Book: Ориан, или Пятый цвет



Ориан, или Пятый цвет

Поль-Лу Сулитцер

Ориан, или Пятый цвет

Посвящается Дельфине, а также Джеймсу Эдуарду, моим дорогим сыновьям.

Я восстал против правосудия

Артюр Рембо, Сезон в аду

1

Женщина шла легкой походкой. Густые каштановые волосы узлом скручены на затылке. В такое пасмурное утро белый дамский костюм смотрелся неуместно на сером фоне Больших бульваров. Ей было лет тридцать пять, возможно, чуть меньше.

Лицо с тонкими чертами омрачала озабоченность. Она приехала загородной электричкой на вокзал Сен-Лазар, но, бросив быстрый взгляд на башенные часы, увидела, что время остановилось: на циферблате отсутствовали стрелки. Разговор с таксистом расстроил ее — тот заявил, что ездить на такие малые расстояния не выгодно ни ему, ни его коллегам, и уткнулся в программку бегов, напоследок невежливо пожелав ей прогуляться на своих двоих.

Изабелла Леклерк шесть лет не приезжала в Париж и совершенно отвыкла от подобной грубости — слезы выступили на ее глазах. Она подумала, что сейчас не время плакать, и быстрым шагом пошла по направлению к Опере. Календарь убеждал, что идет вторая неделя весны, но противный дождь доказывал, что погодой управляет небо.

Перед Пале-Гарнье она перевела дыхание, купила в киоске толстенную газету, чтобы прикрыть голову: дождь усилился. Она даже не взглянула на магазин Ланселя, хотя раньше, во время кратких наездов в Париж, они с Александром обязательно заходили в него. С Александром, чудеснейшим из мужей, мужчиной ее жизни, — подумала она с глубочайшей печалью. Изабелла поднялась по Итальянскому бульвару, проклиная себя за то, что не захватила плащ. Годы, проведенные в Габоне, заставили забыть ее, что небо не обязательно должно быть голубым и ясным. По пешеходному переходу она перешла улицу и вошла в импозантный холл банка «Лионский кредит».

Было около одиннадцати утра, и жить ей оставалось еще минут двадцать.


У здания Оперы — чуть выше по бульвару мотоциклист, нервно похлопывая ладонью в перчатке по рулю своего «харлея», курил одну за другой маленькие сигарильос. Он был затянут в черную кожу, на голове — шлем. Форма его причудливых защитных очков «Рей-Бен» напоминала очки Джека Николсона в «Бэтмене». Зазвонил мобильный. Голос в трубке предупредил, что Изабелла Леклерк вошла в банк. Получив указания, он взглянул в зеркало заднего вида. Недалеко от него, сзади, стоял «ягуар» бутылочного цвета, который проведет всю операцию так же легко, как детскую игру.


На четвертом этаже свежеоштукатуренного здания, расположенного чуть в стороне от бульвара, судебный следователь Ориан Казанов готовилась к допросу владельца фирмы «Цементная промышленность Запада» Шарля Бютена, которого она с неподдельным удовольствием уличила в фальсификации бухгалтерской отчетности. С тех пор как «Финансовая галерея» {1} переехала из здания суда в роскошный особняк, напичканный компьютерами и всеми современными техническими средствами, дела следователя значительно оживились. Она с энтузиазмом принялась отлавливать финансовых мошенников, обильно размножившихся во Франции времен Миттерана.

Ориан взглянула на часы. Обвиняемый должен был прибыть с минуты на минуту. Именно поэтому она решила пойтb купить сандвичи — ей нравилось заставлять ждать сильных мира сего в приемной своего кабинета. Как-то, несколько недель тому назад, она даже опоздала на встречу на три четверти часа — в магазинах Друо проходила распродажа, упустить которую она не могла. А в это время в плохо освещенной приемной из угла в угол нетерпеливо ходил генеральный директор одной крупной фирмы. Потом она долго рассказывала директору о технике распродаж. Было заметно, что он кипел, однако выпускать пар воздержался — наслышан был о ставших притчей во языцех нагоняях Ориан Казанов. В деловых кругах ходили слухи, что в Париже по ночам проходят тайные совещания, в провинциальных филиалах тщательно разрабатываются планы неожиданных для бизнесменов наскоков судебных следователей. Разве не упекла она в тюрьму фабриканта рубашек Лаваля?

Позвонив в булочную на улице Тебу и убедившись, что готова свежая выпечка и есть сандвичи с семгой и корнишонами, она кошкой выскользнула из кабинета.

— Присаживайтесь, — бросила она только что пришедшему адвокату Шарля Бютена. — Я ненадолго.


Дождь перестал. Солнечные лучи упали на Париж по линии ворот Сен-Мартен — Вандомская площадь. Анжу Массини очень любил с эдакой небрежностью водить красивые машины. «Ягуар», взятый им в Орли по прилете из Аяччо, казался ему слишком дорогой игрушкой. «Орсони балует меня», — сказал он себе, выезжая на окружную автостраду. Орсони, хозяин французских автозаправок, ничего не пускал на самотек, особенно если дело касалось денег. В бардачке Массини нашел две фотографии Изабеллы Леклерк. Он ничего не знал о ней, кроме того, что она должна умереть.

— Она в белом костюме, ты не промахнешься, — сказал в трубку мотоциклист.

Ждать пришлось недолго. Молодая женщина вышла из банка, прижимая к себе большой бумажный конверт. Прежде чем пересечь бульвар, она посмотрела по сторонам. Вероятно, она была возбуждена, так как почему-то всматривалась в сторону, обратную движению, — туда, откуда ей не грозила опасность. Покрепче прижав конверт к груди, она прошла к книжному магазину дель Дука. Светофор на пешеходном переходе дал ей зеленый свет.

Все произошло так быстро, что следователь Ориан Казанов, опустившая руку в сумочку за кошельком, застыла, пораженная развернувшейся перед ней сценой. Сначала промелькнула зеленая машина, ударившая молодую женщину в белом с такой силой, что ее тело взлетело над проезжей частью, срезанное на уровне ног, словно колос серпом.

Затем — рычание мотора: седок мотоцикла, мчавшегося на полной скорости, вырвал из рук женщины конверт. «Харлей» стремительно удалился в направлении церкви Святой Магдалины. Зеленый «ягуар» пропал так стремительно, что ни один из свидетелей не смог впоследствии утверждать, видел ли его.

На тротуарах закричали, какая-то женщина лишилась чувств, а дети визжали, увидев кровь, растекавшуюся вокруг тела. Быстро возникла пробка, сквозь нее, оглушительно завывая сиреной, пробилась машина «скорой помощи». Два санитара с носилками заставили потесниться толпу. Жители квартала прилипли к окнам, выглядывая на улицу, машины замедляли ход — водители силились что-либо рассмотреть в этой толчее.

Ориан Казанов подошла поближе. Что-то показалось ей знакомым в этой женщине. Взмахнув удостоверением, она добралась до машины «скорой помощи». Врач делал отчаянные попытки спасти раненую, но повреждения оказались слишком серьезными.

— Она умирает, умирает, — жалобно, тихим голосом сказал он санитарам.

Следователь, преодолевая волнение, разглядывала лицо жертвы и не смогла сдержать крик ужаса.

— Она вам знакома? — спросил врач.

Ориан покачала головой, не в силах произнести ни слова. Она взяла руку молодой женщины — даже руки ее Ориан помнила, — которую фотографировала несколько лет тому назад в тот момент, когда Александр Леклерк надевал на руку своей невесты, Изабеллы, обручальное кольцо с бриллиантом. Ориан Казанов, студентка факультета уголовного права, была свидетельницей на свадьбе своей лучшей подруги. Сегодня она снова стала свидетельницей — смерти. По лицу Ориан потекли слезы.

— Мы перевезем ее в Кошен, — решил врач.

— Позвольте мне поехать с вами.

Руки Изабеллы она так и не выпустила.

— Как вам угодно.

Вновь взвыла сирена, «скорая» вырвалась из толчеи. И пяти минут не прошло, как врач произнес: «Все кончено». Ориан погладила распухшее лицо своей подруги, и до самой больницы не спускала глаз с белого костюма, исчерченного кровавыми полосами. Спохватившись, она позвонила в «Галерею», предупредила, что задержится на неопределенное время. Встреча с Шарлем Бютеном подождет. Затем она прошла в морг, где судмедэксперт осматривал тело погибшей. Когда зрелище стало невыносимым, она вышла, села в такси и попросила отвезти ее домой, на улицу Карм.

И только проезжая по площади Сорбонны, Ориан Казанов подумала: что могла делать Изабелла этим утром в Париже рядом с «Финансовой галереей» неделю спустя после самоубийства своего мужа, Александра Леклерка, в окрестностях Либревиля.

2

В своей небольшой квартирке Ориан Казанов механически совершила привычные действия.

Первым делом взглянула на автоответчик, заранее зная, что не найдет запись, какую хотела бы услышать, открыла банку еды для кошки, задвинула шторы, отгородившись от настойчивых глаз соседа напротив — врача-вдовца, который уже пару раз тщетно пытался пригласить ее на обед. Красный глазок автоответчика не подмигивал: никто не искал с ней встречи. Неподвижный огонек — вестник ее одиночества.

В ванной комнате, освежив холодной водой лицо, посмотрела в зеркало, В свои тридцать четыре года (она была на полтора года младше Изабеллы) Ориан сохранила лицо студентки, У нее были красивые каштановые волосы, в миндалевидных глазах застыло легкое изумление, словно жизнь не переставала удивлять ее. Или разочаровывать.

Ориан бросила в стакан с водой две таблетки «алка-зельцера» и подождала, пока они растворятся. Дружно поднимающиеся пузырьки подействовали умиротворяюще. Выпила воду одним глотком. Вдруг почувствовала такую слабость, словно жизнь уходила из нее, улеглась на канапе в гостиной, полусумрачной от завешенных штор. Она попробовала ни о чем не думать, от всего отключиться, и хотя глаза ее были закрыты, из сознания никак не мог исчезнуть белый костюм Изабеллы, запачканный кровью. Телефонный звонок освободил ее от видения. Включился автоответчик. Ориан узнала голос своего патрона следователя Гайяра.

— Ориан, я только что узнал новость от вашей помощницы. Звоните мне на работу в любое время или домой, вечером. Держитесь, маленький солдатик, старина Леопольд всегда с вами. Крепко обнимаю и целую.

Леопольд Гайяр… Он был больше чем патрон. Он был для Ориан образцом для подражания, воплощением человеческой справедливости. Приближаясь к пенсии, этот представитель судебной власти, скромный, но крайне неуступчивый с вышестоящими, предложил молодой женщине поработать у него. Она, не раздумывая, согласилась. Да и кто бы отказался от возможности выслеживать и хватать за руку мошенников в белых воротничках, этих неприкасаемых, работая в команде борца за справедливость, считавшего деньги пороком современного общественного устройства? Вскоре Ориан заметила, что даже у самого Леопольда Гайяра часто были связаны руки. Он был вынужден пригрозить отставкой, чтобы добиться для своей команды от Министерства юстиции приличных помещений, компьютеров, факса и ксерокса… Лет пятнадцать тому назад его фамилия несколько месяцев не сходила с полос газетной хроники — тогда он раскрыл тайные источники финансирования крайне правых политических партий. Удача отвернулась, как только Гайяр попытался покуситься на представителей буржуазии, прочно сидевших на своих местах, — коррупционеров старой демохристианской индустрии.

Ориан подметила: в Леопольде начал затухать священный огонь, который она всячески старалась раздуть своей бурной деятельностью. Скептицизм учителя в конце концов подорвал ее моральный дух — Ориан стала сомневаться в эффективности правосудия. Между ними существовала духовная общность, подпитываемая взаимной привязанностью. После смерти отца Ориан еще больше привязалась к Леопольду Гайяру.

Она прослушала сообщение, не снимая трубку. Не было сил разговаривать: она дошла до точки, была готова разразиться слезами или закричать — образы прошлого никак не хотели уходить. Наконец ей удалось задремать. Проснулась она вдруг, с именем Изабеллы на устах. Следовало признать очевидность. Кошмар оказался реальностью: она присутствовала при убийстве своей лучшей подруги.

Ориан набрала номер телефона своего кабинета. Трубку сняла ее помощница.

— Анни, это я. На моем столе лежит синий блокнот. Нашла? Посмотри букву Т. Тибо Жан-Пьер, правильно. Продиктуй телефон. Спасибо.

Ориан записала номер на одном из экземпляров «Монд» и сразу позвонила.

— Набережная Орсе {2}, добрый день, — послышался голос на другом конце.

— Месье Жан-Пьера Тибо, пожалуйста.

— Он говорит по другому телефону. Подождете?

— Да.

В трубке зазвучала мелодия из фильма «Профессионал». Ориан на миг увидела Бельмондо. Вспомнила, что Александр Леклерк в молодости немного походил на знаменитого Бебеля.

— Жан-Пьер Тибо у телефона.

— Жан-Пьер, это Ориан.

— Какой приятный сюрприз! Как дела?

— Плохо. Мне нужна помощь. Ты слышал о наезде на прохожего сегодня утром в Париже? Женщина была сбита каким-то лихачом…

— Нет, ничего не слышал. Мы сейчас так заняты составлением досье в связи с той историей, в которую вляпалась партия Коля.

— У меня сейчас голова не та, чтобы рассказывать тебе все подробности. Мне нужно вот что. Помнишь о французском судье, который покончил с собой на прошлой неделе в лагуне Либревиля.

— Леклерк, что ли?

— Точно. Сегодня убили его жену. Оба они были моими друзьями, самыми дорогими мне…

Произнося эти слова, Ориан почувствовала, как у нее изменился голос.

— Что я могу для тебя сделать?

Ориан взяла себя в руки.

— Официально — ничего. Просто помочь. У вас наверняка есть досье, касающееся обстоятельств смерти Александра Леклерка в Габоне. Если бы ты смог передать его мне на полденечка… Есть что-то странное в этих смертях, ты не находишь?

В трубке — молчание.

— Ты так не считаешь, Жан-Пьер?

— Пожалуй, — согласился инспектор с набережной Орсе. — Посмотрю, что я могу сделать. Габон — не мой сектор, но я хорошо знаком с Вильметцем… Досье составлял он. Я тебе перезвоню. Если выйдет, через час пришлю курьера в «Финансовую галерею».

— Нет, пришли его ко мне на улицу Карм.

— Ты все еще живешь там?

— Храню свои воспоминания, — с улыбкой ответила Ориан.

Она положила трубку.

Жан-Пьер Тибо хорошо знал ее гнездышко на улице Карм — когда-то они были любовниками. Роман длился недолго — она почти все забыла.

Ориан включила телевизор, чтобы посмотреть новости. Первые кадры были посвящены выступлению бывшего немецкого канцлера в бундестаге — он защищался от обвинений в том, что ради личного обогащения запускал руку в государственную казну. Любопытно, но сюжет о происшествии на Итальянском бульваре шел вторым номером — журналисты будто бессознательно установили связь между обоими делами. Свидетель происшествия говорил, что видел лишь стремительный болид, сбивший женщину. «Это было сделано умышленно, — утверждал другой свидетель. — Тот тип точно замыслил ее убить». Женщина рассказала о большом мотоцикле, который пронесся со скоростью смерча, а мотоциклист выхватил из рук упавшей женщины то ли сумочку, то ли какой-то пакет. И конечно же, никто не заметил номерных знаков. «Это было похоже на атаку инопланетян…» — сказала в заключение свидетельница. А затем без малейшей паузы ведущий перешел к результатам футбольных матчей первой лиги.

Чтобы чем-то занять руки, Ориан взяла экземпляр газеты «Монд», на котором записала номер телефона Жан-Пьера Тибо. Броские заголовки внушали мысль, что французы готовы были ринуться к урнам раньше времени, чтобы избрать себе будущего президента. Проглядывалась связь между этой спешкой и попыткой некоторых партий реактивировать их финансовые источники, находящиеся в основном в нефтеносных государствах Гвинейского залива. Среди них газета отмечала в частности «черный эмират» Габон. Толковая статья была подписана Эдгаром Пенсоном, наиболее осведомленным журналистом знаменитой вечерней газеты.

Раздался звонок. Ориан вскочила, подбежала к двери, прильнула к глазку. Вздрогнула, различив на темной площадке мужчину в шлеме с флуоресцирующими ободками. Сразу вспомнился мотоциклист с Итальянского бульвара, выхвативший у Изабеллы пакет.

— Кто там? — не открывая, спросила Ориан.

— Я курьер с набережной Орсе. У меня бандероль для мадам Казанов.

— Кто вас прислал? — недоверчиво спросила она.

— Месье Тибо, — ответил мужчина, голос которого выдавал в нем молодого человека.

Следователь открыла дверь и взяла протянутый ей пакет. Мотоциклист приподнял плексигласовый козырек и с удивлением смотрел на нее.

— Извините, вы напугали меня своей каской, а так как вы не зажгли на лестнице свет, то я подумала…

Курьер исчез так же быстро, как и появился, Ориан некоторое время стояла не двигаясь. Затем прошла в гостиную, с ногами забралась на диван и принялась за чтение, с каждой минутой приходя во все большее изумление.

Наверху стопки лежала фотография, сделанная в Министерстве иностранных дел, На ней Александр, во фрачном костюме, выглядел вальяжно, как посол. На приложенной карточке указывались различные посты, которые он занимал за границей начиная с его отъезда в Чад в 1994 году до его последней должности в Габоне. Ориан не забыла — своим главным делом Александр считал оказание помощи в установлении правового государства всюду, где попирались свободы. Молодой идеалист судья Лёклерк никогда не рассчитывал покрываться плесенью в каком-нибудь суде метрополии. Ему как воздух необходимы были движение и пространство. Он считал себя потомком «носителей Знаний». Его призвание — нести мир народам, учить их законам и законопослушанию, говорил он. Александр отличался от большинства других судей: он увеличил количество сотрудников в своей миссии в Африке. Он надеялся, что его лекарственное средство — право — вылечит народы Африки от невежества и распрей. После получения дипломов экономиста и специалиста в области права он поступил в спецучилище судебного ведомства в Бордо. Там-то они все и познакомились: Изабелла, Александр, Ориан и Пьер-Ален. Красавец Пьер-Ален, вскруживший голову Ориан…



Ориан внимательно изучила перемещения Александра. После Н’Джамены он работал во французском посольстве в Бомако, где занимался внедрением кодекса чести в торговлю товарами свободной зоны. Позже получил назначение в Рангун, но через шесть месяцев, как говорилось в досье, захотел вернуться в Африку. Ему предложили Габон, Он согласился, но без особого энтузиазма, как отмечалось в докладной записке поверенного в делах в Либревиле. Листая страницы, Ориан чувствовала, как ею овладевает беспокойство.

— Чушь какая-то, — пробормотала она, прочитав телеграмму первого секретаря посольства Франции в Рангуне, адресованную куратору на набережной Орсе в Париже. Отправлена она была раньше, чем Александр Леклерк просил разрешения покинуть Бирму.

«Дорогой коллега, из многих источников, в частности, по свидетельству двух французских промышленников, заслуживавших доверия, нам стало известно о недостойном поведении судьи Леклерка. Пользуясь отсутствием своей супруги, ненадолго уехавшей во Францию, он устраивает оргии с несовершеннолетними. Фотография, сделанная в одном из злачных заведений столицы, прилагается».

Ориан тщательно вглядывалась в изображение, но различала лишь какого-то белого в расстегнутой рубашке, задорно отплясывающего с двумя молоденькими девушками. На Александра он был не похож. Анонимное письмо, в котором слова были составлены из букв, вырезанных из газеты «Голос Рангуна», сообщало представителям французского посольства, что судья Леклерк имеет сношения с мужчинами.

Ориан почувствовала отвращение к авторам доносов. Александр никак не мог до такой степени опуститься. Он любил Изабеллу и сына Давида. Мальчику сейчас должно быть лет четырнадцать-пятнадцать. Изабелла была еще студенткой, когда родила его. Ориан пыталась вспомнить. После их отъезда в Бирму, затем перевода в Либревиль она почти не получала от них известий. Изабелла вела себя таинственно, уверяя, что это не телефонный разговор, — но это была обычная сдержанность, известная Ориан еще со времен, когда они в Бордо бегали на свидания со студентами-медиками. Изабелла ни словом не обмолвилась о неладах в семье, никаких намеков на похождения Александра, зафиксированных в его досье, не делала.

Ориан плеснула на донышко стакана виски и на несколько секунд закрыла глаза. Она вспомнила, что они решили вместе провести часть июля на острове Ре. Изабелла попросила Ориан обеспечить жилье в Арсе или близ маяка Бален. У Александра остлались детские воспоминания об этих местах, Ориан предупредила его, что в наше время Ре вовсе не тихое и спокойное местечко, там вовсю веселятся богачи из VI округа и снобы из XVI округа, проводя время в рыбных ресторанах или на катерах.

Но Александр своего намерения не изменил. «Я так много должна тебе рассказать» — эти слова Изабеллы показались Ориан очень малозначащими. Они не виделись два года, и ей тоже было что рассказать подруге. Вот разве тон немного огорчил. Но Ориан отнесла это на счет выпитых на посольских приемах коктейлей.

Потребовалось внутренне собраться, чтобы приступить к уточнению обстоятельств того, что посол Франции в Либревиле назвал «самоубийством этого бедного Леклерка». По словам дипломата, Александр в последнее время был крайне возбужден, несдержан, иногда агрессивен, словно в нем нечистая сила завелась. В записке врача пояснялось, что судья страдал от болей в желудке и, не исключено, переживал депрессию. Были указаны и названия двух прописанных ему лекарств. Одно из них, уточнял врач, принятое в чрезмерной дозе, могло дать импульсы к самоубийству.

Ориан заволновалась, с первого взгляда обнаружив некоторые несоответствия в рассказе о трагическом конце Леклерка. Из Либревиля он уехал один на своем джипе «ренджровер» — дорогой вдоль побережья, потом направился к лагуне, по дороге заправился и попросил залить в канистру тридцать литров бензина. Потом он гнал джип в сторону океана — до тех пор, пока та не увязла в песке. Тогда Александр Леклерк продолжил путь пешком, направляясь к небольшому выступу над пляжем. В руке он нес канистру. Он облил себя бензином, щелкнул зажигалкой. На рассвете следующего утра безжизненное тело нашел один рыбак. Торс и руки Александра были обезображены. В тот же вечер судебно-медицинские эксперты Либревиля составили заключение о самоубийстве и выдали разрешение на предание трупа земле. Тело судьи временно хранилось в морге, так как его супруга Изабелла воспротивилась захоронению, прежде чем не будет проведено повторное обследование следственной комиссией, назначения которой она требовала от французских властей.

— Педофил, гомосексуалист, самоубийца? А еще что? — вдруг вскричала Ориан, отбрасывая досье.

Страницы досье были пронумерованы от 1 до 14. Страницы 7 и 8 отсутствовали. Почему? В приложении находилось письмо, написанное рукой Александра. Ориан сразу узнала его тонкий, аккуратный почерк с высокими буквами, его почти разговорную речь. В этой короткой записке, которая, чувствовалось, была написана с некоторой нервозностью, Александр информировал посла Франции в Либревиле о своем намерении вернуться во Францию «по личным мотивам». Стояла дата — 26 марта, через сорок восемь часов его не стало.

3

Ориан любила приходить в контору первой. Здоровое возбуждение овладевало ею зимой, когда она входила в дверь старинного особняка на Итальянской улице, отделанного и вычищенного на денежки’Республики, дабы благопристойно вселить туда орду «Финансовой галереи». «Чтобы гоняться за грязными деньгами, мы должны трудиться в чистоте!» — настаивал Леопольд Гайяр, выколачивая деньга. К нему прислушались. Не один обозреватель жаловался на иронию судьбы, которая подвигла Государственную канцелярию отобрать обитель газеты «Монд» у журналистов для того, чтобы заселить ее ищейками «Галереи», И теперь Эдгар Пенсон развивал свой талант журналиста на левом берегу.

Ориан Казанов стала хозяйкой этого дома. Утром ее первая улыбка предназначалась вахтеру, перед глазами которого когда-то прошло столько корифеев прессы.

Уже несколько месяцев фотографы «Матч» и самых толстых газет осаждали Итальянскую улицу в надежде запечатлеть красавицу Ориан, особенно в дни, когда она заявлялась во всем красном, уверенно, решительным шагом постукивая по брусчатке каблучками своих черных сапожек. Объективов она не боялась, только опасалась, как бы из нее не сделали «нефтяную королеву», которой она не была. «Знали бы эти люди мою жизнь», — думала она, когда до нее доходили слухи о ее богатстве, куче любовников и уик-эндах в Довиле… И это о ней, которая заботилась о своей астматической четырнадцатилетней кошке и мечтала о принце, нежном и прекрасном, за которым она последует на край света, если он будет хорошо воспитанным.

Ориан направилась к своему кабинету, но, открывая дверь, заметила полоску света, выбивающуюся из-под застекленной двери ее патрона. Взглянула на часы: семь с четвертью. Не в привычках следователя Гайяра приходить в такую рань. Ориан постучалась. Приглушенный голос пригласил ее войти. Старый сыщик, обмякнув, сидел в своем кресле, голова его вжалась в плечи, набрякшие веки нависли над поблекшими, некогда голубыми глазами, которые производили неизгладимое впечатление на обвиняемых все сорок лет службы Гайяра. Ориан поняла, что следователь оставался здесь всю ночь. В комнате стоял запах трубочного табака.

— Присаживайтесь, — произнес он, взглянув на молодую женщину. — У меня была ночь вопросов и ответов. Я спрашивал себя о том, куда идет наша чертова юстиция, раз мы закрываем глаза на коррупцию, расписываемую на первых полосах всех газет, ноне можем вмешаться? Посмотрите, что делается с экономикой. Так вот, клянусь ордером на арест, что все эти, такие с виду приличные фирмы по крайней мере хоть раз да прокрутили свои деньги, использовали липовые бумаги, скрыли доходы, открыли номерные счета, получили и дали взятку, купили чиновников, политиков… И почему бы не судей и следователей? А нас устраивают, как халифов, в османском особняке, нас ублажают, засыпают факсами, покрывают глазурью, но стоит мне надавить на какой-нибудь банк, у которого рыло в пуху, как из Министерства юстиции следует окрик — мне напоминают о моем возрасте и о том, что час моей пенсии приближается!

Среди бумаг, лежащих на бюро Гайяра, Ориан увидела толстую зеленую папку, на которой маркером было написано: «Банк Рональд». Уже несколько месяцев Гайяр расставлял сети вокруг банка, который, похоже, финансировал многие организации правого и голлистского толка. Некая газетенка проболталась, что известный следователь отыскал не меньше ста семидесяти четырех холдингов, организованных банком, и центр со штаб-квартирой в Вануату. Подобная делокализация придавала ежегодным отчетам банка легкий аромат экзотики, поскольку все счета были составлены на основе местной валюты этой старой британской колонии, некогда названной Новые Гебриды. Среди частных клиентов банка Рональда фигурировало несколько действующих министров и один бывший премьер.

— Что произошло? — спросила Ориан.

— А то, что в силу статьи нового уголовного кодекса я имею право устроить экзамен банку Рональда в качестве юридического лица. А раз стены его не могут говорить со стенами моего кабинета, мне предоставляется свобода действий в помещениях этого благородного учреждения, даже если фамилия предка нынешнего председателя выгравирована под Триумфальной аркой. Вам понятно, моя девочка?

— Думаю, что да, — ответила Ориан, которой очень захотелось крепкого кофе.

— Так вот, вчера утром я оповестил мое начальство о намерении покопаться в этих авгиевых конюшнях, а после обеда с Вандомской площади мне приторно-слащавым голосом сообщили, что я могу готовить документы к выходу в отставку. Им, видишь ли, все дозволено! Они не упомянули про банк, но и так понятно — все политические деятели кормятся там. Как говорит старина Рональд: «Они прилетают поклевать в моих кармашках».

— В его кармашках?

— Да, из его кармашков, которые можно найти; кажется, всюду на земле. Кабинету министров не приходится потеть за мрплату. Всех этих парней легко купить. Переводят денежки и а счета в швейцарские банки — и все в порядке. Мы с вами последние из неподкупных, Ориан, не забывайте об этом, только колесо Фортуны вертится не для нас. Взгляните на офис: поволоченная клетка. Сколько досье у вас сейчас в деле?

— Почти восемьдесят, месье.

— И вы справляетесь?

— Нет. Нужно подкрепление. Хотя бы одного следователя для начала. Я уже не говорю о помощниках с юридическим образованием. Что можно сделать с восемью юристами и четырьмя полицейскими?

— Вот видите, — произнес Леопольд Гайяр, наклонив голову. — Вы слышали о советнике Маршане?

— Жероме Маршане из Бордо?

— Да. Вскоре он к нам присоединится. Я не очень-то разбираюсь в его методах, но он неплохо поработал в деле с черной кассой жирондистов в Бордо. Для нас он ценное приобретение. Однако не надо тешить себя иллюзиями — наши средства останутся смехотворными по сравнению с деньгами преследуемых нами преступников. Видите ли, пойманному за руку убийце или вору наше общество не оставляет шансов. Но эти типы, имеющие в месяц столько, сколько вы за год или за три, ухитряются ускользнуть. В результате они нас трахают, Ориан, простите за выражение. Но в чем дело, девочка?

