни единого слова из ее рассказа о недоразумении, ее мнимом парне и предполагаемом согласии с предполагаемым незнанием.

Цицерон также не понял, почему после того, как блондинка заявила, будто они деловые партнеры и плывут в одной лодке, она разозлилась на него за то, что он заставил ее расписаться в аэропорту, а затем с презрением швырнула ему через окно один евро.

Несмотря на это, ему пришлось признать, что ей было не отказать в находчивости. Она застала его врасплох, признавшись, что не умеет ориентироваться на местности, что одинаково хорошо пользуется обеими руками, правда, их не различает, что лишилась подруги, потому что ударила ту в лицо ракеткой.

Это его взволновало. Цицерон не был полным идиотом, но впечатлился так, что по его телу забегали мурашки. В то мгновение ему показалось, что это искреннее, чуть ли не интимное признание — первое признание, какое он услышал от девушки за всю свою жизнь.

Цицерон едва не угодил в расставленные блондинкой сети, но вовремя почувствовал, что именно этого она и жаждет — убедить его в том, что они духовно близки, расположить его к себе, чтобы он посочувствовал ей, а затем… бац — нанести ему удар в спину.

И она это сделала при первом удобном случае, оскорбив Цицерона перед другими девушками. Все они одинаковы! Хотя… ее монолог в парке о пикси и неудачная попытка вымолить заклинание, наделяющее ее способностями к языкам, ему понравились.

Однако все это было спектаклем, довольно нелепым, но все же спектаклем. Анхеле следовало лучше играть в эпизодах, он замечал ее притворство. Она лицемерна.

Все девушки всегда играли.

Мими все время думала, что он смотрит на нее (у нее глаза на затылке?), и шла неторопливо, вихляя задом и оборачиваясь через каждые три шага.

Цицерон понял, что блондинка знала, кто прячется под клумбой, и устроила для него спектакль, а он, глупый, все это проглотил и дал себя обмануть. Это произошло не случайно, это просто не могло быть случайностью. Анхела — сообразительная особа, видно, она нащупала слабое место Цицерона и пришла к выводу, что его удастся поразить, отколов номер с волшебными существами.

Решено: он навсегда выбросит ее из головы. Он не может проявить слабость. Он отомстит им всем за насмешки, превратившись в одну из них. В ближайшей земной жизни он не питал бы надежд родиться девушкой.

Цицерон уже стал ею.

Ее будут звать Нур, она будет симпатичной, смешной, болтливой, плаксивой и лживой. Она близко подружится с Таной и начнет расспрашивать ее о Раэйне, чтобы изменить ее мнение о нем. Она будет общаться с самим Раэйном, чтобы узнать, кто скрывается за клавиатурой, а затем сблизится с Херхесом, прибегнув к женским чарам, и шепнет тому на ухо, что Раэйн — подстава.

Наконец-то. Он снова в своем лесу. Полуденный зной располагает к сиесте. Никто не проснулся? Нет, проснулся. Кто-то идет.

Это прелестная Тана с черными кошачьими глазами, в голубой тунике с ровными складками.

Тана подходит к ней с распростертыми объятиями.

— Пришло время пополнить группу новой девушкой. Добро пожаловать, Нур.

— Спасибо, Тана. Ты ведь Тана, правда? Это самое красивое имя.

У нее здорово получается. Тана приняла ее в новом облике, не задавая никаких вопросов. А он с головы до ног чувствует себя настоящей девчонкой. Правда, он по глупости выпалил, что у нее самое красивое имя. Как же легко быть девчонкой! Достаточно с абсолютной убежденностью говорить глупости, быть обходительной с человеком в его присутствии и поносить его за спиной.

— Нур тоже звучит оригинально, — тут же ответила Тана.

Цицерон подумал, что настала пора проявить скромность, что это тоже нравится девушкам, разумеется, за счет других девушек…

— Однако у меня лишь первый уровень.

— Не волнуйся, я могу тебе помочь дойти до двенадцатого.

Тана действительно фантастическая девушка. Она даже похожа на парня. Придется воздать ей за ее щедрость.

Нур/Цицерон подпрыгнула и выпустила стрелу в сокола, пролетавшего над их головами. Стрела попала точно в цель, и сокол упал рядом.

— Какая ты меткая!!! — поздравила ее Тана.

Нур пожала плечами, подняла сокола, выдернула из него волшебное перо и подарила его Тане.

— Держи.

— Я не могу принять его.

— Конечно, можешь. Я пристрелила сокола ради тебя.

— Ты хочешь сказать, что сделала это намеренно? — спросила Тана и раскрыла рот от удивления.

Ей никак не хотелось, чтобы Тана подумала, будто она рисуется перед ней.

— В прежней жизни я много тренировалась.

Тана радостно протянула руку и нежно погладила шелковистое перо.

— Я обожаю соколиные перья.

Нур не призналась ей, что всегда хотела подарить ей перо, ибо Цицерон этого стыдился.

Тана понюхала перо, хотя оно ничем не пахло, и восхитилась его семью цветами, менявшими оттенки в зависимости от того, под каким углом на них падал свет. Затем она показала свои волшебные способности, превратив листья дуба в листья ивы. Тана вплела один лист в волосы и, очень довольная, спрятала перо в охотничью сумку.

— Ты будешь участвовать в нашем набеге? Сегодня вечером в девять.

Нур сделала вид, будто раздумывает.

— Я слышала об одном эльфе-охотнике, который быстро добился высокого положения. Его зовут Раэйн.

Тана улыбнулась.

— Ты явилась познакомиться с ним?

— Нет, нет, ни в коем случае! Меня он совсем не интересует.

Тана подмигнула ей одним глазом.

— Он тоже придет.

— Вот как? — Нур притворилась немного смущенной.

— Он очень ловко стреляет из лука, — добавила Тана.

Нур натянула лук и поразила стрелой пчелу. Потом наклонилась, очень осторожно подняла пчелу, выпив чуточку меда, чтобы подкрепить силы, и предложила мед Тане.

— Раэйн тоже может поразить пчелу?

Тана с восторгом взяла яство, сделала глоток и зарядила свои волшебные силы. Затем вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Может, ты собираешься сразиться с ним? Ты очень воинственная!

Цицерон чувствовал, что излишне торопится. Девушки не сразу начинают шутить и вызывать на единоборство. Девушки действуют более рассудительно. Сначала они наблюдают, лишь потом действуют.

— Нет, я только хочу больше узнать о нем.

— Он хороший друг.

— Я тоже так думаю.

— Смотри, вот он идет.

И действительно, Раэйн, его дорогое второе «я», появился на экране.

Но кому же принадлежит его душа? Кто тот неизвестный, кто произносит за него слова и передвигает ноги?

Для Цицерона увидеть свое прежнее «я» было все равно, что перетерпеть неприкрытое оскорбление.

Тана пошла ему навстречу, а Цицерон как раз в мгновение, когда можно было бы преодолеть все затруднения, приуныл.

Ей следует подойти к Раэйну, продемонстрировать свои чары и выпытать его тайну. Таков был его первоначальный план, но Цицерон не был уверен, что сможет осуществить его. Как девушки завязывают знакомства?

У него в животе тревожно заурчало, затем вдруг появилась боль. Цицерону показалось, что внутри его сидит тигр, рычит и скребет лапами. Он умирал с голоду.

Цицерон жестом предупредил Тану, что возникли трудности, попрощался с ней коротким и уклончивым «до скорой встречи» и отключил Интернет.

— Уф, — выдохнул Цицерон, ерзая на стуле в Интернет-кафе. Он потерял спокойствие и выбился из сил, точно гулял не по виртуальному пространству, а поднимался на вершину горы.

«Дело не в трусости, — уверял он себя, когда потратил первый евро, — все дело в приоритетах. Сначала желудок, затем можно будет снова подключиться к Интернету».

Цицерон должен был чувствовать себя довольным: он стал другом Таны, ведь та ни на мгновение не усомнилась в подлинности Нур, придуманного им персонажа. Сегодня вечером в девять они совершат набег, поэтому Цицерон обязательно должен войти в Интернет, сохранив необходимые для этого два евро.

Он вышел на улицу, зашел в паб и прямиком направился к бару, а поскольку для него не было хуже пытки, чем говорить по-английски, он показал пальцем (который всегда действовал безотказно) на бутерброд с беконом.

Откусив кусок, юноша почувствовал жажду и подумал, что нет смысла жадничать и страдать. В уме он подсчитал, что если потратит один евро на бутерброд и второй на напиток, у него еще останется один, которого хватит, чтобы играть весь вечер.

Цицерон не был жадным, денег ему вполне хватит на один час набега. Неожиданность его поджидала, когда пришло время расплачиваться.

— Three twenty.[49]

Нет, это невозможно, он плохо расслышал. Эта жалкая трапеза не могла стоить три евро и двадцать центов — больше, чем у него было. Он не может потратить свой капитал на бутерброд с напитком и лишиться возможности подключиться к Интернету. Это невозможно, невозможно…

Толстый, лысый и усатый официант взглянул на него косо, точно предупреждая, что клиентов, которые не платят, он наказывает палками.

Цицерон вывернул перед ним карманы, чтобы показать, что беден и ничего не прячет. Покраснев от стыда, он начал считать монеты у стойки.

— One, two, three.[50]

А потом состроил физиономию воспитанного ребенка, пожал плечами и в оправдание своего тяжелого положения коротко изрек:

— I’m a student.[51]

Но не добавил, что еще он чудик, неудачник, зол и недоволен. Именно так он себя чувствовал.

Непринужденность устных заявлений должна была упростить сложные превратности его человеческой жизни. В глазах злого официанта Цицерон был лишь студентом без единого евро в кармане. В действительности он снова стал марионеткой в руках Анхелы. Придется снова просить у нее взаймы.

Блондинистая девица и унижение — вот его судьба.

Марина

Казалось, что последний урок никогда не закончится. Оставалось лишь поглядывать на часы и вздыхать, ожидая, когда пробьет three o’clock.[52] Тогда уроки завершатся, и можно будет делать ноги. Плохо, что она не знает, сколько времени уйдет на то, чтобы добраться до Башни. Марина также не знала, какая дорога самая короткая и как быстрее всего туда попасть. Честно говоря, у нее не было ни малейшего понятия, где именно находится место ее свидания.

Пока учащиеся делали упражнения и отвечали на вопросы (почему на уроках английского все время задают вопросы?), она никак не могла решить — поехать на автобусе или пойти пешком? Марина нисколько не сомневалась, что все равно заблудится, как бы ни поступила. Иногда у нее возникали предчувствия, и чем они были пессимистичнее, тем скорее осуществлялись.

Она решила спросить у Луси, однако между ними сидела Антавиана, лишавшая обеих визуального контакта. Казалось, что она это сделала нарочно: если Марина наклоняла голову, Антавиана делала то же самое; если она опускалась ниже по спинке стула, Антавиана подражала ей; если она поворачивалась направо или налево, маленькая дрянь следовала ее примеру. Может, она ревновала?

Так оно и было. Как ни трогательно, но так оно и было. После всех своих проделок, Антавиана завидовала, что между Мариной и Луси зарождается доверие, и захотела снова завоевать расположение Марины.

— Хочешь, дам тебе свою ручку? — любезно предложила она.

— У меня уже есть ручка, спасибо, — сухо ответила Марина.

— Твоя ручка — супер, моя просто хорошая. Возьми, попробуй, как она пишет.

— Нет.

— Буквы у тебя выйдут лучше.

Другими словами, она давала понять, что Марина плохо пишет.

— Буквы у меня всегда выходят скверно, я так пишу, и если тебе не нравится, просто отвяжись.

Антавиана побледнела, однако не перешла в наступление, наоборот, сделалась податливой, как перчатка.

— В твоем почерке угадывается выдающаяся личность.

— Не старайся, ты не подлижешься ко мне, даже если захочешь, — смело ответила Марина, поскольку бывшая вредина не защищалась.

Антавиана захныкала.

— Я просто хочу быть твоей подругой.

Похоже, она говорила искренне. У Антавианы блестели глаза и дрожал голос. Марина была бы рада отомстить за все унижения, которые вынесла по вине коротышки, но она хорошо знала, что обязана той жизнью и что Антавиана заступилась за нее перед миссис Хиггинс. К тому же, совсем не стоило смеяться над чужой слабостью.

Анхела никогда бы так не поступила. Анхела была доброй.

— Ладно, не плачь, мы подруги.

— Правда?

Марине не хотелось много врать, Анхела ведь не любила обманывать.

— Если ты перестанешь водить меня за нос.

Антавиана распахнула перед ней свое маленькое сердечко.

— Я могу помочь тебе, только попроси. Учить тебя английскому, подарить тебе ручку, объяснить, где находятся музеи Дублина, мосты, башня…

— Башня! — воскликнула Марина, не давая ей продолжить.

— Хочешь взглянуть на Башню?

— Конечно, с большим удовольствием.

— Можем сделать это завтра.

— Нет, сегодня.

— Хорошо. Я тебя провожу.

— Нет, нет, я хочу пойти одна.

Антавиана погрустнела, и Марина решила исправить свой промах:

— Нет, право, к тебе это не имеет никакого отношения. Я бы с удовольствием пошла с тобой, но сегодня вечером я хочу побыть одна.

— Разве я не твоя подруга?

— Да, но это совсем другое. Ты объяснишь, как туда добраться?

Антавиана взяла карту, водила по ней пальцем и заговорила певучим голосом:

— Как выйдешь из школы, пойдешь по этой street[53] налево, у второго road[54] свернешь направо и попадешь на Clare Street.[55] Там найдешь станцию, которая называется «Пиерс». Тебе придется ехать на поезде до Сендикоува, а после того как выйдешь из вагона, спросишь Башню Мартелло.

— Башня Мартелло? — Марина записала это название на смятой бумажке, чувствуя себя полной невеждой, поскольку не ведала, что самая знаменитая башня Дублина называется Мартелло, и не представляла, почему ей дали такое имя.

Уже из-за того, что Антавиана это знала, а она нет, можно было вскрыть себе вены.

— Эта башня находится там?

— Да.

Марина улыбнулась. Как просто! Она чуть не расцеловала коротышку. Бедняжка. Возможно, из нее получится хорошая подруга, однако Марине не хотелось опаздывать.

Как только прозвенел звонок, она бросилась из школы сломя голову, не попрощавшись ни с Луси, ни с остальными.

Марина выбежала из ворот и понеслась вниз по улице. Она бежала как человек, в душу которого вселился дьявол, и, свернув за угол, врезалась в Цицерона и упала.

— Анхела! — раздался ликующий голос, который выражал радость, но не скрывал дополнительного смысла вроде «вот это неожиданная удача, я ведь тебя искал».

Однако чудик был Марине совершенно безразличен, он ее нисколько не интересовал.

Девушка встала, не обращая на него внимания, и подумала, не вооружен ли он радаром, способным определять ее местоположение, потом стряхнула пыль и снова бросилась бежать со всех ног.

— Подожди! Остановись на минутку! — Цицерон попытался задержать ее.

— Если тебе нужны конспекты, спроси их у Луси. Мне некогда.

— Нет, нет, подожди!!!

Цицерон бросился за Мариной в сторону станции.

— Ты не видишь, что я очень спешу?

— Речь идет лишь об одолжении. Мне нужны еще деньги.

— Опять деньги? Ты спустил четыре евро, которые я дала тебе сегодня?

— Ну, ну, не сердись на меня! Ты знаешь, сколько стоит бутерброд с беконом?

— Знать не хочу, надо было остаться в школе и поесть.

— Три евро и еще двадцать центов. У меня украли три евро, к тому же бекон подгорел.

— Я должна успеть на поезд. Прощай.

— Я с тобой.

— Исчезни.

— Я провожу тебя.

— Ты глухой?

Ему было все равно, пусть Марина кричит до хрипоты.

Чудик почти пал духом. Он пристроился за ней точно тень и не отставал, пока она как сумасшедшая бежала до Клэр-стрит.

Марина перепутала левую сторону с правой, два раза возвращалась назад, и когда прибыла на станцию и взглянула на расписание поездов, идущих к Сендикоуву, убедилась, что один поезд только что ушел, а до следующего надо ждать не менее получаса.

— Это из-за тебя!!! — завопила Марина на Цицерона, возмущенная своей неудачей, и швырнула папку с бумагами на землю. Прежде так она хотела поступить со сковородой, на которой утром жарила растекшиеся яйца.

Бросание папки на землю доставило ей неописуемое удовольствие, особенно если бы та развалилась на части, чего не произошло.