Ориан заплакала, покачала головой.

— Извините, — спохватился Гайяр. — Где моя голова? Я надоедаю вам со своими неприятностями, а у вас горе. Та женщина, случайно, не жена судьи Леклерка?

Ориан кивнула.

— Вы считаете, что она приехала встретиться с вами?

— Постоянно спрашиваю себя об этом, — ответила Ориан, вытирая слезы. — Но я не знала, что она в Париже. Раньше она всегда предупреждала меня, если собиралась во Францию. Узнав о смерти ее мужа, я сразу позвонила в Либревиль, но не смогла застать. Ее мать, которая живет в районе Аркашона, тоже не отвечала.

— Вам не надо было бы приходить сегодня. Возвращайтесь домой и отоспитесь. У вас вид не многим лучше, чем мой.

Ориан подумала: не сказать ли Гайяру, что она просмотрела досье, взятое на набережной Орсе, и собирается вести тайное следствие? Искушение было, но она сдержалась. Она знала, что патрону не понравится, если по личным причинам она угодит в непоправимую ситуацию. Так что она решила действовать самостоятельно — в следственном управлении было немало ее однокашников, которые помогут распутать это странное самоубийство в Либревиле. А убийство Изабеллы — совсем другое дело. Что-то подсказывало — в случае если Леклерк был убит, то след из Габона приведет ее к водителю зеленого болида и мотоциклислу-виртуозу.

— И речи не может быть, я не пойду домой, — возразила Ориан, выходя из кабинета Леопольда Гайяра. — А вот вам следовало бы проветрить комнату и принять горячую ванну. Знаю, что вы забыли предупредить свою жену о том, что проведете здесь ночь.

Тот чуть заметно улыбнулся.

— Вы правы. Но она мне доверяет. — Он пристально посмотрел на нее. — Шикарная вы дамочка, Ориан.

— Не говорите так, мне надоело слышать эти слова от соседа, который хочет на мне жениться.

Она прошла в свой кабинет, села за стол и заметила пакет на свое имя, лежащий под бюваром. На конверте был обозначен только адресат: Ориан Казанов, судебный следователь «Финансовой галереи». Она поняла, что это одно из информативных анонимных писем, регулярно направляемых осведомителям; споим начальникам, в которых иногда содержится ценная информация, связанная с каким-либо расследованием. И приписка в них обычная: сжечь по прочтении. Текст был написан от руки, почерком, незнакомым Ориан;

«Как выдумаете, может ли молоденькая студентка факультета филологии Сорбонны, бирманка по национальности, красивая, любительница поэзии Рембо, со скромной стипендией, арендовать роскошные апартаменты на улице Помп, 96, третий этаж, и вносить помесячную плату сполна?»

И это все. Она несколько раз не торопясь перечитала послание, надеясь обнаружить в нем какую-нибудь зацепку. Кто писал? Что хотели дать понять? Ориан решила, что это не может быть одной из анонимок, которые поступают в адрес их службы в огромном количестве. Записка походила на простой донос, даже по тону можно было догадаться, что автор наводит ее на какой-то след, предлагает загадку.

Остановившись на национальности этой молодой особы, Ориан прониклась убеждением, что неизвестный отправитель в скрытых словах намекает на Леклерка и на какой-то эпизод в Бирме, не нашедший отражения в досье набережной Орсе, Прежде чем вернуть его Жан-Пьеру Тибо, Ориан сняла ксерокопию с каждого листа. Правда, она остереглась позвонить ему и спросить о судьбе документов под номером 7 и 8. Излишнее любопытство всегда настораживает. В записке Пьеру она написала, что не нашла ничего нового и что есть люди, способные на любую гнусность. Может быть, он усмотрит в этом намек на то, что довольно непорядочно поступил с Ориан…

4

Кабинеты «Финансовой галереи» заполнялись. Прислушавшись к совету Ориан, Гайяр ушел домой. Она спустилась на второй этаж к кофеварке, а когда поднялась к себе, ее уже ждала Анни.

— Допрос цементного фабриканта был отложен на девять часов сегодняшнего утра, — доложила она.

— Очень хорошо. Вы не знаете, какой курьер работал утром?

— Робер. Кажется, я видела его в бистро, когда шла сюда.

— Передайте ему при случае, что я хотела бы поговорить с ним.

Ориан занялась утренней прессой. Все газеты говорили о происшедшем накануне, в статьях внимание акцентировалось на подлом поведении лихача, сбежавшего с места преступления и не имевшего смелости отдать себя в руки властей. Публиковалось обращение к свидетелям, но ни одно показание не выдерживало никакой критики. Журналист «Монд» Эдгар Пенсон установил связь между личностью жертвы и событиями, произошедшими неделей раньше в Либревиле. Следователь задала себе вопрос, как тому удалось добыть эти сведения на набережной Орсе, где строго следили за утечкой информации.

За застекленной дверью кабинета Ориан возник чей-то силуэт.

— Входите, Робер.

Это был молодой человек лет двадцати, худой, как гвоздь, высокий, с прической «ежиком». Он предпочитал носиться по Парижу на велосипеде в отличие от своих коллег, разъезжавших на мотоциклах и мотороллерах. Штаны доходили ему до колен, не скрывая великолепных икр, которые Ориан иногда шутливо щупала с восхищением на лице.

— Вы принесли это? — спросила она, показывая ему конверт с анонимкой.

— Да, — ответил Робер. — Вообще-то нам позвонили вчера вечером. Вас не было.

— Кто позвонил?

— Не знаю. Анни мне сказала, что для вас лежит письмо в приемной Государственного совета.



— Государственного совета?

— Да, уверен в этом, он находится за Пале-Рояль. Видели ны вы, на какой скорости я промчался по улице Риволи. Держу пари, что быстрее профи «Тур-де-Франс» на этапе, проходящем на Елисейских полях.

— Охотно верю, — ответила Ориан, пряча улыбку. — Спасибо, Робер.

Молодой человек ушел. Следователь размышляла — кто из членов Государственного совета мог ее предупредить?

До прихода Шарля Бютена и его адвоката оставалось около часа. Она посчитала, что достаточно изучила досье и может уделить ему всего несколько минут. Нагрузка в «Финансовой галерее» была такая, что Ориан научилась использовать каждую минуту и по возможности «растягивать время». Тридцати пяти часов ей явно не хватило бы. Она выкладывалась полностью, прихватывая выходные и отрывая время от отпусков. Она относилась к категории убежденных «трудоголиков». Послабления в работе делали ее жизнь пустой.

Ориан включила компьютер и привела в действие систему поиска. Среди желтых страниц, возникших на экране, она попыталась визуализировать адрес: улица Помп, 96. Появилась фиксированная картинка особняка в османском стиле, сложенного из обтесанного камня. Фасад третьего этажа поблескивал стеклами пяти окон. Балкон был уставлен цветами. Мысленно, через окно, она проникла в апартаменты. Лепной орнамент и позолота, монументальные камины, роскошные люстры и богемские зеркала. Апартаменты считались немеблированными, упоминалось название фирмы-владельца: «Агев». Следователь сделала пометку и прекратила дальнейшие поиски. В кабинет вошла Анни.

— Бютен с адвокатом уже здесь.

Они пришли на двадцать минут раньше. Ориан не любила опозданий, так как хотела властвовать над временем, но с пренебрежением относилась к приходившим заблаговременно: у нее создавалось впечатление, что в таком случае она становилась заложницей в собственном кабинете.

— Я приму их в девять.

— Вчера они ждали два часа, пока им не сообщили, что встреча отменяется, А месье Бютен не из тех, кто любит долго ждать…

Помощница Ориан Анни была невысокой элегантной блондинкой и обожала нравиться всем мужчинам и дразнила их, надевая очень короткие юбкк. Интрижки она заводила на всех этажах, не чуралась и курьеров, Ориан подумала, не приударяет ли за ней Робер, а может быть, дело зашло дальше, но внутренне одернула себя: какое ей до этого дело?

Она взяла досье по цементным заводам и уточнила три противоречивых пункта в трех последних бухгалтерских отчетах. Когда Шарль Бютен и его адвокат вошли в кабинет, они не смогли скрыть раздражения: Ориан Казанов справлялась по телефону о какой-то пьесе, которая шла в Одеоне. Пока президент компании разглядывал ее ухоженные руки, Ориан позвонила и в булочную на улицу Тебу, чтобы заказать свои любимые сандвичи с семгой и малосольными корнишонами. Извинилась за то, что не зашла вчера в связи с неожиданными обстоятельствами… Прошло еще добрых пять минут, и, взглянув своими черными глазами на Шарля Бютена, она увидела во встречном взгляде неукротимое желание придушить ее. Тем не менее беседа протекала довольно корректно. Адвокат обрушил на нее поток слов, пытаясь объяснить исключительное значение продукции, произведенной цементными заводами за отчетный период, и меры, принятые в случае неуплаты поставок странами Магриба и Польшей.

— Сами понимаете, — нажимал он, — эти страны имеют полное право развиваться, но они по уши в долгах, и нам от иих никакой прибыли.

Лицо Ориан окаменело.

— Я все хорошо понимаю, мэтр, но ваша продукция дает прибыль, о которой вы не написали в налоговой декларации.

— Это уже слишком! — взорвался Шарль Бютен. — Нам предлагают рисковать, проталкивать французскую продукцию на трудные рынки, быть первопроходцами, и вот вам пожалуйста — какой-то следователь в юбке смеет учить нас!

— Умерьте пыл, — отразила атаку Ориан, — если не желаете сегодня же вечером переселиться в Санте. У меня есть все основания заточить вас туда, если вы будете разыгрывать из себя дурачка, месье Бютен.

Адвокат знаком попросил своего клиента успокоиться. Ему было хорошо известно, на что способна следователь. Он был знаком с длинным списком капитанов индустрии, которых она изрядно выпотрошила на двенадцати квадратных метрах своего кабинета. Она допрашивала их своим хрипловатым от сигарет голосом жестче, чем на набережной Орфевр {3}, никогда не предлагала сандвичи раньше пятого или шестого часа «беседы». Рассуждала о том, что имеет дурное влияние на детей, о преимуществах дизельного топлива или бензина без содержания свинца, а потом с неожиданной силой обрушивалась на развесившую уши жертву. «Ориан убила меня», — писал один производитель очков в хронике. Интервью с ним стало «хитом» первой полосы газеты «Эко». Один бизнесмен с юга вынужден был признаться в искажении счетов и сомнительном трансфере капиталов в воображаемый филиал в Антигуа. После двух суток допроса Ориан посоветовала ему поменять очки, чтобы впредь он лучше видел, куда помещает свои деньги. В результате бизнесмен был взят под стражу. Суд возложил на фирму такой огромный штраф, что ее существование оказалось под угрозой. Следователя не взволновала даже возможность увольнения всего его персонала. Она спокойно объяснила, что всякая работа священна, пока зиждется на честности…

Подвергнув Шарля Бютена строгому экзамену, Ориан отправилась в подвальное помещение, где был устроен тир для полицейских в штатском из финансовой бригады — установлен ряд маленьких мишеней на человеческих силуэтах и силуэты из твердого картона, изображающие борцов в разных положениях: стоя, на корточках, в профиль. Гайяру пришлось приложить немало усилий, чтобы добиться разрешения проводить тренировки личного состава в самом здании. В Министерстве юстиции ссылались на то, что полицейские были присланы для оказания помощи в расследованиях и они не обязаны быть ни ковбоями, ни элитными стрелками, а должны проводить обыски, контролировать народное достояние, производить отдельные следственные действия. И вообще, оружие им не положено. Но Гайяр вынужден был напомнить о тех случаях, когда полицейским приходилось удирать, чтобы остаться в живых. «Бизнесмены окружают себя головорезами, — серьезно заявил Леопольд Гайяр председателю суда, — без пистолетов с ними не справиться».

Ориан очень любила «своих» полицейских, которые нередко становились ее телохранителями — когда какой-нибудь промышленник угрожал ей через прессу. Она прибегала к их помощи и при атаках папарацци, которым во что бы то ни стало требовалось получить ее изображение, словно она была звездой экрана или эстрады. С тех пор как она упекла в тюрьму генерального директора департамента водных ресурсов Альфонсо Даллонжевиля, Ориан стала мишенью для телеобъективов, а слухи, которые она считала вздорными, доносили до нее намеки на некий «заказ» за ее голову. На улицу она уже не выходила без черных очков, придававших ей вид «роковой женщины». Все мужчины бригады приглядывали за ней.

В этот день Ориан искала не стрелка, а «рысий глаз».

— Гаэль пришел? — поинтересовалась она у оружейника.

— Он принимает душ, можете подождать, он скоро…

Гаэль Ле Бальк был вундеркиндом бригады. Юноша окончил полицейскую школу с отличием, работал замечательно. Выдержанный — Ориан не слышала, чтобы он когда-нибудь даже слегка повысил голос. Jle Бальк обладал необыкновенным даром — был физиономистом, не знавшим себе равных. Ему достаточно было один раз увидеть какое-либо лицо, и он мог узнать его среди тысяч других под любым обличьем. Когда он получил назначение в ее бригаду шесть месяцев тому назад, Ориан обнаружила эту его особенность из сопроводительной карточки, присланной из Министерства внутренних дел. Она очень быстро поняла выгоду, которую могла извлечь из этого чудо-полицейского. В течение шести недель она подвергала молодого полицейского интенсивному обучению, заставляя его наизусть заучивать лица финансистов и промышленников как во Франции, так и в основных государствах Европейского союза. Гаэль Ле Бальк стал ходячим справочником «Кто есть кто» — взглянув на лицо, он мог назвать имя человека и дать справку о его деятельности. Гаэль постоянно пополнял знания, изучая «стратегические» страницы ежедневной и еженедельной прессы, где публиковались фотографии власть имущих и их окружения — близких и доверенных лиц, готовых на все ради хозяина.

Гаэль Ле Бальк расплылся в широкой улыбке. От него слегка пахло туалетной водой, волосы были влажными.

— Я приглашаю вас выпить кофе, — бросила ему следователь.

— Это похищение?

— Да, — улыбнулась она, — с требованием выкупа от ваших родителей, если вы не подчинитесь!

Они пересекли Итальянский бульвар и устроились на террасе кафе «Грамон». Ориан невольно отшатнулась, вновь увидев место, где погибла Изабелла, но, взяв себя в руки, скрыла неприятное чувство. Сказался урок Гайяра: никогда не показывать ни малейшей слабости. За соседним столом молодые клерки шумно комментировали зяседание на Уолл-стрит, перед ними стояли тарелки сочными антрекотами и бутылки вина. Они возбужденно говорили о прибавочной стоимости, сверхдоходах и налогах с видом избалованных детей. Их тон раздражал Ориан. Она подумала о своем отце, старом адвокате Казанов, который вею жизнь боролся за соблюдение прав человека — неразумно расходуя свои силы, по ночам разбираясь в делах, — он пытался вытащить из тюрьмы тех, кого он называл «жертвами системы», и часто отказывался от положенных ему гонораров.

— В одиннадцать утра меня ни за что не заставишь проглоти кусок мяса, — только и сказала Ориан.

— Аппетит приходит во время еды, — бросил Гаэль, кивая на соседей.

— Сядем-ка подальше, у меня к вам деликатное дело.

Они пересели.

— О чем речь? — спросил полицейский, закуривая.

— Пока что не могу рассказать во всех подробностях. Речь идет о расследовании, которое затрагивает меня лично, и поэтому прошу вас соблюдать крайнюю осторожность. Я не знаю, с кем мы имеем дело, так что нужно держать язык за зубами и не проговориться коллегам о моей просьбе. Я предупредила вашего шефа, что одалживаю вас на двое суток, чтобы отследить преступников. Но никто не должен знать, что вы работаете лично на меня.

— Я заинтригован, Ориан. У вас неприятности?

— Еще неизвестно. Двое моих лучших друзей — судья и его жена — были убиты. Похоже, кто-то хочет направить меня на след, но я не знаю — ни кто, ни почему. Знаю только, что надо притаиться у дома номер 96 по улице Помп и узнать, что там происходит. По моим сведениям, в нем живет молодая бирманка — следите, кто к ней приходит. У вас в памяти хранятся тысячи лиц. Для меня довольно будет, если вы узнаете только одного человека, тогда картина может немного проясниться. Я сецчас в полной растерянности. Так что рассчитываю на вас.

Полицейский кивнул.

— Почему вы думаете, что один из моих «клиентов» должен приходить туда?

— Не знаю. Просто интуиция. Нужно быть очень богатым, чтобы жить в таком доме. А молодая бирманка изучает в Сорбонне поэзию Рембо.

— И в самом деле, это уже легче. Лишь бы малышка не запустила руку в сокровище поэта.

— Что за сокровище?

— Видите ли, Ориан, Рембо писал стихи, когда ему было семнадцать-восемнадцать лет. Всю остальную жизнь он был дельцом. Торговал оружием, обчистил кассу в Адене. Говорят даже, что он запрятал все богатства на ферме своей матери близ Шарлевиля.

— Для полицейского вы слишком много знаете!

— Не смейтесь, Ориан. С книжкой «Сезон в аду» я засыпал, когда мне было пятнадцать.

— Всегда знала, что в полицейские идут бывшие бунтовщики, — пошутила Ориан.

Они допили кофе. В «Финансовой галерее» начинался рабочий день. Производитель бумаги ждал Ориан, чтобы дать объяснения по поводу своего сомнительного участия в типографском деле Панамы.

5

«Ничего не выходит», — думал Эдгар Пенсон, перечитывая записи.

Эдгар Пенсон был не из тех, кто легко отступается от начатого, Когда он вцеплялся в какое-нибудь дело, то вытаскивал его на свет, крепко держал в зубах и приносил добычу своему хозяину. Охотничья собака, хозяйкой которой была госпожа Служба информации. В интервью, которые он иногда давал своим собратьям после удачной охоты, Эдгар говорил о своей госпоже таинственно и уважительно. Не так легко было определить положение Эдгара Пенсона в стае других французских журналистов — он не укладывался ни в какие рамки. Он был одновременно Рультабилем и Арсеном Люпеном, Блэзом Сендраром в дальних поездках и Альбертом Лондром в искусстве «обмакивать перо в кровоточащую рану». Ни один политический клан не мог приблизить его к себе. Он клонился то влево, то вправо, и достаточно было заподозрить его в симпатиях к какому-либо лагерю, как он тут же выходил из него, облив грязью тех, кто по неосторожности считал, что перетянул его на свою сторону.

Его политическое прошлое было нейтральным, никто не знал его привязанностей: он не был ни гошистом, ни либералом. «Единственным удостоверением, когда-либо бывшим у меня, было удостоверение работника прессы», — говорил он тем, кто хотел его слушать. Он считал честью для себя писать для всех и не принадлежать никому. После окончания правления Жискара д’Эстена («жискардизма») и во все годы президентства Миттерана, когда Республику потрясали скандальные дела Фонтане и Булена, широко распространилось расхищение казны как мелкими чиновниками, так и крупными функционерами, составившими себе ни на чем вызывающие подозрение немалые состояния. Эдгар Пенсон был на стороне своих читателей — то есть избирателей.

Из всех журналистов французской прессы он оказался единственным, кого заинтриговала смерть судьи Леклерка и его супруги. За три дня до странного несчастного дорожного случая, стоившего жизни Изабелле Леклерк, Эдгар Пенсон побывал в Габоне — на месте предполагаемого самоубийства Александра.

После плодотворного расследования, превзошедшего его ожидания, он вернулся в Париж, чтобы на следующий день встретиться с Изабеллой Леклерк. И если молодая женщина в утро своей смерти шла в направлении Итальянской улицы, то не ради того, чтобы повидаться со своей подругой Ориан Казанов. Она знала, что Эдгар Пенеои ждет ее, хотела передать ему документы, проливающие свет на тщательно замалчиваемую истину. В ее сознании редакция «Монд» все еще находилась в квартале Оперы. Она и представить себе не могла, что престижная газета могла столкнуться с денежными проблемами, оставить насиженное место и переехать ближе к Люксембургскому саду. Журналист с нетерпением ждал ее, потом позвонил в отель. Ему ответили, что она ушла рано утром. Он уже собрался уходить, как телетайп агентства Франс Пресс выдал информацию о происшедшей драме.

«Ничего не ладится», — повторил про себя Эдгар Пенсон. И он начал по пунктам раскладывать то, что не ладилось. Во-первых, обстоятельства драмы. По словам хозяина автозаправки, находящейся в десяти километрах от места самоубийства, Леклерк был в машине не один. «Их было по меньшей мере трое, вместе с судьей», — самоуверенно заявил он. Был даже какой-то военный, капитан, может быть, если судить по эполетам, но парень не был уверен. Возможно ли совершить самоубийство «в сопровождении»? Старый рыбак, оказавшийся поблизости в то время, когда полицейские уносили тело, согласился ответить на вопросы Пенсона. Журналист обещал не раскрывать его имя. Этот старик когда-то имел дело с французами. Он даже похвастался почтовой открыткой, присланной из Франции, с чем его журналист, улыбаясь, и поздравил. Рыбак не хотел неприятностей, но, по его мнению, некоторые детали «хромали». «Видишь ли, патрон, — сказал он доверительно Пенсону, — в газетах написано, что месье Леклерк облил себя бензином и потом п-ф-ф! Он спустился по откосу до пляжа. Я видел, как горят люди, они превращаются в живые факелы, потом от них остается лишь обугленный скелет. Я извиняюсь, патрон, но у месье сгорели только руки и живот, и здорово сгорели, но остальные части тела остались свеженькими, как кожа младенца. Люди либо жгут себя, либо не жгут, но никогда наполовину, здесь что-то не так…» Эдгар Пенсон быстро все записывал в свой блокнот, и не включал диктофон, чтобы не испугать ценного свидетеля.

— И потом, — продолжил африканец, — когда ты сам прекращаешься в огонь, земля, по которой ты бежишь, спекается от жара. Я подошел к тому месту, когда тело унесли. И могу сказать, что не было никакого следа, словно его уже привезли туда обгорелым, чтобы, как говорят у вас, устроить спектакль, я не прав?

— Пожалуй, что так, — ответил Пенсон, покачав головой. Нечего было и думать писать статью с такими свидетельскими показаниями. Репортер не мог опереться на анонимные высказывания. Но его заинтересовал другой факт. Не было открыто судебное следствие по «изысканию» причин смерти, как это обычно делается, когда умирает иностранный подданный, находящийся при исполнении служебных обязанностей. И среди вещей, отданных вдове, по иронии судьбы была зажигалка судьи, пластмассовый корпус которой вопреки всем ожиданиям был цел и невредим.

Эдгар Пенсон закурил, принялся перечитывать написанное, но тут зазвонил телефон. Это был Валентин, один из его осведомителей. Осведомителей вербовали в различных социальных слоях. Были там профессора, земледельцы, иногда авантюристы, сумасброды без рода и племени, способные владеть как пером, так и ружьем, но умеющие, когда надо, слушать или прикусить язык. Эдгар Пенсон за многие годы создал собственную сеть осведомителей по всей стране. Он, словно хитрый браконьер, расставлял сети и силки и ждал. Звонили ему часто. И нередко он получал ценную добычу. Случалось, что осведомители пытались манипулировать им, пуская по ложному следу. Но он умел вовремя остановиться и был безжалостен с теми, кто пытался его использовать. Рано или поздно он заставлял их жестоко расплачиваться — публично, через прессу. Нельзя сказать, что Эдгаром Пенсоном восхищались. Его боялись. Ему звонили не для того, чтобы рассказать нечто пустое. Он был памятлив, а предательство не забывал никогда.

— Это Валентин. Можно с тобой поговорить?

— Нет, — отрезал Пенсон. — Свидание через час на обычном месте.

— Договорились.

Имя Валентин было не настоящим, но Пенсон не доверял телефону с тех пор, как его телефон семь месяцев прослушивала служба МВД — во время возобновления Францией испытания ядерного оружия в Тихом океане на седьмом году правления Жака Ширака. Впрочем, Пенсон вообще не доверял властям — абсолютно никаким. Возможно, благодаря своей недоверчевости он все еще работал на своем месте. И был жив.

Обычным местом свиданий было кафе в квадратном дворе Лувра. Оттуда видна была пирамида, и Пенсон черпал в этом прозрачном строении моральную поддержку и приходил в состояние блаженства — будто он поднялся несколькими ступенями выше. «Видеть общество снизу доверху — вот мечта журналиста вроде меня», — заявлял он, когда его спрашивали об аллегорическом смысле пирамиды со стеклянными стенами. Пенсон был маленького роста, лысый — свой голый череп он смазывал маслом в солнечные дни. Лицо его напоминало треугольник, перечеркнутый густой полосой рыжих усов, которые он имел обыкновение приглаживать щеточкой с ручкой из слоновой кости: единственная манерность, знакомая его собратьям. В любое время года он носил легкий непромокаемый плащ и мягкую шляпу, которую предпочитал зонтику: руки должны быть свободны, чтобы записать пришедшую мысль. Его часто принимали за частного детектива или инспектора полиции, сравнивая с Коломбо, и ему доставляло удовольствие видеть на лицах собеседников выражение изумления. По возможности он избегал представляться журналистом.

Беседа с Валентином длилась не более пяти минут — как раз столько времени требовалось, чтобы уточнить детали информации, доставленной осведомителем. Досье судьи Леклерка покинуло архивы кабинета на полдня. Оно побывало в руках следователя «Финансовой галереи» по имени Ориан Казанов. Досье вернули к вечеру. В нем не хватало двух документов. Валентину неизвестно, они исчезли до ухода с набережной Орсе или после возвращения досье.

— А ты что об этом думаешь? — возбужденно спросил Валентин.

— Ничего, — ответил Эдгар Пенсон, смотря вдаль. — Абсолютно ничего.

На самом деле журналист встревожился не на шутку: следователь был ему незнаком. «Если уж Валентин знает о путешествии досье, — думал он, — другие узнают обязательно». Поблагодарив Валентина и пожав на прощание руку, он в задумчивости вернулся в редакцию, перечитал свои записи. Одна мысль не давала ему покоя. И он сказал себе, что хорошо сделал, не выказав живого интереса к этому делу с досье.

6

К шести часам вечера кабинеты «Финансовой галереи» пустели. Тогда Ориан жадно набрасывалась на работу. И ее не отвлекали разговоры о том, что помощница идет на свидание с женихом, а дежурящий на этаже полицейский намерен забрать своих детей из школы на улице Хелдер. Она часто уходила последней. Парадная дверь была к тому времени закрыта, и через подвальное помещение она пробиралась к черному ходу.

Ориан работаламедленно. Ей необходимо было время, чтобы вжиться в дело, раствориться в нем. То, что ее коллеги проворачивали за несколько часов, занимало у нее несколько дней. Она разбиралась до тех пор, пока не чувствовала — вот теперь у неее все сложилось, она во всеоружии. Такова была ее тактика. У Ориан Казанов был острый ум. Она видела все, словно неведомая сила наделила ее способностью микроскопа и искусством легко выявлять главное, отделяя его от шелухи. Она была опасным шахматистом, способным смотреть на десяток ходов вперед. Она, как ревнивая королева, оберегала свою территорию и обожала ставить неожиданный мат королям.

В этот вечер она заказала пиццу и попросила принести се наверх, чтобы не выходить из кабинета. Ночь была очень темной, и ей не хотелось возвращаться домой на улицу Карм. В квартире она никогда не выключала лампочку над дверью и большую лампу в гостиной: так меньше ощущалось одиночество, когда она открывала дверь. Счета за электричество, правда, были астрономическими, но она плевала на это: все лучше, чем чернота безлюдной квартиры. Одно время у нее жил Пьер-Ален — ее первая любовь, но это было очень давно, в эпоху, когда они все были вместе: Александр, Изабелла, Пьер-Ален и она. С тех пор она переставила мебель, кое-какую поменяла, но не могла помешать себе иногда вечерами видеть ходящего по квартире Пьер-Алена, который так ранил ее сердце, что оно болело и сейчас.

В девять часов ночной сторож позвонил ей по внутреннему телефону и сказал, что пришел рассыльный с пиццей.

— Все еще работаете, мадам следователь? — произнес молодой человек в красной униформе, толкая застекленную дверь.

— Как видите, Тьерри, правосудие вершится днем и ночью.

— Я попросил добавить вам каперсов и анчоусов, знаю, вы любите.

— Огромное спасибо, вы вызываете у меня желание каждый вечер ужинать в кабинете.

Она сунула монетку в руку рассыльного, и он, насвистывая, спустился по лестнице. Ориан достала из ящика стола «опинель» — большой нож раньше принадлежал ее отцу. Она вспомнила праздники Королей в крещенские вечера. Отец приносил домой пышный пирог, раскрывая свой нож и осторожно проводил лезвием по крену, чтобы не разрезать спрятанный под ним «счастливый» боб.

Она отрезала приличный кусок пиццы и с сосредоточенным видом стала медленно жевать.

Мысли беспорядочно толкались в голове. Действительно ли она довольна тем, что советник Маршан усилил финансовый полюс? Он казался таким никудышным и самоуверенным! Подумав, она решила, что не стоит судить о людях по внешности; возможно, у него были другие качества, необходимые для распутывания сложных дел.

Кружочки помидора на пицце вызвали в ее памяти кровь на белом костюме, и картина убийства Изабеллы вновь встала перед глазами. Ориан перестала жевать, вытерла пальцы и губы салфеткой, взяла записную книжку.

На завтра был назначен допрос Эдди Ладзано, управляющего роскошного судна: он нагло уменьшал налоги, которые получала фирма, сдавая яхту в аренду. Это противоречило закону. Она уже общалась с Ладзано, но ей недоставало некоторых элементов, чтобы сложить целую картину, к тому же ей нравился этот горячий южанин, Он рассказывал уморительные истории — байки Старого порта. Ориан не решилась нанести ему неожиданный удар; возможно, хотела вновь увидеть Ладзано. Женщина Ориан в этот раз взяла верх над следователем Ориан Казанов.

Она думала над предварительными заключениями по делу о яхте, когда за стеклянной дверью возник силуэт. Ночной сторож не преждал ее о незваном посетителе, тем не менее за дымчатым стеклом стоял мужчина. ЕЕ сердце застучало. Она была уверена, что на этаже не оставалось ни одного человека. Сейчас было около одиннадцати вечера. Шум машин постепенно стихал за окном. Ориан открыла ящик стола, но в отличие от героев полицейских фильмов она не держала в нем оружия. Прошло несколько секунд, показавшихся ей вечностью, прежде чем мягкий голос произнес:

— Не бойтесь, мадам Казанов, я Эдгар Пенсон, бывший обитатель этих мест.

— Эдгар Пенсон, журналист?

Небольшого роста, лысый и усатый мужчина вошел в кабинет и мило улыбнулся Ориан.

— Приношу извинения за вторжение, но надо соблюдать осторо г’чость, когда идешь к следователю. Иначе хлопот не оберешься.

— Весьма признательна, — выговорила Ориан несколько суховато. Страх ушел. — Какаой черт принес вас сюда? Никто не сообщал мне о вашем приходе. И потом, я не знаю вас.

Эдгар Пенсон не огорчился. Он не любил строить из себе звезду, но ему, конечно, нравилось, когда его узнавали в коридорах власти или даже в студенческих кафе. Стало быть, следователь не смотрела ни теленовостей, ни передач, о современных проблемах? Он часто появляется на экране телевизора — в черном пуловере со скрученным воротничком рубашки и припудренной лысиной. «Чтобы она не очень отсвечивала в кадре», — объясняли гримерши. Заметив недоверчивый взгляд Ориан, Эдгар Пенсон протянул ей журналистское удостоверение, которое она внимательно изучила и, ни слова не говоря, отдала обратно.

— Не нравятся мне такие действия, — сказала она наконец с мягкостью в голосе, не соответствующей жесткости ее слов. — Вы усыпили хлороформом сторожа, или как?

— Не пришлось! — улыбнулся Эдгар Пенсон. — Не забывайте, что раньше в этом здании мы ежедневно выпускали газету. В течение полувека, кстати.

— Вы знаете секретный ход? — наивно спросила Ориан.

— Слишком сильно сказано. Это что-то вроде отдушины в бывшем издательском цехе, выходящей на парковку.

Глаза следователя расширились.

— Вы хотите сказать, что в «Галерею» любой может проникнуть через парковку с улицы Хелдер?

— Любой — нет. А я могу. Я единственный в Париже, кто может это сделать. Видите ли, было время, когда каждая строчка, написанная о Национальном фронте, грозила мне смертью. Наемные убийцы Ле Пена поджидали меня внизу, у здания, чтобы забить бейсбольными битами. Нужно было как-то выкручиваться, И тогда один из наших чернорабочих оборудовал мне этот выход. Можете не беспокоиться, рабочий-бразилец вернулся в свою страну четыре года назад. Только он и я знали об этом проходе. Секретом лучше не делиться ни с кем, тогда он останется секретом.

— Понятно, — пряча улыбку, одобрила она. — Но вы чертовски меня напугали. Прошу вас предупредить о следующем визите. А собственно, зачем вы пришли? И как вы узнали, что я засиделась допоздна?

— Вы меня недооцениваете. Мне известно, где находится ваш кабинет: ведь до этого он был моим! Достаточно было увидеть свет… Ну а остальное — дело техники…

Эдгар Пенсон прервался. Он попросил разрешения проверить телефон. Ориан согласилась и с любопытством наблюдала, как он отвинтил часть панели, которую она считала неразборной. Пенсон залез под стол, осмотрел розетку подключения и заодно бросил быстрый, но весьма откровенный взгляд на ноги Ориан — очень красивые ноги.

— Вам часто приходится так делать?

— Прошу извинить, но пришлось перенять привычки сыщиков. Повсюду мне видятся большие уши, разные подсоединения…

— Вы хотите сказать, микрофоны, как в «Джеймсе Бонде» или «Невыполнимой миссии»?

— Совершенно верно, — улыбнулся он. — Но здесь все в порядке. Гарантирую. По моим сведениям, вас интересует досье Леклерка?

Изумление появилось на лице Ориан.

— Успокойтесь, я не болтлив. Меня тоже интересует это дело. Могу даже сказать, что Изабелла шла на встречу со мной в то утро…

— Вы имеете в виду утро убийства?

— В этом можно не сомневаться.

— Да, — вздохнула Ориан. — Но продолжайте…

Эдгар Пенсон объяснил ей, что виной всему является смена адреса; изложил ей и подробности своего расследования в Габоне.

— Как видите, я играю с открытыми картами. И могу вам помочь. Но мне нужно, чтобы вы по своим каналам проверили мои догадки. Думаю, что Леклерк был убит людьми, которым он мешал. Стоит найти мотив убийства, и мы найдем заказчиков!

— Что-то вы слишком шустры, — ответила Ориан. — Сначала нужно доказать, что он не покончил с собой. А на свидетельские показания рыбака…

Лицо Эдгара Пенсона прояснилось. Следователь ухватила приманку.

— Разумеется. Вы имеете право начать расследование, которое мне не под силу.

— А именно?

— Нужно все начать с нуля. Пусть медэксперт определит точную причину смерти. Кстати, я забыл одну деталь, о которой сказал мне рыбак: место, где нашли труп, не обгорело. Рыбак заметил темные пятна, вероятно кровь. Он в этом уверен — даже пояснил, что такие пятна появляются на песке, когда он отрубает голову тунцу.

Ориан задумалась.

— Будучи экспертом по финансам, не вижу, как я могла бы способствовать пересмотру досье, не привлекая внимания моего начальства.

Тут Эдгар Пенсон проявил себя как опытный интриган.

— Согласен, Но у вас есть полезные знакомства. Например, бывший однокашник, которого не придется убеждать, если вы выложите ему свои сомнения и доказательства, предоставленные мной. Я не прав?

Ориан взглянула в глаза журналиста — светлые, чистые, блестящие от возбуждения. Он не отводил взгляд. Она хотела верить этому человеку.

— Посмотрю, что можно сделать, — сказала она, разрываясь между желанием заняться этим делом и неприятной перспективой увязнуть в нем, забросив свои прямые обязанности. Но разве не поклялась она найти убийцу своих друзей?

Эдгар Пенсон протянул ей визитку с написанным от руки номером телефона.

— Для срочных звонков предпочтительно пользоваться номером моего мобильного телефона.

Он собрался уходить, но Ориан остановила его вопросом:

— Вы когда-нибудь покажете мне тайный ход?

Журналист, похоже, задумался.

— Нет, — твердо отказался он. — Это нежелательно.

Ориан холодно спросила;

— Это почему хе?

— Я покажу вам его только в том случае, если вам будет грозить опасность, А пока это бесполезно, Покажи я вам проход, и вы вообразите, что кто-то вас преследует. Видите ли, не так уж и полезно, как принято считать, знать скрытые лазейки. От этого сильнее ощущается чувство одиночества, вы меня понимаете?

— Да, я вас понимаю.

И, не настаивая больше, она разрешила ему уйти. Сказала лишь на прощание, что Александр и Изабелла Леклерк были ее, друзьями. Он ответил, что уже познакомился со списком выпускников их курса в Национальной юридической школе. В нем значились и супруги Леклерк. Они поженились в год получения диплома. Девичья фамилия Изабеллы — Балленкур, а с весны 1985 года она стала Лекяерк.

Ориан долго прислушивалась, стараясь понять, каким путем Эдгар Пенсон выскользнет из здания. Но напрасно: она не услышала даже звука его шагов.

7

В этот же вечер Гаэль Ле Бальк отправился к дому номер 96 на улице Помп. По телевизору транслировали финальный матч между «Манчестером» и «Лидсом» на кубок Англии, и полицейский с сожалением оторвался от экрана и покинул свою квартиру на чердаке дома на бульваре Монпарнас.

Раньше он и предположить не мог, что будет работать в полиции. Впрочем, футболом он тогда тоже не увлекался. В Кот-д’Армор он рос под убаюкивающие легенды о подвигах Иффнинияка Бернара Ино и много лет носил короткие штанишки, претерпевая мучения на раме большого велосипеда своего старшего брата, путешествуя по Бретани. Но в 1998 году его дар физиономиста использовали организаторы Всемирного чемпионата по футболу: ему предоставили картотеку, в которой были зафиксированы лица тысяч отъявленных хулиганов-болелыциков со всей Европы. Тогда он заинтересовался футболом. Молодой человек следил за всеми матчами французской сборной вплоть до искрометного финала на большом стадионе в Сен-Дени. Его талант делал чудеса на контрольных мониторах, фиксировавших всех входящих на стадион. Благодаря Гаэлю многие опасные личности со спрятанными в куртках или в национальных флагах битами были задержаны еще на подходе к стадионам. Он знал имя и возраст каждого хулигана. Всякий попавший в его поле зрения оставался в памяти.

Гаэль Ле Бальк не очень любил 16-й округ, его широкие, пустынные и холодные улицы, деревья, посаженные ровно, точно по линейке, безлюдные кафе, которые напоминали декорации, Он хорошо сделал, что прикрепил к багажнику своего мотороллера зонтик. Едва он пересек Сену в направлении Дома радио, как дождь стал поливать асфальт. Когда он устроился напротив дома номер 96, начался ливень. Почему-то Гаэль был уверен, что на левом берегу дождя не было.

Если бы не личная просьба Ориан Казанов, он наверняка нарушил бы дисциплину и побежал в находящееся в двух шагах бистро переждать дождь, а заодно немного посмотреть матч и что-нибудь перекусить. Но для Ориан он был готов на все. Когда он поступил в бригаду, она отнеслась к нему как ни к кому другому: помогла ему найти квартиру, дала тысячу советов по ее благоустройству, назвала адрес хорошего портного и рассказала о местах развлечения молодежи, которые она уже перестала посещать, лишь вспоминая, как хорошо там было когда-то вчетвером. На его изъявления благодарности она отвечала, что знает, как трудно прижиться в Париже провинциалу, если общаться только с сослуживцами. Ле Бальк почувствовал в ней сильную, но ранимую женщину с неукротимым темпераментом. Она казалась ему диким животным, которое приручили силой, но не затронули сердце. В глазах начинающего полицейского Ориан Казанов была существом, нуждающимся в защите, которую никто не мог ей обеспечить. Себя он в этой роли не видел, но для него было честью, когда она прибегала к его помощи, и старался сделать все для нее как можно лучше.

Пока он размышлял над всем этим, перед домом номер 96 остановился роскошный лимузин вполне в духе 16-го округа — такие он видел только в дорогих автомобильных салонах. Несмотря на темноту, он смог на краткий миг увидеть лицо водителя в тот момент, когда он открыл дверцу, и в кабине зажегся потолочный плафон.

«А чугье у следователя есть», — подумал Ле Бальк, мгновенно учиаа дородного мужчину с небрежно взлохмаченными волосами и в элегантном двубортном костюме: знаменитый Октав Орсони, которого часто можно было видеть на заднем плане фотографий, запечатлевающих подписание крупных контрактов «Французской нефтяной компанией». Мужчина повко выскочил из машины, быстрым шагом подошел к двери, позвонил и тотчас опустил руку, чтобы поддержать букет цветов — такой огромный, что нести его в одной руке было трудно. Дверь приоткрылась, он толкнул ее плечом и вошел в вестибюль. Поднимется ли он на третий этаж к таинственной красавице бирманке, о которой говорила Ориан? Ответ пришел незамедлительно. Два из пяти окон фасада осветились, и Ле Бальк отчетливо разглядел молодую особу с темными блестящими волосами, которая ставила букет в вазу. Потом девушка подошла к балкону, несколько секунд вглядывалась в улицу и задвинула занавески.

«С этим вечером все ясно», — вздохнул полицейский. Уже начало одиннадцатого. Должно быть, идут первые минуты второго тайма. Когда хозяйка квартиры стояла у окна, Ле Бальк сумел рассмотреть по меньшей мере еще трех гостей, но все они были в глубине комнаты, и он не мог разглядеть лица. Для очистки совести он еще немного постоял на месте, вспоминая, что знает о бирманцах. Если судить по этой девушке, это был красивый народ. Кожа медного оттенка казалась экзотикой для молодого человека, прибывшего из Кот-д’Армор.

Ориан учила Ле Балька распознавать художественные стили. Раз он способен запоминать лица, то сможет определить ценность вещей, путешествующих нелегально по миру и рано или поздно оказывающихся в особняке богатейшего промышленника, решила она. Конечно, сначала он путал стили и эпохи, Ориан не давила, но Ле Бальк уже включился в эту игру. Он регулярно посещал аукционы Друо, интересовался старинными частными коллекциями. Вскоре даже дату изготовления старинных вещей он вычислял с поразительной точностью. Так что, не имея возможности разглядеть лица, Гаэль Ле Бальк переключился на то, что мог увидеть: восьмиламповая бронзовая люстра с позолотой, инкрустированные канделябры, развешанные по стенам маски, оконные шпингалеты и цветы. По его примерным подсчетам, одни только люстры и канделябры тянули не меньше чем на шесть миллионов франков. Подобная оценка позволяла предположить колоссальную стоимость того, чего не было видно.

Полицейский собрался завести свой мотороллер, но заметил какое-то движение на третьем этаже, там выключили свет, но зажгли лампу где-то ниже. «Это у входной двери», — предположил он. Ле Бальк подождал. Из дома вышел невысокий мужчина в светло-сером пальто и дипломатом в руке. Он казался озабоченным. Немного потоптался на тротуаре, достал мобильник и набрал номер. Мужчина подождал еще немного, и рядом остановилось такса.

— Второй, — буркнул Ле Бальк, потирая руки и довольный своим открытием. — Когда следователь узнает об этом…

Ориан попросила позвонить если он нападет на интересный след. Полицейский пересек Сену, добрался до бульвара Сен-Жермен, медленно проехал мимо ряда кафе и остановился у одного из них. Он умирал от голода. Заказал горячий сандвич с сыром и ветчиной, посмотрел последние минуты матча. В который раз отметил, что не сможет не вглядываться в лица людей — он делал это автоматически, проверяя, не принадлежат ли они it «головам». Так пародисты машинально пробуют свой голос, проверяя, сохранили ли они интонации пародируемого. Было около полуночи. Ле Бальк не решился звонить Ориан домой — не хотел будить. В голову пришла нелепая мысль: занимается ли кто-нибудь с ней любовью и кто именно. Он немедленно отбросил эту мысль, словно она унижала женщину, он даже не смог представить ее в чьих-то объятьях Бальк решил, что его открытие может подождать до завтра и доел свой сандвич.

8

Кого принесло в такую рань? Ориан засветила ночник. Не было и семи. Она на секунду влезла в шкуру тех, кого несколько раз допрашивала на рассвете, и решила, что лучше быть охотником, чем дичью. Не шевелясь в постели, она ждала. Раздался новый звонок, на этот раз длиннее. Она встала, накинула пеньюар кораллового цвета, подпоясалась махровым полотенцем.

— Кто там? — недоверчиво спросила она, подойдя к двери.

— Я Давид, мадам.

— Давид? Не знаю никакого Давида.

Она посмотрела в глазок, стараясь разглядеть своего собеседника. Но на площадке не было света, и она видела только темную тень. Голос, казалось, принадлежит человеку молодому.

— Да нет, вы меня знаете. Я Давид, сын Изабеллы.

Кровь стремительно пробежала по венам. Конечно же, сын Изабеллы и Александра Леклерк, родившийся в год получения диплома в Бордо, через месяц после экзаменов. Они хорошо все рассчитали. Ориан помнила день, когда ее подруга пришла из женской консультации. «Я беременна, я беременна!» — кричала она радостно. Было 14 февраля, День святого Валентина. Вчетвером они пообедали в одном из ресторанов в квартале Шартрон, на берегу Гаронны. Александр и Изабелла сияли-от счастья, говорили только о будущем. Александр планировал отказаться от судебной карьеры, чтобы устроиться в офисе какой-либо фирмы и заняться бизнесом.

— Давид? — заинтригован но переспросила Ориан.

Она приоткрыла дверь, оставив предохранительную цепочку. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять — это ребенок Леклерков, так он был похож на отца. У него была очаровательная улыбка, которая не сочеталась с беспокойством в его глазах.

— Входи скорей, — сказала она.

Ориан обняла Давида. Он не сопротивлялся. Позднее он признался, что ему никак не удавалось заплакать. Ориан поставила кипятить воду и провела юношу в гостиную.

— Как же ты изменился! В последний раз я видела тебя в шесть или семь лет, в лето накануне отъезда в Чад.

Произнеся последние слова, Ориан прикусила язык. Нужно ли было вот так сразу напоминать Давиду годы, которые он счастливо и спокойно провел с любящими родителями?

— Сколько тебе лет, Давид?

— Скоро шестнадцать, Ориан. Спасибо, что открыла мне. Я боялся, что ты меня не впустишь.

Обращение на ты чрезвычайно тронуло ее.

— Где ты сейчас живешь? — спросила Ориан.

— У дедушки с бабушкой в районе Аркашона.

— Ты сообщил им, что собираешься ко мне?

— Да. А впрочем, и да и нет. Я сказал им, что проведу пару дней у друзей моего отца, с которыми мы познакомились в Либревиле.

Ориан вышла на кухню и вернулась с двумя чашками кофе на маленьком перламутровом подносе. Она не могла оторвать глаз от волевого кщошеского лица, на которое перенесенные страдания словно надели маску. Давид разговаривал без видимого волнения, но чувствовалось, как он напряжен. Но момент еще не настал: что-то в нем говорило, что нужно оставаться сильным, владеть своими эмоциями, что еще рано позволять себе открывать шлюзы, сдерживающие его горе. Все это произойдет позже, когда он будет один и немножко окрепнет для того, чтобы погрузиться в траур. Молодой человек сделал несколько глотков горячего кофе. Не заставив себя просить, сам начал рассказывать Ориан все, что знал. В следователе сыграл профессионализм, и она, попросив его остановиться на минутку, принесла блокнот и ручку.

— Не хотелось бы, чтобы ты записывала, — заметил Давид.

Ориан почудилось, что она слышит голос его отца, интонации Александра, и от этой преемственности, выразившейся в голосе сына, у нее защемило сердце.

— Как хочешь, Давид. Я слушаю тебя.

Он глубоко вздохнул и начал с самого тяжелого, камнем лежавшего на его сердце.

— О моем отце говорили ужасные вещи. Что он был педерастом, обманывал маму, впадал в депрессию, много пил. Все это ложь. Уж мне-то известно, каким он был. Его что-то заботило — это правда.

— А что именно, ты знаешь?

— Думаю, все началось с Бирмы. Но мне тогда было только двенадцать лет и я увлекался лишь филателией. Там чудесные марки с изображением слонов, ступ и будд. Меня почему-то интересовали ступы. Помню, он пришел домой бледный, осунувшийся, расстроенный. Таким я его никогда раньше не видел. Кажется, я впервые ощутил, что от него исходит чувство страха. Мама попросила меня уйти в детскую. Я попытался подслушать у замочной скважины, но родители ушли в сад. За ужином я понял, что папа немного отошел, чувствовалось, что с него свалилась какая-то тяжесть. Он улыбался мне, потом мы все вместе играли в домино. Ночью я долго не мог уснуть: мне все виделось его непривычное лицо. Я слышал его шаги на веранде. Встав с постели, я на цыпочках спустился вниз. Папа разжег свою трубку и спокойно курил. Заметив меня, он что-то быстро убрал в карман халата. Я ничего не сказал. Он погладил меня по голове и объяснил, что иногда жизнь взрослых очень осложняется и сейчас он жалеет, что ушло то время, когда он коллекционировал марки. Особенно нравились ему колониальные с сенегальскими стрелками и изображениями футболистов. Дня два-три спустя мама сказала мне, ч-то мы уезжаем из Рангуна. Это меня удивило, потому что был февраль и до сих пор мои родители всегда совмещали свои переезды с окончанием занятий в школе. Однако я промолчал. Через месяц мы уже были в Либревиле. Папа казался спокойным, но после случая в Бирме, мне кажется, тревога уже не оставляла его.

— Пей-ка кофе, пока не остыл, — сказала Ориан. — И не говори так быстро. Время у меня есть.

Давид поблагодарил. Она услышала, как он с трудом сглотнул. В горле у него на мгновение пересохло от воспоминаний о недавних событиях.

— Через несколько недель отец пришел с работы в середине дня. Мама в это время уехала в джунгли — она занималась там диспансеризацией вместе с членами ЮНИСЕФ. Только я был дома. Папа вошел в мою комнату. Чувствовалось — он хочет мне что-то сказать. Он тихо подошел и улыбнулся, сказал, что горд иметь такого сына, как я. Не знаю, почему он мне это сказал, так как мок школьные успехи в последнее время были не блестящи, да еще из-за меня проиграла чемпионат моя футбольная команда. Я был вратарем и пропустил очень легкий мяч. Но мне кажется, отец думал не об этом. Он, должно быть, считал, что может говорить со мной, как со взрослым, и я знаю, что в этом он был прав. Я не все понял, но запомнил главное. Он сообщил, что узнал о государственной тайне, и мог сильно помешать людям, стоящим у власти во Франции и, может быть, в других странах. По его словам, между Бирмой и Францией происходит что-то очень серьезное. Габон тоже вмешался в это дело. Он передал мне запечатанный конверт и сказал, что если с ним что-нибудь случится, мама и я должны отдать конверт его начальству в Министерстве юстиции, но ни в коем случае не отдавать должностным лицам Министерства иностранных дел, потому что он им не доверяет. Ты думаешь, это они его убили?

Ориан отрицательно качнула головой:

— Не знаю, Давид. А ты не считаешь, что он… ну…

— Покончил с собой? Да никогда в жизни! — протестующе воскликнул юноша. — Мама воспротивилась его захоронению. Подробностей она мне не сообщила, но когда на прошлой неделе она звонила моей бабушке, то сказала, что на его голове были странные раны, а в больнице потерялись рентгеновские снимки, сделанные сразу после смерти.

— Мать знала, что письмо у тебя?

— Нет, я сказал ей потом. Она взяла его. Мы вместе вскрыли конверт. Мы надеялись найти какую-нибудь зацепку, что-то такое, способное все прояснить. Но не смогли разобраться в документах — там были какие-то таблицы с цифрами, возможно, денежными суммами, фамилиями людей, названиями фирм. Мама, может быть, и догадалась, о чем шла речь. Меня она попросила забыть обо всем этом. Насколько я понял, она не хотела передавать документы французским властям…

— Даже правосудию? — прервала его Ориан.

— Нет, не думаю. Она сказала, что только кампания в прессе может нас спасти, И возможно, когда ее сбили, она должна была встретиться с журналистом, очень известным.

— Я знаю, — сказала Орлан, — я ее видела. К сожалению, документов при ней не оказалось.

— Все это из-за меня, — удрученно произнес Давид. — Не отдай я их ей, она была бы жива. В конце концов, плевать мне на всякие тайны. Главное — родители…

Ориан наклонилась к Давиду, взяла его руку.

— А теперь послушай меня… Отец гордился тобой, потому что знал — ты пойдешь до конца… Этим утром мы говорим о них. Если бы они нас видели, я уверена, что они были бы счастливы и успокоились. Я обещаю — кто-то дорого заплатит за их смерть. Все, что ты мне рассказал, очень пригодится для следствия. Я дам задание проверить в Либревиле факт исчезновения рентгеновских снимков из медицинского досье Александра. Что касается документов, украденных у Изабеллы, тут сложнее… Во всем прочитанном ты не запомнил ни одной фамилии, ни одной поразившей тебя детали?

Давид сдвинул брови.

— Мне кажется, что многие из перечисленных фамилий были итальянскими, они оканчивались на «и» или «о», но имена были французскими. Запомнилось одно, странное, кого-то звали Анж…

Из рассказанного Давидом Ориан сделала предварительный вывод — возможно, в Африке орудует корсиканская мафия, цель — неясна.

Юноша замолчал, будто иссяк, подавленный горем. Мать говорила ему, что в трудные моменты он всегда может рассчитывать на Ориан, доверять ей все. Поэтому-то он старался как можно быстрее выговориться.

— В нашем доме в Рангуне была твоя фотография, — продолжил он, немного успокоившись. Голос его звучал совсем по-другому, стал почти детским.

— Правда? — заинтересовалась Ориан.

— Да, вообще-то вы были сняты вчетвером, на фото вам лет по двадцать. Помнишь сад с озером и лебедями? Вы сидели за столом, перед вами стояли стаканы с соломинками. Отец, мама, какой-то мужчина и ты. Фотография черно-белая. Ты почти не изменилась.

— Надо же, — улыбнулась Ориан, — прошло уже пятнадцать лет… А что стало с этой фотографией?

Мальчик порылся в своем рюкзачке, раскрыл блокнот, и фото упало к ногам Ориан.

Она вздрогнула, узнав эту веселую сцену: четверо молодых людей, у которых вся жизнь впереди, «обессмертились» бродячим фотографом в городском саду Бордо. А Ориан и вправду не очень изменилась: по крайней мере строптивое выражение лица все то же. Она прекрасно помнила тот весенний день 1984 года.

Изабелла сияла, так как ждала Давида. Александр, будто витая в облаках, говорил только об Африке. Он планировал провести там следующим летом отпуск, а Изабелла отвечала ему: «Опомнись, с младенцем!» «Ну и что? — возражал он ей со своей обезоруживающей улыбкой. — Младенцев там полно. Мы проедем на Нигер к туарегам, будем пить козье молоко и чай с ментолом». Изабелла надулась было, но быстро сообразила, что он шутил. Она всегда верила ему. Пожениться они решили после рождения ребенка.

Что касается Ориан, то в то время она пребывала под чарами Пьер-Алена. А сейчас ее неприятно поразило его лицо, выплывшее из забвения. Просто он стал другим человеком, с которым Ориан встречалась иногда в залах судебных заседаний: она в качестве обвинителя, он — защитника финансовых акул. Лицо его сейчас отяжелело, на него словно легло клеймо коррупции, в которой она его подозревала. Но как же она тогда верила в него, как покорило ее это чистое лицо двадцатилетнего молодого человека, его прямой взгляд, мягкий голос, который мог стать непреклонным, стоило ему захотеть… Ему прочили большое будущее в адвокатуре. Состоятельные родители воспитывали его как маленького божка — у него не было ни брата, ни сестры — и привили ему чувство самоуверенности и исключительности. Однако в двадцать лет женщины вызывали в нем робость, он боялся их, поэтому у Ориан были все преимущества и она была спокойна за него и за себя.

В Лимузене все любили добряка месье Казанов, ее отца, унаследовавшего адвокатскую контору от своего родителя. Любили и уважали за красноречие и скромные гонорары. Мать приохотила маленькую Ориан к романам Пруста. Ориан росла как нежный, но жизнестойкий цветочек, любящий тень, но страстно тянущийся к свету. И свет появился в образе Пьер-Алена.

Ориан вернула фотографию юноше и резко встала. Слишком много нежданных волнений вызвал в ней этот кусочек картона. Она предложила Давиду позавтракать на кухне.

— Хозяйничай тут, ты все найдешь на столе.

Оставив его, она побежала в ванную, закрылась там и расплакалась, заглушая рыдания толстым махровым полотенцем. До этого она боролась с собой, чтобы не разрыдаться при Давиде, который мужественно встретил удручавшее его горе, проявил истинно мужскую выдержку. Кого оплакивала Ориан? Молодость, свою ушедшую любовь, эту чудесную пару, несправедливо сраженную смертью? Ориан поняла, как поступит. Любовь ее обманула, на это она не сердилась. Но оставалась справедливость и можно было рассчитывать на несокрушимую энергию следователя. Ее друзья стали жертвами, и преступим кам придется туго.

Она быстро приняла душ, подкрасилась тщательнее обычного, оделась. Открыв записную книжку, вспомнила, что сегодня предстоит допрос Эдди Ладзано. Решила, что сегодня должна быть красивой. Ей смешно и грустно было слышать возню на кухне; такое впечатление, что с ней живет мужчина и завтракает перед уходом на работу. Закружилась голова, неожиданно обострилось чувство одиночества, нарушаемого позвякиванием ложечки в маленькой фарфоровой чашке.