К удивлению Марины, чудик поднял папку, вытер ее рукавом и протянул ей.

— Ты уронила.

Марина от злости снова возмущенно швырнула ее на землю, но на этот раз чудик только плечами пожал.

— Если тебе нравится, когда она валяется на земле, пусть так и будет.

Марина, немного устыдившись, взяла папку и заняла очередь в кассу, чтобы купить билеты. Цицерон встал рядом с ней и в течение пяти минут не вымолвил ни слова.

Марина не могла вынести этого, она терпеть не могла тишины. Поэтому она решила заговорить первой. Хотя для нее это было равносильно унижению.

— Ты там бывал?

— Где?

— В Башне.

— В какой башне?

— В Башне замка.

— Как же я мог в ней быть, если это мой первый визит в Дублин?

— Вот как! Значит, ты здесь впервые?

— Вот именно. Меня заставили приехать сюда.

— Ну и ну!

— А ты ведь приезжаешь сюда уже несколько лет, правда?

Марина откашлялась.

— Да-да.

— Тогда ты должна знать.

— Что?

— По Башню замка.

— Да, конечно.

— И поэтому ты решила, что лучше посетить Башню Мартелло.

Марина прислушалась к тому, что слышала, попыталась, как могла, разобраться в этой информации, а затем простодушно спросила:

— Как ты сказал?

Цицерон был любезен или насторожен — смотря с какой стороны на это взглянуть. В любом случае, ему не хотелось ссориться, чтобы скорей получить у блондинки свои деньги.

— Значит, ты бы хотела съездить взглянуть на Башню Мартелло, которая находится очень далеко, потому что в Дублине ты, должно быть, все уже видела?

Марина рискнула спросить, заведомо зная, что совершает ошибку:

— Очень далеко?

— В часе езды отсюда. Сендикоув — маленькая деревушка на берегу моря.

— Значит, есть две башни!

На этот раз Цицерон искренне удивился.

— Их много.

— Как это — много?

— На церквях есть башни, у замков есть башни…

— А Башня Мартелло чья?

— Джойса.

— Джойса?

— Это немного свихнувшийся писатель, сочинивший книгу, которую никто не читал, но все делают вид, будто читали. У нее такое название, как «Одиссея — Улисс».

Марина почти отключилась.

— Значит, Башня Мартелло — это не Башня замка?

— Нет. Башня замка находится в центре Дублина, там, где англичане пытали членов ИРА.

Марина хотела свернуть шею коротышке, которая ей так подло запудрила мозги. Ей повезло, что она пропустила поезд.

— И что я здесь делаю?

— А я откуда знаю?

Марина не знала, что делать — снова бросить папку на землю или заплакать. Она выбрала третий, более практичный путь.

— Ты знаешь, как туда добраться?

— Куда?

— В замок.

— Один евро.

Марина не стала торговаться даже на цент.

— Получай.

По глазам Цицерона она заметила, что тот сожалеет, что не попросил больше.

В дороге им было весело. Чудика особенно интересовали ее «волшебные» контакты, но он не знал, как выпытать ее тайны.

— Значит… ты общаешься с этими существами… ладно… с волшебными существами.

Марина понимала, что ничего не добьется, если станет все отрицать, а если признается, то, возможно, обретет больший вес в глазах чудика.

— Откуда ты это знаешь?

— Я слышал, как ты с ними разговаривала. Так ты общаешься с ними или нет?

Марина тут же вспомнила, что предыдущей ночью в парке, когда она разговаривала с Лилиан, Цицерон появился из-за скрытой в темноте клумбы.

— Иногда.

— Вот как. У тебя есть ментор?

Это словечко ошеломило Марину.

— Кто-кто?

— Я хотел сказать посредник, наставник — некто, помогающий тебе проникнуть в их мир. Тот, кого можно легко найти.

— Да, одна фея.

— И какая она?

— Размером с мой ноготь. Она Фиалковая фея и рассыпает порошок, от которого я чихаю.

— Она фея цветов!

— Вот именно.

— А… ты знакома с пикси?

— Скажем так, я их терплю.

— Пикси надоедливы, правда? И их шутки часто бывают жестокими.

Вдруг Марина насторожилась.

— Ты что, принимаешь меня за сумасшедшую?

Глаза Цицерона сделались большими как дыни.

— Нет, нет, ты мне кажешься гениальной!

— Ну… это… слишком! Вчера вечером… со мной случилось одно приключение.

У Цицерона заблестели глаза, ему не терпелось узнать о том, что произошло.

— Итальянцы, живущие в том же доме, что и я, похитили меня и хотели отдать в руки всадника в капюшоне, который уже ждал, стоя рядом с белым конем. Все было подстроено, меня осталось только связать и увезти куда-то.

— Ты видела его лицо?

— Чье? Коня?

— Всадника.

— Он был белокурым и высоким, скорее всего это была женщина, потому что волосы доходили ей до бедер.

— Что ты ощущала? Она тебя притягивала или отталкивала?

Марина вспомнила смутное ощущение, будто ее притягивает невидимая рука.

— Сначала я чуть не умерла от страха, затем меня гипнотизировали. Не появись тогда Антавиана, они бы увезли меня с собой.

Цицерон откашлялся.

— Просто так и увезли бы?

— Скорее всего, вместе с фонарем.

— В каком смысле?

— Они воспользовались фонарем, чтобы заколдовать меня.

— Вот как! Там был еще фонарь!

— Да, там был фонарь, а я все время смотрела на него.

— Больше так не делай, — серьезно предостерег ее Цицерон.

Марина пришла в восторг. Чудик напоминал волшебную энциклопедию и убедил ее в том, что лучше будет рассказать ему о своих странных злоключениях.

— А сегодня утром они напали на меня.

— Как именно?

Марина собиралась перечислить жестокости, которые ей пришлось вытерпеть, но ей все это показалось немного смешным. Во всяком случае, она нашла фразу, которая точно выразила смысл того, что с ней случилось.

— Они чуть не свели меня с ума!

— У пикси такая работа.

— Послушай, откуда ты все это знаешь?

— Я путешествую в Сети, читаю, изучаю…

— Вот как! В таком случае ты, наверное, знаешь, кто такие Туата Де Дананн.

Цицерон настроил мозги на нужную волну и тут же ответил:

— Кажется, это ирландские божества, главные действующие лица знаменитых битв.

— А что ты знаешь об их конном выезде?

Цицерон признался, что впервые об этом слышит.

— Но я могу узнать.

— Тогда узнай, меня это очень интересует, — искренне призналась Марина.

Слово «очень» обнаружило большой неподдельный интерес, который Марина подчеркнула, сделав на нем ударение. Сейчас она доверяла только Цицерону, к тому же он единственный не смеялся над ней, объясняя все случившиеся с ней странности.

— Ладно.

Они подошли к замку в четыре часа двадцать минут и увидели, как маленькая Антавиана что-то беззастенчиво рассказывает удивленному Патрику. Тот ничего не понимал, хлопал глазами, слушая эту прожженную интриганку, которая явно казалась ему большой лгуньей.

Марина сразу догадалась, что перепутала Башню Мартелло с Башней замка не случайно.

Антавиана, как волк из сказки «Красная Шапочка», видно, прочла ее SMS и, будучи хитрой, как все волки, заставила Марину идти к своей цели по самой длинной дороге.

Антавиана отправила ее туда, где Джойс потерял шапку, чтобы самой в это время встретиться с Патриком.

Мозг Марины заработал со сверхзвуковой скоростью и быстро составил отчаянный план, который мог погубить предательницу.

— Получишь десять евро, если поможешь мне отделаться от нее, — Марина указала пальцем на коротышку, доставая из бумажника соблазнительное вознаграждение.

У Цицерона сделались большие, как у филина, глаза, он тут же протянул руку, однако Марина оказалась сообразительнее.

— Не сейчас. Тебе придется их заработать!

Цицерон, хотя искренне восхищался контактами Марины с волшебными существами, оказался лишенным щепетильности и продавался за деньги, ведь их у него не было столько, сколько ему хотелось бы.

— Мне бросить ее в реку?

— Только так, чтобы это выглядело случайностью…

Цицерон прикинулся бывалым профессионалом. Внимательно разглядывая свою будущую жертву, он обратил внимание на нарочито искреннюю улыбку Антавианы, а также на ее неестественные жесты, которые сопровождались звоном ее браслетов и блеском дешевых колец. Затем он стал наблюдать за Патриком, который настороженно озирался по сторонам, думая, как сбежать.

Цицерону вся эта диспозиция показалась оскорбительной, и он задал Марине вопрос на миллион евро:

— Тебе нужно, чтобы я увел Антавиану, после чего ты сможешь развлекаться с этим типом?

Слово «этим» он произнес с таким презрением, что Марина решила не отвечать. Вопрос показался ей пошлым.

Она ответила не хуже крестного отца мафии:

— Я плачу за то, чтобы ты делал свое дело, а не за то, чтобы отвечать на твои нелепые вопросы!

Цицерон подумал раз, потом два раза и перешел в наступление.

Он отошел в сторону, засунув руки в карманы и насвистывая какую-то мелодию, притворяясь, что попал на это место исключительно по случайному стечению обстоятельств.

И у него это получилось. Жалкий комедиант! Любой поверил бы в его лживое сострадание, которое иногда казалось искренним. Однако все его действия были продиктованы чистой любовью к наживе и пороку!

Цицерон был настоящим актером. Он изумился их неожиданной встрече, сердечно поздоровался с Патриком, завел разговор с Антавианой, изобразив на лице ложное недоумение, которое имело все шансы сойти за подлинное.

Марина спряталась за группой японских туристов и прекрасно убедилась, что в искренность поступков Цицерона никак нельзя не верить.

Через пять минут Антавиана, распрощавшись с Патриком взмахом руки и виноватой ужимкой, последовала за Цицероном, даже не моргнув глазом, точно ручная собачонка.

Цицерону удалось увести ее.

Марина поняла, что стала хозяйкой положения, что настал ее час, и что Патрик, ее обожаемый Патрик, в ее власти.

Он был столь восхитительно красив, что Марина с нескрываемой радостью бросилась в его объятия. В действительности у нее не было иного выхода, поскольку вести разговор, то есть то, что по-английски называется «speak»,[56] она была не способна.

Цицерон

Он делал это за деньги и без большой охоты. Но больше всего его раздражало то, что он делал это с отвращением. И хотя ему удалось найти приемлемый выход из неприятной ситуации, он никак не мог понять, почему некая крашеная девица собирается целоваться взасос с каким-то ирландцем под два метра ростом и ради этого готова даже расстаться с несколькими евро, только бы отделаться от назойливой коротышки.

Он не мог утверждать, что его использовали, поскольку за эту работу ему платили. Что же он тогда думал о себе? Считал себя презренным? Жалким? Никчемным? Да, именно таким он и считал себя. И склонялся к тому, что вполне достоин всех этих малоприятных определений. Цицерон — никчемный, презренный и жалкий, в каком бы порядке это ни перечислять.

Он чувствовал себя чем-то вроде наемника, который убивает за плату, или альфонса на содержании у женщины. Он точно не знал, что именно его огорчало, но это явно относилось к самоуважению. Цицерон был в этом настолько уверен, что, осознавая свое непристойное поведение и останавливаясь у каждого светофора, удивлялся, почему ирландцы не смотрят на него с возмущением, не показывают на него пальцем, говоря: «Смотри, смотри, вот испанец без принципов!»

— Это очень далеко? — спросила коротконогая Антавиана.

— Для тебя — да, с такими ногами туда так просто не добраться!

Цицерон удивился собственной жестокости. Подобное заявление лишь подтверждало, что он тревожится за Анхелу и мстит Антавиане. Но если честно, эта коротышка, какой бы неприятной она ни была, никак не виновата в его растрепанных чувствах.

— Раз так, поедем автобусом, — предложила Антавиана.

Ее способность стойко переносить оскорбления и прагматично подходить к жизненным проблемам изумляла. Антавиана всегда успевала занять свободное место соседа, стоило тому встать.

Браслеты, сверкавшие на ее руках, были взяты напрокат у Луси, а рядом с ней шел парень Анхелы. Антавиана была прирожденной захватчицей, она присваивала вещи ради удовольствия прирожденного хищника. Все, что Антавиане не принадлежало, казалось ей соблазнительным, но стоило ей хоть чем-нибудь завладеть, как она теряла к этому интерес. Стало быть, небольшая хитрость, которую Цицерон придумал, чтобы вынудить ее пойти с ним и оставить Патрика с Анхелой наедине, была вполне оправдана.

Цицерон всего лишь притворился, что их встреча случайна, а потом невзначай заметил, что ищет Анхелу, чтобы рассказать той о рекламном объявлении, прозвучавшем сегодня в одном из крупных универмагов. Там якобы просили откликнуться фотогеничных испанских девушек.

Стоит ли говорить, что у Антавианы сделались большие глаза, и она вызвалась предложить собственную особу, сославшись на то, что Анхела находится в Башне Мартелло и вернется только поздно вечером.

Цицерон оказался сообразительным и согласился не сразу.

— Но ты ведь разговариваешь с Патриком и не можешь оставить его вот так, сразу.

— Еще как могу! Он все равно ничего не поймет!

Антавиана не стала долго раздумывать. Это чрезвычайно жадное существо распрощалось с Патриком, сказав тому «Ьуе-Ьуе», взяв у него номер телефона и угрожающим тоном обещав позвонить.

После этого принялась сплетничать с Цицероном — в этом виде «спорта» девушки никогда не перестают упражняться.

— Анхела очень странная, правда?

— Не знаю.

— Я не связываюсь с ней, так как знаю, что вы дружите, но мне хотелось бы, чтобы ты ее бросил. Она же собиралась бросить тебя ради Патрика!

И хотя Цицерон все продумал, Антавиане удалось вывести его из себя.

— Я не дружу с Анхелой! — слишком рьяно стал защищаться он.

— Тем лучше. Она притворщица и настоящая хищница. Вчера мне показалось, что Анхела разговаривает сама с собой, я прислушалась — она говорила о пикси и заклинаниях.

Цицерон сделал вид, что ему это интересно.

— Вот как? И что же она говорила?

— Она говорила о пытках: как вырывать ногти, выдавливать глаза, рвать тело на кусочки… она говорила, что ей страшно оставаться в доме миссис Хиггинс, потому что там обитают пикси.

— А что было потом?

— Я спасла Анхелу из страшной переделки. Итальянцы, которые живут у миссис Хиггинс, увели Анхелу в лес, а потом она принялась твердить, что там видела всадника, который поджидал ее. Она была права, и я не стала разубеждать ее, поскольку сама это видела.

Цицерон насторожился.

— Ты правда кого-то видела?

— Конечно. Это была придворная дама Даойне Сиде на белом коне.

Значит, Анхела не соврала ему. Не оставалось никаких сомнений, что блондинка не лукавила, задавая ему вопросы, а ее интерес к Туата Де Дананн действительно возник не без причин.

Ну что же, Цицерон ей поможет. Теперь он уже не думал, что его используют.

Цицерон чувствовал, что его посвятили в тайну. Наконец-то его вовлекли в чужие дела и сделали соучастником! К тому же, его увлекала сама тема. Конный выезд Туата Де Дананн…

Пожалуй, Анхела гораздо занятнее, чем показалась на первый взгляд. Да и действительность не такая пресная и предсказуемая, как он думал.

Однако Цицерон не мог поделиться своими мыслями с Антавианой, поэтому просто поторопил ее.

— Идем быстрее, а то опоздаем.

Антавиана наивно вручила ему свою маленькую судьбу, ни на мгновение не предположив, что стала жертвой хитрости. Как и все обманщики, она считала хитрость собственным фирменным блюдом.

— Как назывался тот магазин? — спросила она, тяжело дыша, после преодоления особенно трудного и изнурительного отрезка пути в самом центре Дублина.

Цицерон не знал, что ответить. Он уже с час таскал ее по многолюдной Графтон-стрит, забитой магазинами и прохожими. Надо было немедленно что-то придумать. Сейчас он сочинит название, притворится смущенным, все равно никто ничего не узнает, и… делу конец.

— «Браун Томас».

Название вызвало у него восторг. Оно даже ему показалось настоящим.

Цицерон мог бы с таким же успехом произнести «Бифштекс» или «Ростбиф», что было ему более знакомо, но он невольно произнес «Браун Томас». Это был крайне неудачный ход, поскольку у Антавианы, когда она услышала это название, загорелись глаза.

Она воскликнула:

— Да он же рядом! — и показала на самый дорогой и довольно многолюдный универмаг, который находился в каких-то десяти метрах позади них.