9

Едва выйдя из такси, Ориан увидела бежавшего к ней Газля Ле Балька.

— Я ждал вас, — с нескрываемой радостью окликнул ее молодой человек.

— Вчера я помешала вам смотреть футбол, верно? — бросила деланно-смущенным тоном Ориан.

— Пустяки, — ответил полицейский. — Не в обиду вам будь сказано, у вас хороший нюх.

Ориан улыбнулась. Они пошли к зданию «Финансовой галереи». Было прохладно. Ориан пожалела, что не оделась потеплее. «Будешь знать, как строить из себя кокетку», — пожурила она себя.

— Ну, рассказывайте об этой таинственной бирманке.

— О ней — ничего. Но гости ее довольно интересны, можете мне поверить. Господа годятся ей в отцы, а то и в дедушки. Первым я безошибочно узнал Октава Орсони.

— Воротилу французской нефтяной компании?

— Его лично, с прической пацана и видом бывалого солдата. Довольно отвратный тип, пройдоха.

— Да, — согласилась Ориан, — но он ас своего дела. А знаете ли, Гаэль, может быть, я скажу ужасную вещь, но не будь подобных типов, Франция могла бы везде проигрывать: я говорю не о футболе, но о мировых рынках. Сам Орсони торгует нефтью, но, имея связи, он выступает в роли посредника в сделках во всех областях промышленности — аэробусы, новые технологии, оружие и черт знает что еще…

— Вы им восхищаетесь? — широко раскрыл глаза Ле Бальк.

— Нет. Но я реалист. Такие типы завоевывают мировые рынки и косвенно обеспечивают десятки тысяч рабочих мест. Тут я могу снять перед ними шляпу. Совсем другое дело знать: коррупционеры они или преступники.

— Я предпочитаю последнее, — облегченно вздохнул полицейский.

— Ну а другой клиент? — спросила Ориан.

— Того же рода! В первый раз я увидел его в вашем кабинете.

Ориан вдернула брови.

— Генеральный директор, которого я посадила в тюрьму?

— Горячо… Попробуйте угадать!

— Нет, мне сейчас не до разгадок. Через пятнадцать минут у меня встреча с Эдди Ладзано.

— Тип из «Масеилии»?

— Верно, вижу вы иногда почитываете «Гала».

— Нет, но это кумир моего отца — бывший чемпион по мотогонкам, шикарный парень, точно говорю. Не знаю, в чем он провинился, но никто еще не побил его рекорда в скорости на мотоциклах класса 300 см3 в Кастеле.

Ориан тронуло восхищение полицейского Ладзано.

— Ну что же, давай вторую фамилию? — не отставала она.

— Шарль Бютен, мадам следователь.

Ле Бальк произнес слова «мадам следователь» с большой нежностью, словно, увидел в лице Ориан какую-то уязвимость, детскую беззащитность, узрел за панцирем судебного следователя нечто хрупкое, что она постоянно старалась спрятать.

«Если бы я знала это раньше, — подумала она, — я бы вытянула из него, что он делает на улице Помп. Он должен явиться ко мне на следующей неделе по вопросу бухгалтерии своих цементных заводов. Вот тогда-то я и выпытаю у него, что он делает вечерами у красавицы бирманки».

До прихода Ладзано в кабинет просунул голову Гайяр.

— Я только хотел вам сказать: все сходится, напечатано в «Журналь оффисьель». Советник Маршан посетит нас в начале месяца. Посмотрим вместе, на какое досье можно его нацелить… Предстоит работенка…

Он исчез. У Ориан появилось предчувствие, что в «Галерее» готова перевернуться страница, которая может оказаться не из лучших. Впрочем, это не очень беспокоило ее, для Ориан было главным другое — она хотела, чтобы ее по достоинству ценили. Она бы сделала все для того, чтобы сохранить свое место в сердце Гайяра. Когда помощница объявила о приходе Эдди Ладзано, Ориан скрыла свою тревогу за непроницаемой строгой маской педантичного судебного следователя.

Ладзано пришел без адвоката.

— Зачем мне адвокат? — начал он, глядя ей прямо в глаза. — Я не какой-нибудь злоумышленник. Случилось простое недоразумение, сказал я себе, поговорю со следователем как мужчина с мужчиной и… — Он улыбнулся. — Простите, это выражение такое, вы, конечно, понимаете…

При разговоре он слегка присюсюкивал, и это играло в его пользу. Он не был похож ни на плейбоя, ни на одного из тех богатых владельцев яхт, пришвартованных в Антибах у причала миллиардеров, на которого как мухи на мед слетались всякого пошиба девушки. Лицо Ладзано было матового оттенка, волосы — черные с седыми прядками, глаза излучали нежность, но могли мгновенно и неуловимо стать жесткими. Фигура гибкая, стройная, запястья рук тонкие, а кисти длинные и изящные, как у художника. В отличие от многих южан он не носил ни золотых браслетов, ни черных очков, сдвинутых на волосы. Он ворочал делами, организовывал контракты, распоряжался имуществом состоятельных владельцев, которых раздражала возня с бумагами. Благодаря связям, которые Ладзано завязал., когда профессионально занимался спортом, в коммерческих кругах, он смог проявить талант посредника. Эдди Ладзано, казалось, знал всех, и все знали его. Зато, и Ориан это было известно, он не был привязан ни к одной женщине, жены у него не было, подружки тоже. Он сам охранял свой райский сад. Ориан спрашивала себя, а не прячет ли он в нем свое одиночество?

— Я буду говорить с вами о любви, — бросил Ладзано.

Ориан заметно вздрогнула от неожиданности.

— Я влюбился, влюбился в чудесное судно, — продолжил он мило-озорным тоном. — Это прелесть. Морская борзая. Как-то, сопровождая своего друга Жанвье, куриного короля, на Маркизы, я увидел это судно, потерпевшее кораблекрушение, клянусь, это были просто обломки. Шесть месяцев ее раздевали все, кому не лень. Четыре мачты по семьдесят метров утащили! В этом краю просто страсть уничтожать все, что когда-то любили. Не буду приводить вам пример «Франции»… «Массилия» была обречена на гибель. Я купил ее за гроши у одного морского волка, которому она принадлежала, но который пальцем не шевельнул, чтобы поддерживать ее в божеском виде. Бутылку он предпочитал всему плавающему на воде. Потом я стал искать мецената, поскольку у меня не было миллионов франков, чтобы провести работы, достойные этого прекрасного парусника.

— И нашли?

— Да, но об этом позже, Представьте себе изумление служащих порта, когда мне удалось привести корабль в Марсель. Целый год он стоял на стапелях. Переделали все. Теперь это судно с изумительными ходовыми качествами. Если бы я мог пригласить вас лишь на денечек — вы бы отдохнули в каютах, устланных персидскими коврами, и босиком походили бы по тиковой палубе.

— Тик, красное дерево, каррарский мрамор — не слишком ли?.. — заметила Ориан, делая над собой усилие, чтобы не сорваться.

Мысли ее уже были там, в Средиземном море, в небольшой бухте, и слушала она чудесного рассказчика. Но, однако, она скрупулезно все записывала и не вьдавала эмоций. Ладзано, несомненно, заметил, что иногда она мечтательно смотрит куда-то вдаль, и от него не укрылась легкая краска, проступившая на ее лице, когда он заявил: «Я буду говорить вам о любви». Ладзано понял, что она разглядывает его, оценивает его манеру держаться, двигаться, что на следователя произвел впечатление его красивый музыкальный голос. Но в действительности Ладзано преследовал одну цель: отвести от себя обвинения в уклонении от налогов и злоупотреблении общественным благосостоянием. Соблазнять — была его манера убеждения.

— Я покажу вам фотографии, — сказал он, доставая папку из рыжего кожаного портфеля.

Нацепив очки, он протянул ей одно из изображений своей пассии.

— Вот Маркизы, вам видно в каком «Массилия» была состоянии, я вам не лгал. А здесь — прибытие в Марсель. А это начало работ в сухом доке. Видны все ребра: ее срочно надо было обшить, оперить, нет?

Ориан отметила, что он говорил о яхте как о несчастном бездомном ребенке. Она подумала: есть ли у него дети? И, сама не зная почему, решила, что из него вышел бы хороший отец, веселый и строгий, как ее собственный.

— Самую лучшую я приберег на конец, — произнес он, протягивая следователю самый большой снимок, сделанный модным фотографом.

На снимке был общий вид зала для приемов на корме парусника. По обе стороны винтовой лестницы расположены деревянные манекены, одетые в роскошные вечерние платья от Диора, Сен-Лорана, Бальмена и Готье.

Ориан внимательно всматривалась в фото, а Ладзано продолжал говорить. До ее слуха доносились слова: «бал», «ренессанс», «счастье», — но она больше ничего не слышала. Ее внимание привлекло выделявшееся справа на переднем плане строгое, очень простое шелковое платье — ей очень бы пошло. Ориан подчеркнуто небрежным жестом вернула фотографию. Платье произвело впечатление. Если бы Изабелла была жива, она тотчас бы позвала ее, чтобы сказать: «Знаешь, Иза, когда я смотрю на это платье, мне ужасно хочется выйти замуж».

Стараясь привести в равновесие свои мысли, следователь сделала то, что она умела лучше всего: говорить прямо и четко.

— 'Месье Ладзано, хотя ваши сентиментальные аргументы могли бы меня тронуть, остается тем не менее вопрос налогов, и, после того как налоговая комиссия министерства финансов наложит арест на имущество, прокуратура Парижа проведет следствие, касающееся принадлежности «Массилии». Действуя на основании постановления, моя бригада провела обыск в вашей фирме. В результате были найдены некоторые документы, доказывающие несоответствие назначения этого судна, которое приписано к торговому флоту и должно выполнять положенные инструкции. Однако, числясь коммерческим, судно не совершило ни одного принесшего доход рейса в течение трех последних отчетных лет.

— Но я должен сказать, что…

— Позвольте мне закончить, пожалуйста… Вашему судну соответствующими органами не был присвоен статус прогулочного. Добавлю, что вы извлекаете прибыль, прикрываясь стоимостью работ, необходимых для приведения судна в надлежащее состояние, то есть вы потратили около ста миллионов франков. Иначе говоря, эти работы явились некой волшебной палочкой, избавившей вас от налогов на прибыль и на другие тарифы, связанные с навигацией.

Ладзано принял удар, но не показал этого, напротив, удвоил шарм и любезность.

— Видите ли, мне было бы легко зарегистрировать «Массилию» как прогулочную яхту и не иметь никаких трений с французскими властями. И если я не сделал этого, то здесь виновато мое чувство ответственности по отношению к моей стране. Ведь именно на французской верфи эта развалина превратилась в превосходное судно, и я не просил никаких государственных субсидий. Крайне редкий случай, можете мне поверить! Я подчинился национальным законам, содержу постоянный экипаж из четырнадцати матросов. А что касается торгового статуса, то вы не хуже меня знаете, что закон предусматривает судам длиной более пятидесяти метров оказывать любые услуги. Вы хотите, чтобы я рассказал вам о бесстыдной эксплуатации судов, плавающих под прогулочными флагами?

Оставаясь внешне спокойным, контролируя свои слова и жесты, Ладзано заговорил несколько тверже, что устроило Ориан. У нее вновь проснулись рефлексы судебного следователя, сидящего напротив изворотливого мужчины, который пытается заговорить ей зубы.

— Все это понятно, месье, но, представьте себе, я иногда читаю иллюстрированные журналы. Скажите на милость, какая необходимость в мраморной облицовке, в ванных комнатах с шелковыми занавесями и позолоченными кранами, в парикмахерском салоне на борту? А огромный ресторан… для чего он служит, раз «Массилия» не имеет применения в ваших делах? Я уж не говорю о роскошных каютах с пейзажами Дуфи, ни о комоде Булль в салоне.

— Изобилие мрамора? Вы преувеличиваете, мадам следователь. Толщина плиток всего пять миллиметров, больше судно не выдержит. Что до остального, то я выполнил пожелание моего мецената.

— Кстати, поговорим об этом меценате. Хотелось бы знать, кто он такой. Его фамилия не упоминается ни в одном из найденных нами документов.

По причинам, о которых Ориан догадалась чуть позже, Ладзано ждал этого вопроса. Более того, он надеялся услышать его. Однако по нему этого нельзя было сказать. Наоборот, он принял озабоченный вид, словно ему неприятна была мысль вмешивать кого-то другого в то, что представлялось ему любовным романом между ним и судном. Меценат если и вложил кучу денег, никоим образом не мог встать между ним и «Массилией».

— Вы не хотите назвать его? — произнесла Ориан с неуловимой угрозой в голосе.

— Да нет, дело не в этом, — ответил Ладзано. — Видите ли, не всегда контактируешь с определенным лицом. В данном случае работы на судне финансировала одна люксембургская фирма… но все было по-честному, — быстро добавил он.

— Ее название? — вцепилась в него следователь.

— Она называется «Агев», но фирма эта анонимная, вы не найдете в ней набоба с огромной сигарой и пачками долларов в кармане на мелкие расходы.

— Я найду все, что есть, — неожиданно для себя высокомерным тоном произнесла Ориан.

Услышанное явилось для нее шоком. «Агев»… не эта ли фирма содержит бирманку в апартаментах на улице Помп? Волна вопросов. Кто был автором той записки, наведшей на след красавицы бирманки? Кто убил Александра и Изабеллу? А может, у Ладзано, сидящего напротив нее, руки по локти в крови?

Она вздрогнула при этой мысли. Подумать только, несколько, минут тому назад она вообразила, что прогуливается по роскошной яхте и слушает его забавные истории.

Он быстро встал, протянул ей сухощавую руку, которую она пожала с долей отвращения, упрекнув себя за первоначальную расположенность к этому мужчине. «Решительно уроки жизни мне необходимы», — подумала она, глядя ему в спину. Она не назначила ему повторной встречи, но знала, была уверена, что видится они не в посдедний раз.

10

Следователь Ален Натански был известен в судебных кругах своим постоянным хорошим настроением и густыми черными, закрученными кверху усами, придававшими ему наигранно-строгий вид, который сразу разоблачался смешливыми глазами. Ориан познакомилась с ним в начале восьмидесятых — когда они вместе учились на юридическом факультете. Он был внуком польского эмигранта, разбогатевшего, но потом разорившегося во время одного неудачного предприятия. Его отец Стефан был блестящим инженером-атомщиком, но попал в какое-то темное шпионское дело во времена «холодной войны» эпохи Брежнева. Его подозревали в передаче сверхсекретных документов на другую сторону железного занавеса, и однажды утром его тело нашли в лаборатории. Вдове не разрешили попрощаться с умершим под предлогом государственной тайны, и ей пришлось пережить двойную трагедию: потерять мужа и не иметь возможности поплакать над его останками.

За шутками и каламбурами Алена Натански, несомненно, скрывалась боль, связанная с потерей отца и слухами о предательстве. Он знал, что его отец любил Францию, а коммунистов считал преступниками.

Тремя днями раньше, когда Ориан Казанов вызвала Алена, чтобы поручить ему специальное задание, не связанное с «законной судебной процедурой», как она выразилась, он спросил себя, что задумала эта молодая женщина. Он считал ее неподкупной, неспособной кривить душой, никогда не вмешивающейся в различные махинации. Вот о чем размышлял Ален Натански на борту самолета, следовавшего по маршруту Париж — Либревиль. «Боинг» приземлился, звук его реактивных двигателей рассек горячий воздух Африки.

Дверь самолета открылась, следователь Натански полной грудью вдохнул влажный воздух, насыщенный йодом и легким запахом кофе. Официально он прибыл на симпозиум, организованный государствами со свободными зонами для приведения в соответствие установлений и прав между странами — членами союза. Речь шла о выработке всеобщего торгового кодекса. Армада французских юристов прибыла в Габон для участия в этом историческом событии, однако в действительности они имели вполне понятные интересы — те, что пахнут нефтью. Ориан еще раньше просила информировать ее обо всех мероприятиях между Парижем и Габоном, связанных с вмешательством французского правосудия. Узнав о симпозиуме, она с удовлетворением увидела в списке участников имя Натански.

Ориан предполагала, как Ален отреагирует, узнав о подозрительной смерти супругов Леклерк, Во время встречи в кафе она рассказала ему о судье-идеалисте с обостренным чувством справедливости, о его любящей жене и о сыне, которому не могла ни дать объяснения по поводу смерти родителей, ни вселить надежду на раскрытие преступления. Натански слушал молча, веселая маска сползла с его лица. Ориан глубоко вздохнула, выложив ему все, и пошла, сняв с души тяжесть, в «Галерею». Она знала, что на Натански можно положиться, он постарается открыть тайну смерти Леклерка.

Французский следователь присоединился к делегатам, собравшимся во Дворце конгрессов Либревиля. Ему вручили повестку дня, толстую папку с документацией, пригласительный билет на вечерний банкет и план столицы. Основная работа начиналась лишь завтра. Он остановился в заказанном ему номере отеля, фасадом смотревшего на море, привел себя в порядок и попросил предоставленного к нему на время симпозиума шофера показать город.

Покатавшись по центру среди современник зданий, банков и базаров, он велел остановиться у дверей судебно-медицинского института. Бейджа участника симпозиума оказалось достаточно, чтобы дверь перед ним открылась. Президент Габона издал указ, обязывая население и административные органы облегчать работу зарубежных гостей, дабы их пребывание в «черном эмирате» было приятным и плодотворным. Алена Натански принял сам директор Жан-Пьер Лубунго, член президентской семьи, большой знаток Франции и даже имен и фамилий членов французской сборной по футболу.

— И чего вас принесло в этот институт? — поинтересовался директор после долгих сетований о неудачах сборной Габона в отборочных турах на кубок Африки.

— Выполнить дружеское поручение, — ответил Натански, довольный тем, что наконец-то приближается к цели.

Искусно играя комедию, он поведал о дружбе, с детства связывавшей его с беднягой Деклерком, о внезапной смерти которого он узнал недавно. Ему хотелось бы попрощаться с усопшим другом и помолиться над его останками.

— Я понимаю вас. Как мусульманин я преклоняюсь перед вашим благородным поступком. Я велю провести вас в морг.

Он набрал номер внутренней линии, положил трубку. Вентилятор усердно гонял воздух. Мужчины молча смотрели друг на друга.

— Да… печальное событие, — наконец сдержанно произнес директор.

Постучав в дверь два раза, в кабинет вошел молодой африканец в белом халате. Лубунго обратился к нему на непонятном следователю языке. Тот на таком же языке что-то ответил директору, потом обратился на французском к Натански:

— Соизвольте пройти со мной, месье.

Они спустились по прямой длинной лестнице, слабо освещенной голыми лампочками. Мужчина в белом открыл камеру и толкнул толстую дверь в просторное холодное помещение. Одна стена была занята стеллажом с большими выдвижными ящиками.

— Меня зовут доктор Диало, — представился африканец. — Я не осматривал вашего друга, но знаю, что он умер от многочисленных ожогов.

Натански не ответил, Диало взялся за ручку одного ящика и быстрым движением выкатил его из ячейки. На лице мертвеца не было следов ожогов. Будто невзначай наклонившись к голове, следователь заметил четкий кровоподтек, похожий на след от удара по затылку. Кровь запеклась, даже волосы не могли скрыть следа от удара. Но особенно поразило Натански наличие черной пеньковой веревки вокруг шеи покойника. Доктора Диало это тоже, кажется, удивило, но он не подал вида. Когда следователь потребовал объяснений, его собеседник недоуменно раскрыл глаза, взял в руки веревку и озадаченно осмотрел ее.

Натански воспользовался этим моментом и небрежно спросил, нельзя ли увидеться с судмедэкспертом. Доктор Диало, секунду поколебавшись, пригласил последовать его за собой. Они поднялись этажом выше и оказались в секретариате института.

— Присаживайтесь, — пригласил африканец.

Натански устроился на небольшом кожаном канапе, а доктор Диало в это время вынимал и вставлял обратно каталожные ящички. Подошел он к нему с огорченным видом.

— Теперь я вспомнил: досье было передано вашим властям. У нас ничего не осталось, кроме регистрационной карточки. Но в ней нет ничего особенного.

— А в ней говорится о той черной веревке?

— Ни слова, месье. Это просто какая-то загадка, — ответил доктор Диало; глаза его бегали, словно он столкнулся с какой-то магией, доступной лишь белым, в которую не желал вмешиваться.

Следователь Натански велел шоферу ехать в отель. Там он немного передохнул, одновременно размышляя об увиденном. Вспомнив о словах Ориан, он решил не обращаться в посольство Франции. Там могли работать люди, готовые на все, чтобы помешать раскрыть правду. Он вытянулся на кровати, жара погрузила его в полусон, и сквозь дрему он услышал скользящий звук со стороны двери. Он не встал — полет в самолете и малоприятное посещение морга измотали его. Спал он недолго: образы, занимающие его мозг, были ужасны: деформированное лицо Леклерка перемежалось с лицом собственного отца, и Ален бессознательно боролся с глубоким сном, который полностью отдал бы его во власть демонического кошмара.

Ален Натански встал, зажег лампу у изголовья кровати, направился к мини-бару, открыл бутылку минеральной воды, опустошил ее маленькими глотками. И увидел конверт, подсунутый под дверь. Всномнился скользящий звук, слышанный в полусне. «Встретьтесь со мной в шесть часов вечера около бассейна отеля, рядом с трамплином», — было написано в письме почти детским почерком, очень прилежным, во всяком случае. Подписи не было. Натански несколько раз перечел записку, спросил себя: а не вляпался ли он, случайно, в какую-нибудь авантюру в духе Джеймса Бонда?

Как и все, уже не раз побывавшие в Африке, он взял с собой плавки и крем, защищающий кожу от солнца. В шесть часов солнце еще могло обжечь. Следователь намазал кремом шею и плечи, спустился к бассейну и легко обнаружил автора короткого послания — за столиком позади вышки для прыжков в воду перед стаканом ананасового сока его ждал доктор Диало. Он был одет в чудесное небесно-голубое бубу, окаймленное красно-золотой полоской, на голове — повязка из светлого шелка. Представительный вид мужчины плохо скрывал некоторую нервозность, хотя он старался говорить медленно, тщательно выговаривая каждый слог.

— Спасибо, что пришли, месье Натански. После вашего посещения института мне стало не по себе. Веревка на шее несчастного Леклерка — это и вправду никуда не годится, в этом есть какой-то дурной знак, У нас в Африке говорят: «Кто встретил черную змейку, вечера уже не увидит».

— И вы верите этим пословицам, вы, образованный и разумный врач? — удивился следователь.

— Не забывайте, что африканец всегда остается африканцем и он никогда не забудет мрака, из которого вышел. Вся наша жизнь отмечена знаками и символами.

Натански улыбнулся.

— Так что вы хотите мне сказать, доктор Диало?

— Следующее, месье следователь: я не знаю, правда ли, что дружба с покойным и ваше желание попрощаться с ним — причина вашего посещения. Но я, Диало, не хотел бы, чтобы меня преследовали чары, обычно сопровождающие ложь.

— А кто солгал?

— Я, месье, — тем, что умолчал. Я не сказал вам, что досье и в самом деле пропало. На следующий же день исчезло все: рентгеновские снимки и заключения наших экспертов. Приходил какой-то белый, думаю, он забрал документы.

— Вам знаком этот человек?

Диало молчал.

— Ну же, Диало, — настаивал Натански. — Раз уж начали — договаривайте.

Врач оглядел бассейн и, казалось, осмелел.

— Человек был из посольства, не начальник, а простой чиновник. Он захотел встретиться с моим патроном. Думаю, ему нужно было что-то передать от имени посла. Меня в тот день не было на месте. Но один из моих коллег сказан, что европейцу отдали досье. Однако я просмотрел его днем раньше и обнаружил в нем довольно странную вещь. Она касается той черной веревки…

Он прищелкнул языком, будто у него пересохло нёбо.

— Какую странную вещь?

— Говорят, что бедняга Леклерк облил себя бензином и поджег зажигалкой. Один из наших врачей стажировался в пульмонологии в одной из больших клиник вашей страны. Он-то и занимался осмотром трупа месье Леклерка. По его словам, если бы Леклерк поджег себя, как утверждают, его легкие были бы черны, как каминные трубы.

— То есть?

— Внутри была бы сажа, следы горючего.

— И ничего этого не было?

Диало медленно покачал головой. Теперь, когда он выговорился, ему, казалось, вдруг полегчало, с его совести будто свалилась тяжесть.

— Скажите, месье следователь, вы и вправду друг Александра Леклерка?

Натански впился взглядом в глаза Диало. Он давно научился судить о людях по, глазам и редко обманывался. Глаза Диало казались ему честными, они принадлежали неподкупному человеку. Вот разве страх перед страшной карой мог заставить его, несмотря ни на что, сказать правду.

— Нет, — поколебавшись, сказал Натански, — нет, он не был моим другом, но, думаю, он уже становится им.

11

С большой неохотой согласилась Ориан участвовать во встрече прокуроров, следователей, полицейских и легионеров. Скажи ей кто-нибудь однажды, что ей предстоит выступать перед собранием мужчин в белых кепи, тесно связанных с уголовщиной, и говорить им о новых методах борьбы с терроризмом, она лишилась бы голоса. И тем не менее именно она, дочь Реймонда Казанов, антимилитариста, пацифиста и члена Движения за мир, почти полчаса втолковывала ареопагу молодых людей с бритыми затылками их право применять оружие. Разрешение было дано после терактов исламистов по всему миру.

Гайяр был причиной того, что молодая женщина на рассвете села в самолет, специально зафрахтованный министерством юстиции для полета в Обань. Название вызвало в памяти запах травы, стрекот кузнечиков и сверчков. Она и не представляла себе, что Обань была тренировочной базой Иностранного легиона. Находясь в воздухе, она вместе с представителями судебной власти и чиновниками министерства внутренних дел любовалась странным зрелищем. В стороне от взлетно-посадочной полосы, на берегу небольшого озера, загорали десятки мужчин. Лежали они на животах, ровно, словно по линеечке, их голые задницы, видимые сверху, образовывали светлую и непрерывную полосу. Эту картину Ориан вспомнила, когда несколько часов спустя очутилась за одним столом с этими молчаливыми солдатами, крепкими как на подбор. Все они смотрели на нее.

Полковник Лежон представил Ориан своих солдат как мужское, сдержанное сообщество безымянных воинов, малоэкспансивных, отвечающих на вопрос, почему они вступили в Иностранный легион, твердо и просто: «Так надо». Полковник, который просил называть его Жильбер, с ностальгией и гордостью рассказывал о своем участии в боях, об истинном лице настоящего легионера, вспомнил имена прославивших Легион: Блэз Сендрар, художник Никола де Сталь, Петр I Сербский, Коль Портер. Процитировал фразу Эрнеста Юнгера, бывшего когда-то одним из героев братства: «Вы можете спокойно выбрать себе новое имя, если старое вам не нравится».

В тот вечер в святыне Прованса, где свежеподстриженные молодые люди вспоминали о битвах в Мексике, Чаде и Индонезии, Ориан Казанов вдруг почувствовала себя свободной и непринужденной, она как бы уверилась в своей женской безопасности среди этих военных в форме с золотыми нашивками, которые пели печальные песни о землях, потерянных в Сиди-Бель-Аббесе, о братьях по оружию, сгоревших в огне, о чести, славе и отваге. В глазах у каждого из них таилось болезненное прошлое: семейные драмы, любовные трагедии и постыдные поступки, которые Лешон призван был стереть из их памяти. Здесь, перед лицом опасности, все чувствовали себя равными.

— А знаете, мадам следователь, чем мы особенно гордимся? — спросил полковник.

Ориан, конечно же, не знала.

— В день парада, четырнадцатого июля, полки выстраиваются на площади Согласия и все воины разделяются на две колонны, окружая трибуну президента. Все, кроме нас, потому что, да будет вам известно, Легион — это монолит, он никогда не раскалывается.

— Воображаю себе, — проговорила Ориан.

— А теперь, мадам следователь, если вы не возражаете, я предлагаю вам отдохнуть. Завтра с восходом солнца вас ожидает маленький сюрприз. Вашим рыцарем будет Имре, он постучится в вашу дверь без четверти шесть.

— Какой же сюрприз? — обеспокоенно спросила Ориан.

Она посмотрела на Имре, великолепного венгра двадцати четырех лет, завербовавшегося в Легион полгода тому назад. Он улыбнулся ей, и два ряда белоснежных зубов сразу засияли на прокаленном солнцем лице.

— Он хорошо понимает по-французски, — уточнил полковник. — Мы обучали его в нашем центре в Кастельнодаре. Ему хватает четырехсот основных слов, чтобы сносно разговаривать. К тому же он хорошо соображает и умеет обращаться с дамами. Это настоящий профессионал: он может разобрать и собрать оружие в полной темноте. Итак, завтра утром мы устраиваем вашей делегации праздник. Вы рассказали нам о терроризме, темных дельцах и наших правах. Надо бы и вас научить кое-чему, а?

— А что это будет? — недоверчиво настаивала Ориан.

— Крестины, — ответил офицер, подмигнув своим солдатам.

— Крестины?

— Ну, скажем, в небе, с огромной раскрывающейся простыней, не понимаете?

— Да это же парашют! — прыснул Имре.

— Вам нечего бояться, — заверил полковник. — Вы спрыгнете привязанной к этому парню, который летает как птица… Ступайте скорее спать.

Ориан попрощалась и вышла из столовой, разрываясь между тревогой и возбуждением от мысли прыгнуть с парашютом, соединившись с этим мужчиной, чье загорелое тело напоминало о юности. Она прошла в свою комнату, находившуюся в новом строении, примыкавшем к склону холма. Комнатка была маленькой, с побеленными известью стенами, с узкой железной кроватью и небольшим прямоугольным столиком, на котором чья-то заботливая рука поставила вазу с горными цветами. Одеяло пахло лавандой, а на ночном столике она нашла книгу «История Легиона», которую она полистала, прежде чем уснуть. Она была взволнована этим сообществом людей, прибывших из разных стран, спасаясь от репрессий на родине. Офицер напомнил ей еще один принцип Легиона: французская национальность приобретается здесь не кровью, текущей в жилах, а кровью пролитой.

При воспоминании о пролитой крови Ориан не могла удержаться, чтобы не подумать об Александре и Изабелле Леклерк. Уезжая в короткую командировку, она знала, что мертвецы не оставят ее в покое, пока не будут отомщены. Для Ориан правосудие было ее боем, ее испытанием огнем. Выпустив из рук книгу, она уснула и проспала крепко, без сновидений до самого рассвета. Ни один кошмар, ни одно кровавое видение не нарушили ее сна.

Как и было уговорено, Имре постучал в ее дверь в 5.45 утра. Молодой легионер дал ей четверть часа на сборы, поставил на стол горячий завтрак: чашку крепкого кофе, горшочек парного молока, тосты, мармелад на блюдечке, положил рядом серебряные ложечку и нож. У легионеров не было ничего своего, кроме их личного мужества да редких приступов тоски по вечерам. Но Легион, и она это знала, умел принимать гостей, делиться с ними тем немногим, что у него было.

Рано утром новички уже собрались на взлетном поле. Их проинструктировали по поведению в полете и прыжкам. Они отрепетировали несколько элементарных движений: висение на ремнях, выпуск купола. Офицер-инструктор подчеркнул, что в любом случае прыжок каждого будет подстраховываться отдельным легионером.

— Вы будете сцеплены вот так, — сказал он. Он обвязал их широким кожаным ремнем с пряжкой таким образом, что грудь Имре оказалась прижатой к спине Ориан; к тому же он придерживал ее под мышки. Она почувствовала, как к ней прижалось крепкое горячее тело; он был выше ее сантиметров на двадцать. Но она не шевелилась, позволив себе закрыть глаза. К своему большому удивлению, Ориан совсем не боялась прыжка. Предстоящее скорее возбуждало ее. Для тренировки они в паре прыгнули с небольшого трамплина на мягкий поролоновый ковер. Приземлившись, подогнули колени, мягко перевернулись на бок.

— Прекрасно, — одобрил инструктор. — А теперь — «зонтик».

— Что за зонтик? — забеспокоилась Ориан.

— Парашют, — объяснил ей Имре. — Нагрудный, наспинный, лямки.

Легионер надел на нее амуницию, проверил, все ли сидит как надо. Пора. Они сели в большой «Трансаль», каждый новичок — в паре с легионером. Имре явно знал больше четырехсот французских слов. Когда самолет взлетел, Ориан с удивлением увидела, как он достал из нагрудного кармана томик Сент-Экзюпери издания «Плеяды» и погрузился в чтение. «Прыгаем через сорок минут, — объявил солдат, — можете еще поспать». Но Ориан было не до сна, она уже окончательно проснулась. Ей ничего не хотелось упускать из необычных мгновений, когда она поднималась в небо вместе с легионером, за которым вскоре ринется в пустоту с уверенностью женщины, которая сильна своей слабостью. Она попыталась вспомнить слова инструктора: прыжок продлится шесть-семь минут, но в свободном падении — около пяти секунд — они будут нестись к земле со скоростью двести километров в час…

Один из членов экипажа открыл наружную дверь. Воздух со свистом ворвался в кабину. Имре встал, протянул руку Ориан. Он встал за ее спиной, обвязал широкий кожаный ремень вокруг ее талии, как делал это на земле во время репетиции. Они уселись на краю дверного проема, ноги их относило вбок встречным потоком. Она ощущала его тело сильнее, чем во время пробы на земле, — возможно, из-за высоты и скорости самолета. Из-за ветра слова, которые они пытались произносить, получались вибрирующими, обрывистыми.

И вот они прыгнули. Щеки Ориан раздулись, как маленькие шарики. Она вдруг ощутила неслыханную легкость. Кружась в воздухе, она видела, как быстро приближается земля, расцвеченная красочными квадратиками полей.

— Внимание, тормозим! — вдруг завопил Имре.

Ориан неожиданно сильно тряхнуло, будто купол парашюта был прикреплен к невидимой небесной ветви.

Они медленно опускались, похожие на сиамских близнецов. Скорость упала до двадцати километров в час. Уверенными движениями длинных рук Имре манипулировал стропами, ориентируя сказочный купол на приземление в указанной точке. И вскоре они повалились на лужок с зеленой мягкой травой. Ориан казалось, что она очутилась в ином измерении — она пребывала в эйфории, впитывая в себя новые, точные и сильные ощущения. Долго она будет помнить о красивом мужчине, прыгнувшем вместе с ней, его спокойной силе. Когда они были еще очень высоко, она подумала: «Интересно, томик „Плеяд“ летит вместе с нами, в кармане Имре?» Она вспомнила слова Сент-Экзюпери: «Любить <…> — это значит смотреть в одном направлении»… Связанные накрепко, они катались по траве, купол то накрывал их, то тащил по ветру. Но наконец, встав на ноги, они посмотрели в одном направлении — в небо. Они спрыгнули первыми. Остальные постепенно опускались, размахивая руками и издавая восторженные крики. У Ориан подкашивались ноги, немного кружилась голова, и все вокруг плыло, плыло… Когда Имре расстегнул ремень, который связывал их семь минут, показавшихся вечным блаженством, у нее кольнуло сердце, будто от нее оторвали кусочек того, без чего она не могла жить. Возникло желание разрыдаться, но усилием воли и улыбкой она прогнала его. Имре тоже улыбался. Все забрались в крытый брезентом грузовичок, доставивший их в штаб-квартиру. Едва их ноги коснулись земли, как звонко прозвучали фанфары. Грузовик встречала сотня музыкантов с ослепительно сверкающими инструментами в руках. На большинстве были надеты знаменитые красные кепи с назатыльниками, прикрывавшими шею. Многие в профиль походили на Гари Купера в «Красавчике Жесте». Колонну замыкали саперы, узнаваемые по их бородам — веером, кожаным передникам и топорам с длинными ручками. Впервые в жизни Ориан взволновало дефиле солдат. Покидая Обань несколькими часами позже, она постаралась сесть в самолете подальше от других: ей хотелось сохранить для себя незабываемые образы высоты и свободного падения и ощущение присутствия Имре. В конце концов она задремала, и в обрывках снов до самого пробуждения лицо Ладзано коварно подменялось лицом красивого легионера…

12

Это заседание Национальной ассамблеи должно было пройти спокойно. Как и обычно по средам, день отводился устным вопросам, транслируемым телевидением. Депутаты от оппозиции старались задирать правительство — кто по поводу слишком медленного возмещения ущерба, нанесенного ураганом в декабре 1999 года, кто по поводу урегулирования налога с имущества в дострадавших зонах. Некоторые требовали установить в провинции сеть Интернета, эквивалентную Парижу. Из выступления народных избранников можно было заключить, что республиканская Франция напоминает большую деревню, в которой много сплетничают и тратят время попусту. Игнорируя критические замечания своих провинциальных политических противников, депутаты, поднимающиеся на трибуну под объективами телекамер, тем самым просто оправдывали перед избирателями свое пребывание в столице. В театре проходило национальное представление, на котором демонстрировалась защита интересов избирательных округов. Правила игры были хорошо известны, никто не пытался оспаривать их. На фоне партий политиков, занимающихся глобальными проблемами, слышны были голоса одиночек, не видевших дальше своего округа.

Места правительства в этот день по большей части пустовали. Премьер-министр, правда, появился, но ненадолго. Министр обороны присутствовал — его предупредили, что будет разбираться вопрос об упразднении набора на национальную военную службу. Министр экономики Марко Пено, задержался, как сообщили, на каком-то совещании. Министр промышленности Пьер Дандьё тоже отсутствовал. На это обратил внимание депутат от оппозиции Жилль Бризар, когда поднялся на трибуну, собираясь резко поговорить с членами правительства по вопросу, в последний момент включенному в повестку дня. Однако вопрос этот благодаря ухищрениям либеральной групоказался «отодвинутым» в первую треть времени, отведенного на дебаты. Так что председатель Национального собрания подождал, пока военный министр закончит высказывать свои сооброжения по поводу призыва молодежи в армию, и только потом попросил Жилля Бризара задать свой вопрос. Сонно оцепеневший зал оживился при упоминании имени депутата от округа Вьенна. Жилль Бризар был одним из законно избранных депутатов, занявших положенное им по праву место в Пале-Бурбон на следующий день после роспуска Жаком Шираком палаты депутатов. Причем занял он его с горьким чувством одураченного. Тридцатишестилетний верующий католик и отец троих детей обратил на себя внимание непреклонностью в малозначащих вопросах — вроде запрещения контрацептивных пилюль. Но главная его страсть носила геополитический характер и касалась прав народов, что любопытнейшим образом сближало его с некоторыми депутатами-коммунистами. Вместе с ними он, не колеблясь, протестовал против нового социал-демократического большинства, руководившего страной. В вопросах стран «третьего мира» либерал Бризар не очень-то разбирался, однако размахивал флагом прав человека, ничем не отличаясь от размахивающих зонтиками дам. Отличный оратор, он умело пользовался своим хюрошо поставленным, звучным голосом, удачно выделяя нужные слова носовыми гласными, которые чудесно звучали в аудиториях.

Услышав его фамилию, председатель правительства поднял от бумаг голову и нахмурился.

— Господин премьер министр, — начал Жилль Бризар, — я хотел бы привлечь ваше внимание к риску, которому вы подвергаете себя, поощряя некоторые из наших национализированных фирм, вкладывающих средства в страну, где правит военная хунта. Я имею в виду Бирму.

Премьер повернулся к министру обороны.

— Не знаете, должен ли появиться Дандьё? Мне хотелось бы, чтобы ответил он. Кстати, разве этот вопрос был предусмотрен? Сделайте что-нибудь, попробуйте найти его через министерство…

Военный министр бросился в кулуары, чтобы попытаться разыскать Пьера Дандьё, который, как всегда, был неуловим. Его помощник сообщил, что месье Дандьё вообще никогда не говорит, куда уходит, что он считает это своим правом и не обязан ни перед кем отчитываться — раз уж находится в «адском поезде», в который втиснул его премьер-министр. Далее последовали рассуждения о свободе личности и невыносимом рабочем ритме во дворце Республики, когда человека заставляют работать по тридцать пять часов в сутки.

— Ладно, ладно, — примирительно произнес министр обороны. — Если он появится, передайте, чтобы немедленно пришел на заседание, или в крайнем случае позвонил на мой мобильный, чтобы можно было согласовать некоторые пункты ответа. Бирмой он занимается?

— Все зависит от вопроса, — подал голос помощник министра промышленности. — А что говорят на набережной Орсе?

— Вам прекрасно известно, что на набережной Орсе никогда ничего не говорят.

— Очень жаль, я вам сочувствую.

Когда министр вернулся в амфитеатр, депутаты разошлись вовсю: они громко стучали по своим пюпитрам и скандировали что-то вроде «долой». Депутаты от большинства пытались заставить замолчать Жилля Бризара, обвинявшего правительство в пособничестве палачам.

— Из достоверных источников я узнал, что в скором времени на месте ботанического сада Рангуна будет построена атомная электростанция стоимостью двенадцать миллиардов франков, происхождение которых неизвестно, — не унимался депутат от Вьенна. — Как можем мы поощрять такие действия, когда в этом зале ровно три месяца тому назад мы принимали Сан Сун Ки, молодую женщину, удостоившуюся Нобелевской премии мира и являющуюся заложницей бирманской военщины?

Аудитория смолкла. Премьер-министр, явно пораженный, настойчиво-вопросительно поглядывал на своих коллег и на дверь, в которую могли бы войти либо министр финансов, либо шеф набережной Орсе, либо некто еще более блестящий, чей мелодичный и доброжелательный голос оказывал гипнотическое действие на слушателей: Пьер Давдъё. Но глава правительства был один, И ему пришлось отвечать на вопрос, которым он не владел. Подвергнуться нападкам либерала — это уж слишком! Тем более что сам он неоднократно просил своих сотрудников проверить слухи о покушении на права человека в Бирме, Похоже, разгорится бурная дискуссия. «Франс-Атом» как хлеба насущного жаждал заключения хотя бы одного контракта на строительство атомных электростанций. Надо быть Макиавелли, чтобы в свою пользу проводить экологическую политику. А иначе что остается от экспансии, если ссориться с такими государствами-проходимцами, как Россия, Китай, запятнавший себя кровью на площади Тяньаньмынь, или Бирма, подвергающая пыткам мусульман и устраивающая гонения на национальные меньшинства?

Премьер-министр пытался дать успокаивающий всех ответ, многократно повторяя, что его правительство пересмотрит это дело и выяснит, не скомпрометирует ли себя Франция, облагодетельствовав Бирму — между прочим, не генералов, а народ этой страны — атомной энергией.

— Правительства уходят, но народы остаются, — силился аргументировать он свой обтекаемый ответ. — Достаточно взглянуть на итог нашего бойкота Южной Африки. Апартеид в целом исчез с приходом Манделы. Но что оставили мы черному народу и его современному правительству? Пришедшую в упадок страну, устарелую промышленность с допотопным оборудованием. Мы таким образом, еще больше обременили эту молодую власть, не обеспечив ее инфраструктурой, в которой она нуждалась с самого начала, и заставили ее расплачиваться за ошибки предшественников, И именно по этой причине нынешней Западной Африке грозит отход назад к режиму насилия и апартеида, которых она якобы избежала. Подумайте над этим, месье Бризар.

Сторона, занимаемая левыми, разразилась бурными аплодисментами. Однако премьер-министру удалось лишь немного смягчить ущерб от пламенного запроса Бризара: журналисты, аккредитованные в Пале-Бурбон, уже оповестили свои редакции. Правительство, мол, поставлено в тупик, нужна помощь специалистов в пересмотре дела о Бирманской АЭС, необходимо провести консультации с политологами, занимающимися Бирмой, с оппозицией. В колонном зале Жилля Бризара ждали камеры телевидения, репортеры жаждали взять у него интервью. А один канал, падкий на пахнущие жареным фразы, уже начал вставлять их в свои теленовости начиная с восемнадцати часов.

Премьер-министр покинул Пале-Бурбон очень раздраженным, отказываясь отвечать на вопросы журналистов. У него было чувство, что его здорово надули. Каким образом этот Бризар оказался в курсе бирманских событий? И кто разрешил ему затрагивать эту тему, не предупредив всех членов правительства? Ах, все это уловки совместной деятельности! Пока в экстренных сообщениях радио уже говорилось об атмосфере кризиса, глава правительства занимался поисками Дандьё, которому полностью доверял. Он был уверен — тот сможет выпутаться из этой неприятной ситуации. Но Дандьё был неуловим.

Едва глава правительства вернулся в свой кабинет в Матиньоне, как раздался телефонный звонок — состоялся довольно сухой разговор с Елисейским дворцом. Президент пожелал немедленно получить коммюнике, объявляющее о приостановлении всякого технического и торгового сотрудничества с Бирмой. Часом позже коммюнике попало на телетайпы агентства Франс Пресс. Ракета, запущенная Бризаром, попала в цель.

* * *

В это врсмя в роскошной квартире дома номер 96 на улице Помп, Октав Орсони не отрывал глаз от телеэкрана, не реагируя на ласки бирманки Сюи, младшей сестры хозяйки дома Шян. Находясь в Париже всего несколько месяцев, она уже активно вела хозяйство вместе со своей старшей сестрой. Немалую роль в этом играло и ее тело, о чем свидетельствовали дружеские связи, завязанные ею с Орсони. Он провел рукой по ее волосам, откинув их назад, налил себе скотч. С улыбкой разлегся на канапе, где уже вытянулась молодая бирманка.

— Проблемы? — спросила она по-французски со своеобразным акцентом.

Орсони улыбнулся:

— Чем больше проблем для других, тем больше денег для нас, моя прелесть.

— Я не понимай…

— О, это же очень даже просто, — с шаловливым видом произнес он. — Видишь ли, когда у других возникают проблемы, появляется Октав, чтобы уладить их, и большие проблемы приносят ему большие деньги, поняла?

И он недвусмысленно потер большим пальцем об указательный. Зазвонил мобильный.

— Да, — сказал он, — я знаю, следил по телевизору. Коммюнике из Матиньона? Да, можно было предвидеть. Ну что ж, полагаю, наши друзья не замедлят объявиться. А, они уже вам звонили? Безопаснее, если бы все контакты прошли через меня, вы понимаете? Хорошо, очень хорошо. Пускай пока поварятся в собственном соку, надо бы поднажать… Новые дискуссии — для нас совсем неплохо, не так ли? Если выверить ход, можно удвоить ставку. Утроить, вы думаете? Да услышит вас бог торговли! Наш вечер поэзии не отменяется? Прекрасно, в таком случае ждем вас, как обычно, к половине десятого. Наши чаровницы будут счастливы…

Разговор закончился.

— Это задаток? — спросил он Сюи, когда она, сняв бюстгальтер, подставила его губам грудь.

13

Оливье Кастри был одним из тех капитанов индустрии, напичканных идеями о прогрессе, что появились в восьмидесятые годы с честолюбивым устремлением разрушить денежную стену, лишить привилегий две сотни семей и постараться установить смешанную форму капитализма под эгидой государства, но поставленную на благо людям в этическом смысле и при справедливом распределении доходов. В 1982 году ему доверили руководство только что национализированным предприятием «Франс-Атом». Во время реорганизации в 1986 году свой пост он потерял. Бо вернул его вновь после перевыборов президента Миттерана в 1988 году. За время вынужденного перерыва он по образцу правящей левой партии растерял немало иллюзий, касающихся этической стороны экономики. Теперь он больше думал о личной выгоде. Крупные финансовые группы, на благо которых он действовал, были им недовольны. Так что в 1997 году он вновь возглавил «Франс-Атом»: удалось воспользоваться победой социалистов.

В эту вторую половину дня он, как и всегда по средам, спокойно прошел свои восемнадцать лунок в гольф-клубе «Сен-Ном-ла-Бретешь». Кастри был счастлив: он восстановил спортивную форму, боли в спине отравили ему всю осень и часть зимы. Однако операция по удалению позвоночной грыжи, которую он откладывал по меньшей мере года два, была неизбежна. Приняв душ, он перекусил в клубном баре и спокойно дремал в кресле, стоящем на краю бассейна, убаюканный ритмичными всплесками ног светловолосой пловчихи, монотонно пересекавшей бассейн из края в край.

Была у Оливье Кастри и другая причина для наслаждения жизнью, В результате долгих переговоров льстивых китайских посредников и тайных эмиссаров, близких к власти, сделка по продаже двух АЭС бирманскому правительству состоится — он был уверен. Впрочем, Кастри еще не знал, что именно в это время Жилль Бризар готовит свою речь в парламенте. Почему-то вид плавающей блондинки навел Оливье Кастри на воспоминания о переговорах. При каждом его тайном посещении Рангуна в сопровождении двух тщательно отобранных сотрудников — не болтливых, любящих деньги и обладающих здравым смыслом — бирманская сторона умела разнообразить и делать приятным их пребывание с помощью наяд, опытных в делах, не имеющих отношения к финансам. Вспомнились, кстати, и вилла в окрестностях Рангуна, и необычайно страстные объятия на матрасе на краю бассейна, в котором вот так же купалась обнаженная девушка лет двадцати. Она была опытна, чувственна со сладким привкусом развращенности.

Бессознательно Оливье Кастри перешел к тому, что условно называл коррупцией. Слово это продолжало его шокировать, поскольку в глубине души он всегда пытался убедить себя, что в данном случае речь шла об интересах Франции — страны, победившей на мировом рынке и, следовательно, уважаемой всем миром.

Место, предназначенное для строительства АЭС, было выбрано экспертами «Франс-Атом» и без излишней шумихи очищено бирманскими вооруженными силами. Правда, в некоторых листовках оппозиции и в одном докладе «Международной амнистии» выдвигалась гипотеза о некоторой причастности «Франс-Атом» к операциям по этническим зачисткам и гонениям на религиозной почве, но обвинения не были подтверждены никакими доказательствами. Кастри обходил молчанием вопрос об этой территории, а журналистам, время от времени осторожно пытавшимся выспрашивать его о бирманских проектах, отвечал, что точно ничего не знает и если и будет что-то построено, то, вероятно, мост на реке Кван.

Проект неоднократно откладывался бирманской стороной. Военные Рангуна находили его слишком дорогим, сетовали на нехватку валюты. Говорили и об отстраненности своей страны от международного финансового сообщества. И всякий раз Оливье Кастри приходилось прибегать к помощи посредника, рекомендованного министерством промышленности, к некоему Октаву Орсони. Этот корсиканец, уже перешагнувший пенсионный возраст, более тридцати лет вершил дела на благо «Французской нефтяной компании» в Африке и на Дальнем Востоке. Для него были открыты двери всех влиятельных организаций мира. Познакомившись с ним, Кастри понял, что ему только предстоит учиться искусству тайной дипломатии. Он узнал, как осуществляется дележ комиссионных, как отвечать на требования взяточников из числа бирманского руководства, как не ущемлять офшорные фирмы, представляющие интересы некоторых политических партий и правительственного большинства и оппозиции. «Если хочешь выиграть тьерсе {4}, — заметил как-то Орсони, — надо ставить сразу на всех лошадей в одном заезде».

Покупая непреклонность одних, молчание других, Оливье Кастри постепенно дошел до позиции, где понятий идеалов и этики не существовало. Значение имел лишь барыш от вложения капитала. Здесь следовало смотреть только вперед и не считаться с «накладными расходами», а слово «совесть» было забыто.

Вообще-то Кастри редко встречался с Орсони. Тот сам ездил в Бирму за счет «Франс-Атом». Когда же ситуация в Рангуне прояснилась, Орсони потребовал значительную сумму «в возмещение убытков». Обычно они разговаривали по телефону. Вот уже три месяца Кастри не нуждался в услугах Орсони и не вспоминал о нем. Очевидно, так устроена память: пришел успех, и лишнее отсекается. Речь Жилля Вризара заставила вспомнить это имя.

Кастри ехал в машине по автостраде А 14, когда услышал по радио экстренное сообщение об инциденте в Национальном собрании и о реакции Матиньона, замораживающей все отношения с Бирмой. Пот выступил на лбу. В горле пересохло. Не выпуская из рук рулевого колеса, он зубами открыл бутылку минеральной воды. Выехав из кварталов Дефанс, он немедленно повернул к башне «Франс-Атом», припарковался, велел служащему отогнать машину в гараж и поднялся к себе на тридцать шестой этаж. «Тридцать шесть чертей», — пробормотал он сквозь зубы. Приказав секретарше не отвлекать его ни под каким предлогом, он закрылся в своем кабинете. «Проиграл партию в гольф», — предположила та. Просто Кастри вошел во вкус мошенничества, он не хотел проигрывать.

Мало-помалу приходило осознание последствий аннулирования взятых обязательств. Он подумал о суммах, переведенных на его счет в Люксембурге. Часть средств он истратил на перестройку своего замка в Лангедоке. Немало денег уходило на содержание его любовницы Пенелопы, которую он поселил в шикарных апартаментах, выходящих окнами на площадь Инвалидов. От холодного пота озноб пробежал по телу. «А вдруг они потребуют вернуть деньги?» — думал он, нервно барабаня пальцами по мраморной столешнице своего бюро. Китайские посредники, с которыми он встречался два раза, совсем не походили на своих слащавых божков. Он знал, что они способны нанять убийц, которые найдут его в любом уголке земного шара и накажут обманщика, нарушившего свое слово. Им нет дела до решений правительства. Китайцам, как и бирманцам, судя по всему, совершенно наплевать на права человека, зародившиеся еще в старой Франции.

Люди Орсони хорошо изучили привычки Оливье Кастри. Знали они, в частности, и о том, что по средам он засиживался допоздна в своем кабинете, отрабатывая часы, потраченные на гольф. Около девяти вечера он заходил в кафе на Елисейских полях, съедал жареный антрекот и просматривал в газетах статьи по экономическим вопросам. Несмотря на подавленность, глава «Франс-Атом» ничего не изменил в своем ритуале. Сегодня он пытался дозвониться до советника Министерства промышленности, но тот к телефону не подходил, и Кастри решил за лучшее уйти, чтобы не портить себе настроение в этой нелюбимой им башне, затерявшейся среди таких же башен, словно в гуще леса из тотемов.

Входя в кафе, Оливье Кастри заметил очередь перед книжным магазином: какой-то новомодный автор подписывал свою книгу «Азия за два гроша». Он пожал плечами и сел за любимый столик рядом с витринным стеклом — ему нравилось смотреть на хорошеньких девушек, выходящих из кинотеатра «Публицис». Кастри сделал заказ и вдруг вновь впал в уныние, к которому примешивался страх. Сейчас начнется расследование — это отразится на его репутации, знакомые перестанут уважать его, снизится котировка акций фирмы. Открыв «Фигаро», он наткнулся на фотографию следователя Ориан Казанов.

— Не хватало еще, чтобы она заинтересовалась Бирмой, эта мразь, — процедил он сквозь зубы.

По мере чтения статьи, посвященной «пассионарии» «Финансовой галереи», хозяин «Франс-Атом» успокаивался. Журналист напоминал о «зоне охоты» молодой женщины, о сенсационных обысках на дому у бывших руководителей «Лионского кредита». Рассказал, что благодаря ей были заведены уголовные дела в отношении многих крупных бизнесменов, кое-кто из них после суда оказался в тюрьме. Они были осуждены за махинации, которые Кастри и ему подобные считали «мелочевкой». Внимание его привлекли слова Казанов: «Я не из тех, кто чинит препятствия деятельности государства», — заявила она после того, как посетовала на нехватку кадров и технических средств. Кастри облегченно вздохнул: «Если уж АЭС в Бирме не входят в интересы государства, можно причислись меня к монахам!» Затем он долго рассматривал лицо Ориан Казанов, по крайней мере то, которое она показала фотографу: утонченные черты, прямой нос приподнятые скулы и волевой подбородок. Не хватало, правда, выражения глаз, скрытых за большими темными очками. Каслри предположил, что взгляд их должен внушать страх. Возник вопрос: а мог ли он в случае необходимости чем-нибудь соблазнить ее? Однако прочитанное заставляло думать, что она неподкупна.

После рюмки гайлака к Оливье Кастри вдруг пришло ощущение легкости. Сбросив с себя скорлупу обреченности, он огляделся вокруг. Мужчина, сидевший лицом к нему за соседним столиком, показался знакомым. Он приветливо приподнял руку, тот кивнул в ответ. Когда Кастри расплачивался с официантом, мужчина подошел к ет столику и попросил разрешения присесть на минутку.

— Мы ведь знакомы? — спросил Оливье, пытаясь припомнить, где он мог видеть это лицо.

Мужчине было на вид лет сорок пять, был он подтянут, манеры его внушали доверие, чистосердечная улыбка играла на губах.

— Разумеется, месье Кастри. Морской салон — вам это о чем-нибудь говорит?

— Погодите-ка, морской салон, я… Ах да, значит, это вы.

Мужчина улыбнулся еще шире.

— Вспомнили?

— А как же, я бывал там… — Кастри разыграл искреннюю радость и горячо пожал мужчине руку. — Мне только что показалось, что я где-то уже встречал вас, но, прошу простить, голова сейчас забита другим, так что я никак не мог вспомнить, как нас зовут… Да, конечно же, морской салон. Как поживает ваш патрон, милый и таинственный месье Орсони?

— Лучше некуда, как всегда, у него тысяча дел и две тысячи планов. Думаю, он так к умрет в делах. Он в своем роде вожак стаи, ведущий артист, и однажды вечером надет бездыханным в разгар спектакля.

Кастри оценил образное выражение.

— Да вы поэт!

— Все мы немножко поэты в нашей профессии.

Человек Орсони наблюдал за главой «Франс-Атом» словно охотник, инстинктивно чувствуя, что рано или поздно добыча окажется у него в руках, Они опустошили бутылку гамака и заказали два арманьяка.

— А вы очень кстати… — наконец бросил Кастри. — Орсони сейчас в Париже?