Цицерон был потрясен. Его оперативная память сыграла с ним злую шутку. Он запомнил это название на бессознательном уровне, проходя мимо, и повторил его после, точно попугай.

Он влип, пути назад не было.

Антавиана подпрыгнула от радости и стала хлопать в ладоши. Было приятно смотреть на нее, она напоминала прелестную веселую девочку, которая в сочельник с нетерпением ждет момента, когда сможет развернуть свои подарки.

Но Цицерон отлично знал, что за этой невинной наружностью скрывается извращенный и расчетливый ум, возможно, детский, однако чреватый серьезными опасностями.

— Быстрей. Идем, пока нас не опередили, — заторопилась Антавиана, загоревшись желанием показать себя и побороться за свое место среди фотогеничных испанок когтями, зубами и чем придется.

Цицерон оцепенел. Как теперь пристойно выпутаться из положения, причиной которого стала его неудачная ложь? Как сказать этой хищнице, что все это уловка, чтобы разлучить ее с Патриком? К счастью, игра, которой Цицерон посвящал десять часов в день, а родители считали, что она высушивает у него мозги, приучила его быстро находить решения.

— Постой. Мне надо поговорить с управляющим. Жди меня здесь.

Цицерон взбежал по лестнице и оставил маленькую Антавиану в царстве потребления, расположенном на нижних этажах. Далее Цицерон заперся в мужском туалете и, сидя на унитазе, раздумывал минут десять, в течение которых ему раз тридцать пришлось повторять, что туалет занят, чему никто, естественно, не верил.

Спустившись вниз, он сделал мрачное лицо и принял суровый вид. Ему казалось, что плохую новость лучше всего сообщать, когда от тебя веет пессимизмом.

Однако Цицерон долго искал глазами, но Антавианы нигде не заметил…

Куда, черт подери, могла запропаститься эта девчонка? Ему стоило немалых трудов найти ее.

Антавиана, как и все неразвитые дети, преждевременно радовалась победе. Цицерон застал ее у зеркала, увешанную стеклянными бусами самого безвкусного вида.

— Тебе нравится? Не сомневаюсь, что мне их подарят за предстоящую работу. К тому же я хотела бы в них позировать.

Антавиану лучше было остановить, пока она не переоделась в мексиканку и не стала выклянчивать слона.

— Возникла одна загвоздка.

Антавиана даже слушать не захотела.

— Что мне предстоит рекламировать? Духи? Макияж? Драгоценности?

Цицерон никогда не переставал удивляться тщеславию девушек. Антавиана могла рекламировать лишь школьные ранцы и детские пижамы, но ее самомнение было столь большим, что она представляла себя на метр выше и на десять лет старше. Лучше всего было сразу осадить ее.

— Ты ничего не сможешь рекламировать.

— Как это так?

— Мы пришли слишком поздно.

— Но мы ведь бежали.

Но у Цицерона уже был готов ответ.

— О рекламе я узнал в середине дня, а фотограф два часа как ушел.

— Куда?

Хотя это был глупый вопрос, Цицерон бодро ответил на него.

— Домой к своей бабушке.

— Зачем?

Он решил приправить свой ответ каплей драматизма.

— Затем, что она умирает.

У Цицерона были ответы на все вопросы Антавианы, но та знала, как решать проблемы.

— Тогда вернемся сюда завтра, к тому времени она, наверное, уже умрет.

Цицерон мог бы ответить, что тогда начнется похоронная процессия, однако дело с бабушкой могло принять непредсказуемый оборот, и он остановился на конкретном варианте.

— До того как он ушел, его попросили сфотографировать другую девушку.

После этих слов Антавиана пришла в ярость.

— Кого?

Если бы эта ДРУГАЯ существовала, то затрепетала бы, когда до нее посредством телепатии дошла бы ненависть, источаемая Антавианой.

— Просто девушку, которая проходила мимо.

— И как ее зовут?

— Пепи.

— Только Пепи? А фамилии у нее нет?

— Я тебе не скажу, потому что ты можешь найти эту девушку и разбить ей лицо!

Антавиана решила держать себя в руках, но из этого у нее ничего не получилось, было видно, что она вне себя от гнева.

— Какая-то неведомая Пепи разбила мне жизнь! Эта негодяйка опередила меня, но это место мое, мое!

Антавиана была готова пойти на любой незаконный захват. Ее нежелание уступать Анхеле стул было сущим пустяком. Сейчас она мнила себя титулованной работницей рекламы с незапамятных времен.

— Ты знаешь, какой удар мне нанесли? Моя жизнь могла бы измениться, я могла бы стать знаменитой, мой портрет мог бы появиться в журналах о сексе, я могла бы сниматься в Голливуде, а теперь что мне делать? — она с тоской указала на бусы, которые держала в руках.

После такого неожиданно убедительного монолога Цицерону ничего не оставалось, как утешить ее.

— Тебе подвернутся другие возможности.

— Нет, никогда больше мне не подвернется такой возможности, как эта!

«Об этом еще можно поспорить, — подумал Цицерон, — ведь никто еще не делал ей столь нелепого предложения, как позировать в качестве модели для рекламы».

— Ладно, иди домой и смотри телевизор, — решительно заявил он, полагая, что и так потратил слишком много времени на эту затею.

Ему не терпелось получить свои деньги и отделаться от коротышки.

— И это все, что ты можешь сказать человеку, которого только что погубили?

Антавиана почувствовала себя главной героиней мексиканского сериала.

— Послушай, не преувеличивай!

— Я не преувеличиваю, меня стерли в порошок.

— Что ж, тогда выпей ирландского чая, и ты придешь в себя.

— Я не люблю чай.

— Тогда выпей апельсинового сока.

Антавиана, у которой подрагивала верхняя губа — точно неизвестно, от злости или от боли, — была готова разреветься.

— Мне требуется компенсация, — прошептала она.

Цицерон решил зайти с другой стороны, чтобы заткнуть ей рот. С родителями такой номер проходил.

— Мне тоже требуется компенсация. Или ты думаешь, что мне было легко? Думаешь, что я счастлив, лишив тебя надежды?

Антавиана с ним согласилась.

— Тебе ведь нравятся компьютеры, правда?

Вопрос не требовал ответа, он был очевиден.

— Вон они.

Цицерон не понял намека, иными словами, не заметил разницы между приглашением возместить проигрыш и простой информацией. И попался на удочку.

Точно автомат, Цицерон повернулся, глядя в ту сторону, куда указывал палец Антавианы, и, как зачарованный, дошел до отдела компьютерной техники.

Он чувствовал себя как во сне. Его окружали сотни компьютеров всех цветов и размеров. Портативные компьютеры оказались столь легкими, что их можно было засунуть даже в школьный ранец. Цицерон проверил это на практике, поместив в рюкзак ноутбук и вытащив его оттуда.

Увлекшись этим, он не заметил, как мелкая Антавиана набила себе карманы бижутерией. Затем наивная девочка с ангельской улыбкой подошла к нему и указала на ноутбук его мечты.

— Этот тебе нравится?

— Это заметно?

Антавиана превзошла по скорости космическую станцию «Союз». Она обернулась вокруг Земли наполовину быстрее.

— Тогда бери его, — сказала она, улыбаясь во весь рот.

И компьютер в мгновение ока оказался в рюкзаке Цицерона.

— Что ты делаешь?

Все и так было ясно. Не оставалось сомнений, что Антавиана собиралась унести компьютер, минуя кассу.

— Это надо сделать сейчас, пока нас никто не видит, — шепотом успокоила она Цицерона, указывая на дверь, у которой стояли два охранника, как раз в это мгновение занятые разговором.

— Ты с ума сошла? — воскликнул Цицерон, слишком поздно разгадав ее намерения.

— Уходим прямо сейчас.

Цицерон вытащил компьютер из своего рюкзака и отказался играть в игры этой интриганки.

— Давай, пошли отсюда!

Губы Антавианы задрожали, она начала открывать рот, точно рыба, тереть глаза и рыдать.

Для Цицерона это уже было слишком.

— Что с тобой творится?

Именно этого вопроса Антавиана ждала, ибо выпалила без запинки:

— Я совсем одна, без друзей, без надежды, в чужой стране, сейчас я переживаю самое трудное время в своей жизни, а ты… ты говоришь «пошли отсюда!»

Цицерон набрался терпения.

— А что еще я должен сказать?

— Не знаю… скажи мне «спасибо», ведь я только хочу помочь, сделать тебе приятное, я знаю, тебе нравятся компьютеры, и мне хотелось, чтобы у тебя был один такой.

— Но если нас застукают на краже компьютера, мы попадем в тюрьму.

— Я малолетка, — возразила Антавиана.

— Ты смеешься? Я нет.

— Вот именно. Поэтому посадят только тебя.

— Ты этого хочешь?

Антавиана достала платок и высморкалась. К счастью, у нее хватило ума не отвечать на этот риторический вопрос.

— Тогда я сама вынесу.

— Что ты вынесешь?

— Товар.

— Какой товар?

Антавиана показала ему свои карманы, набитые браслетами, кольцами, ожерельями и серьгами.

Цицерон почувствовал, как у него от страха подкашиваются ноги.

— Но… но… ты совсем сдурела?

— Ладно, я положу твой компьютер в свой рюкзак, — великодушно предложила маленькая воровка с улыбкой на устах.

Антавиана так и поступила, несмотря на то, что Цицерон уже два раза вытаскивал из него компьютер.

— Я не собираюсь подставлять свою шею.

— Они ничего не заметят. Разве ты не видишь, что здесь нет следящих за прилавками?

Цицерон испугался не на шутку. Лучше держаться подальше от этой сумасшедшей девицы, пока она не навлекла на него беду.

Он отправился в отдел книг и затаился там. Смотрел и читал, чтобы забыть про Антавиану, сделав вид, будто незнаком с ней, как вдруг наткнулся на обложку книги, которая тут же привлекла его внимание: «Туата Де Дананн, короли Ирландии».

— Тебе нравится? — спросила Антавиана, появившись по обыкновению в самое неподходящее время.

— Я незнаком с тобой.

— Если книга тебе нравится, я могу вынести ее.

Цицерон какое-то время раздумывал, затем вернул книгу на полку. У него не было денег.

— Я смываюсь.

Со стремительностью молнии Антавиана забрала книгу, опустила ее в свой рюкзак и встала рядом с Цицероном.

— Я с тобой.

— Не подходи ко мне!

Однако Антавиана, нагрузившись неоплаченным товаром, прилипла к нему, как банный лист, дошла до выхода, а в дверях случилось то, что и должно было случиться.

Антавиана свистнула, охранники подошли, и когда Цицерону вдруг отчаянно захотелось сбежать, эта коротышка, одну руку которой держал огромный мужчина, другой рукой предательски указала на Цицерона.

И тогда второй охранник преградил ему путь к свободе.

— Не! Не is! — закричала коротышка по-английски, что должно было означать «Он! Это он!»

На размышления Цицерону остались считанные секунды, и он избрал тактику хаоса. От притока адреналина его мозг соображал стремительно. Дорогу аресту и заточению необходимо было преградить всеобщей паникой.

Быстро вспомнив то, в чем он считал себя способным — и чему его преподаватель физкультуры бурно рукоплескал бы, — Цицерон нырнул обратно к полкам и стал ловко уходить от охранника-преследователя, стремительно совершая зигзагообразные движения.

Потом он подбежал к центральному бюро информации, сложил руки рупором и поднял ложную тревогу, закричав:

— Fire! Fire![57]

Началась неразбериха, и толпа загудела, точно пчелы в улье, на который напал медведь.

По этажу пронесся приглушенный ропот, и к голосу Цицерона присоединились другие, кричавшие «Fire! Fire!» Кто-то нажал кнопку пожарной тревоги.

Мгновенно зазвучали громоподобные сигналы, а несколько секунд спустя возник гул несущегося к выходу человеческого смерча. Это производило впечатление.

Дюжий охранник уже готовился схватить Цицерона, но людская волна вклинилась между ними, засосала, выволокла его на улицу и швырнула на землю.

Цицерон тут же вскочил и отбежал на несколько метров, опасаясь, как бы его не задавили.

Ловушка

Где Антавиана? Он стряхнул с себя ответственность за нее, точно пыль с пиджака. Юноша выбрался из магазина целым и невредимым, его мало волновала физическая сохранность маленькой предательницы. Голос этой девицы врезался ему в память, а слова упрека звучали в ушах. Хорошо было бы, если бы ее заперли в детском исправительном заведении, где с такими особами дурно обращаются. Хорошо было бы…

Вдруг, точно призрак, перед ним явилась Антавиана со спутанными волосами, в разорванной куртке и брюках. Она улыбалась.

Коротышка бросилась ему на шею и расцеловала.

— У нас получилось!!!

— Что получилось?

Антавиана открыла свой рюкзак и с гордостью показала ему трофей: ноутбук последнего поколения рядом с красивой книгой о Туата Де Дананн.

Антавиана достала компьютер и книгу и протянула их Цицерону без малейшего угрызения совести.

— Но они краденые, — возразил тот.

— Ну и что? — изумилась Антавиана.

Цицерон не мог понять ее поведения. А что, если она психически больна?

Вот именно! Антавиана была лишена нравственности и этических сдержек, потому что была больна! Может, она страдала чем-то вроде паранойи или, возможно… была психопаткой.

Цицерон решил, что поступит благоразумно, если возьмет подарки: обиженные психопаты могут быть очень опасны. Затем он сбежит от нее и вернет краденое. А пока лучше плыть по течению, иначе Антавиана может окончательно сойти с ума и убить кого-нибудь!

Цицерон улыбнулся маленькой воровке и тихо, с виноватым видом, поблагодарил ее.

Марина

Как долго легкие способны выдержать без воздуха? Марина не сомневалась, что сегодня вечером они с Патриком побили все рекорды. Каждый новый их поцелуй напоминал погружение в морскую пучину: без перерыва, без кислорода, без света. Головокружительное ощущение. Приятное, как щекотка в затылке, когда чувствуешь его руку в своих волосах, а ноги дрожат и подгибаются, когда он обнимает тебя; а еще его невнятный шепот — то есть слова, что он шепчет тебе на ухо, а ты в них ничегошеньки не понимаешь.

Со стороны это очень смахивало на голливудские фильмы и романтические баллады.

Марина не знала, длилась ли серия поцелуев полчаса, час, или они с Патриком простояли в дверях пивной Гиннеса неизвестно сколько времени. Но она точно знала, что тоненький голосок явившейся некстати Лилиан отвлек ее.

Открыв глаза, девушка заметила, что находится в окружении японских туристов, фотографировавших их со всех ракурсов (наверное, вид из глубины им пришелся бы по душе), а два японца, видно, поспорили на деньги и засекали по часам, как надолго они с Патриком задерживают дыхание.

Довольная Лилиан порхала в нескольких сантиметрах от лица своей временной подопечной.

— Очень хорошо, на этот раз ты все сделала очень хорошо.

Марина не смогла ответить, так как Патрик приступил к их очередному бесконечному поцелую.

Марина страстно отвечала ему, слыша, как фея шепчет ей на ухо:

— Теперь кокетливо встань, подмигни ему одним глазом и возвращайся назад.

Марина совсем не умела подмигивать. Обычно ей это давалось с трудом, и она не сомневалась, что у нее получается ужасная гримаса, но она старалась и добилась желаемого эффекта.

Когда Марина отошла, Патрик последовал за ней как маленький ягненок, и Лилиан радостно захлопала в ладоши.

— Теперь возьми его за руку и шепни ему на ухо: «Я отведу тебя в одно место, где мы останемся только вдвоем, ты и я». Не обращай внимания на то, что говоришь, произнеси это страстно, он поймет.

Марина не нуждалась в подобных советах. Все получилось очень даже хорошо. Патрик ответил ей непонятными словами, но она сделала безошибочный вывод, что эти слова, должно быть, столь же умны и ласковы, как и он сам.

Лилиан продолжала давать наставления:

— Спускайся по лестнице, вздыхая и глядя ему в глаза.

Марина проделала это наилучшим образом, но все же ей пришлось на секунду отвести глаза от зачарованного взгляда Патрика, чтобы следить за ступеньками и не сорваться вниз. Спускаться по каменной лестнице на каблуках в несколько сантиметров высотой было чревато опасными неожиданностями.

Марина прошла некоторое расстояние, следуя указаниям феи, и поняла, что утомительно делать три дела сразу: целоваться, идти вперед и следить за дорогой, которую ей указывала Лилиан.

— А теперь сверни направо. Нет, в другую сторону, это левая сторона. Очень хорошо. Видишь тот навес? Это остановка автобуса. Там остановись.