Его собеседник сделал вид, что задумался. Кастри не отрывал глаз от его губ.

— Да, полагаю. Вчера, во всяком случае, он был в городе. Насколько мне известно, до следующей недели он никуда не собирается уезжать.

— Прекрасно. Не знаете ли, смогу я встретиться с ним? Вы, наверное, в курсе сегодняшних событий… Они касаются наших проектов в Бирме.

— Что-то слышал в новостях, — ответил мужчина равнодушно. — Ничего не могу обещать, но сделаю все возможное, чтобы вы увиделись.

Они чокнулись.

— Действительно, вы кстати появились! — обрадовался Кастри. — Вы сюда часто заходите?

— Я высматриваю здесь самых красивых девушек, чтобы пригласить их на мою яхту! — бросил мужчина.

— Ну и шутник же вы!

Мужчина встал из-за стола, протянул ему визитную карточку с двумя написанными от руки номерами.

— Я и вас приглашаю, — тотчас добавил он.

Кастри прочитал фамилию этого посланца провидения.

— Спасибо, месье Ладзано!

Его голос потонул в шуме, поднявшемся в кафе, куда вместе с толпой почитателей ввалился автор, закончивший подписывать книги. Проголодавшийся писатель громко звал официанта.

14

Сколько лет Ориан Казанов не была на праздничной ярмарке? Этой весной ярмарка с аттракционами перекочевала в сады Тюильри, и как только объявился Ален Натански, вернувшийся из Либревиля, она назначила ему свидание под огромным колесом обозрения. Может быть, ей хотелось повторения острых ощущений после памятного прыжка с парашютом? Они договорились встретиться в три часа пополудни, но Ориан пришла намного раньше и бродила среди аттракционов, вдыхая запахи теплой сахарной ваты и поджаренного миндаля. Глядя на сталкивающиеся автомобильчики, качели, поезд-призрак, она думала об отце, Маленькую Ориан он приводил сюда. Она вспомнила, как нежно смотрел на нее отец, когда она усаживалась на деревянную лошадку. С тех пор ни один мужчина не смотрел на нее с такой неподдельной нежностью… Но может быть, она просто не замечала этого…

Она купила билет моментальной лотереи и очень удивилась, выиграв главный приз: огромного зелено-розового плюшевого медведя. Ей удалось убедить устроителя лотереи в том, что игрушка ей не нужна, что у нее сейчас очень важная встреча в двух шагах отсюда.

— У вас разве нет детей? — простодушно спросил он.

— Нет, — сухо отрезала Ориан.

Сам того не желая, добрый человек затронул ее больное место. По крайней мере так она подумала перед тем, как ответить. «Время летит слишком быстро, Ориан, — сказала она себе. — И среди всех этих бегающих и щебечущих малышей нет ни одного твоего, нет даже ни малейшего следа будущего отца, который сумел бы восполнить эту недостачу».

Мрачное настроение Ориан сразу бросилось в глаза появившемуся у колеса Алену Натански. Для того чтобы разрядить атмосферу, он протянул ей пакетик с обжаренным в сахаре миндалем. Она без слов взяла его и лишь слегка улыбнулась. Они встали в очередь. Небо над Парижем было голубым-голубым, словно вымытым начисто. Заняв место в покачивающейся корзине, они за несколько секунд вознеслись к небесам. Колесо остановилось, и Ориан с самой высоты пренебрежительно взглянула на землю. Раньше она и не такое видела, более впечатляющее, но ей не хотелось об этом говорить. Зачем? Натански занял ее разговором о своих габонских открытиях.

— Черная пеньковая веревка? — громко удивилась Ориан. — Кому понадобился такой спектакль?

— Во всяком случае, не доктору Диало. Нет, кроме шуток, он и вправду побледнел, когда увидел ее.

Ориан замолчала. Она смотрела на силуэт Эйфелевой башни вдалеке, на поблескивающий под солнцем, словно позолоченный купол дома Инвалидов. По возвращении из Обани она нашла записку от Давида. Он уехал к бабушке с дедушкой, жившим в районе Аркашона. Он благодарил ее за то, что она всерьез восприняла смерть его отца вопреки официальной версии. Если бы не она, он, наверное, сошел бы с ума. С тех пор на душе Ориан лежала тяжесть, природу которой она не смогла бы объяснить. И, только увидев Натански, она нашла ответ. Но пусть Давид пока пребывает в неведении. Ей противно чувствовать собственное бессилие.

В «Финансовой галерее» ее ожидал сюрприз. Плохой. Да она и не надеялась ни на что хорошее в этот период, когда, казалось, все шаталось у нее под ногами. Гайяр вызвал ее в свой кабинет. Там, в кресле напротив патрона, сидел небольшого роста мужчина, пузатенький и коротко остриженный под «ежик». Он встал, когда вошла Ориан, а топью протянул ей мягкую руку, которую она небрежно пожала. Советник Маршан ей не понравился. Пока Гайяр знакомил их, она неприветливо посматривала на этого типа, явно чувствовавшего себя не в своем тарелке: он то и дело запускал пальцы в волосы, меняя позы, говорил витиевато, подчеркнуто повторяя, как он горд тем, что будет работать в таком солидном учреждении.

— Солидное, — подхватил следователь Гайяр, — но средств у нас маловато и влиятельности, как вы сами быстро убедитесь.

— Скромничаете, — возразил коротышка, засмеявшись. Его смех напоминал звук наматываемой на барабан ржавой цепи. Он повернулся к Ориан. — Читал, читал о вас лестные статьи в прессе, — медовым голосом произнес он. — Полагаю, что все в них правда, хотя мы с вами знаем, как любят журналисты романтизировать нашу профессию, дабы поизящнее подать ее своим читателям.

— Все, чего мы здесь добились — я говорю об улучшении нашей материальной базы, — сделано ценой беспощадной борьбы с министерством юстиции, — ответила Ориан. — Что касается положения дел — не все у нас так гладко. Нам ставят в вину, что мы больше занимаемся середнячками Допускаю, но без них мы вынуждены были бы отказываться от дел покрупнее, я уж не говорю о привлечении к суду влиятельных лиц. Чем меньше материала _в досье, тем труднее его разрабатывать. К тому же деда рам достались в наследство крайне запутанные в трудные, так что нам пока и крыть нечем.

Гайяр молча следил за разговором между его протеже и новичком, Он надеялся, что некоторое соперничество пойдет на пользу работе бригады, однако, видя перед собой разъяренную котку и фаянсовую собачку, он постепенно утрачивал эту надежду. Но в любом случае жребий брошен.

— Вы займете кабинет рядом с моим, — бросил он Маршану.

Орман испепелила патрона взглядом и вышла, стуча каблучками, даже не взглянув на нового кояяегу.

На своем столе она увидела дискету с запиской программиста мз службы информации-.

— Наконец-то принесли! — обрадовалась она.

— Да, — подтвердила Аник. — Вы даже должны были встретиться с программистом в пятнадцать часов, но не предупредили меня, так что я не могла напомнить.

Ах это свидание… Совсем выскочило из головы. Ориан хотела сказать, что в три пополудни каталась на колесе обозрения на ярмарке в Тюильри с пакетиком засахаренного миндаля в руке, но удержалась.

— Сейчас посмотрим, пригодится ли нам эта штуковина, — решила следователь.

Она вставала дискету в компьютер и стала ждать. На экране появилась серия незнакомых картинок. Она нажала кнопку, чтобы сгруппировать названия фирм, подвергшихся штрафным санкциям за различные мошенничества в последние годы. Набрала заглавными буквами «АГЕВ». На экране возникла колонка — перечисление обвинений в финансовых махинациях при заключениях контрактов на покупку нефти в Габоне. Все даты совпадали с годами президентских выборов во Франции, и это не укрылось от глаз Ориан. Каждое спорное дело прекращалось за отсутствием состава преступления со стороны некоего Альдо Канеляиэ швейцарско-итальянского гражданина, управляющего «Агев». Фирма была зарегистрирована в Великом Герцогстве Люксембург.

Ориан нажала кнопку «печать» и встала, чтобы выйти в коридор и забрать отпечатанный листок — принтер был таким шумным, что никто не хотел держать его в своем кабинете, — но раздался телефонный звонок. Звонил Эдгар Пенсон. Он только спросил, не задержится ли она сегодня на работе. Получив утвердительный ответ, он без лишних слов отключился… В пакетике оставалось три сладких орешка, Ориан положила их в рот и начала грызть так громко, что не услышала, как в кабинет без стука вошел советник Маршан. Рот ее оказался забит, и она не могла ни сказать что-нибудь, ни проглотить сладкую массу. Решительно у этого молодого волка довольно своеобразные манеры. Она едва не подавилась и закашлялась так, что на глазах выступили слезы.

— Простите великодушно, — с искренне огорченным видом извинился Маршан, — Мне надо было постучаться. Я проходил по коридору и увидел эту бумагу, которая вылезала из принтера… Я заметил, что заказ исходит из вашего компьютера.

— Где это вы заметили? — резко спросила прокашлявшаяся Ориан.

— Вот тут написано: «Казанов», в заголовке над «Агев».

Ориан вырвала у него бумагу и бросила «благодарю вас» таким тоном, что раскаленный уголь заморозился бы в секунду. Маршан на цыпочках удалился, оставив после себя стойкий парфюмерный запах.

«Ко всему прочему, — подумала она, — у него отвратительная туалетная вода».

Некоторое время Ориан сидела, обхватив голову руками, уперев локти в стол. После убийства супругов Леклерк она истратила слишком много энергии, чтобы немедленно найти мотивы этих преступлений. Она все еще ходила в потемках, хотя мысленно уже установила связь между Бирмой и Габоном, роскошной квартирой молодой бирманки и асом нефтяных дел. Однако картина еще не была полной. Какова роль «Агев» во всем этом? Кто такой Альдо Капелли? Да и существует ли он вообще?

«Вот с этого и надо начинать», — сказала она себе.

Ориан достала служебный справочник министерства, в котором были указаны координаты всех европейских служб правопорядка, и нашла в нем фамилию следователя, занимающегося финансовыми нарушениями в Люксембурге. По электронной почте она отправила ему записку с просьбой связаться с ней по делу чрезвычайной важности.

Наступила ночь, Гайяр заглянул к ней, чтобы попрощаться, но не спросил ее мнения о новичке. Он знал, что Ориан привыкнет к нему. Даже Маршана предупредил: «Вот увидите, через несколько дней или недель — максимум — она пригласит вас пообедать». Маршан что-то не поверил. Да он, как показалось, и не желал наладить с ней отношения. Его, видимо, устраивала холодная война, объявленная с первой же секунды. Более того, он находил в ней особую непонятную прелесть.

Гайяр лишь заметил Ориан, что она не обязана проводить ночи в своем кабинете, чем вызвал невольную улыбку своей молодой коллеги. Он догадался, что она не работала над срочным досье бригады — вскоре предстоял отчет по делу о фальшивых счетах, которые были обнаружены на предприятиях «Лупдмер», занимающихся быстрым замораживанием морепродуктов. Ориан была убеждена, что там орудует всего лишь мелкая рыбешка, тогда как акулы безнаказанно и вольготно плавают на большой глубине.

— К этому я никогда не привыкну!

Молодая женщина выронила ручку. Перед Ориан стоял Эдгар Пенсон с растрепанными усами, в своем неизменном зеленом плаще с протертыми краями обшлагов. Плащ он носил в любое время года.

— Тысяча извинений, но это сильнее меня: видеть и не быть видимым, появляться, когда меня не ждут.

— Ошибаетесь, месье журналист. Я знала, что вы придете. У меня еще осталась капелька здравого смысла, а ваш звонок был вполне определенным. Я надеялась, что вы объявитесь тем или другим способом, но я углубилась в работу, и вы застали меня врасплох.

Эдгар Пенсон в ответ смущенно улыбнулся. Закрыв за собой дверь, он сел напротив Ориан, которая сразу же, не упуская деталей, выложила ему все, что ей было известно о деле Леклерка. Пенсон молча делал пометки.

— Вы сами разберете, что написали? — спросила Ориан, взглянув на его каракули.

— Не беспокойтесь, — спокойно ответил он. — Свой почерк я прекрасно разбираю… И в этом есть огромное преимущество: только я могу прочитать написанное. Мои записи оказываются простой пачкотней для всех, кроме меня.

— Охотно верю, — согласилась она.

Окончив говорить, она напомнила журналисту о данном ей слове — ничего не публиковать.

— Поставьте себя на мое место, — разъяснила она. — Я знаю вас как превосходного охотника за сенсациями. Но если вы поторопитесь, то вспугнете крупную дичь. Не смотрите на мою привлекательную внешность слабой женщины: внутри меня сидит очень дотошный следователь.

Пенсон кивнул:

— Договорились. Пока что я собираю материал. А дальше — видно будет. Если дичь еще и не высунула носа, мне все равно кажется, я знаю, где она сидит.

— Все одно и то же, — рискнула высказать предположение Ориан. — Это нашй друзья промышленники.

— Я так не думаю.

Ориан не скрыла своего удивления. К истории причастен Орсони — один из крестных отцов объединения предпринимателей и, по мнению Казанов, один из главарей, обращающийся с влиятельными людьми как с пешками, зачинщик всех контрактов.

Эдгар Пенсов выдвинул другую гипотезу.

— Вернемся к фактам: первое — ваш друг Александр Леклерк работал в Бирме и Габоне. Второе: Октав Орсони нефтяной король, свирепствовавший в Азии и Африке от имени «Французской нефтяной компании». Третье: общеизвестно, что нефть — жизненно важный нерв всех предвыборных годов. Нефть — разменная монета в Африке, а у нас ею оплачивают митинги, рекламу, средства массовой информации всех уровней.

— Пока понятно, но к чему вы клоните?

— Все к тому же, Существует некая связь, которую я еще не могу уловить, между бирманскими делами, Габоном и Францией. Похоже, кое-кто разгадал ее и поплатился за это жизнью. Я имею в виду вашего друга Александра Леклерка. Передав информацию своей жене, он подписал ей смертный приговор. Это не подлежит сомнению. Обнаружив связь между тремя странами, мы продвинемся в расследовании. Мне только известно, что президент Габона очень боится, что Франция предаст его, как это сделала с Мобуту, он все готов отдать, лишь бы не лишиться защиты. Во Франции, как вам известно, всерьез поговаривают о реорганизации министерств и даже о досрочных президентских выборах. Всей шумихой насчет пятилетнего срока правления нам пудрят мозги, отвлекая от мысли о скором голосовании. Вот тут я и подхожу к вопросу об Орсони. Не забывайте: это «крестный отец». Он делает ставку на самых удобных кандидатов на высший пост. Он не относится ни клевым, ни к правым. Он — на стороне победителей.

— Кто будет фаворитом на досрочных выборах?

— Говорить об этом пока рано, есть у меня одна мысль. Я не сомневаюсь, что в подходящий момент Орсони сам назначит его. А пока что вновь включены денежные насосы. Так всегда бывает, когда подходит срок платежей. В Африке запускают печатный станок, корсиканская сеть активизируется, усиленно отмываются деньги, уже стоят наготове два или три гигантских танкера с нефтью, Франция готова оплачивать большие, с завышенным объемом работы за рубежом, сверхприбыль от которых будет поделена между местными властями и политическими партиями бывшей метрополии…

— Надо же, — прервала его Ориан, — да это настоящая лекция!

— Да, но о вещах малоприятных.

— И что вы собираетесь делать?

Журналист, казалось, задумался.

— Мне надо прощупать кое-что в Брюсселе на следующей неделе. Я буду держать вас в курсе и при любом повороте событий не буду ничего писать, не предупредив вас.

— Старый бельгийский канал?

— Нет, Бывший начальник охраны президента Габона. Он в бегах — просит политического убежища. По моим сведениям, у него есть точная информация о последних днях Леклерка…

Ориан вздрогнула. Эдгар Пенсон незаметно исчез, пока она обдумывала его слова. Она спросила себя, хватит ли у нее сил добраться до дома. Слишком уж тяжела жизнь, давит… Нотут…

Компьютер просигналил о приходе почты. Она тотчас нажала клавишу, чтобы ознакомиться с ней. Коллега Ламбрехт из Люксембурга выражал сожаление по поводу того, что не сможет сотрудничать с ней по делу «Агев». Для этого необходимо иметь разрешение французского Министерства юстиции и официальное согласие властей его государства.

— Подумать только, и это называется Европа! — вздохнула Ориан.

Она выключила компьютер и вызвала такси. В кабине лифта все еще чувствовался запах туалетной воды Маршана. Она предпочла спуститься по лестнице.

15

Оливье Кастри нашел местечко для машины в начале улицы Помп. Он сманеврировал, припарковываясь, потом загасил сигару, поднял боковые стекла и закрыл замки дверей. Направился к дому номер 96. Было еще светло, но окна третьего этажа ярко светились, будто для великосветского приема. «Вы нажмете на домофоне кнопку под табличкой с именем Шан», — предупредил его Ладзано.

Посредник сдержал свое обещание: Орсони устраивал прием и выделил четверть часа для уединенной беседы с патроном «Франс-Атом». Кастри покорно вошел в салон. Молодая женщина, невысокая, черноглазая и черноволосая, приняла у него плащ, и он оказался в просторном зале с четырьмя каминами, в каждый из которых мог бы въехать всадник, даже с головой. Огромные люстры из Мурано с бесчисленным множеством хрустальных подвесок отбрасывали на блестящий от воска паркет почти ослепительный свет. Мебели было немного, она отличалась богатым изяществом: большие дубовые сундуки-лавки, столики из черного дерева, глубокие кресла. Вазы из тонкого фарфора с затейливым орнаментом украшали зал. Чья-то рука протянула Кастри бокал шампанского. В сторонке спокойно разговаривали человек десять: сдержанные, в дорогих костюмах мужчины; более экспансивные женщины громко смеялись, словно предвкушая необыкновенную вечеринку в этом сказочном месте, которое могло видеться только в детских снах вместе с феями и очаровательными принцами. У окна стоял Ладзано, он будто что-то высматривал на улице и, казалось, был далек от всеобщего возбуждения. Кастри он показался мрачным и задумчивым. Заметив гостя, Ладзано отпустил ему одну из своих обаятельных улыбок.

— Крайне признателен, — сказал Кастри, подходя к нему. Огромное вам спасибо.

— Я обещал сделать все возможное. Октав вот-вот появится. Он любит вечера поэзии.

— Поэзии? — удивился Кастри. — О какой поэзии идет речь?

— Каждый из приглашенных в течение вечера будет декламировать. Сегодня мы остановили свой выбор на Рембо. Дамы, присутствующие здесь, без ума от него.

— А эти молодые женщины тоже поэтессы?

Кастри показал на двух бирманок: Шан в красном полупрозрачном платье, позволявшем видеть ее совершенные ноги, и Сюи, ее младшую сестру, с чертами, может быть, не такими тонкими, но с удивительно чувственным ртом.

— Вы не поверите, но это диво в алом шелке может прочитать «Сезон в аду» без малейшей ошибки. Помните? «Красоту усадив на колени, я над ней надругался». Ну а что до ее сестры — она во Франции лишь несколько недель, но я уверен, что к лету она будет знать поэзию Рембо лучше, чем мы с вами.

Шан подошла к ним и что-то прошептала на ухо Ладзано, который кивнул и сделал знак Кастри.

— Орсони ждет нас в укромном местечке… Пойдемте…

Они прошли через анфиладу комнат, залитых «дневным светом», затем по широкому коридору, увешанному зеркалами, Остановились перед обитой черной кожей дверью. Она открылась, проем загораживали широкие плечи Октава Орсони, спокойно любовавшегося результатом своей работы.

— Я закончил ее обивать до наступления ночи, — низким голосом пояснил корсиканец, явно думая о чем-то своем. — Идиотское суеверие. Вот и генерал де Голль умер то ли перед пиковой дамой, то ли перед пиковым тузом, в Коломбе. Он, может быть, и не видел, как они появились! Вообще-то до генерала мне нет дела… В моем пантеоне — один лишь Бонапарт, то есть Наполеон!

Он пожал руку Кастри и указал ему на кресло. Ладзано остался стоять.

— Не будем терять времени, — начал Орсони. — Дела с АЭС, кажется, застопорились, но колесо пока, хотя и со скрипом, все же вращается. Правительство еще пересмотрит свое решение, не так-то легко отказаться от рынка, сулящего двадцать миллиардов. Напомню, кстати, что у нас сейчас предвыборная кампания и что…

— Разумеется, — прервал его Кастри. — Но похоже, Жилль Бризар готов идти до конца.

— Это нам известно. Но будьте спокойны, запальчивость его до добра не доведет.

— Что вы хотите сказать?

— Да так, предполагаю, — с загадочным видом ответил Орсони.

«Крестный отец» выдвинул ящик стола, порылся в нем, достал копию протокола соглашения, подписанного восемью месяцами раньше в Рангуне, Молча прочел.

— Так вот, — продолжил он, — я попробую все исправить при условии, что буду единолично вести переговоры как с французским правительством, так и с бирманцами.

— Даже с бирманцами?

— Несомненно. Мы уже не помогаем развивать экономику. Дело, как вы, наверное, заметили, приняло политический оборот. На этой стадии ваши финансовые советники ни к чему.

Кастри под думал о Марке Терренёве, своем человеке, который с самого начала разрабатывал этот проект. Как объявить ему, что еще не все потеряно, но в нем самом больше не нуждаются?

— А габонская сторона?

— Габонцами займусь тоже я, — коротко ответил Орсони. И, не дав Кастри возразить, он добавил: — Сами понимаете, мое вмешательство будет не бесплатным. Моя фирма запрашивает десять процентов от конечной наивысшей цифры.

— Десять процентов от двадцати миллиардов?

— Соображаете вы быстро, — любезно заметил Орсони.

Ладзано вышел из комнаты и присоединился к любителям поэзии.

А на улице, на тротуаре по нечетной стороне домов, прогуливался Гаэль Ле Бальк, незаметно следивший за дверью дома номер 96. Он уже собирался покинуть свой пост. Информация на сегодняшний вечер была: он видел, как к восьми часам при был Орсони, чуть позже на кнопку домофона нажал Кастри. В какой-то момент ему показалось, что его засекли, так как некий мужчина, стоя у окна, казалось, наблюдал за улицей и его внимание, без сомнения, привлек бродивший по ней незнакомец. Ле Бальк был слишком далеко, чтобы признать в этом мужчине Ладзано.

«Орсони и Кастри — неплохая улика, — подумал молодой полицейский. — Ориан будет довольна».

Оседлав свой мотороллер, он резко тронулся с места. На первом же перекрестке его чуть было не сбил мчащийся на полной скорости великолепный «фасель-вега». Но еще больше его поразил вид водителя. На нем были широкополая шляпа, красный шейный платок и черные очки, неподходящие для езды в такое время суток. Круто свернув, «фасель-вега» помчалась дальше. Ле Бальк спросил себя: а не погнаться ли за ним? Он притормозил, поколебался, потом прибавил газу. И хорошо сделал. Красивую машину он увидел припаркованной прямо перед домом номер 96. Переведя глаза на дверь, он успел увидеть черную накидку, исчезающую в вестибюле, и белую прядь волос, выбившуюся из-под широкой шляпы. Он постарался припомнить мельком замеченное лицо водителя, которое вызывало какое-то смутное воспоминание. Он решил остаться и ждать, записал номерной знак автомобиля. Швейцарский номер с гербом Женевы сверху. У этого болида, созданного для наслаждения скоростью и легкостью вождения, были чистые линии, внутри фосфоресцировала приборная панель с тахометром, спидометром, указателями уровня масла и температуры воды; два места спереди, одно — сзади. Не машина, а само совершенство. Ее владелец мог бы рассказать, что эту модель сотворил Жан Данино, брат Пьера Данино — знаменитого автора «Записок майора Томпсона». Нет сомнения, что вечерний посетитель, с нарушением припарковавший свою машину перед домом на улице Помп, любил все красивое: машины и женщин. Полицейский испытал страшное искушение составить протокол о нарушении, вызвать бирманку и спросить, кому принадлежит машина. Однако, подумав, отказался от идеи, опасаясь насторожить владельца. Кто знает, может быть, его заприметили раньше? Он напомнил себе наставление Ориан, внушенное ей Эдгаром Пенсоном: видеть и не быть видимым.

— А вот и Артюр! — воскликнула Шан, устремляясь навстречу таинственному визитеру с серебристыми висками. Она осторожно сняла с него плащ и шляпу и звонко поцеловала.

Ладзано удалился в направлении кабинета Орсони.

— Сейчас начнется вечер поэзии, — тихо произнес он у двери. — Ждут только вас…

Кастри откланялся. Надевая плащ в вестибюле, он задержал взгляд на вешалке — накидки и шляпы не было, когда он заходил. Кому бы это могло принадлежать? За закрытой небесно-голубой дверью зала приемов слышался мужской голос, читавший сонет Рембо, и голос этот — Кастри мог поклясться — был ему знаком. Разговор с Орсони оказался жестким. Кастри уходил с чувством уверенности в решении проблемы и осознанием, что ему предстоит тягостный разговор со своим штабом. Решительно жизнь перестает плавно течь, когда начинаешь играть с огнем. Чувство любопытства к незнакомцу притупилось, на смену пришла перспектива трудных испытаний, ожидавших его в понедельник во «Франс-Атом».

Все читали великолепно. Но Артюр участвовал в игре без видимой охоты. Присутствующие женщины буквально пожирали его глазами. И хотя Шан была его признанной любовницей, молодая бирманка, щедрая на ласки, старалась превратить большую часть этих утонченных вечеров в место свиданий, когда парочки уединялись в богатых комнатах дома номер 96, объединялись, разъединялись, менялись по своей прихоти. Но пока было рано для плотских наслаждений, и гости оттягивали этот момент, разжигая в себе желание.

Воспользовавшись паузой, Орсони увлек Артюра и Ладзано в свой кабинет, чтобы проанализировать сложившуюся ситуацию. Говорил в основном Орсони, Артюр больше слушал. Несмотря на свою театральную внешность, он был не их тех, кто кидает слова на ветер. Ладзано не сводил с него глаз и всякий раз улыбался, встречая ищущий одобрения взгляд Артюра. Но как только тот отворачивался, глаза Ладзано становились холодными и недобрыми, будто смотрели на вестника несчастий. Они налили себе виски, потом углубились в какие-то сложные расчеты — речь шла о компенсационных счетах, тройных операциях и фирмах — прикрытиях, которым они уже подбирали названия, словно родители, выбирающие имя будущему ребенку.

— А вам известно, что Рембо был помешан на ребусах и анаграммах? — неожиданно спросил Артюр. — Вот вам пример: по слухам, один молодой человек вернулся из Харара {5} с восемью килограммами золота, зашитыми в поясе. Заметьте, что первая буква города {6} соответствует восьмой букве алфавита, а цифра восемь соответствует порядковому номеру департамента Арденны. Но это еще не все: в этом слове два раза повторяются инициалы поэта, «А» и «Р». Ну а что касается пояса, то он, без сомнения, соответствует стене, возведенной вокруг фермы его матери в Арденнах. Так что если вам не видна прямая связь между Аденом и Арденнами…

Ладзано и Орсони оценили остроумие собеседника, дополнившего свои выводы пассами в духе марсельских гадалок.

— Можно смеха ради окрестить наши фирмы производными словами от каламбуров и анаграмм… Вышло бы неплохо… Вот как я сделал с «Агев»… Мой автомобиль — «фасель-вега». Вена — название одной из самых ярких звезд. Если слово прочитать наоборот — получится «Агев».

— Никогда бы не подумал! — изумился Орсони.

Открылась обитая черной кожей дверь: Шан и одна из депушек начали терять терпение.

— Время, господа! Свет уже притушен. Не хватает только вас.

Не заставляя себя упрашивать, мужчины встали. Лишь Ладзано остался в стороне. Он не любил эти фальсифицированные наслаждения, в которых не видел выгоды, а значит, и будущего. Он погрузился в кресло небольшого салона и включил телевизор. По каналу «Евроспорт» передавали в записи отборочные соревнования на Кубок Америки. На экране развертывались нешуточные страсти, но сон сморил его.

Когда персонаж в артистической шляпе и в хорошо пригнанном плаще-накидке выходил из дома номер 96, Гаэль Ле Бальк клевал носом на седле своего мотороллера. Очнулся он только тогда, когда «фасель-вега» тронулась с места. Тронулась мягко и легко. Было около трех ночи. Париж еще спал. Полицейский пустился в погоню, стараясь держаться подальше, чтобы не привлечь внимания водителя. Но, очутившись после нескольких поворотов опять на улице Помп, Ле Бальк понял, что тот обнаружил слежку. Тут «фасель-вега» неожиданно и мощно рванула в направлении широких авеню Булонского леса. Ле Бальк с трудом держал дистанцию, он опасался, что перед ним в любой момент могла открыться дверца одного из припаркованных во втором ряду автомобилей, водители которых развлекались с «ночными красавицами». В конце концов он потерял автомобиль из вида — он словно испарился. Полицейский выругался и повернул обратно. Сон он себе, во всяком случае, заслужил. Завтра займется поисками владельца машины. А вообще посетители дома номер 96 были людьми непонятными: паркуются где попало, не соблюдают правила уличного движения: «фасель-вега» мчалась с большим превышением скорости. Машина хороша, владелец — безумец.

16

Ориан Казанов первой пришла в «Финансовую галерею». Она проверила, не сидит ли ее новый коллега над досье; нет, свет в его кабинете не горел. Ориан улыбнулась и направилась к кофеварке. Сейчас все принадлежало ей. Было около семи утра, и только программисты службы информации возились у компьютеров в своем помещении. Войдя в кабинет, Ориан сразу увидела коричневый конверт, очевидно, принесенный рассыльным, — на нем не было почтовых штемпелей. Она вскрыла его ножиком для разрезания бумаг. Достала лист, исписанный от руки — тем же почерком. Анонимный автор был человеком информированным. Ориан решила разузнать в курьерской службе, откуда доставлено письмо.

«Ориан Казанов, вы тот следователь, который необходим нам, чтобы очистить государство», — начал автор. Целую страницу он посвятил ее самым отважным «подвигам»: следствие по делу банка «Лионский кредит» и его филиалов, расследования, проведенные в более чем пятидесяти крупных французских фирмах, которые повлекли за собой тюремные заключения за расхищение общественного достояния, подлоги, укрывательство от налогов, злоупотребления и подкуп должностных лиц. Тон письма отличался умеренностью. По всему было видно, что автор — не свихнувшийся фанат Ориан. Она подумала, что он может принадлежать к высшим государственным кругам. Он воздавал ей должное: «Вы проникли в новую сферу, вы затронули финансовых воротил… А теперь сами делайте выводы и покажите, на что вы способны». Во всяком случае, так поняла она смыл выражения «очистить государство». Среди промышленников Ориан уже устроила переполох, но прекрасно сознавала, что действия ее чаще напоминали сизифов труд, а не подвиги Геракла.

Отложив письмо, Ориан позволила себе немного отвлечься. Она вообразила себе актера с тяжелым характером, но здравомыслящего, раздраженного тем, как пускаются на ветер народные денежки. Отыграв вечером «Сида» или «Врача поневоле», он, уединившись в своей гримерной, превращается в глас парода, считая справедливым поставить в известность Ориан письмом, подобно тому, как Сирано разговаривал с Роксаной голосом простого солдата. Уже много лет Ориан не была в «Комеди Франсез». Она чувствовала, что жертвует многим и иногда сожалеет о том, что все приходится делать одной. Из своей провинциальной жизни она вынесла простое и, вероятно, ошибочное суждение: хорошие моменты лишь тогда достойны этого определения, когда они переживаются вдвоем. Идея эта составляла ее концепцию любви, и именно с ней она очертя голову спрыгнула с парашютом из кабины самолета. Но здесь, в Париже, Ориан глубоко упрятала свои чувства, и осознание своего одиночества — другие-то ходят парами или семьями — заранее лишало ее сил перебороть себя, портило характер.

Она вновь перечитала письмо. Оно походило на список удостоенных награды, призывало принять главную роль. Спустившись с облаков, Ориан подумала, что подобное послание если и исходило из Пале-Рояль — а почему бы и нет? — могло принадлежать и перу государственного советника. Лично она ни с одним из них не была знакома, но в этих строчках была неподдельная, несколько устаревшая обходительность высокопоставленных чиновников, которым свысока видно было широкое поле для грязной игры спекулянтов. Со временем назначения Тапи министром в эпоху Миттерана уже ничему не удивлялись, однако оставались еще служители, решительно настроенные излечить Францию от разъедающей ее коррупции любыми, даже самыми крайними средствами. Если не сделать этого, страна превратится в настоящую банановую республику.

— Алло, рассыльные? Говорит следователь Казанов. Откуда пришло письмо, которое я нашла сегодня утром на своем столе?

Чей-то голос дал ей ответ, который она ждала.

— Очень хорошо. Спасибо. Кстати, я видела утром разбитый мотороллер перед гаражом, чей он?

— Это машина месье Ле Балька.

— Ле Бальк? А что с ним?

— Полагаю, он уснул на своем мотороллере. Но он бравый парень. Он сам все вам расскажет!

Ориан почувствовала облегчение: стало быть, все не так серьезно. В дверь постучали. Вошел рассыльный к вручил ей еще один коричневый конверт.

— Кто-то из Пале-Рояль влюблен в вас? — пошутил он. — Немного суховато, эти каштановые конверты. Можно было бы и цветы прислать. Передайте ему, что в наши сумки влезут приличные букеты.

— Обязательно!

Ориан вскрыла конверт. Цель на этот раз была названа по имени, и она почувствовала, как кровь отхлынула от сердца.

«Знаете ли вы, что небезызвестный вам Эдди Ладзано страшный проходимец? Я уж не говорю о его способностях мотоциклиста, которые могли бы поставить его в ряд подозреваемых в хищении документов у несчастной Изабеллы Леклерк, когда она, бездыханная, лежала возле вашего офиса. Знайте, что Ладзано ни в чем себе не отказывает. Яхта „Массилия“ — его любовь только тогда, когда она в море. Временное пристанище Ладзано — дом номер 96 на улице Помп».

Она не верила своим глазам. Ладзано живет в доме бирманки! Он ее любовник? Гнев овладел Ориан. А ведь он почти до слез разжалобил ее, рассказывая, как спасал «Массилию»! А мотоцикл? Неужели он способен вытворять чудеса вольтижировки над еще не остывшим телом Изабеллы? Она встала и открыла шкаф, в котором находились «объективки» на людей, прошедших через ее кабинет в качестве свидетелей, обвиняемых или осужденных. Папка «Ладзано» была тоненькой. А сам он был изображен на фотографии, сделанной на каком-то приеме, — двубортный темный костюм и очень белая рубашка с накрахмаленным воротничком. Загорелое лицо. Глаза смотрели в объектив простодушно и чуть насмешливо. Другое фото, вырезанное мз журнала «Паруса и парусники», показывало его на палубе «Массилии», в белых шортах и красной тенниске. Глаза будто у ребенка, впервые увидевшего рождественскую елку. Ориан вспомнила выражение его лица во время допроса в ее кабинете: искренность, чистосердечие, неподдельная теплота, никак не вяжущиеся с обвинениями, пришедшими из Пале-Рояль. Спускаясь за второй порцией кофе, она наткнулась на Гайяра.

— Ориан, ваш вид внушает беспокойство. У вас такое лицо, словно вы спите, когда думаете. Однако, кажется, думаете вы не много.

— Работа, месье… утомляет…

— Это мне понятно. Но какая у вас работа? Дело о липовых накладных коммунальных фирм за неделю не продвинулось. Насколько помнится, вы обещали вплотную заняться им.

— Я и занимаюсь, — солгала она. — Вот только… немного приду в себя…

Шеф доброжелательно посмотрел на нее.

— Вы никак не оправитесь после смерти друзей, если не ошибаюсь?

Ориан поняла, что сейчас расплачется. К Гайяру она относилась как к отцу: ей никогда не удавалось долго скрывать от него свою озабоченность, неприятности. Но для него достаточно было полуслова, и ей хотелось, чтобы так всегда и оставалось.

— Если вы не против, я передам его Маршану. Он постоянно требует от меня дел посложнее. Труженик, скажу я вам!

Слова эти ущемили самолюбие Ориан.

— И речи быть не может! Липовые накладные — на мне. Зря я, что ли, старалась три месяца, пока выловила заправил…

И отдать лучший кусок Маршану? Сейчас я имею доступ к их архивам и не постесняюсь засунуть нос поглубже!

— Ладно, очень хорошо, — успокоил ее Гайяр. — Я тоже хочу, чтобы лавры достались вам. Только все же поберегите себя.

Ориан вернулась в свой кабинет, громко хлопнула дверью. Когда Гаэль Ле Бальк постучался, она уже остыла и встретила его улыбкой.

— Дорожное происшествие? — спросила она, увидев его перевязанную кисть.

Молодой человек потупился.

— Вы уже в курсе?

— Мне об этом рассказало переднее колесо вашего мотороллера. Деталей не знаю. Ничего серьезного?

— Нет, отвлекся на миг, и р-раз — я уже на тротуаре. Но не беспокойтесь, это произошло не на улице Помп. Там я был само внимание, а спланировал уже около нашего офиса. Колесо наехало на масляную лужу в четвертом часу, еще темно было.

Ле Бальк рассказал ей, как прошла вечерняя слежка: прибытие Орсони, потом — Кастри. И наконец, невероятное появление «фасель-веги» и ее немыслимого водителя. Он не стал распространяться о неудачном преследовании в Булонском лесу. Ориан слушала молча, делала пометки и чертила на отдельном листочке непонятные стрелки. Она вынула из бювара фотографию Ладзано и показала ее полицейскому.

— А этого вы видели?

Ле Бальк взял фото и всмотрелся.

— Нет, не видел.

— Уверены? — усомнилась Ориан.

— Абсолютно. Я бы его запомнил. Такие физиономии не забываются, не так ли?

— Конечно, — ответила она, покраснев, словно безобидное замечание Ле Балька разоблачило ее. — А вы узнали, что они делают на этой улице Помп?

— Вчера было море света, присутствовали разряженные дамы, не похожие на проституток, однако несколько фривольные, немного эксцентричные, довольно раскованные. Когда Кастри вышел, он казался озабоченным и озадаченным, его явно что-то неприятно поразило.

Ориан закурила.

— Вам знаком цементный деятель, которого вы видели там в первый раз?

— Да, Шарль Бютен.

— Верно. Я позвонила ему вчера утром и задала только один вопрос: «Что вы делали в такой-то день, в такой-то час в доме очаровательных бирманок на улице Помп?» Он расхохотался. Отсмеявшись, сказал, что был с несколькими старыми друзьями на одном из вечеров поэзии, которые устраиваются с незапамятных времен. Я назвала ему имя Орсони, и он не удивился. Только уточнил, что сам посещает этот дом время от времени, тогда как у Орсони там несомненно есть сердечный интерес. Неплохо сказано, не так ли? С какой деликатностью наши промышленники говорят о своих сексуальных пристрастиях! Я, между прочим, узнала, каким поэтом они сейчас увлекаются. Впрочем, могла бы и догадаться, если учесть ускоренное обучение маленькой бирманки.

— Рембо?

— В точку.

17

Десять пробило на колокольне церкви Сен-Поль. Советник Маршан поужинал в бистро «Ла тартин» — съел несколько порций вареной свинины. Он жил в Париже уже месяц и ни разу не ужинал дома. Ему больше нравилась атмосфера невзыскательных маленьких кабачков, а по пятницам, будучи добрым католиком, он ел рыбу в «Ниццеанце» на площади Сент-Катрин. Жена его, преподаватель естествознания лицея «Монтень» в Бордо, предоставила ему полную свободу. Но на выходные он возвращался в их особняк в Флуараке по ту сторону Гаронны. Четверо ребятишек радовались его приезду, и он проводил с ними время до вечера воскресенья, когда вся семья провожала его до вагона скорого поезда на вокзале Сен-Жан.

По окончании юридического института в начале восьмидесятых жизнь советника Маршана пошла как по нотам. Он без сантиментов, обыденно женился на местной девушке, здоровой и безыскусной, не отличающейся большой сексуальностью, что обычно свойственно преподавателям естественных наук средних школ. Однако детей она рожала ему каждые два года. Мадам решила, что ее муженек транжира, никчемный хозяин и растяпа: может где угодно оставить свою чековую книжку, так что хозяйство она взяла в свои руки. Он не занимался никакими счетами, не имел чековой книжки на свое имя и иногда чувствовал себя кем-то вроде приживалы — без кола без двора. Когда он просил денег, она давала ему на карманные расходы, так что годы Маршана проходили под домашней опекой, которую советник воспринимал как должное.

Парижская жизнь нарушила его безмятежное существование. Квартиру, правда, жена сняла ему на свое имя и оплачивала ее, но, как и прежде, в начале недели она отчисляла ему некоторую сумму наличными, которую он старался не тратить полностью. Очень скоро он понял: для того чтобы жить в Париже, скудными подачками супруги не обойтись. Предприниматели, которых он допрашивал, вероятно, изумились бы, узнав, что вся жизнь следователя зависела от желания левой ноги его жены и что он не мог себе позволить купить даже лишней пачки сигарет. О развлечениях речи быть не могло.

Судебный следователь Маршан, одетый в черную кожаную, чуть великоватую куртку, направился в одно из «голубых» кафе на улице Тампль. Он думал о том, насколько жизнь была бы приятнее, имей он побольше денег. Ему как-то пришла в голову удачная мысль открыть собственный счет, не поставив в известность жену. Но чем пополнить его, раз вся зарплата, включая возмещение транспортных расходов и премиальные, перечислялась в Бордо?

Уже три вечера Маршан общался с молодым рабочим станции техобслуживания. Симпатичного нагловатого паренька с бицепсами, как у Шварценеггера, звали Лукас. Следователь с ума сходил от его тела и бесился оттого, что не может подарить Лукасу даже какую-нибудь мелочь. Заметив в глубине зала сидящего за столом Лукаса — в облегающей торс маечке и с «ежиком» на голове, Маршан испытал сильнейшее волнение. Русые волосы юноши делали его похожим на Золотую Каску, он был красив, как принц Эрик, геройскими и двусмысленными подвигами которого Маршан зачитывался в молодости. До полуночи они пили пиво, потом вышли подышать свежим воздухом. Парочки мужчин нежно обнимались в темноте, некоторые целовались, другие громко смеялись вслед автомобилистам, рискнувшим заехать на эту узенькую улочку, обжитую «голубыми».

— Сегодня Томи отмечает день рождения, — шепнул Лукас на ухо Маршану.

— Томи? Это кто?

— Хозяин кафе.

— Надо было предупредить меня, я бы купил подарок, — смутился следователь.

— Ну вот еще, я просто хотел сказать тебе, что вечером бар будет закрыт для посетителей и мы здорово повеселимся. Шампанское будет и маленькие розовые бисквиты… Вкуснотища разная…

Маршана обрадовало, что его так быстро приняли за своего. Небольшая компания пила и пела. Поцелуи и ласки — это была безумная ночь. Томи опустил железные занавеси на окнах и поднял их только утром, к приходу мусорщиков. Маршан захмелел. Он смутно помнил о фотовспышках и попросил Лукаса достать ему фотографии этого памятного вечера.

— Будь спок, ты их получишь, — пообещал молодой человек, громко смеясь.

Маршан вернулся к себе, принял душ, побрился, переоделся. Тональным кремом замаскировал синие круги под глазами. Вышел и, насвистывая, направился к автобусной остановке. Когда он прибыл в «Финансовую галерею», следователь Ориан Казанов уже работала.

18

— На этот раз, месье Ладзано, можете отказаться от мысли заманить меня на свою яхту.

У следователя были сердитые глаза, хотя она старалась сохранить на лице непроницаемое выражение. Она курила сигарету за сигаретой и беспрестанно перебивала Эдди Ладзано, Пока обвиняемый пытался объяснить ей причины своего пребывания в доме номер 96 по улице Помп, Ориан думала, что получила еще один удар судьбы, но ей некого было в этом винить. В конечном счете она приписала Ладзано свои собственные мысли, в то время как красавец яхтсмен, владелец «Массилии», наверняка не догадывался, что в этом несговорчивом следователе, устроившем ему «сладкую жизнь», трепетало сердце влюбленной. «Такая уж моя судьба, — подумала Ориан, — сохнуть по аморальным красавцам, которые позволяют любить себя таким же красивым и аморальным женщинам…»

Подумала она и о своих родителях, об Александре и Изабелле — обо всех, нашедших свою половину и образовавших одно целое, не впуская никого в свое закрытое на ключ счастье. Как это получалось у Ориан, что всегда она страстно желала невозможного или невероятного, постоянно рискуя напороться на колючие сердца?

Это было сильнее ее. Ей крайне необходимо было знать.

— Вы признаете, что та бирманка — ваша любовница?

— Вовсе нет, мадам следователь. Любовниц, как вы изволили выразиться, у меня нет. Конечно, та женщина восхитительна, но не этим критерием руководствуются мои чувства. Прошу простить, но я нахожу ваш вопрос неуместным, гак как не вижу, какое он имеет отношение к нашему делу. Да будет вам известно — раз уж это вас так интересует, — что в жизни у меня лишь две страсти: море и мотоциклы. Жену я потерял два года назад и с тех пор живу только воспоминаниями о ней. Чудесная была женщина, скромная и великодушная, бесхитростная… Вы понимаете… Женщина до кончиков ногтей, как говорят у нас. Она жила своим садом и, осмелюсь утверждать, мной.

— Простите, — на секунду размякла Ориан. — От чего она скончалась?

— Рак.

Последовало молчание. Ориан Казанов решила вернуться к более конкретной теме следствия. Еще раз она спросила его об отношениях с Октавом Орсони, поинтересовалась, что он знает о фирме «Агев». Спросила и о том, что он делал в день и час, когда машиной была сбита Изабелла Леклерк, а неизвестный мотоциклист выхватил у нее документы, содержащие факты, «компрометирующие некоторых особ», — так по крайней мере представила она развитие событий.

Поставленный в тупик этими вопросами, понимая бесплодность своих попыток соблазнить следователя, Ладзано умолк.

— Я считаю необходимым вызвать адвоката, — сказал он.

— Не сейчас, — отказала Ориан.

— Вы не находите, что наша беседа слишком затянулась? — взорвался он. — Уже целых четыре часа я в вашем кабинете, а вы даже стакан воды мне не предложили, я уж не говорю о кофе или сандвиче. Значит, таковы ваши методы, мадам следователь? Вам, наверное, доставляет огромное удовольствие мучить человека, честно зарабатывающего себе на жизнь? Не моя вина, что вы ничего не смыслите в экономике и видите зло в каждой деловой операции. Жизнь была бы намного проще и преснее, если втиснуть ее в рамки ваших взглядов и напялить на нее строгие одежды старой девы!

Самолюбие Ориан не выдержало.

— Прошу вас воздержаться от малейшей оценки моей манеры одеваться. Я, вероятно, менее вульгарна, чем ваши бирманки, поскольку мы не работаем на одном и том же тротуаре. В этом кабинете вершится правосудие, здесь нет платной любви!

— Перестаньте! — вспылил Ладзано.

Видно было, что эти слова задели его. Сощуренные глаза впились ей в лицо. Она чувствовала, как волнует ее взгляд синих глаз. Ей хотелось бы сказать ему, что она вовсе не считает его мошенником или преступником, что она с удовольствием прогулялась бы с ним по вечернему Парижу, они бы поужинали, потанцевали, поговорили обо всем на свете, и он бы сказал, что хочет ее. Но момент был выбран явно неудачно, и Ориан пришлось выслушивать лишь жесткую правду.

— Мадам следователь, — продолжил Ладзано, не спуская с нее глаз, — вы считаете себя вправе учить меня жить, диктовать мне правила поведения, наставлять меня на путь истинный, насильно заставляя меня признаться в чем-то, о чем я понятия не имею, будто я некий воротила, держащий мир в своих руках, решающий, кому жить, а кому умереть, который должен либо все выиграть, либо все проиграть. Так знайте, что я далек от всего этого. Мой отец был скромным рыбаком, он ежедневно вставал в три утра, чтобы забросить свои сети. Когда рыба не шла, он нанимался на частные траулеры и вкалывал за зарплату, которую мне и назвать-то стыдно: такой она была мизерной. Со временем он изобрел особый способ замораживания рыбы, и это стало началом его взлета. Впоследствии его методы были значительно модернизированы, но в то время, в семидесятых, он был пионером в этой области. С его честными деньгами мы стали жить немного лучше… До того дня, когда к нему стала придираться эпидемиологическая служба. Ни один человек не отравился его рыбой, но вдруг скончалось двое, якобы евшие рыбу, замороженную по его способу. Последовали процессы, бойкот, банкротство. Однажды утром отец убил себя ножом для разделки рыбы в своем ангаре. Два дня спустя его конкурент, имевший связи в министерствах и в Брюсселе, купил все его оборудование. Оно было в превосходном состоянии, и с тех пор смолкли все разговоры об отравлениях. Все это, мадам Казанов, я сказал для того, чтобы вы знали, что не вам учить меня порядочности в делах. Мне же посчастливилось остаться на плаву, потому что я завел друзей во всех кругах. И время, потраченное на меня в вашем кабинете, вы могли бы провести с большей пользой, ловя крупную рыбу, которая минует ваши сети то сверху то снизу. Не в обиду вам будь сказано, мадам Казанов, но вместо того, чтобы терзать почтенных отцов семейств, из кожи вон лезущих, стараясь выжить, вам следовало бы взяться за сильных мира сего. Однако на это у вас не хватит смелости, вы дрожите перед ними…

— Довольно! — властным голосом оборвала его Ориан. — Вся пресса кричит, что я мешаю жить магнатам… Вы не читаете газет на вашей яхте, месье Ладзано. Хотите, я напомню вам, скольких я уже посадила?..

— Я только хотел разъярить вас, — уже спокойно сказал Ладзано, — чтобы вы поняли, что чувствуют другие, когда на них возводят напраслину.

— Ну что ж, вам это удалось. Адвокат вам теперь не нужен. Я заключаю вас под стражу. Эту ночь вы проведете в Санте.

Ладзано побледнел.

— Вы шутите?

— А что, разве похоже?

Б кабинет вошли двое полицейских. Ориан незаметно сделала им знак, что можно обойтись без унизительных наручников.

19

Позвонивший сказал о себе только: «Меня зовут Октав». Советник Маршан записал адрес кафе на Монпарнасе, в котором была назначена встреча, неуверенной рукой, два раза попросив повторить условленное время, «Я приду», — нервно бросил он в трубку и положил ее. Сердце сильно и тревожно билось.

Подумать только, поверил этому бессовестному Лукасу! Еще накануне Маршану показался несколько странным прием, оказанный ему у Томи. Когда он спросил хозяина, не видел ли он русоволосого красавчика, тот осклабился и крикнул мускулистым парням, с шумом потягивавшим через соломинки «Монако» за дальним столиком:

— Месье потерял свою блондинку!

Парни со смехом предложили ему брюнетку в утешение. Маршан через силу улыбнулся, но на душе было тоскливо. Он не знал ни фамилии Лукаса, ни номера его телефона. Лукас как-то сказал, что работает в автомастерской; Маршан обзвонил из своего кабинета все мастерские, однако ни в одной не припомнили молодого блондина по имени Лукас.

Второй удар он получил, когда на следующее утро пришел в «Галерею». На его столе лежал пухлый конверт. Маршану показалось, что он узнал на нем почерк своего дружка. Так оно и оказалось. Он поспешно вскрыл его. Внутри находились три фотографии, сделанные на дне рождения Томи, которые представляли советника в довольно невыгодном свете: на одной он целовался взасос с Лукасом, на другой запустил руку в его брюка, на последней какой-то здоровенный парень ласкал его задницу.

— Черт побери! — сквозь зубы выругался Маршан.

Записка, приложенная к фотографиям, была также написана рукой Лукаса: «Если хочешь избежать скандала на работе (о последствиях ты догадываешься), не говоря уж о твоем семействе (четыре белокурые головки и их мамаша, спокойно живущие в Жиронде), помоги одному человеку, некому Октаву, который скоро позвонит тебе. Тысяча горячих поцелуев. Лукас».

Мгновенная паника. Возникло желание открыть окно и броситься вниз. Но длилось это секунды. Усилием воли он подавил это желание и попытался сосредоточиться. Как его угораздило попасть в такую ловушку? А он еще переживал, что не может подарить что-нибудь этому так называемому автослесарю, Весь день он ждал звонка Октава. Фотографии Маршан спрятал в кожаный дипломат с кодовым замком, опасаясь, как бы кто-то нескромный не проник в его кабинет и не увидел эти компрометирующие улики. Он прислушивался к каждому звуку в коридоре, пытался по лицам коллег угадать, не стало ли им известно о его беспутстве. Двух секретарш, шептавшихся у кофеварки и прыскавших со смеху, он одарил таким подозрительно-беспокойным взглядом, что они ушли, недоуменно оглядываясь на него. Кажется, никто ни о чем не знал. Даже судебный следователь Казанов, бывшая на этот раз в духе, приветливо поздоровалась с ним и спросила, не надо ли ему чего в здании суда, куда она отправлялась. Он пролепетал: «Нет, спасибо», еле ворочая тяжелым языком, сознавая, что такой ответ не улучшит его репутацию замкнутого и скрытного человека.

После обеда никто не видел, что Маршан выходил из своего кабинета. Телефон он не переключил на секретариат и сам отвечал на назойливые звонки анонимных доносчиков и напуганных типов, которые возмущались тем, что на них завели дело. К его великому удивлению, позвонила и жена, которая раньше никогда не тревожила его на работе. Она не сразу узнала его голос и даже представилась: «У телефона мадам Маршан, я хотела бы ноговорнп со своим мужем, следователем Маршалом…» Просьба эта странно прозвучала в ушах Маршана, ему показалось, что говорят о ком-то другом, И тем не менее он машинально ответил бесцветным голосом: «Это я…» Жена рассказала ему о детях, спросила о погоде в Париже, сообщила, что купила два билета на концерт Берлиоза, который состоится на набережной Бордо в ближайший уик-энд, а дирижировать будет их друг Ален Ломбар. После концерта они пойдут ужинать в новый ресторан на площади Марше-де-Гран-Зом. Маршан терпеливо слушал ее, иногда вставляя: «Прекрасно, очень хорошо». Он желал только одного — скорее бы она закончила говорить.

После звонков других просителей, от которых он отделывался без лишних церемоний, в кабинете прозвучал еще один. Он интуитивно почувствовал, что это тот самый. Голос его сразу преобразился, стал мягким и покорным, тогда как всегда был сухим и важным. Тон сделался сладко-просящим, словно у ребенка, пойманного на шалости и просящего прощения. Свидание было назначено.

Когда подошло время, Маршан, убедившись, что ничего не оставил на столе, быстро сбежал по лестнице. Сев в свободное такси, он по дороге пытался просмотреть выпуск «Монд», но почувствовал, что к горлу подступает тошнота. Почитать в машине ему не удалось: предстоящая встреча настолько встревожила его, что у него переворачивались внутренности.

— Думаю, мы поладим, — сказал мужчина, назвавшийся Октавом, предлагая ему сесть на банкетке по другую сторону стола. — О, не подумайте ничего плохого, я вас совсем не осуждаю, — начал он, — хотя некоторых судебных следователей следовало бы судить, но это уже другая история. А мне совершенно безразлично, с кем вы спите. Короче, было бы безразлично, не работай вы рядом с этой праведницей в юбке, которая начинает действовать нам на нервы своими параллельными расследованиями.

Маршан несколько приободрился, поняв, что его собственные действия непосредственно не интересуют собеседника.

— Что за параллельные расследования? Я не в курсе. Работаю я там недавно, и наши отношения со следователем Казанов нельзя назвать идиллическими. Она цепной пес правосудия, кусает до крови, и можно подумать, что карать ей доставляет удовольствие. Не стоило бы вам говорить, но, думается, она иногда превышает свои права во время допросов. Она запугивает, угрожает и кричит — мне бывает слышно из своего кабинета, — чтобы выбить признания. Только что не пытает. По моему мнению, Казанов ведет себя хуже простого полицейского.

Месье Октав улыбнулся.

— Во всяком случае, могу вас заверить — она сует нос не в свои дела… Вы что-нибудь слышали о смерти судьи Леклерка в Либревиле? Довольно темная история… Он покончил с собой, потому что вел безнравственную жизнь… впрочем, это касается только его…

Маршан отвел глаза.

— Ну да Бог с ним… — продолжил Октав. — Нам стало известно, что она затребовала это дело, а также направила следователя в Либревиль, чтобы провести незаконное расследование о причинах смерти, тогда как они уже были установлены следственной комиссией… Не знаю уж, почему Ориан Казанов стала придираться к нам, но сами понимаете, что и мы могли бы найти нечто нехорошее в ее работе и личной жизни.

— Я понимаю, — согласился Маршан с таким видом, будто обрадовался такой перспективе.

— Так вот, предлагаю вам сделку. Я отдаю вам зафиксированные свидетельства ваших глупостей в квартале Марэ — пленка у меня, — и обо всем позабудем. Вам же надо узнать, чего точно добивается Ориан Казанов и по возможности вставлять ей палки в колеса. Полагаю, у вашей бригады и так полно других хлопот, чтобы тратить драгоценное время на поиски призраков, я прав?

— Совершенно верно, — поддакнул Маршан, думавший лишь о том, как бы заполучить злосчастную пленку.

Месье Октав достал из кармана маленький черный цилиндрик и конверт.

— Держите, — сказал он, — это для вас. Других пленок нет, честное благородное. И не сердитесь на Лукаса. Он неплохой парень и любит вас, можете не сомневаться.

— Я смогу с ним увидеться? — рискнул спросить Маршан.

— Если завтра вечером вы зайдете к Томи, то встретите его. Только не очень наседайте на него, он нам еще нужен. Ну, а что касается конверта, я подумал, что пять тысяч франков наличными помогут вам хорошо провести эту неделю… Мне известна скупость благовоспитанных жен, — подмигнув, шепнул он. — Между нами, мужчинами говоря, надо помогать друг другу.