Марина выполняла приказы Лилиан, как матрос на передовой. Она старалась изо всех сил и гордилась своими достижениями.

— Очень хорошо. Дыши глубоко и копи силы для того, что произойдет дальше.

Марина слабо улыбнулась, представляя, что может случиться, хотя в действительности не могла ничего представить.

— Вот идет автобус. Подними руку. Вот так. Когда откроется дверь, без спешки войди в автобус, покачивая бедрами, и не смотри, следует ли за тобой Патрик. Он пойдет за тобой, можешь не сомневаться.

Марина точно не знала, где именно расположены у нее бедра, но старалась выполнить приказ с таким же рвением, как выполняла задания на уроке физкультуры.

— Очень хорошо. А теперь, стоя на площадке, медленно обернись, улыбнись и жестом руки ласково пригласи его сесть с тобой в автобус.

Марина заметила, что Патрик сомневается. Он не знал, позволить ли ей увезти себя, и тогда она решительно, следуя медоточивым советам феи, спустилась на две ступеньки, взяла его за руку и заставила подняться в автобус.

— Иди же, глупышка!

Даже Лилиан призналась, что подобная инициатива была рискованной, хотя и оправданной.

— Замечательно, сейчас он у тебя в руках. А теперь достань свою книжечку с билетами и пробей в ней два билета. Если Патрик спросит что-нибудь, поцелуй его.

Марина так и поступила как раз в тот момент, когда Патрик решил направиться к кондуктору, надо полагать, чтобы спросить, по какому маршруту идет этот автобус.

Лилиан, встревожившись тем, что он заинтересовался реальной жизнью, посоветовала:

— Займи эти места в тени. Очень хорошо. А теперь возьми его руку и положи ее себе на ногу.

Марина хотела спросить, на какую ногу, левую или правую, но пришла к заключению, что ей все равно, ведь она не отличает одну от другой. К тому же в этом не было надобности, ибо Патрик, любивший проявлять инициативу, сам выбрал приглянувшуюся ему конечность.

Марине его выбор пришелся по душе, и они оставались в таком положении довольно долго, хотя автобус качался и медленно наступал вечер, окутывая сумерками окрестности.

Они выехали из Дублина. Между поцелуями и вздохами Марина успевала любоваться зелеными лугами, украшенными белыми подвижными пятнами, покрытыми шерстью. Наверное, это были овцы.

Со своего места она видела пейзаж. А Патрик, прижатый к стеклу, его не видел. Поэтому, когда они по велению Лилиан доехали до последней остановки и вышли, тот был несказанно удивлен, обнаружив, что они оказались посреди поля, освещаемого розовыми облаками и окутанного легким туманом.

Ступив на асфальт, Марина почувствовала озноб. Она предпочла бы ласковую и теплую руку Патрика ледяному ветру, который стегал ее по голым ногам. Марина была довольна, что на ней куртка и перчатки Цицерона, но заключила, что их недостаточно, чтобы углубляться в лес, на который ей указывала Лилиан.

— Видишь эту тропу? Иди по ней, пока не стемнеет. И если Патрик начнет задавать вопросы, не забывай соблазнять его. Ты отведешь его в одно чудесное место, где вы останетесь одни.

Патрик изобразил ироничную улыбку, предположив, что в конце тропы, по которой его вела Марина, находится хижина.

Он о чем-то спросил Марину по-английски, но она, ясное дело, ничего не поняла и поцеловала его, сделав вид, будто не замечает его любопытства, которое было не сравнить с воодушевлением, с каким он следовал за ней.

Марина прокляла свои каблуки и дала себе клятву никогда в жизни больше не надевать туфли на каблуках. Затем она споткнулась из-за юбки, поцарапала ноги и поклялась себе, что никогда больше не отправится в столь дикую местность в мини-юбке.

Они с трудом продирались вперед.

Марина шла, уклоняясь от объятий Патрика, норовившего прижать ее к каждому дереву. Ирландец все более и более удивлялся по мере того, как они все дальше углублялись в густые заросли, а лес все больше смыкался за ними.

Как раз в то самое мгновение, когда Патрика стало больше волновать, куда они идут, нежели прелести Марины, они вышли на лесную опушку. Здесь волшебная тропа закончилась.

— Великолепно. Приляг на землю посреди опушки, — приказала Марине фея, не отдавая себе отчета, что ее приказы могут причинять неудобства.

Марина подавила новый приступ озноба и растянулась на влажной земле. Это ей совсем не понравилось. На этом открытом месте без деревьев все казалось странным и тревожным.

Патрик сел рядом с ней, чуть наклонился, прильнул своими губами к ее устам и снова предался долгому и нежному поцелую.

Марина закрыла глаза. Ей совсем не были приятны колючие щеки Патрика. А еще ей пришло в голову, что он тяжел, очень тяжел, но она не знала, сколько он весит. Патрик медленно опускался на нее. И вдруг, без предупреждения, упал на нее всем телом, точно баул.

Марина, закрыв глаза, подумала, что Патрик так шутит. Ясное дело, шутит… Ох уж эти ирландцы!

Но это не была шутка, ибо Патрик начал храпеть. Сначала тихо, затем все громче и громче, затем от его храпа завибрировал воздух.

Он уснул, пока целовал ее?

Это было ужасно. Ничего хуже не может случиться с девушкой. Ему так надоели ее поцелуи?

Парализованная этой мыслью и убежденная, что переживает самую крупную психологическую травму в своей жизни, Марина застыла с открытыми глазами.

Вдруг до нее донесся чистый голосок Лилиан:

— Как хорошо, девочка тоже уснула.

Вдруг раздался другой, незнакомый голос:

— А ты в этом сомневалась?

Марина удивилась, услышав этот голос. Здесь лежала всего одна девочка — она. Выходит, это Лилиан считала, что она уснула.

— Ничего не понимаю, раньше мои чары на нее не действовали!

— Зато сегодня подействовали.

— Объясни, как это получилось.

— Потом.

По вздоху и крыльям, шелестевшим почти рядом с ее головой, Марина догадалась, что за ней и Патриком наблюдают с близкого расстояния.

— Он очень красив!

— Я тебе говорила!

— Ты точно знаешь, что он умеет танцевать?

— И петь!

— Он играет на скрипке?

— Словно ангел!

— Лилиан, ты чудо. В двенадцать часов отметим это!

В это мгновение Марина, охваченная ознобом, поняла, что угодила в ловушку.

Нур

Ни в едином чертовом углу этого забитого детьми проклятого дома не оказалось выхода на беспроводную связь. А в девять начинался набег, участвовать в котором его пригласила Тана.

«Какой толк от этого гадского ноутбука, если нет выхода на беспроводную связь?» — страдал Цицерон, сытый по горло отлучением от планеты компьютерных фанатиков.

Сегодня вечером он обязательно должен подключиться к Интернету, иначе он не сможет участвовать в набеге. Это был вопрос жизни или смерти. К тому же только так можно было выбросить из головы Анхелу.

Цицерон никак не понимал, почему она снова и снова не дает ему покоя. Почему ему хочется не думать о ней, но из этого ничего не получается? Почему его рука тянется к книге о Туата Де Дананн и он чувствует желание прочесть ее, чтобы снискать расположение Анхелы, вместо того, чтобы с нетерпением ждать ночного рейда?

Приближение ужина отвлекло его от метафизических и виртуальных размышлений. Верх взял земной прагматизм, и компьютерный гений во всеоружии ринулся в битву.

Цицерон дрался из-за тыквенного пюре и обнаружил, что если удачно бросить ложку пюре, то оно становится смертоносным оружием, поскольку ослепляет (покрывает грязью и причиняет неудобство) его недругов. Он положил себе больше пюре, чем остальные, и нанес значительные потери хлипким рядам противника.

Когда принесли подносы с рыбой, он торжествовал победу. Благодаря резервам пюре, служившего ему оружием возмездия и нападения одновременно, Цицерон стащил у каждого из своих соседей рыбу из тарелки и глотал ее, затаив дыхание, даже не обращая внимания на кости.

За десерт разыгрались особенно кровопролитные сражения. Малиновый пирог был любимым лакомством маленьких дикарей, и они понимали, что предстоит решающее сражение. После третьей, не увенчавшейся успехом, попытки штурма Цицерон, к своему изумлению, обнаружил, что от пирога не осталось даже малюсенького кусочка. Тот будто испарился. Из чего он сделал вывод, что следует усовершенствовать стратегию нападения.

Цицерон заметил, что близнецы объединились и благодаря этому завладели лучшими кусками. Один из них все время отвлекал соперников, вводя тех в заблуждение, не скупясь на угрозы и навлекая на себя общее недовольство, а в это время его alter ego со сверхзвуковой скоростью незаметно, но безвозвратно опустошало тарелки.

Союзы всегда были важной частью наступательной стратегии, однако в этом семействе объединиться с кем-то оказалось непросто. Приходилось сражаться в одиночку, храбро, безрассудно, но, конечно же, прибегая к хитрости.

Цицерон так и поступал. Проявив определенную изобретательность, после часа бесплодных попыток и неожиданных нападений он все-таки сумел завладеть пультом управления телевизора. И даже не поверил своей удаче. Но вскоре убедился, что пультом не столь трудно завладеть, сколь удержать его в своих руках.

Щиколотки и голени Цицерона выдержали не один пинок, также он заслужил пару тычков локтями, его укусили за палец, но он не выпустил пульта, пока близнецы, сгруппировавшись, не предприняли не очень изобретательный, но весьма действенный маневр, в котором один из них зажимал ему нос, а второй — рот.

Когда стало нечем дышать, Цицерон отдал пульт победителям.

Цицерону требовалась определенная адаптация, чтобы выжить в доме О’Хара, однако он уже начинал испытывать странное удовольствие от повседневной борьбы за выживание. Немного подержать в руках пульт управления казалось ему пирровой[58] победой, но все же победой.

Ужин и борьба за телевизор придали Цицерону сил. Моральный дух его поднялся выше, живот стал полнее, и Цицерон твердо решил: если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Иными словами, если здесь не найти беспроводного подключения, он найдет его в другом месте. До набега оставалась еще пара часов.

Однако, когда Цицерон вышел на улицу, прижимая к себе сверкающий ноутбук, ноги сами понесли его к дому миссис Хиггинс. По пути он решил, что Анхела должна ему десять евро, и что пора забрать их. Цицерон даже надеялся — почему бы и нет? — что в доме миссис Хиггинс может найтись выход на беспроводную связь. Столь наивным предлогом он хотел оправдать свое желание снова увидеть блондинку.

Что она, медом, что ли, намазана? Он явно думал только о ней, хотя был почти уверен, что она не от мира сего.

Цицерон ничего не мог с собой поделать. Она была оригинальна… и нравилась ему. В этой явно невыгодной для него ситуации любая улыбка, любой секрет, сколь бы глупым он ни казался, он воспринял бы как подарок судьбы. Почему он так несчастен и почти лишен гордости? Почему он довольствуется крохами дружбы, когда другие жадно поедают целые бутерброды?

Позвонив в дверь, он пожалел о том, что сделал это. Наверное, у Анхелы распухли губы от множества поцелуев, и она состроит глупое лицо, как всегда поступают девушки, когда качок в два метра ростом шепчет им на ухо всякие глупости на английском языке. Ясно, что они в них ничего не понимают и думают, что слышат что-то интересное и романтичное.

Цицерон чуть не прошел курс немецкого языка, чтобы можно было завязывать знакомства, но вовремя одумался. Немецкий слишком груб. Возможно, он когда-нибудь займется японским.

Он уже собирался отойти от двери, как та отворилась и какой-то противный итальянец отругал его на смеси итальянского с английским, когда Цицерон справился об Анхеле. Должно быть, это был один из двух постояльцев, которые пытались ее похитить.

— Нет, нет, я не знаю, где она, — уклончиво ответил мафиози, пожимая плечами.

Итальянец вел себя как сумасшедший и стал что-то выкрикивать.

Мгновенно словно ниоткуда явилась маленькая психопатка с лицом ангелочка — Антавиана.

— О! Цицерон, ты должен помочь нам! Анхела исчезла! — воскликнула она.

Цицерон покусывал губы.

— Вот как?

— Ты не знаешь, где она может быть?

Антавиана казалась ему циником, а Анхела — нахалкой. Ему надоели Анхела и Антавиана, он сам себе надоел своими глупостями. Считая, что правда здесь ни к чему, Цицерон бессовестно присочинил:

— Последний раз я видел ее, когда она ждала поезда. Похоже, она собиралась в Сендикоув.

Антавиана побледнела.

— А! Ну, конечно. Анхела уехала смотреть Башню Мартелло. Какая она глупая, правда?

— А ты откуда знаешь, что Башня Мартелло находится в Сендикоуве?

— Так написано в путеводителе.

— Понятно.

Из глубины дома донесся истеричный крик.

— Это миссис Хиггинс. Она очень нервничает, бедняжку может хватить удар. Анхела просто несносна!

— Тогда я надеюсь, что ты ее найдешь.

— Ты не поможешь мне разыскать ее?

— Меня ждут другие дела.

— Тебя не волнует, что ее могли похитить?

— Похитить?

— Ладно, изнасиловать.

— Изнасиловать?

— Ладно, убить.

Цицерон невольно подумал, что у Анхелы не возникает проблем во время общения с существами из другого мира, но ее все равно нет. А ведь Анхела задолжала ему десять евро, и он их просто обязан получить.

Цицерон взглянул на часы и решил больше ни секунды не слушать безумные предположения маленькой садистки. Он уже собирался уходить.

— Постой! Сейчас придет Луси.

— Луси?

— Да, она просила передать, чтобы ты подождал ее. Тогда вы сможете поиграть вместе.

— Как?

— На компьютерах…

Цицерон сглотнул…

— Надеюсь, ты ей ничего не рассказала про то, что случилось вечером…

— Нет, это наш секрет.

— Не проболтайся…

— Нет, я никогда не проболтаюсь. Клянусь.

Цицерон не успокоился. От этой испорченной вредины можно ждать чего угодно.

— Ты уже подключился?

Вот оно что. Она уже все засекла. У него в руке был ноутбук.

— Нет. Собираюсь.

Цицерон хотел сказать, что собирается вернуть его, но промолчал. Он решил тайком вернуть компьютер, но в данный момент это нельзя было осуществить. Магазины уже закрылись.

— В домах нет источника беспроводной связи, но его можно найти на улице.

— Откуда ты это знаешь?

— Луси мне сказала.

— А она откуда знает?

— Я ей раздобыла компьютер, и она его подключает, где только возможно.

— Как ты ей раздобыла компьютер? — с удивлением спросил Цицерон.

— Я его взяла взаймы из дома, где живу. Там им все равно не пользуются.

Цицерон не стал выяснять, что имеется в виду под словами «взять взаймы».

— Это гораздо дешевле, чем играть в Интернет-кафе.

— Вот как. Поэтому ты здесь!

— Конечно. Луси без ума от одной идиотской игры, она похожа на ту, в какую ты иногда играешь, или, возможно, это та же самая.

Коротышка начала задавать вопросы в лоб, проявляя хорошую осведомленность. Видно, она болтала то с одними, то с другими, спрашивала то там, то здесь, и выведала все.

Как это ни глупо, Цицерон старался предугадать ее вопросы, но предугадывал он плохо. Почему парни никогда не задают вопросов?

— Увидимся завтра! — крикнул он и бросился бежать, чтобы не столкнуться с Луси. Тогда ему не уйти от разговора о ее идиотской игре и придется отложить волшебный момент подключения.

Какой же он наивный!

Анхела осталась в доме Патрика. В этом нет сомнений. А Цицерон предпринял ужасно глупую попытку помочь ей и влип в историю. Одно бесспорно — он не мог выбросить Анхелу из головы и чуть не украл для нее книгу.

Почему ей удалось задурить его мнимыми волшебными связями? Почему она поручила ему столь увлекательную задачу, как разобраться в делах Туата Де Дананн, а затем бросила ради того ирландца?

Цицерону предстояло переварить этот урок, и он предпочел вернуться в мир набегов, легенд и проделок в обществе настоящих друзей. На экране все казалось яснее, чище, понятнее. Настоящий мир явно более запутан, а компьютерные фанатики были единственными из тех, кто даже по три раза сталкивались с одной и той же лживой девицей, скрывающейся под разными ликами. И Цицерон был одним из них. Сначала Мими, затем эта лгунья, а сейчас, кажется, Луси.