Маршан первым делом взял и засунул поглубже в карман пленку. Конверт пока лежал на столике, между его стаканом с пивом и блюдечком, куда месье Октав положил щедрые чаевые. Корсиканец с равнодушным видом спросил гарсона, может ли он принести американские сигареты. Недавно американцы через суды здорово ударили по своим производителям табака, причинив им миллиардные убытки.

— Вы имеете в виду правосудие? — вполголоса ответил гарсон, покосившись на Маршана. — В стране свободного предпринимательства! Если уж и мы последуем за Америкой по этому пути, веселенькая жизнь ожидает Францию!

Он предложил «Житан» с фильтром и «Мальборо». Месье Октав взял по пачке каждой марки и расплатился пятисотфранковой купюрой.

— Сдачу можете оставить себе.

— Премного благодарен, месье, — с улыбкой ответил гарсон.

Когда Октав Орсони взглянул на столик, конверта с пятью тысячами франков на нем уже не было.

— Полагаю, человек вы благоразумный, — сказал он, протянув руку Маршану.

Советник встал. Перед уходом спросил, где они будут встречаться.

— Не заботьтесь об этом, милейший. Мы всегда знаем, где вас найти. Поверьте, для нас это детская игра.

Насвистывая, Маршан спустился по улице Ренн. Еще раньше он присмотрел в одном бутике около Фиака чертовски сексуальные штаны. И теперь решил, не откладывая, сделать себе подарок за здоровье следователя Казанов. И только поздно вечером он спросил себя, каким образом Октаву и его людям стало известно о его наклонностях. Вопрос этот продолжал его мучить и добрую часть ночи, но поезд уже ушел: больше половины его аванса умчалось по дороге коррупции.

20

«Северная звезда» медленно вкатилась под крышу вокзала Брюссель-Миди ровно в десять вечера. Эдгар Пенсон еще подремывал за столиком вагона-ресторана после сытного ужина, состоявшего из антрекота с жареным картофелем и яблочного пирога со сметаной. В другое время он ни за что бы не взял билет на такой поезд. Эти новые скоростные средства передвижения действовали ему на нервы. Не нравились ему и пассажиры — все какие-то прилизанные, при галстуках, прилипшие к своим мобильникам или уткнувшиеся в ноутбуки. Им было плевать на проносившиеся за окном пейзажи. А уж о дорожной беседе и говорить нечего… Несмотря на непритязательную одежду, Пенсон не чуждался земных радостей: он обожал выдержанные вина и хорошие сигары. Однако, не желая беспокоить соседей, на сегодняшний вечер он лишил себя этого удовольствия.

Предстоящее свидание в отеле «Метрополь» было очень важным, Он достал маленькую черную записную книжечку и набросал для памяти основные вопросы. Во время интервью он не заглядывал в свой блокнот, предпочитая все держать в голове. Однако случалось, что один из опрашиваемых, хитря, не отвечал прямо и ловко уводил беседу в сторону. В таких случаях черная книжечка и выручала, не давая утонуть в потоке ненужных слов*

В свое время, в начале карьеры, Эдгар Пенсон объездил весь африканский континент. Его перу принадлежал один из первых «горячих» репортажей, направленный против маршала Мобуту и политики Франции в Руанде. Он разоблачал скрытый меркантилизм, делячество, отравлявшие отношения Парижа с бывшими колониями — от Камеруна до Мадагаскара, от Чада до Заира и «демократического» Конго, народ которого практически не имел права голоса. Его регулярно приглашали высказывать свою точку зрения на волнах радио «Фраис-энтернасьональ», так что он стал очень неудобен для посольств, поскольку бил в точку, разоблачая коррупцию и темные махинации с местными важными персонами.

Пенсон хорошо знал Габон — он вел журналистские расследования о поступлении из Южной Америки в Европу наркотиков и обнаружил, что прибрежные франкоязычные государства Африки — перевалочные пункты для колумбийской отравы. Как и всегда, он завязал тесные связи с оппозицией, гуманитарными организациями, религиозными общинами, честными производителями, которые устали бороться за рынок сбыта с помощью взяток или искать поддержки набившей им оскомину политики Парижа. Вот и сейчас, уже много месяцев, через приемную президентского дворца Либревиля чередой проходили эмиссары из Франции, представители партий власти или мечтающие ими стать. И каждый раз президент Габона приоткрывая свою казну, заручаясь поддержкой и тех и других — подобные отношения были ему выгодны. Нефть. С ее помощью глава Габона рассчитывал избежать участи свернутого однажды утром несговорчивого Мобуту. А что делать? Ничто не дается даром.

Человек, ждавший Эдгара Пенсона в холле «Метрополя», давно привык к этим циничным играм, когда друзья с улыбкой нa губах демонстрируют нож. Когда-то он возглавлял президентскую охрану, куда входили марокканцы, израильтяне и габонцы. Сам он был марокканцем, родом из Касабланки. Можно было подумать, что он родился в черных очках, с которыми никогда не расставался. Из Либревиля он убежал потому, что Ьил уверен, что его когда-нибудь прикончат — он слишком много знал. Через Италию и Амстердам он с фальшивым паспортом добрался до Бельгии, и теперь ему крайне необходимо было легализовать свое положение, обосноваться во Франции, получив статус политического беженца.

Увидев его, Эдгар Пенсон вдруг почувствовал, что помолодел лет на десять. Этого человека он встречал еще на Каморах, но времена, когда Боб Денар заигрывал с вдовами президента Абдуллы. Память на лица у него была хорошей — Пенсон не забывал никого, с кем сталкивался хоть раз. А вот собратьев по перу он помнил плохо, с трудом узнавал их в кулуарах или кафетериях и в результате приобрел среди них незаслуженную репутацию зазнайки. Зато «контакты» своей информационной сети он «сфотографировал» раз и навсегда.

— А мы знакомы, — сдержанно произнес Пенсон. — На Каморах вы были майором Мурадом.

— Верно. Но забудьте об этом. В настоящее время я никто.

Пенсон подумал, что этот мужчина совсем не изменился: ни одной лишней унции жира, все то же лицо с грубыми чертами, черная, без единого седого волоса, шевелюра, неистребимая военная выправка, распознаваемая даже под гражданской одеждой.

— С чего начнем? — спросил журналист.

— Сначала обрисую ситуацию, а от нее перейду к интересующей вас информации. Потом сообщу, что вы мне должны.

Пенсон улыбнулся:

— Я никогда не плачу информаторам, вы не забыли?

— А кто говорит о деньгах? Вам и так понятно, на что я намекаю. Мне нужен «железный» документ от иммиграционной службы и негласное обеспечение моей безопасности до тех пор, пока обо мне не забудут. Можете верить, такое не имеет цены.

— Я понял. Я смогу вас цитировать?

— Да, но без указания страны, где прошла наша встреча.

— Будьте спокойны, — заверил журналист. — Я знаю свое дело. Начинайте.

Марокканец убедился, что вокруг нет нескромных ушей — старый рефлекс разведчика, — которых могло быть в избытке в подобном месте. Кафе посещали люди из артистической среды, с ностальгией вспоминающие о временах, когда решетки лифтов позволяли рассматривать женские ножки.

— В Габоне очень рассчитывают на досрочные президентские выборы во Франции. Все эти слухи о пятилетнем сроке, уже надоевшие вам, там воспринимаются совсем по-другому. Кому, как не вам, знать африканцев с их извечным чувством колонизированных: когда что-то меняется во Франции, они боятся, что это отразится на их стране. Слава Аллаху, что еще есть нефть. С ней мы — короли. Можно показывать зубы, стращать перекрытием кранов. Посмотрели бы вы на своих избранников, когда они появляются во дворце! Президент хотя и мал ростом, но, клянусь вам, он кажется на голову выше их. Один из самых интересных клиентов — некий Октав Орсони. Знаете эту птицу?

— Да, — ответил Пенсон, — но я слушаю вас… Думаю, об этой птичке вам известно больше, чем мне.

— Пожалуй, птица эта довольно забавная. Если я вам скажу, что Макс Орсони, посол Франции в Габоне, приходится ему двоюродным братом, вы сразу догадаетесь, что все дела здесь киваются по-семейному. Октав Орсони уже почти полгода демонстрирует габонцам свою щедрость. Строит школы в джунглях, новый мост через Огоце. Министерству внутренних дел он подарил оргтехнику, вероятно, чтобы помочь нам лучше Фальсифицировать наши собственные выборы, — я говорю как коренной габонец… сказывается долгое пребывание в стране… Сначала я относился ко всему равнодушно, полагая, что это и ишь мелкие подарки для подкрепления дружбы. Но потом во дворце приняли решение, которое меня немало повеселило. Представьте себе, однажды утром таможенники либревильского порта задержали около тысячи игровых автоматов, прибывших из Лас-Вегаса через Майами. Таможенники, рассчитывавшие найти кокаин, были весьма озадачены. Дело это дошло до президента, который лично неоднократно выступал против азартных игр в своей стране. И тем не менее, к моему большому удивлению, он дал разрешение на ввоз этого хлама. Автоматы месяц пролежали на портовом складе. Потом во всех городах — не только в Либревиле как грибы стали расти игорные дома со световой рекламой. Одним словом, «однорукие бандиты» заполонили всю страну. Я узнал, что управление этими заведениями было доверено братьям Кароли, которые, да будет вам известно, связаны семейными узами с двоюродными братьями Орсони. Я плохо ориентируюсь в дебрях родословных, но, как мне кажется, они родственники по материнской линии. Едва только игорные аппараты обосновались в Габоне, как население узнало о скором открытии букмекерских контор для принятия взаимных пари на лошадей. Бедным габонцам, абсолютно не разбирающимся в лошадях, предстояло играть тьерсе на ипподромах Отейля и Лонгшампа! Это показалось мне странным, тем более что официально президент продолжал резко критиковать тех, кто тратил семейный бюджет на сомнительно-рискованные развлечения. Однажды вечером я прогуливался по улице змеек в Либревиле.

— Улица змеек?

— Улица проституток, если угодно. Когда вы идете по ней, они посвистывают вам, словно змейки. И не говорите, что ни разу не шлялись но ней, когда были настоящим «африканцем»…

— Что-то не припоминаю, — довольно сухо отреагировал Пенсон, мало расположенный к вольным шуткам.

— Не важно. Я остановился перед новым зданием, зеленая вывеска на его фасаде говорила о приеме ставок. Рабочие заканчивали укладывать вокруг него плиты из белого песчаника. Какой-то парень все беспокоился, что лошади будут скользить на них, А другой, смеясь, пытался объяснить ему, что лошади здесь бегать не будут. Примерно в то же время я узнал, что президент Камеруна только что разрешил открыть первое в стране казино. Я наконец сообразил — если запущены насосы для выкачки денег, значит, близится какая-то политическая кампания. Им нужны деньги, и как можно быстрее. В Камеруне тоже заправляли братья Кароли, а денежки текли на счет Орсони.

— Посла?

— Нет, месье Пенсон, его двоюродного братца.

Журналист перестал писать и поскреб подбородок.

— Орсони — «крестный отец», это бесспорно. Но не говорите мне, что он хочет стать президентом Французской республики!

Военный расхохотался.

— Ну конечно же, нет… Этот тип на кого-то работает.

— На кого?

— А это уж вам разгадывать, потому что я ничего не знаю. Орсони слишком хитер, чтобы выставлять себя напоказ. Бывая в президентском дворце Либревиля, он старательно избегает встреч с эмиссарами от различных течений. В его поведении есть нечто от де Голля, который заявлял: «Я стою выше всех партий». Могу заверить вас в одном: Орсони собрал уйму денег. Впрочем, без всякой видимой связи туда наведываются представители разных демократических объединений, партии Жильбера, Жосса, Дандьё, Фронсака… Словом, всех, помышляющих о власти…

Пенсон продолжал быстро писать. Его собеседник прервался, потом продолжил:

— Такая вот обстановка… Перехожу к тому, что мне кажется ценным для вас, я хочу сказать, что может быть использовано журналистом вашего ранга. Случилось это двенадцатого марта этого года в саду посольства Франции в Либревиле. Нашего президента пригласили на небольшое торжество в память о докторе Швейцере: только что вышел фильм, посвященный этому «белому колдуну». Я вместе со всеми присутствовал на сеансе в одном из салонов посольства. Затем посол решил поразмять ноги в компании президента и Октава Орсони, находившегося здесь проездом. Я следовал за ними в двух метрах позади, как того требуют правила приближенной охраны. Его превосходительство казался в прекрасном настроении, но его удовлетворение, похоже, не было связано с довольно карикатурным фильмом, где Швейцер изображался сродни святому, без малейшего намека на жестокость, которую он способен был проявлять по отношению к своим «ближним». Нет, Орсони приводило в хорошее состояние духа совсем другое. «Дело с пронырливым судьей прикрыто, — пробормотал он. — Теперь можно начинать операцию „Габир“». Вначале я не обратил внимания на эти слова. Я больше сосредотачивал его на вершинах деревьев и кустах сада: опасность чаще грозит сверху. «Свидетелей нет?» — спросил другой Орсони, Макс. Его кузен торжествующе отчеканил: «Ни од-но-го. И подозрений нечего бояться: мы создадим ему твердую репутацию извращенца. Полагаю, он не в обиде на нас за это». Наш президент не вмешивался в разговор, только заметил, что теперь все готово для «треугольника». Я подумал, что речь идет о новых предвыборных играх. Позже проанализировал… Люблю это занятие… Хорошее времяпрепровождение, как кроссворд: по вертикали, по горизонтали… И в частности, меня заинтриговало «горизонтальное» положение французского судьи. Я знал, что он прибыл в Габон из Бирмы. Так что слово «Габир» сразу навело меня на мысль о Габоне и Бирме, Вот вам уже две вершины «треугольника». Не хватает еще одной.

— Франция, — произнес Пенсон.

— Браво, месье журналист. Братья Орсони — это Франция, нет?

— Точно, — подтвердил репортер.

— Теперь ваш ход. Что касается моих документов…

— Можете на меня положиться. Меня нельзя назвать неблагодарным. У меня есть друзья в Министерстве внутренних дел. Я найду, что им сказать.

Они расстались после полуночи. Пенсону захотелось пройтись по главной площади Брюсселя, Город засыпал. Навстречу ему попалась парочка, со смехом вышедшая из кафе, но он едва ли заметил ее. Все его мысли поглотил вопрос: кто стоит за Орсони, а вернее, кто находится над ним?

21

Ориан не привыкла к алкоголю. Ее желудок не принимал больше бокала красного вина, да и то при условии хорошей закуски. Вот почему вечер, который она провела после беседы с Ладзано, черным пятном останется в ее воспоминаниях.

Начала она одна — с водки «У Бориса», добросовестно пропуская рюмку за рюмкой — пила залпом. Закуска была хиленькая: всего несколько тартинок с белужьей икрой. Добрела до винного бара, съела приличный сандвич с сыром и запила его бутылкой красного вина под удивленным взглядом хозяина. И тем не менее вышла она оттуда абсолютно прямая и пешком пересекла площадь Пантеон.

Придя домой, Ориан наполнила ванну горячей водой и долго сидела в ней. Рвотные позывы заглушила двумя таблетками «алка-зельцера». Расплакалась — просто так, без причины. Она была одна в этот вечер, как и всегда по вечерам. Мужчину, заставившего биться ее сердце, она с чувством выполненного долга засадила в камеру предварительного заключения. Выйдя из ванны, Ориан остановилась перед зеркалом, занимавшим часть стены, и придирчиво осмотрела себя. Она чувствовала себя еще красивой, молодой: совершенная грудь, упругая кожа, красивые ноги. Она осторожно вытерла полотенцем ноги и чуть было не потеряла равновесие. Какого черта она так напилась? Обхватив ладонями виски, Ориан попыталась унять боль в голове, затем накинула пеньюар и повалилась на диван в гостиной.

Оттуда она увидела подмигивающий огонек автоответчика. Два звонка. От первого она поморщилась: сосед-прилипала продолжал назначать даты ужина. Однажды вечером она проявила слабость и пошла знакомиться с его коллекцией экслибрисов. Коллекция была очень интересной, зато ее обладатель — смертельно скучен. Он без умолку болтал о своей бывшей жене, почитаемой им за образец, что было весьма нетактично, потому что в это время он раздевал Ориан глазами. Она поняла, что этому господину больше подходят домашние тапочки и устоявшиеся привычки, что вкусы его примитивны. Выглядел он неплохо, но был каким-то дряблым и не вызывал в Ориан никаких желаний. Она стерла его послание и прослушала второе: «Если вы меня узнали, позвоните завтра. Я буду в Париже».

И это все.

Да, конечно, она узнала его, знаменитого репортера из «Монд». От этого человека исходила мощная энергия, вызывающая живейшую симпатию Ориан.

Ориан машинально включила телевизор. На кабельном канале только начался ночной выпуск новостей. Она очень удивилась, увидев на экране лицо депутата от оппозиции Жилля Бризара. Короткий, удачно отснятый любительский фильм показывал его в сомнительной компании на улице Рнволя, затем на Вандомской площади, затем у витрины ювелирного магазина с молоденькой брюнеткой, представленной телезрителям как сенсация. «Это милое создание по имени Шан, — пояснил ведущий, — не кто мной, как старшая дочь Санг Пу Но, одного из самых жестоких главарей бирманской хунты».

Ориан сразу схватила телефон и, не заботясь о позднем времени, набрала номер Ле Балька. Молодой полицейский в этот час увлеченно наблюдал за матчем по регби по каналу «Евроспорт». Узнав голос Ориан, он сразу переключился на информационный канал и застал конец передачи. На экране четко были зафиксированы лица Жилля Бризара и его спутницы. А на ночном заседании, где депутаты рассматривали проект Европейского союза в области воздушного сообщения, министр промышленности Дандьё, посмотрев кадры с участием неистового парламентария, вознамерившегося преподать правительству урок экономической морали, язвительно заявил:

— Месье Бризар, возможно, поведает нам завтра здесь, на этом месте, о своей другой жизни, которую он ставит превыше всего. Я согласен, что каждый имеет право на личную свободу. Но когда республиканский избранник смеет утверждать, что Республике грозит альянс с режимом, который, по его не совсем достоверным сведениям, отличается скандальной авторитарностью — а тут мы видим, как этот самый персонаж предлагает дорогие украшения подданной этого самого режима, — то, дорогие коллеги, нужно допустить, что настроение души очень переменчиво и что разум иногда отступает под натиском чувств.

Слова министра были встречены смехом.

— Этот Дандьё хорош, — заметил Ле Бальк.

— На черта он мне, — отозвалась Ориан. — Вы видели девушку, ту бирманку?

— Хотя кадр не очень резкий, но я не только видел ее, я ее узнал. Можете радоваться. Это ваша клиентка с улицы Помп.

— Ну спасибо! — воскликнула Ориан. — Будь вы рядом, я бы вас поцеловала.

Она выключила весь свет в квартире, оставив только ночник у изголовья кровати, и с чувством облегчения залезла под одеяло. В данную минуту она была не способна проанализировать последствия вечерних событий. Она лишь сказала себе, что Ладзано, такой, каким она его знала, не мог быть любовником бирманки. При этой мысли она улыбнулась и сразу забылась тяжелым алкогольным сном.

22

Когда Ладзано доставили в камеру предварительного заключения тюрьмы «Санте», он еще не в полной мере осознал, что с ним произошло. Полицейский заставил его вывернуть карманы, сгреб в мешочек деньги, банковскую карточку и даже мобильник. Следователь предупредила его, что цель содержания в камере предварительного заключения — воспрепятствовать контакту с кем-либо, а также предохранить обвиняемого от возможной опасности извне.

Ладзано сотню раз видел в кино такие сцены: главарей сажали за решетку, лишали их всего, даже шнурков, чтобы им не вздумалось удушить охранника, а то и повеситься. За последние месяцы хозяин «Массилии» из простого любопытства знакомился в прессе с обвиняющими свидетельствами против особо важных лиц, без суда и следствия отправленных в тюрьму следователем Казанов и ее коллегами из «Финансовой галереи». И хотя он не питал симпатии к Лойк Флош-Прижану, Пьеру Боттону, Бернару Тапи или Морису Бидерману — крупным рыбам, выловленным следователями, — он мог лишь сочувствовать уготованной им участи. Несмотря на знаки почтения к их социальному статусу, эти люди были раздавлены пребыванием в тюрьме, угнетены всем слышанным и виденным там, даже если деньги или влиятельные друзья помогли им избежать существования в грязной, мерзкой скученности среди воров, насильников и шантажистов. И тем не менее они узнали, что такое нашествие тараканов, тюремные запахи, несъедобная пища. Их пугали вопли заклюменных посреди ночи, содомия, драки, попытки самоуоийства — все то, что было частью повседневной жизни французских тюрем.

Уже два дня и две ночи томился Ладзано в восьмиметровой камере с железной кроватью, парашей в углу и крохотным столиком, за которым он ел, если можно назвать едой густую похлебку, пахнущую собачьим кормом и еще чем-то непривлекательным. Первый вечер он провел в камере на четверых. Соседи косо посматривали на него. Им было совершенно очевидно, что он человек из другого мира. Ладзано не сомкнул глаз, боясь, что, как только потушат свет, они бросятся на него. Узнав, в какие условия его поместили, следователь Казанов потребовала немедленно перевести его в одиночную камеру, что и было сделано с наступлением утра.

Ладзано не спал эту ночь. Он мысленно перенесся на Средиземное море, чтобы проплыть по любимому маршруту вдоль марсельских бухточек или проделать путь до Корфу. Однако подобное бегство успокоило его лишь ненадолго, так как мысли перебивались шумом, доносившимся снаружи. Сначала проходившая по улице кучка загулявших забавлялась тем, что громко желала заключенным подольше не выходить на белый свет, в окна тюрьмы даже полетели булыжники. А потом последовало что-то вроде бунта, когда заключенные, сгрудившись у решеток, осыпали бранью сволочей, не дававших им спать. Позже, когда спокойствие установилось, в камере, соседней с камерой Ладзано, началась суматоха. Два здоровяка зажали в угол «целочника» — так называли насильников — и по очереди насиловали его. Бедняга визжал как поросенок, которого тащат закалывать.

Охранники регулярно открывали окошечко в двери его камеры, неожиданно включали яркий свет и так же неожиданно выключали. Под утро по коридору промчались два санитара с носилками, неся одного заключенного, проглотившего бритвенное лезвие и вилку. У него вот-вот должно было начаться внутреннее кровотечение, и нельзя было терять ни минуты. Послышалась сирена «скорой». Ладзано спрашивал себя, наступит ли когда-нибудь день.

Оказавшись в одиночной камере, он смог спокойнее размышлять над тем, что с ним произошло. Впервые в жизни его лишили самого дорогого — свободы, свободы двигаться, идти, куда захочется, и все это безосновательно, лишь на основе подозрений истеричной и ограниченной женщины-следователя. Вытянувшись на кровати, он попытался закрыть глаза. Он увидел себя молодым человеком, мчащимся по гаревой дорожке мотодрома Кастеле со скоростью больше двухсот километров в час. Потом лицо его омрачилось, так как на краткий миг, словно при пробуждении, он увидел своего отца. Неужели несправедливость будет вечно преследовать фамилию Ладзано? Подумать только, убийцы отца, бывшего для него в детстве божеством, все еще разгуливают на свободе! Думая об убийцах, он знал, о ком идет речь. Конечно, Ладзано-старший сам всадил себе в сердце острый нож. Но Эдди знал, что жест этот был осуществлен под давлением безжалостных хищников. И хищники эти были ему хорошо знакомы. Один-то уж точно. Тот, который сейчас наслаждается жизнью. Довольно обаятельный тип… Но Ладзано поклялся, что однажды тот окажется за решеткой, может быть, даже в этой самой камере тюрьмы «Санте» с мерзким запахом и влажными стенами. Однако пока преступник дышал свежим воздухом, тогда как Ладзано гнил в застенке.

Чтобы немного успокоиться, он приоткрыл окно и стал делать гимнастику. Начал с приседаний, перешел к упражнениям для брюшного пресса. Ладзано было под пятьдесят, но физически он был развит не хуже молодого человека. Упражнения давались ему без особых усилий, сердце билось равномерно, мускулы были крепки и послушны. Он начал потеть. Обрывки мыслей беспорядочно теснились в голове. Как выйти отсюда? Когда он сможет поговорить со своим адвокатом, как того требовал? (Ему обещали встречу с ним во второй половине дня.) Кто занимается «Массилией»? Просочились ли в прессу слухи о его аресте? По некоторым личным причинам ему не хотелось вмешивать в это дело Орсони, Он сумел завоевать доверие этого симпатичного брюзги.

Закончив свои упражнения, Ладзано вызвал надзирателя: ему хотелось принять душ.

— Здесь тебе не восточные бани, — пролаяла квадратная морда, показавшаяся в дверном оконце. — Душ работает по вторникам и пятницам.

— А сегодня какой день? — бесцветным голосом спросил Ладзано.

Но тот уже закрыл оконце. У Ладзано не было ни банной перчатки, ни полотенца, и ему не оставалось ничего другого, как обмыться из-под крана умывальника холодной водой ржавого цвета. Мыла в камере не было. Пришлось энергично тереть иод мышками, растирать торс и шею. Он себя спрашивал, как он выдержал более суток в таких условиях? Но в этот момент в замке повернулся ключ. Его вызвали на прогулку. Он отказался выйти, заявляя, что ему не предоставили ни мыла, ни шампуня, ни полотенца. Тот же надзиратель с насмешкой возразил, что «Санте» не только не восточные бани, но и не отель. Ладзано очень хотелось ударить кулаком в эту морду, но, к счастью, он сдержался.

И лишь во второй половине дня ему разрешили купить необходимые вещи. Надзиратель с веселым видом предложил ему продукты и туалетные принадлежности: шоколад, бисквиты, пиво, зубные щетки и пасту, небольшие махровые полотенца и домашние тапочки. Ладзано отметил, что цены на все это были в три раза выше, чем в самом дорогом магазине «свободного мира», но спорить не стал.

— Сколько у тебя наличных? — спросил надзиратель.

— На хранение я отдал больше двух тысяч франков. Есть там и кредитная карточка.

— В таком случае нет проблем. Я возьму прямо оттуда. Если хочешь, могу прислать заключенного, чтобы сделать уборку в камере. Стоить это будет восемьдесят франков в час.

— Восемьдесят франков?

— Да, деньги идут в распределительный фонд, раздаются тем, у кого ничего нет, тебе понятно?

Ладзано согласился. В конце концов, лучше сидеть в чистоте, если эта шутка затянется. Тем более что под кроватью и в углах пыль лежала хлопьями.

Через несколько минут заявился здоровенный детина, вооруженный веником, ведром, половой тряпкой и губкой. Надзиратель остался присматривать за ним, а Ладзано ушел на прогулку. Над прогулочным двориком была низко натянута железная сетка, и небо казалось клетчатым. Будто огромным ситом накрыли тех, кто хотел бы расправить крылья, улететь. Как и все, Ладзано слышал о смельчаках, которым удалось бежать из тюрьмы на вертолете. Но здесь вертолет запутался бы в железных ячейках, прежде чем подобрал бы свою добычу. С оконных решеток некоторых камер, окружавших двор, свисали ленты апельсиновой кожуры, служившей дезодорантом в камерах. На самой сетке в изобилии валялись кусочки хлеба, бросаемые птицам, пивные бутылки и даже выброшенная за ненадобностью одежда. Сетка представлялась огромной мусорной корзиной между тюрьмой и небом.

Вернувшись в камеру, Ладзано оценил вымытый пол, да и сам воздух в камере, казалось, посвежел. Вытянувшись на кровати, положив руки за голову, он смотрел в потолок. Не было ни радио, ни газеты — ничего. Когда такое было, чтобы он целый день абсолютно ничего не делал? Работа являлась для него символом веры. Он жил с телефонной трубкой у уха, гонял на мотоцикле, постоянно с кем-то встречался на разных уровнях. Одним словом, маленькие жизни внутри большой — так он говорил. Еще в четырнадцать лет, подрабатывай на рыбном рынке Марселя, он понял, что отдых, отпуска, каникулы — это для других, не для него. После смерти Одетты, его жены, он любил только яхту.

Потом вспомнилось то темное дело, которое убило его отца. Через полгода ему будет столько же лет, сколько было отцу, когда он совершил непоправимое, Одетты уже не было, и никто не мог отговорить Ладзано не ступать на опасную дорожку. Знала она‘не много, но понимала, что враг ее мужа принадлежал к породе «неприкасаемых», защитой ему служили деньги. Он никогда не рассказывал ей ни о чем, разумно полагая, что чем меньше она будет знать, тем в большей будет безопасности, «Эти люди не знают жалости. Стоит дать слабинку, и ты пропал», — доверительно сказал он ей однажды. Она не задавала вопросов, лишь взяла с него обещание не предпринимать рискованных действий. Он обещал. Теперь же, когда он остался один, терять ему было нечего. Думая о драме, омрачившей его детство, он даже сейчас, в камере, твердо знал, что не свернет с выбранного