Однако Цицерон столкнулся не с Луси, а с более неприятным существом. Идя вслепую с включенным ноутбуком по аллее и неотрывно следя за слабым сигналом подключения, он наскочил на великана в мундире.

Подняв глаза и разглядев фуражку, синий китель и строгое лицо полицейского, Цицерон лишился дара речи. Его поймали как последнего дурака. Кому придет в голову гулять по улице с краденым компьютером? Это ведь не красивую собачонку прогуливать.

Цицерону захотелось бежать, но полицейский схватил его за плечо и невнятно о чем-то спросил.

Парню едва хватило сил пробормотать:

— WiFi.[59]

Полицейский заставил его повторить это странное слово три раза. Затем он начал чесать в затылке, о чем-то раздумывая. Наверное, полицейскому показалось, что это ругательство, и, быть может, он делал свои выводы. Но после некоторых колебаний полицейский снова заставил Цицерона следовать за собой, таща его за воротник куртки и вынуждая идти рядом, не отпуская ни на миллиметр.

Цицерону хотелось взять ноги в руки. Он был безрассудным. Все игроки должны защищать свои фланги, а он уделял этому недостаточно внимания. Теперь его отведут в участок и заставят во всем сознаться.

Однако полицейский, вопреки всем опасениям Цицерона, шел в сторону парка. Или Цицерону так показалось.

Полицейский собирается пытать его без свидетелей? Учинить ему допрос третьей степени, погрузив в ледяные воды озера? И вдруг Цицерон чуть ли не обрадовался: компьютер начал подавать сигналы о том, что включилась беспроводная связь.

Полицейский указал на мелькающий сигнал, улыбнулся, и, благодаря морщинам, собравшимся вокруг его глаз, стал похожим на человека. Только сейчас Цицерон догадался, что он протянул ему руку помощи.

Они проверяли, как компьютер принимает сигнал в разных местах. Внимательный полицейский не думал бросать Цицерона на произвол судьбы, ему хотелось, чтобы тот остался довольным. В этом можно было не сомневаться.

Приемлемой связи не было ни под ивой, ни рядом с беседкой, ни перед киоском. Самой лучшей связь оказалась у pipi-can.[60] Лучше связи не было во всем парке, здесь же сигнал проходил отлично. Будто собаки были компьютерными фанатиками и жили в режиме online.

Цицерон суетливо подмел угол с помощью ветки, попрощался с любезным полицейским и уселся на землю. Наконец, наконец-то осуществится его мечта!

Чтобы войти в игру, надо было загрузить программу из Интернета и установить ее. Это было нелегким делом, однако Цицерон проявил терпение, настойчивость и, прежде всего, способности отличного хакера. Ему хотелось выяснить, кто, черт возьми, стал узурпатором его второго «я», и прилюдно изобличить его. Кто он — этот Раэйн?

В левом углу экрана появилась сияющая голубая луна, но Цицерону было некогда восхищаться ею, купаясь в ее благосклонных лучах. Теперь его зовут Нур, она явилась с опозданием и идет по следу своих товарищей, которые теряются у подножия одного из холмов. Ее шаги скользят по опавшим листьям, она действует осмотрительно и взвешенно.

Здесь вход, под старым вязом, рядом с колючим кустарником. Она поднимает корни и углубляется под землю. Ступени ведут в подземную пещеру, дверь в которую заперта волшебным тайным кодом. (Цицерону понадобилось минуты две, чтобы разобраться с кодом.)

Дверь со скрипом открывается, и Нур входит в тайный мир лабиринтов под холмами. Подземный мир с густыми лесами, туманами, тропами, над которым возвышается захватывающий дух замок. Она ускоряет шаг и догоняет товарищей перед самой рекой.

Отряд тихо пробирается к восточной башне замка. Нур, теперь ставшая колдуньей девятого уровня, осторожно встает рядом с Таной, которая встречает ее с улыбкой.

— С благополучным прибытием. Я уже подумала, что опоздаешь к началу.

— Мне не сразу удалось подключиться. Куда мы идем?

— К замку Кнокма.

— Кнокма? — удивилась Нур. — Впервые слышу это название.

— Это тайная крепость Туата Де Дананн… — прошептала Тана. — В ней хранятся сказочные сокровища.

Нур почувствовала щекотание в ногах. Она не могла поверить, что бывают такие совпадения.

— Ты упомянула Туата Де Дананн?

— Да, это могущественное племя божеств, скрывшееся под холмами.

Нур повторила про себя один раз, два раза, три раза, что случайностей не бывает. Этим она доказала, что существует новый, причинно-следственный подход.

— Кто предложил эту цель?

— Мириор.

— Мириор?

Это двойной сюрприз.

— Он здесь?

— Ты его знаешь?

— Конечно, знаю. Однако в день, когда делили добычу, я его не видела.

— Тебя я тоже не видела, — возразила Тана, стараясь вспомнить Нур.

Нур благоразумно молчала, чтобы не выдать себя.

Но Цицерон вспомнил, как Тана рассердилась на него, когда он скрывался под ликом Кэра, пытаясь очернить Раэйна.

— Там было много народа, — уклончиво ответила она.

Тана попробовала жестом подозвать Мириора, но убедилась в его отсутствии.

— У Мириора возникли трудности с подключением. Его здесь нет. Когда он погиб во время битвы с изумрудным драконом, ему пришлось предпринять еще один набег, чтобы вернуть себе прежний уровень.

А вот Мириор уже стоит рядом с Таной.

— Нур тебя знает.

— А я тебя не знаю и не доверяю незнакомым, — тут же отвечает Мириор, ведя себя как всегда недружелюбно. Он встает между Таной и ней, заставляя Нур отойти.

Нур чувствует, что ее грубо лишили общества милой колдуньи. Нур обижена, но целью Мириора является не она. Так что Мириор снова становится гномом девятнадцатого уровня, поскольку Раэйн исчез.

— А Раэйн? — настороженно спрашивает Нур.

— Он в передовом отряде. Он сегодня командует.

Поразительно. Значит, Мириор еще не умер, а Раэйн — не Мириор. Однако Мириор остался столь же противным, что и прежде.

— Докажи, что ты меня знаешь.

— Я Нур, колдунья девятого уровня.

— Нет нужды хвастаться своим уровнем, — тут же прерывает он ее.

Нур/Цицерон не желает спорить с Мириором. Ей хочется узнать, как связан Мириор с Туата Де Дананн.

— Почему ты предложил эту цель?

— Там сказочная добыча. Ты слышала о Котле Бессмертия? И о Мече Нуады?

Нур/Цицерон пожалел о том, что не читал книги, лежавшей у него под матрасом.

— А что ты знаешь о Туата Де Дананн?

— Это могущественное племя, оно владеет скакунами и обожает праздники. Его король Финвана большой вояка и отлично играет в шахматы. При дворе играют в ирландский травяной хоккей и устраивают конные выезды, в которых участвуют сто сорок огненных скакунов.

Нур догадывается, что Мириор наскоро забил этими сведениями свою голову.

— Почему это тебя интересует? — спросила Нур.

— Я был в Ирландии и нашел одну книгу.

Цицерон чуть с ума не сошел. Может, Мириор его второе «я»?

— Где ты ее нашел?

— Это к делу не относится.

Мириору надоел этот допрос. Слишком много вопросов, и это утомляет. Участники набега не говорят о повседневных делах и своей личной жизни.

Цицерон вспомнил, что он Нур и намеревался строить козни Раэйну в образе девушки. Для начала он посеет небольшой раздор и разыграет Мириора.

— Я одного не могу понять — почему не ты возглавляешь эту экспедицию. Ведь как-никак именно тебе пришла в голову мысль захватить сокровища Туата Де Дананн. Разве Раэйн не уступил тебе это место?

Он попал в самую точку. Мириор почувствовал раздражение и тут же обвинил во всем Раэйна.

— Раэйн, как всегда, нами манипулирует. Он дает понять, что превосходит меня знаниями, и что его стратегия военных действий более подходит к данному случаю.

— А Херхес?

— Ты разве не знаешь? — удивился Мириор.

— Что именно?

— Раэйн выгнал его, обвинив в сговоре с драконом Регхвом.

— Что? Но ведь это нелепо. Херхес лишился двух жизней, сражаясь с этим драконом.

Тана прервала их.

— Наверно, он так поступил, чтобы доказать свою мнимую невиновность.

Нур и Мириор умолкли, они догадались, что Тана благоволит Раэйну.

— Это очень нечестно, никто не станет разыгрывать собственную смерть, чтобы скрыть предательство, — с отвращением возразила Нур.

Тана защищала Раэйна не на жизнь, а на смерть, и Нур почувствовала ревность. Что в этом узурпаторе Раэйне такого, что Тана видит в нем достоинства, которых у него самого в бытность Раэйном явно не было?

В это мгновение Раэйн с поднятым кинжалом и в накидке эльфа-охотника возник словно ниоткуда и заставил всех лечь на землю.

— Громы и молнии! Прекратите свою глупую болтовню, или нас обнаружат часовые. На землю, бездельники, грызите землю, пока эти хитрые Туата не отправили нас на тот свет!

Вся группа тут же бросилась на землю, и Нур снова задалась вопросом, где этот узурпатор Раэйн подхватил столь странный жаргон комика шестидесятых годов.

Это был именно тот отвратительный стиль, каким пользовались его родители, когда хотели общаться с ним на равных. Тошнотворно. Подобный претенциозный и деланный под молодежь образ речи напоминал Цицерону о неискренности его болтливых предков, которым хотелось выглядеть на тридцать лет моложе.

Пожалуй, Раэйн уже не молодой человек. Наверное, он старше, чем притворяется. Как же ему удалось вытеснить Херхеса и добиться признания себя вожаком?

Было ясно, что хитрый Раэйн умеет манипулировать, извращен и расчетлив. Надо внимательно следить за всем происходящим.

— Хорошо, уважаемые товарищи из мира перевоплощений! Обсудим и выработаем демократическим путем стратегию, которая приведет нас к победе. Однако сначала поднимем моральный дух войска. Трижды «ура» за нашу победу. Гип-гип, ура! Гип-гип, ура!

Цицерон побледнел. Так его всегда подбадривал Эрнесто, когда Цицерон показывал ему свои оценки. От этого постыдного воспоминания юноша покраснел до ушей. Сколько неприятных ситуаций он вытерпел из-за своих экстравагантных родителей!

Все говорило о том, что в обличии Раэйна сюда проник его отец. Почему бы и нет? Отец, надевший маску alter ego сына. Чтобы самому разобраться в том, каков мир, который так «чарует» его отпрыска, как сказал бы Эрнесто. Бедный сын, иметь такого отца уже само по себе наказание!

— Я предлагаю собственную стратегию, которую, без лишней скромности, считаю великолепной. Слушайте меня внимательно. Я явлюсь ко двору Финваны и вызову этого монарха сыграть со мной партию в шахматы.

Цицерон почувствовал, как у него неровно забилось сердце. Он с детства не выносил шахмат, после того как отец подверг его жестокому испытанию, заставляя каждый вечер играть с ним в эту игру и снова и снова просматривать сложные партии мировых гроссмейстеров.

Раэйн был столь же высокого мнения о себе, как и Эрнесто, его отец, считавший себя гением шахмат.

— Против меня никто не устоит, если я воспользуюсь волшебным ходом Фишера.[61] Ха, ха, деревенщины. Вам неизвестен этот ход, правда? Я и не собираюсь вам его показывать!

Цицерон чувствовал, как у него по затылку струится пот. Отец всегда побеждал его каким-нибудь знаменитым ходом Бобби Фишера. Эрнесто унижал сына тысячу и один раз перед друзьями до тех пор, пока тот не выучил эту игру. Однако он никогда не использовал шахматы как орудие мести. А что если под маской Раэйна скрывается друг Эрнесто?

Тана толкнула его локтем.

— Я с тобой разговариваю!

— Дорогая и красивая Нур, не была бы ты столь любезна представиться нашему вожаку? Будь добра, выйди вперед и покажи нам, как искусно ты стреляешь из лука.

Дрожа всем телом, Нур/Цицерон приблизилась к своему alter ego, похищенному его бессовестным отцом, сделала реверанс и метко выстрелила, проткнув стрелой желудь. Затем почтительно протянула желудь Раэйну.

— Ты изумительный стрелок. Надеюсь, что твой язык столь же остр, что и стрела. Для чего тебе служит красноречие?

— Оно помогает мне защитить себя, — едва слышно прошептала Нур/Цицерон.

«Не может быть… не может быть», — повторил он еще раз, но мысленно.

Нур хотелось кричать. Такого совпадения быть не могло.

Совсем не случайно Раэйн пользуется теми же средствами самовыражения, что Эрнесто. Не может быть, чтобы на планете Земля существовали два столь похожих отца. Его отец уникальный и единственный в своем роде!

— Ты слышал о прославленном ораторе Цицероне? Знаешь его знаменитые «Каталинарии»? Гром и молнии! Если это не так, я тебе советую прочесть их, хотя у нас сегодня туго со временем и необходимо проявлять благоразумие. Твоей задачей будет отвлекать короля Финвану, пока я буду играть с ним в шахматы. Ему нравятся красивые женщины, поэтому пусть твое лицо привлекает его взгляд, язык услаждает его слух, а пустословие запутывает его ум и наводит его на мысли о предательстве, которое зреет в самом лоне его двора. И, наконец, твой палец по моему сигналу должен быть готов отпустить стрелу, которая угодит ему в руку.

Нур стояла неподвижно, не делая ни шага вперед, и не отвечала.

Мышь скользит во вспотевших от волнения руках Цицерона и не слушается.

Он только что сделал ужасное открытие.

Раэйн — его отец Эрнесто!

Эрнесто похитил «его» героя.

Как мог собственный отец лишить сына индивидуальности? Как это явление называется среди множества психических заболеваний? Комплекс Авраама? Комплекс Буша?

Тана подталкивает ее, чтобы она поприветствовала Раэйна, но она не может этого сделать. Она не может ни шевельнуться, ни нагнуть голову. Ее охватывает тревога, пот пропитывает ее тело и течет по лицу.

Более того, пот течет по лбу Цицерона, а его пальцы скользят на клавиатуре. Но дело не только в тревоге, вызванной ужасным открытием.

Цицерон поднял голову и подумал, что стоит под душем. Но то были не брызги воды, а ливень. Дождь лил как из ведра.

Ужас! Цицерон насквозь промок, более того, парк погружался под слой воды, которая быстро прибывала.

Он встал и увидел, что вода поднялась выше его щиколоток. Цицерон собирался выбираться из этого потопа, но наступил на что-то скользкое, упал ничком, и его компьютер исчез под водой.

Когда Цицерон нашел свой ноутбук, обнаружилось, что тот погиб. Вот черт!

Цицерон отнес ноутбук домой и тщетно попытался его оживить, но обрадовался, когда выяснилось, что тот стал бесполезен.

Связь прервалась.

Возникла парадоксальная ситуация.

Какой смысл ему было связываться с виртуальным миром, который колонизировали и захватили его родители? Как они посмели вторгнуться на его территорию и отнять у него друзей, товарищей по набегу, его победы?

Тяжелее травмы нельзя было причинить собственному сыну.

Цицерон погиб. Погиб, без всякого сомнения. Он потерял веру, несбыточную мечту и душевную чистоту — все одним махом. Его обвели вокруг пальца, обманули, унизили. Родители смеялись ему прямо в лицо.

«Мы экспериментировали», — скажут они ему потом.

Они всегда находили всему объяснение. Самое скверное, что они никогда не признавали своих заблуждений и ошибок. Пожалуй, они предложат ему сыграть вместе с ними в игру, которой можно управлять, которая будет дидактична и компенсирует недостаток их интеллекта.

Но он больше никогда не поверит им.

Как же ему снова наслаждаться прежней жизнью, если они ее извратили?

«Никогда больше», — повторял он, обливаясь слезами.

Никогда больше он не подключится к Интернету. Никогда больше не вернет себе душевную чистоту.

Цицерон оплакивал свое виртуальное прошлое и земное будущее.

Все-таки Эрнесто оказал сыну большое одолжение, ибо тот сейчас понял, что книга, припрятанная под матрасом, откроет ему дверь в реальный, а не вымышленный мир. Возможно, с помощью этой блондинки ему удастся проникнуть в настоящее королевство Туата Де Дананн.

Цицерон отказался от жизни on line и от ее фальшивых ценностей.

У него оставалась лишь Анхела… и книга о Туата Де Дананн.

Цицерон с нетерпением открыл ее и начал читать.

Однако ему не давал покоя один вопрос: «Кто же, черт подери, скрывается под личиной Мириора?»

Ловушка

Марина

Полночь. Волшебный час фей. Она это хорошо расслышала: в двенадцать на лесной опушке что-то произойдет, и они с Патриком станут главными героями… или жертвами.

Убедившись, что кругом на расстоянии пятидесяти метров нет ни малейших признаков волшебной жизни, Марина осторожно открыла глаза.

Они остались одни. Лилиан со своей подругой исчезли.

Марина успокоилась, догадавшись, что сон настиг Патрика не из-за того, что он устал целоваться, хотя кто знает? Поцелуи длились четыре часа без перерыва, и у нее уже стали болеть челюсть, язык, губы… а на подбородке появилось раздражение.

Как же Патрик храпит! У Марины заболели уши. Она думала, что храпят только ее родители, моржи и львы, однако теперь была вынуждена добавить к этому списку ирландцев двухметрового роста. Подумать только, несколько минут назад она могла поклясться, что Патрик принадлежит к племени божеств…

Марина больше не могла лежать здесь, под Патриком, замерзая до костей, медленно угасая под тяжестью его тела и теряя слух от его ужасного храпа.

Она начала извиваться и сумела сдвинуться на несколько миллиметров. Благодаря своей настойчивости, Марина потихоньку выползала из-под Патрика и постепенно избавилась от груза неподвижного тела, весившего не менее восьмидесяти килограммов.

У Марины все болело. У нее онемело туловище, совершенно затекла левая (или правая?) нога. Она догадалась об этом, когда хотела подняться и тут же упала ничком. Однако девушка была настойчива, начала прыгать, массировать икры, делать наклоны, сумев вернуть своему телу тепло и восстановить силы.

Марина обрадовалась почти полной луне, которая с необычной яркостью освещала кроны деревьев, бросая бледный свет и напоминая фонарь с догоравшим фитилем. Однако этого света оказалось достаточно, чтобы ей не впасть в панику. Какое-то время.

Теперь Марина могла поразмыслить о том, что ей следует предпринять. Ей хотелось кричать от страха, но у нее ничего не вышло. Кричать удается или не удается, когда кругом тепло, а если не удается, то и нечего пытаться, совершенно замерзнув, без побуждения и стимулов.

Марина принадлежала к той категории людей, которые страдают молча и никогда не кричат. Все ее подруги кричали с детства и по любому поводу; они так в этом натренировались, что кричали великолепно. Они умели кричать убедительно, изображая безудержный страх, да так громко, что перед ними побледнел бы любой тенор, но Марина этого не умела.

Поэтому, оказавшись среди ночи одна в лесу и раздумывая, что предпринять, она решила, во-первых, не кричать, а во-вторых, не плакать и, в-третьих, не паниковать. А потом пришла к прозаическому заключению, что проголодалась. Как ни трагично, но ей захотелось есть. А ведь она скорее должна была лишиться аппетита, ведь все теряют аппетит, когда вдруг оказываются в волшебном лесу. Все, кроме нее, несчастной.

Ее тело не поддавалось таким реакциям, как крик от страха, однако настойчиво требовало удовлетворения своих обыденных желаний, как то — набить брюхо до отвала.

Марине пришелся бы по душе горячий ужин (только не ужин «а ля Хиггинс»), однако вокруг нее росли лишь подозрительные грибы, от которых либо умираешь, либо балдеешь. Она вполне обойдется небольшой плиткой шоколада, которая лежит в ее рюкзаке и срок хранения которой, кажется, уже вышел.

Марина потянулась грязными пальцами за шоколадом, а когда сахар начал питать ее мозг, активизировав уснувшие от поцелуев нейроны, тот побудил ее сделать вывод, что оставаться здесь, посреди леса, не очень разумно. Она уже собралась дать деру, как подсознание подсказало ей, что бросить одного беззащитного Патрика не очень этично.

Поэтому Марина взяла его за ноги (восемьдесят килограммов или больше?) и решила оттащить ирландца на несколько метров в сторону. Так она совершила настоящий подвиг, чувствуя себя муравьем, который тащит слона.

Девушка останавливалась через каждый метр, чтобы отдышаться и осмотреться. Ей выпала тяжелая работа, и только через час ее упорство принесло свои плоды.

Постепенно тело Патрика оказалось довольно далеко от места засыпания, его нельзя было заметить со стороны опушки. Прошел еще час, прежде чем Марина уничтожила все следы Патрика. Казалось, будто ирландец совсем испарился. Марина оставила его лежать на спине (или на животе?), убедившись, что это единственное положение, в каком он не храпит.

Она накрыла его опавшими листьями и уже собралась отправиться за помощью, как, роясь в его карманах в поисках карамели, которую можно было бы отправить в рот, обнаружила мобильный телефон. Если она хотела, чтобы тело Патрика осталось незамеченным, то ничего хуже звонящего телефона нельзя было придумать. Так что Марина забрала телефон, отключила и забыла о нем.

Была половина двенадцатого ночи, безрадостное время. Тем более — посреди дикого леса.

Вдали от опушки свет луны едва пробивался сквозь густые ветви. Мрак и влажность усиливали звуки, издаваемые ночными животными — грызунами, совами, насекомыми, змеями.

Марина напрягла воображение (для этого ей не требовалось больших усилий) и представила себя в окружении незримой фауны, которая за ней наблюдает, а именно облизывающиеся от удовольствия языки и лапы с выпущенными когтями. И пока она шла, все больше предаваясь страху, у нее в голове стали возникать вопросы…

Почему Лилиан привела их с Патриком на опушку? Почему она усыпила их? Что ей было от них надо? Что она собиралась с ними делать? Как можно объяснить ее поступок?

Ключом к разгадке была Лилиан. Фея не захотела усыпить Марину и действительно этого не сделала. Это означало, что Лилиан зачем-то был нужен лишь один Патрик. При соучастии Марины. Но зачем?

До двенадцати оставалось почти двенадцать минут.

Убедившись, что Патрик надежно спрятан, Марина осторожно вернулась на первоначальное место и внимательно осмотрела ближайшие деревья. Несмотря на густую листву, с них все хорошо просматривалось.

Девушка ловко забралась на одно из деревьев, на его самую высокую ветку. Там она заняла удобное положение, которое позволяло ей оставаться совершенно незаметной, и стала ждать.

Через некоторое время раздался шелест крыльев, затем смех и голоса.

Опушку заполонили такие же крохотные феи, как Лилиан. Весело кувыркаясь, они шаловливо и игриво гонялись друг за дружкой среди листвы. Среди фей было не найти двух одинаковых, их цвета столь чудесным образом дополняли друг друга, так что все вместе они образовали сияющую радугу.

Феи были зеленые, голубые, желтые, розовые, пурпурные, фиолетовые, серебристые, серые, оранжевые и даже золотистые.

Присмотревшись внимательнее, Марина заметила, что у каждой феи были крылья и волосы определенного цвета, а их певучие голоса, слившиеся в небесном хоре, источали все музыкальные ноты.

Со своей удобной точки наблюдения Марина догадалась, что расположилась над местом сбора маленьких волшебниц, куда эти крохотные лесные существа слетаются на свои ночные встречи.

Марина пришла в восторг от их смелых пируэтов, опасаясь, однако, как бы во время одной из своих шалостей кто-то из фей не поднял голову и не обнаружил ее.

К счастью, этого не случилось. Феи летали над самой землей и веселились, смеясь своим серебристым смехом.

Все радовались, кроме Лилиан, ее Фиалковой феи, отчаянно летавшей кругами.

Марина заметила, что ее движения сбивчивы. Должно быть, Лилиан недоумевала, что случилось и куда подевались они с Патриком, ведь она всего пару часов назад оставила их обоих спящими на этом самом месте.

Поэтому Лилиан кружила над опушкой, пытаясь обнаружить их местопребывание.

Она летала все неистовее, точно одержимая, однако этот полет прервало явление феи пурпурного цвета с величественными крыльями. С ее прибытием прекратились игры и смех.

Вскоре все феи умолкли, точно послушавшись приказа.

— Ну что, Лилиан? — спросила прилетевшая Пурпурная фея с упреком.

— Я выполнила свое обещание, клянусь, он был здесь, — ответила Лилиан жалобно.

Раздались смех, шушуканье, при лунном свете засверкал золотистый порошок фей.

— Здесь? Тогда мы, наверное, ослепли? — ехидно спросила Пурпурная фея.

— Он был здесь, я его привела сюда. Клянусь.

— Но я, как бы ни старалась, не вижу нашего плясуна.

Ей ответил знакомый голос, голос, который Марина слышала, когда притворялась спящей. Это была фея розового цвета. Она вела себя весьма кокетливо.

— Я его видела. Он самый красивый.

Лилиан благодарила подругу за помощь.

— Не понимаю, что могло случиться. Все шло по задуманному плану и, кроме того, что я по ошибке усыпила милезу, все получилось отлично. Плясун был здесь и не мог уйти далеко.

Феи тихо рассмеялись, затем окружили Лилиан и начали докучать ей своими надменными голосками:

— Ты лгунья, — обвинила ее фея цвета зеленой пастели.

— Ты не привела к нам плясуна, — выразила свое недовольство фея алого цвета.

— И милезы тоже нет, — добавила фея белого цвета, совершив разведывательный полет.

— Что же нам теперь делать? — высоким голосом спросила фея сине-кобальтового цвета.

— По твоей вине нас ждет скучнейшая ночь, — холодно выразила свое недовольство фея желто-лимонного цвета.

— Он умел петь? — поинтересовалась фея темно-серого цвета.

— Теперь нам не с кем танцевать, — сердито укорила Лилиан фея ярко-красного цвета.

— Ты ведь нам такого не обещала!!! — с недовольной гримасой упрекнула ее фея цвета голубой пастели.

— Тихо!! — приказала Пурпурная фея. — Лилиан, подойди!

Лилиан с опущенной головой подлетела и уселась у ее ног.

— Я тебе помогу, но с одним условием. Помнишь?

— Да, повелительница.

— Ты сказала, что все сделала, и я тебе поверила.

— Да, я это сказала.

— И в чем же дело?

— Мне чинили препятствия.

— Кто?

— Пикси.

Снова раздались смех и шушуканье. Феи подняли шум.

— Пикси, какой ужас, — выпалила алая фея.

— Ай, какие эти пикси нехорошие, — поддержала ее фея желто-лимонного цвета.

— Пикси всегда виноваты, нам это уже известно, — сказала фея цвета зеленой пастели, рассмеявшись, точно канарейка.

— Лилиан уже однажды была жертвой шуток пикси. Вспомните! — снова раздался холодный голос феи желто-лимонного цвета.

Лилиан, расстроенная крохотная Фиалковая фея, замахала крылышками, улетела на край опушки, подальше от общества себе подобных, и заплакала навзрыд.

Страдания феи были столь драматичны, что в лесу все стихло. Умолкли не только феи, почтительное молчание хранили также совы и филины, сочувствуя Лилиан.

— Лилиан, мы не хотели напоминать тебе об этом, — от имени всех заговорила фея темно-серого цвета.

— Лилиан, мы не собирались печалить тебя, — извинялись некоторые феи, впавшие в смущение.

— Да, вы не собирались, но намеренно бередили ее раны, — возразила Пурпурная фея, которая подлетела к крохотной фее и погладила ту по головке. — Ну, не плачь, ничего не произошло, я верю тому, что ты сказала.

— А пикси? — спросила сине-кобальтовая фея, отличавшаяся глухотой.

Пурпурная дама, совершенно изменившая свое отношение к случившемуся, проворчала:

— Я больше не хочу слышать об этом происшествии! — ее голос прозвучал столь решительно, что остальные феи испуганно замахали крылышками, рассыпая порошок, который на мгновение скрыл опушку, а затем осел на лесной кустарник.

Марина, державшаяся за ветку, чтобы не упустить ни единого слова, почувствовала, как у нее щекочет в носу. Щекотание усиливалось. Марина уже опасалась, что чихнет, и тогда все пропало, но, к счастью, она сдержалась и подавила предательский чих.

Пурпурная дама казалась сердитой, и ей совсем не хотелось выводить ее из себя.

— Уже семь лет мы танцуем и поем в лесу без плясуна, разве не так?

— Да, повелительница.

— Поэтому и сегодня ночью мы будем танцевать и петь одни. Пусть начнется праздник!!!

Тот, кто ни разу не присутствовал на ночном празднике фей, даже не может себе представить опьяняющее безумство, которое охватывает тех, кто слышит их песни и видит их пляски.

Голоса фей заставляют бледнеть ветер, который качает тростник. Их крохотные тела напоминают легчайшие перышки, которые сходятся и расходятся, образуя невероятные фигуры из калейдоскопа фантастических цветов.

Марина пришла в восторг от спектакля, который разыгрывался под ее ногами.

Вдруг девушка почувствовала, как по ее венам обильно потекла энергия, придавая силы всему ее телу. Она больше не чувствовала ни холода, ни сырости, ни голода. Она больше не замечала ни оцепеневших мышц, ни жгучей боли царапин.

Опушка леса озарилась волшебством, и Марина, простая смертная, проникшая на запретную территорию, оказалась в самом центре этого мощного потока магической энергии.

Волосы Марины становились мягкими, кожа белой, руки крылатыми, глаза блестящими, а ее лицо озарила широкая улыбка.

Вскоре девушке показалось, будто ее тело стало столь же легким, как и у крохотных фей, и невесомым, точно листок.

Она поняла, что ее пропитал золотой порошок фей, после чего она сама стала излучать свет. Марина чувствовала, будто пропиталась благополучием, и уже уверовала, что больше с ней ничего плохого не может случиться, ибо жизнь ее стала одним счастьем.

Эти мысли показались ей очень возвышенными, и она ощущала себя почти философом. Жаль, что недавно обретенная сообразительность не предостерегла ее о том, что столь необычное приключение может вот-вот лопнуть, как мыльный пузырь, именно из-за порошка фей.

Так оно и случилось, когда Марина вновь ощутила в носу невыносимое щекотание, снова вызвавшее у нее смертельно опасное и ужасное желание чихнуть.

Ей захотелось потереть нос, чтобы предотвратить неизбежное, однако, отпустив ветку, она потеряла равновесие и повисла в воздухе, совершая странные пируэты и пытаясь вернуть своему телу прежнее положение.

Марина хотела почесать нос правой рукой (или наоборот?), но из этого ничего не вышло; она скользнула в пустоту, в мгновение ока сообразив, что безудержно падает. Девушка отчаянно пыталась зацепиться за листья, но те не выдержали, оторвались от ветки и остались у нее в руке, а Марина ринулась в пустоту, не издав ни единого звука, но приземлившись с оглушительным грохотом.

Она лежала посреди опушки, одуревшая и расстроенная, чихала и спустя некоторое время открыла глаза.

Кругом царила жуткая тишина.

Все это экстрасенсорное приключение, пережитое ею со столь яркими впечатлениями, улетучилось в считанные мгновения. Ощущение легкости тоже. Марина снова почувствовала, что стала смертной, тяжелой, точно яблоко, которое притягивает земля.

Она медленно пошевелила пальцами ног, затем пальцами рук, стала осторожно поднимать руки и ноги, пока не удостоверилась, что они целы.

С ней, вроде, ничего страшного не случилось. Если ей удается выжить назло феям, это само по себе можно считать героизмом. Но не требовалось большого ума, чтобы догадаться, что она испортила тем праздник.

Рядом с головой Марины зашуршали крылышки, и голос Лилиан вынудил ее открыть глаза.

— Просыпайся! — крикнула Фиалковая фея.

— Я погибла? — поинтересовалась Марина.

Феи, подстегиваемые природным любопытством, окружили ее и стали высказывать свои мнения:

— Ты всего лишь здорово шлепнулась о землю, — заметила умная фея небесно-голубого цвета, улыбаясь и морща веснушчатый нос.

— Девочка, ты вся пропиталась золотым порошком, — упрекнула ее фея красного цвета, которая больше своих подруг заботилась о чистоте.

— У тебя пальцы в шоколаде, — обратила внимание Марины фея белого цвета с безупречно чистыми крылышками.

— К тому же ты очень худа, — с удивлением заметила фея цвета охры.

— Какой ужас! У тебя глаза разного цвета, — уточнила фея желто-лимонного цвета, которая всегда вела себя очень шумно.

Марина расплакалась. Этого ей только не хватало: у нее выпала одна линза, с таким же успехом можно было сказать, что она потеряла ее, ведь ночью в лесу, засыпанном опавшими листьями, и нечего было думать о том, чтобы ее отыскать.

Как неприятна действительность!

— Черт подери! — воскликнула Марина, поднимаясь, что явно свидетельствовало о недостатке ее воспитания. Позднее она пожалеет об этом.

Громогласный голос, не соответствующий размерам крохотного горла, откуда он исходил, остановил ее на месте.

— Девочка, как, по-твоему, куда это ты собралась?

Марина и правда почувствовала себя девочкой. Устыдившись, она опустила голову и извинилась перед Пурпурной феей.

— Простите, мне не хотелось прерывать ваш праздник.

— Ты это уже сделала. Ты испортила праздник фей!

Марина хотела вести себя как можно естественней, и, стряхивая крошки листьев со своей мини-юбки, она добавила:

— Не волнуйтесь, я немедленно уйду, и вы сможете продолжить веселье.

Однако стоило только ей сделать шаг, как Пурпурная фея рассердилась и взмахнула своей палочкой.

— Стой на месте, невоспитанная девица, тебе остается лишь кричать ослицей!

— ИАООО-ИАООО, — тут же выдала Марина, крича ослицей, и увидела, как у нее вырастают длинные уши и шерсть, а руки превращаются в копыта.

Марине хотелось кричать и молить Пурпурную фею, чтобы та остановила действие чар, однако ее ослиный крик становился все протяжнее и невнятнее.

— ИАООО — ИАООО — ИАООО — ИАООООООООО!

Сначала наступило крайнее изумление, потом началось веселье.

Пурпурная фея и Лилиан удивленно переглянулись, остальные феи разразились безудержным смехом.

— Как весело! — радостно захлопала в ладоши фея ярко-красного цвета. — Споем что-нибудь!

— Пляши, ослица, пляши! — поддержала ее фея сине-кобальтового цвета.

Марина смотрела на свои руки, превращающиеся в волосатые ноги.

Ей было страшно наблюдать за собственным преображением, но она решила молчать, ибо понимала, что стоит только сказать или спросить о чем-то, как она закричит ослицей.

— Смотрите, ей придется удалять растительность, — язвительно указала на нее фея красно-макового цвета.

Лилиан с удивлением рассматривала Марину.

Заклинания феи множество раз не достигали своей цели, и вдруг Марина отреагировала на волшебное заклятие, решительно произнесенное Пурпурной феей.

Невероятно! Что произошло? Была ли это случайность или изменилась природа Марины?

— У кого-нибудь найдется морковка? — ехидно спросила фея зелено-тыквенного цвета.

Взволнованные феи захохотали и закричали еще громче.

Лилиан раздражали насмешки подруг, и интриговало происходящее. Она взмахнула палочкой.

— Пусть у бестии с острыми зубами появятся три головы, три огнедышащих языка, три страшных морды и шесть горящих глаз!

Задетая палочкой Лилиан, Марина упала на землю.

Ее тело извивалось, точно раненая гусеница, и если бы ей сказали, что его распиливают на кусочки, она бы поверила этому — столь ужасно было чувствовать, как оно распадается, и осознавать, что не только твои мысли, но и зрение, слух и обоняние разделяются на три части.

Когда прекратились страшные конвульсии, Марина тремя парами глаз заметила ужас на лицах фей.

— Дракон! — в один голос воскликнули некоторые из них.

— Ужасный зеленый дракон из Малькольма! — трубным голосом поспешила возвестить фея желто-лимонного цвета, самая болтливая из всех.

— Феям не вообразить большего кошмара, — в ужасе прошептала фея цвета синей пастели.

— Наверное, я заплачу от страха, — заявила фея темно-серого цвета.

Ободренная паникой, которую она вызвала, и повинуясь смутному инстинкту, Марина впилась шестью глазами в многоцветное облако фей, которые неразумно сбились кучей перед ее страшными мордами, открыла пасти, и из каждой, точно кнут, со скоростью света вылетел язык и обхватил свою собственную жертву.

Один язык устремился к фее желто-лимонного цвета, и та начала вопить как сумасшедшая, второй язык метнулся к фее темно-серого цвета, которую беда, кажется, заранее выбрала своей целью, а третий скользнул к фее ярко-красного цвета. Та разок-другой хлопнула глазками, закрыла их и лишилась сознания.

Однако Марина их не проглотила. Хотя ее языкам не хотелось возвращаться на исходные места, она отказалась повиноваться инстинкту.

Марина смутно думала о здравом смысле.

«Я ведь человек, а люди не питаются феями», — наивно заявила она самой себе.

Хотя, по правде говоря, она бы с огромным удовольствием схватила всех летуний зубами и жевала бы, и жевала, точно земляничную жвачку.

Крики оглашали лес, уцелевших фей, летавших по кругу, охватил страх, от которого те обрушили на голову Марины золотистое облако порошка.

Марина сопротивлялась позывам своего огромного тела и алчных ртов и чувствовала, что ее воля угасает.

К счастью, Пурпурная фея проявила решимость.

— Ты девушка и девушкой станешь, вернись в свое тело и отойди на шаг назад.

Три языка отпустили своих жертв, и Марина снова упала, содрогаясь в страшных конвульсиях. Превращаясь, она даже не могла думать.

Марина чувствовала, как ее мысли сжимаются и сталкиваются одна с другой. В ее голове путались воспоминания о мультфильмах и экскурсиях с лекциями на общественные темы.

Наконец боли прекратились, тяжесть в теле исчезла, и она снова стала Мариной.

Открыв глаза и увидев свое золотистое тело, девушка поняла, что порошок фей не только вынудил ее чихать и сверкать, а также сделал уязвимой для заклинаний.

Лилиан пришла к тому же заключению и обратилась лично к Пурпурной фее:

— Она не поддавалась чарам, однако под воздействием порошка фей их сила возросла в тысячу раз.

Пурпурная фея слушала ее с хмурым видом. Она думала.

— Никогда не видела ничего подобного, — процедила она сквозь зубы.

Затем резко приказала другим феям:

— Сию минуту приведите ее в порядок.

Тут же зашуршали листья, которыми летуньи отчаянно начали тереть тело Марины, и она лишилась своего блеска и благополучия.

Как только она начала дрожать, коснувшись рукой лишенной растительности коленки и макушки головы, Пурпурная фея недовольно сморщила нос.

— Без волшебного порошка на нее смотреть противно! Я представляла ее более привлекательной!

Лилиан согласно кивнула. Внешний вид Марины вызывал жалость.

— Объясни, какое наказание заслуживает смертная, которая шпионит за феями и присваивает их способности.

Лилиан не знала, что делать, и Марина начала догадываться, что намерения Пурпурной феи гораздо серьезней, чем ей казалось.

Лилиан не решилась ни вмешаться, ни защитить ее.

— В таком случае я тебе скажу сама, дорогая девочка. Ты никогда больше не вернешься в мир смертных. Тайна фей не может быть известна обычному существу.

Марина задрожала как осиновый лист, и ее зубы застучали, точно кастаньеты.

— Прошу тебя, Лилиан, — взмолилась она. — Объясни ей. Это ты меня привела сюда.

И Лилиан заступилась за нее.

— От нее зависит, явится ли сюда наш плясун. Мы не можем применить к ней это наказание, — произнесла она робким голоском.

— Это правда? — громко спросила Пурпурная дама. — Ты знаешь, где наш статный кавалер?

Не оставалось сомнений, что речь идет о Патрике. Марина вспомнила бедного ирландца, спавшего под опавшей листвой, и ей показалось, что будет нечестно выдать им это тайное место.

— Он ушел, — заявила она, удивившись своей храбрости.

Анхела поступила бы точно так же. Анхела осталась бы верной парню, который целовал ее с такой страстью.

— Куда?

— В Дублин.

— И почему ты не ушла вместе с ним?

— Было очень темно, я услышала шум, подошла к опушке посмотреть, что происходит, и заблудилась.

— В таком случае он, наверное, тоже не ушел слишком далеко.

Ситуация принимала опасный оборот…

— Он убегал быстро и, наверное, уже достиг людного места. И, скорее всего, уже обратился за помощью. Скоро сюда явится полиция.

— Сюда?

— Конечно. Меня начнут искать.

Феи заволновались и начали описывать круги. Непрошеные гости были им совсем не нужны, и меньше всего полицейские, разыскивающие заблудившихся девушек.

Лилиан снова вступилась за Марину.

— Отпустим ее. Эта девушка умеет держать слово. Завтра вечером она приведет к нам своего плясуна, как раз к началу конного выезда.

— Почему ты столь уверена?

Лилиан была очень уверена. Даже была готова поклясться на своих крыльях.

Пурпурная дама едва заметно моргнула.

— В таком случае сделаем исключение.

Лилиан дала Марине совет.

— Анхела, поклянись, что приведешь плясуна.

Марина боязливо протянула руку.

У нее не было большого выбора, тем более желания проверить на себе, смогут ли феи что-нибудь сотворить с ней. Однако лучше умереть, чем выдать свою любовь.

И тут в ее голове начала вырисовываться одна идея.

— Скажите, для чего вам нужны плясуны?

Феи разразились громким хохотом.

— Для чего нужны плясуны? — спросила одна из фей и подбоченилась.

— Деточка, нам, феям, нравится плясать, — сверкая глазами, призналась фея зелено-соснового цвета.

— Однако нам не хватает мужчин, плясунов, которые бы танцевали с нами. И даже если бы они не умели плясать, мы бы их научили. Нам нравятся красивые и обаятельные молодые люди, — назидательно пояснила фея цвета белой лилии.

Феи одобрили ее пояснение общим вздохом.

Марина улыбнулась.

— И вам нужен плясун, чтобы танцевать во время завтрашнего праздника?

Раздался громкий хохот.

— Не только. Он будет танцевать с нами вечно, — уточнила фея ярко-красного цвета.

Марина побледнела.

— Как это «вечно»?

— Вечно. В мире фей время не существует. Наши плясуны живут вечно, они навсегда остаются молодыми и ловкими, — уточнила Лилиан, ангельски улыбаясь.

Нет, Марина не могла отдать им Патрика и потерять его. Она только недавно встретила его, он был ее любовью, ее ставшей явью мечтой.

— А если я нарушу свою клятву, что со мной будет?

— Тогда тебя постигнет наше проклятие, дорогая девочка. Лицо твое покроется язвами, у тебя выпадут волосы, тебя начнет трясти лихорадка, в которой ты сгоришь, — изложила Марине ее ужасную жизненную перспективу Пурпурная фея.

— А если я не дам клятвы совсем?

— Мы уведем тебя с собой в наши жилища. И тебе придется проститься с миром смертных.

Марина торопливо протянула вперед руку, собираясь дать клятву. Она не была ни героиней, ни стойкой духом. К тому же, появившаяся у нее идея обрела более четкие очертания.

— Клянусь, что завтра вечером приведу вам плясуна.

— Ilrendit, ortglis, — Пурпурная фея скрепила ее клятву волшебными словами.

Марина снова быстро прокрутила в голове свой план. Феи получат своего плясуна, но им будет не Патрик.

Им станет тот, кто обрадуется предложенному феями фантастическому приключению. Им станет тот, кто не очень этому удивится, потому что действительность ему кажется столь банальной, что он вообще не обращает на нее внимания. Им станет тот, кого никто никогда не хватится.

Кого может заинтересовать — будет в реальном мире на одного компьютерного фанатика больше или меньше?

Марина

Довольная Марина отключила мобильный. Цицерон будет ее ждать, она отоспится у него, а потом уговорит его отправиться с ней в лес. Так она убьет двух зайцев одним выстрелом: ловко отведет от себя проклятье фей, доставив им нового плясуна, и проведет ночь без потрясений.

Цицерон доверял ей, и он не даст ее в обиду. По правде говоря, Марине было страшно возвращаться в злачное место, где обитала миссис Хиггинс со своими постояльцами.

Стараясь не думать о бедном Патрике, девушка бросилась вслед за феей, которая пролетела над кронами дубов и ждала ее у начала тропы.

Патрик лежал в дальнем углу поляны, наполовину засыпанный опавшими листьями, и Марина чувствовала себя скверно из-за того, что бросила его одного, скрытого лишь темнотой.

«Не холодно, не холодно», — повторяла она про себя, удаляясь от его тайного укрытия и представляя себе окоченевшее тело, ничем не защищенное от ливней, которые случались в этих местах нередко.

«Но ведь Патрик ирландец, он с детства привык к подобной сырости, и ничего не случится, если он проведет один день под открытым небом», — твердила она мысленно, пытаясь успокоить свою совесть. Как-никак она спасла ему жизнь и почти придумала, как увести его отсюда следующим вечером. Все прояснится, главное — найти его, когда она сюда вернется.

Зная, как плохо она ориентируется на местности, Марина решила запомнить знаки, способные помочь ей вернуться туда, где спрятан Патрик, а для этого воспользоваться приемом, которому ее научил Цицерон. Она приметила столетнее, наполовину сгнившее дерево, рядом с которым расположился муравейник, полоски жимолости, пересекавшие тропу, речушку, которая петляла в нескольких метрах слева от поросшей зеленоватым мхом скалы… Но вскоре в голове у нее все перепуталось.

Марина была не способна идти, слушать Лилиан и запоминать такое количество ориентиров. Она, городская девушка, не отличала иву от вяза, а поскольку сама нередко терялась среди линий метро и у выходов из кинотеатров, то нечего было и говорить о том, чтобы ей удалось сориентироваться на лесной местности, однообразной и сбивавшей с толку.

— Что с тобой? Ты что-то забыла?

Лилиан, провожавшая Марину сквозь чащу, заметила, что та вглядывается в дорогу, все время замирает на месте и беспрерывно оглядывается.

Опасаясь, как бы фея не раскрыла ее тайну, Марина решила отвлечь ее внимание.

— Меня спрашивали, выздоровеет ли Анхела, когда феи заполучат своего плясуна.

Последовал неожиданный ответ, отвлекший ее от намерения сосредоточиться на дороге.

— Разумеется. Это твоя задача, именно поэтому ты и прибыла сюда вместо Анхелы.

— Вот как? — с наивным видом уточнила Марина.

— Анхеле не захотелось отдавать феям Патрика, поэтому она и заболела.

Марина так и думала. Анхела была чиста, а она продолжает вести себя плохо. Анхела стала жертвой, а она — палачом. Анхела руководствовалась принципами, а она нет. Анхела не пряталась за чужой спиной, а она врала.

Она вела себя как мерзкая гусеница.

Удрученная таким открытием, Марина молча дошла до места, где должна была ожидать прибытия ночного автобуса. Она уселась на влажный асфальт, обхватила ноги руками, чтобы согреться, и вздохнула. Ей предстояло разгадать не одну загадку и узнать все, но надо было не сбиться с верного пути.

Марина подняла голову и взглянула на Лилиан.

— Расскажи мне все с самого начала.

— Что именно?

— Все. Хочу знать, почему я здесь, как ты познакомилась с Анхелой, почему меня подстерегают опасности и кто заколдовал мою сестру.

Лилиан вздохнула.

— Это давняя и печальная история.

Марине эти слова показались хорошим началом. Она страшно любила плакать, смотря кинофильмы.

— Рассказывай.

Лилиан начала вспоминать.

— Много лет назад у меня была девочка.

— Твоя?

— Нет, глупая. Она была моей малышкой, я за ней ухаживала. Эту малышку похитили феи.

— Ее похитили?

Лилиан стала терять терпение.

— С незапамятных времен мы заменяем девочкам из людского рода родителей. Похищенным девочкам. И не говори мне, что тебе это неизвестно, ибо об этом знают все.

Марина была ошеломлена. Она уже давно подозревала, что не входит в число «всех».

— Значит, ты похищенной малышке приходилась как бы приемной матерью.

Лилиан согласно кивнула, ее глаза наполнились слезами.

— Это была прелестная малышка, она росла среди нас, училась петь, танцевать, скакать верхом, после чего могла бы возглавить вместе с королем Финваной торжественный конный выезд, который происходит каждые семь лет.

— Король Финвана? — переспросила Марина с удивлением, какое у нее всегда вызывали новые имена.

— Монарх Туата Де Дананн. Капризный король, которому нравится общество молодых девушек из рода людей. Именно он возложил на меня обязанность ухаживать за той малышкой и научить всему, что она должна уметь делать.

— И что было потом?

— Ревнивая королева Оонаг велела похитить мою девочку, после чего я больше никогда ее не видела.

— Какой ужас!

— Ее увели пикси, и она пропала.

Какое-то время Лилиан молчала, а Марина сочувствовала ее горю.

Как подло поступили с ней пикси! Когда тех обвиняли в том, что они творят зло, фея вспоминала этот случай, стараясь смириться с пустотой в душе, с утратой, с неуверенностью.

— Мне очень жаль.

Лилиан вытерла слезу.

— Фее не полагается плакать, но я много лет отчаянно пыталась напасть на ее след. Я произнесла тысячу заклинаний, наложила множество чар. Все следы вели в твою страну, на Иберийский полуостров, где жили милезы. Мою девочку увели туда, однако все, что я смогла, — завлечь Анхелу в Дублин. Но это уже другая история.

Марина удивилась.

— Анхела — твоя девочка?

Лилиан безудержно расхохоталась.

— Анхела не та малышка, которую у меня похитили, но верно, она моя девочка. Сейчас у меня, кроме нее, никого нет.

Марина почувствовала нездоровое любопытство к истории своей сестры.

— И Анхела приехала в Ирландию под воздействием твоих чар?

Лилиан загрустила.

— Анхела приехала в Дублин три года назад. Она была необычной девушкой и тут же очаровала меня. Она пришла в лес одна, чтобы поиграть на скрипке. Я несколько ночей слушала ее, затем решила появиться перед ней. Анхела встретила меня непринужденно, ничего не опасаясь, ее не испугало то, что я фея. Она была одна, без подруг, и привязалась ко мне. — Лилиан вздохнула и робко добавила: — А я привязалась к ней.

Марина удивилась — трудно было представить такое отношение феи к ее сестре, девушке без духовных интересов.

— Значит, Анхела явилась в этот лес одна?

— Она была робкой и скрывалась от посторонних глаз.

— Робкой? Однако когда Анхела вернулась из Ирландии, проведя здесь свое первое лето, ее телефон трезвонил днем и ночью. Ее подруги и дружки занимали очередь у двери нашего дома, ожидая ее появления.

Лилиан вздохнула.

— Люди меняются. Под нашей опекой Анхела почувствовала себя в безопасности, и поэтому смогла завести новые знакомства.

— Под вашей опекой?

— Да, под моей, других фей и двора королевства Туата Де Дананн.

«Значит, она стала знаменитой в волшебном мире?» Кем только не была Анхела!

— Если вы все ее любили, кто же ее преследовал?

Лилиан не решалась ответить и молчала, однако Марина не думала отступать.

— Я должна знать все. Если хочешь завтра увидеть своего плясуна, ты должна мне объяснить, что происходит с Анхелой и кто ее враги. Если не расскажешь, я не смогу тебе помочь.

Лилиан сглотнула и продолжила.

— Ладно. Я пригласила Анхелу на праздник фей, чтобы она сопровождала наши игры музыкой. Она так и поступила. Скрипка Анхелы звучала всю ночь до того, как…

Марина выразила свое недовольство.

— Ты мне говорила, что никому из человеческого рода не дозволено участвовать в празднике фей, а теперь признаешься, что Анхела играла для вас на скрипке.

— Она была нашей гостьей. Если кто-то приглашен, с ним ничего не случится. Ты нарушила это условие, а это оскорбление.

Пристыженная Марина молчала. Все было ясно.

— Извини, продолжай. Ты говорила, что три года назад Анхела на празднике фей играла на скрипке, затем что-то случилось…

— Привлеченный звуками скрипки, на которой играла твоя сестра, на наш хоровод прискакал Финвана. Вот тогда он и познакомился с ней.

Марина затаила дыхание.

— Анхела знакома с королем?

— Разумеется. Финвана пришел в восторг от ее манер и внешности. Именно король назначил меня крестной матерью Анхелы, пригласив твою сестру участвовать в конном выезде этого года и предложив ей почетное место рядом с собой, — с грустью добавила фея. — Это место должна была занять моя девочка.

Марина переспросила, не в силах поверить:

— Ты говоришь, что Анхела должна находиться в конном выезде рядом с королем Финваной. Когда?

— Завтра.

Марина встревожилась.

— Но Анхела ведь не сможет, она лежит в постели вся в болячках и…

Лилиан внимательно взглянула на нее, и Марина догадалась о том, что задумала фея.

— Нет, нет, ни за что, только не подумай, что я…

Взгляд Лилиан выражал уверенность.

— Только так ты можешь помочь Анхеле!

— Иными словами, во время конного выезда я должна быть рядом с королем Финваной и выдавать себя за Анхелу… Я правильно поняла?

Лилиан кивнула. Марина задумалась.

— А потом? Я хочу знать, что будет, когда закончится выезд.

Лилиан вдруг занервничала.

— Тебе придется танцевать с ним во время праздника, который позже состоится во дворце.

Марина чувствовала себя растоптанной.

— Понятно. Но я ведь не умею ездить верхом, танцевать, не говорю ни на одном иностранном языке и с каждым днем все меньше похожу на Анхелу.

Лилиан отмахнулась от ее доводов.

— Все уже учтено, я наложу на тебя чары.

Марина рассердилась.

— Тебе не заколдовать меня!

Лилиан опустила глаза.

— Нет, сейчас я это смогу. Если обильно распылить порошок фей, колдовство на тебя отлично подействует. Это меня больше не волнует. Есть другая трудность…

Марине все это нравилось меньше и меньше.

— Какая — другая?

— Оонаг, королева.

Марина все поняла. То есть ей все стало яснее ясного.

— Это королева задумала похитить меня и велела пикси превратить мою жизнь в невыносимый ад, так?

Лилиан не сказала ни слова. Ее молчание обеспокоило Марину.

— Ты говорила, что она велела похитить твою девочку.

— Да, — призналась Лилиан.

— Затем она заколдовала Анхелу, а сейчас собирается избавиться от меня.

Лилиан не стала оспаривать подобное заключение, однако Марина взглянула на все с другой стороны и тут же внесла уточнение.

— Постой. Нет, этого быть не может. Ты сама мне говорила, что Анхелу наказали за то, что она не захотела отдать плясуна.

Лилиан переживала неприятные мгновения. Марина продолжала делать выводы.

— Значит, Оонаг здесь ни при чем. Если королева считает, что я Анхела, тогда она не знает, что настоящая Анхела лежит в постели, покрытая язвами. Если бы Оонаг заколдовала ее, то знала бы, что я не Анхела. Кто же в таком случае проклял Анхелу? Кто влюблен в плясуна?

Лилиан какое-то время колебалась, затем призналась шепотом:

— Пурпурная фея.

— Пурпурная фея? — воскликнула удивленная Марина. — Стало быть, Пурпурная фея — это и есть другая трудность?

— Да.

— А почему вдруг Пурпурная фея запала на Патрика?

Но Лилиан стала терять терпение.

— Что ты нашла странного в том, что ведьма влюблена в смертного?

Марину смутила куча новой информации, и ей показалось, что она запуталась в ней.

— Но почему именно в Патрика? Почему Пурпурная фея просила мою сестру привести именно Патрика?

Фиалковая фея мобилизовала последние остатки терпения.

— Анхела часто приходила в лес и однажды привела с собой Патрика, чтобы показать ему свои владения. Я их оберегала, но вела себя осторожно и держалась в стороне. Лаудри, темно-фиолетовая фея, их обнаружила, после того как Патрик достал губную гармонику и начал играть на ней, а потом танцевал с Анхелой. Та рассказывала нам о Патрике удивительные истории, и всем феям захотелось с ним познакомиться. Пурпурная фея приказала Анхеле привести его на поляну и отдать нам за все оказанные ей услуги. Именно Пурпурная фея захотела, чтобы Патрик стал плясуном.

— Иными словами, только темно-фиолетовая фея видела Патрика в лицо и только ей известно, что он играет на гармонике?

— И что он рыжий.

— Понятно, — кратко сказала Марина, подумав про себя, как нелегко ей будет перекрасить Цицерона.

— И когда это случилось?

— В прошлом году.

— Но Анхела заболела только сейчас. Почему ждали одиннадцать месяцев, чтобы отомстить ей?

— В прошлом году Анхела поклялась, что приведет плясуна этим летом, однако несколько дней назад решила нарушить клятву, и тогда ее постигла кара пришедшей в ярость Пурпурной феи.

Марина испытывала недостаток протеинов и чувствовала, что ее голова реагирует вяло. Она поверила Лилиан лишь наполовину.

— И ты решила привести меня, чтобы я, с одной стороны, сошла за Анхелу, затем угодила Финване, а с другой, заманила Патрика с его гармоникой в лес и разрушила чары Пурпурной феи. А еще, оказывается, меня преследует Оонаг. Как тебе удастся сделать так, чтобы Финвана поверил, что я Анхела, и чтобы к утру я могла держаться в седле, танцевать, петь и говорить на тысяче языков?

Лилиан улыбнулась.

— Доверься мне.

— А если я не приду? Если я пришлю плясуна, а Финвана останется без спутницы?

Лилиан пребывала в нерешительности.

— Король так рассердится, что перевернет все вверх дном, пока не найдет Анхелу и не избавится от нее.

— Он так сделает?

— Он самый могущественный монарх волшебных королевств. Финвана не терпит пренебрежительного к себе отношения и отличается крайней злопамятностью. Поверь мне. Если ты так поступишь, Анхела погибнет.

Марина видела, что ее задача с каждым разом становится все труднее и сложнее.

— Не лучше ли тебе найти белокурую ирландку, которая играет на скрипке и говорит на иностранных языках?

Однако Лилиан была непреклонна.

— Это невозможно. Волшебство имеет свои пределы. Нам не дано превратить незнакомую девушку в Анхелу. Ты ее знаешь, у вас много общего, чары действуют только на тебя.

Марина неохотно смирилась со своей участью. Если она не уступит, Анхела погибнет. Если не привести плясуна, ей тоже конец. Она была связана по рукам и ногам.

— Ладно, договорились, хотя мне все равно не очень понятно.

— Сегодня вечером ты вернешься в лес вместе с Патриком, а я займусь остальным. К тому же, когда ты приведешь Патрика, Анхела выздоровеет.

У Марины спала пелена с глаз.

— В таком случае сюда могла бы прийти и Анхела, разве не так?

Лилиан побледнела и какое-то мгновение не знала, что ответить.

— Жизни Анхелы грозит опасность. Мы не можем снова ставить ее под удар. Даже если Анхела выздоровеет, она останется очень слабой.

Анхела была настоящей героиней, она оберегала Патрика ценой собственной жизни!

— Ей стало хуже?

— У нее сходят ногти, а кости сжимаются.

Марина испугалась.

— Анхела уменьшается?

— Каждый день она становится меньше на один сантиметр.

Марина поднесла руку ко рту.

— Но, но… Тебе не приходило в голову, что плясуну необязательно быть Патриком?

Лилиан такое не приходило в голову.

— Почему ему необязательно быть Патриком?

Марина допустила оплошность.

— В мире полно парней, можно уговорить кого-нибудь из них пойти со мной в лес, прихватив с собой гармонику.

— А волосы? — возразила фея.

— Подумаешь! На голову можно надеть шапку или покраситься.

Лилиан почесала свою крохотную головку.

— Это точно.

Марина уже придумала, что сказать дальше.

— Если завтра Патрик вдруг откажется пойти со мной, я приведу другого парня. Того, кто не боится страдать.

Лилиан громко расхохоталась.

— Страдать? Жить среди фей — разве это значит страдать? Ты сильно ошибаешься. Любой мужчина с радостью жил бы среди нас!

Марина удивилась.

— Ты так думаешь?

Лилиан повеселела и снова начала летать кругами.

— Ни одному из наших плясунов и в голову не приходила мысль о побеге. Мужчины, которые поют и танцуют вместе с нами, счастливы. Они пьют амброзию, влюбляются в фей и долго спят. Им не надо работать, они не стареют, не закладывают недвижимое имущество, у них нет детей, они не знают, что такое ревматизм или зубная боль. Разве это не счастье?

Такого поворота Марина не ждала. Вдруг ей стало очень хорошо. Цицерон всю свою жизнь мог только мечтать о таком предложении. Марина подарит ему ключ к счастью.

Ожидая ночной автобус, Марина с гордостью размышляла о задуманной подмене, спасении Патрика и вечной благодарности Анхелы, Анхелы без волшебных способностей, без ауры, самой обычной Анхелы.

Марина думала и о многом другом… И ей стало чуть лучше. Но только на мгновение.

Едва она устроилась на скрипучем сиденье, как ей в голову стали лезть разные назойливые мысли. А если Оонаг найдет ее, что королева с ней сделает? А если Финвана обнаружит обман, что с ней будет? А если она упадет с лошади? А если она, танцуя, наступит королю на ногу? А если она не сумеет правильно обращаться со столовыми приборами?

Хотя самая большая трудность, с которой ей придется столкнуться, заключалась не в этом. Марину изводил мучительный вопрос — с кем из сестер останется Патрик, если Марина удачно провернет это дело, он вернется домой и увидит там Анхелу целой и невредимой?

Ловушка

Продолжение истории читайте во втором томе дилогии «Заклятье феи» — «Избранница»

1

Река в юго-восточной части Ирландии.

2

В ирландской мифологии божества, рожденные богиней Дану. Они сошли с небес и стали править Ирландией.

3

В ирландских легендах потомки Миля, предка нынешних ирландцев, то есть люди.

4

В ирландском фольклоре пикси относятся к фейри, сверхъестественным существам.

5

Стихотворный перевод В. А. Максимовой.

6

Стихотворный перевод В. А. Максимовой.

7

Стихотворный перевод В. А. Максимовой.

8

Крохотные существа, которые делятся на духов земли, воздуха, воды и огня. Первые упоминания о гномах встречаются у Парацельса, считавшего, что их главная обязанность — стеречь подземные клады.

9

Крохотные седобородые существа, обладающие недюжинной физической силой.

10

Собрания речей Цицерона, среди которых основное место занимают его выступления против политических деятелей Древнего Рима — Луция Катилины и Марка Антония.

11

Конец (лат. ).

12

Холодный овощной суп из хлеба, растительного масла, воды, уксуса, помидоров, чеснока и лука.

13

Род карибской музыки.

14

Да, Анхела, конечно (англ. ).

15

Марина перепутала два близких по написанию слова «rape» и «rapar». Первое — английское и означает «насиловать», второе — испанское и означает «стричь». (Прим. перев. )

16

Аттракцион в Порт-Авентуре, испанском Диснейленде, расположенном близ Барселоны.

17

Ваше имя, пожалуйста? (англ. )

18

Потрясающе (англ. ).

19

Ты выглядишь не так, как прежде! (англ. )

20

Это для тебя (англ. ).

21

Ты помнишь? (англ. )

22

Он твой друг? (англ. )

23

Ее дружок (англ. ).

24

Испанские крендельки, поджаренные в масле.

25

Доброй ночи (англ. ).

26

Футбольная команда Каталонии.

27

Освежающий напиток.

28

Деньги? (англ. )

29

Если это не правда, то хорошо разыграно (лат.).

30

Привет (англ. ).

31

Привет, я Анхела (англ. ).

32

Извини, я Анхела (англ. ).

33

Я люблю тебя. Я хочу увидеться с тобой завтра (англ).

34

Прошу вас (англ. ).

35

Туалет? (англ. ).

36

Искаженное английское слово «please», означающее «пожалуйста».

37

В ирландском фольклоре маленькие башмачники, которых никому не удается обмануть.

38

Доброе утро! (англ. ).

39

Пока (англ).

40

Победительница (англ. ).

41

Анхела, пожалуйста, повторяй за мной. Не хочешь выпить чашку чая? (англ. )

42

Я Анхела. Я буду в Башне замка в четыре часа (англ. ).

43

Согласен! До встречи. Я люблю тебя (англ. ).

44

Фасоль (англ. ).

45

Второй завтрак (англ. ).

46

Воительница-паладин (англ. ).

47

Крутой (англ .).

48

Кровожадный демон, потомок гоблинов.

49

Три евро двадцать центов (англ. ).

50

Один, два, три (англ. ).

51

Я студент (англ. ).

52

Три часа (англ. ).

53

Улица (англ. ).

54

Дорога (англ. ).

55

Клэр-стрит (англ. ).

56

Говорить (англ .).

57

Пожар! Пожар! (англ. )

58

Пиррова победа — победа, доставшаяся слишком дорогой ценой; победа, равносильная поражению. Происхождением это выражение обязано сражению при Аускуле в 279 до н. э. Тогда армия царя Пирра в течение двух дней вела наступление на войска римлян и сломила их сопротивление, но потери были столь велики, что Пирр заметил: «Еще одна такая победа, и я останусь без войска».

59

Беспроводная связь (англ. ).

60

Собачий туалет (англ. ).

61

Роберт Фишер — одиннадцатый чемпион мира по шахматам.


home | my bookshelf | | Ловушка |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу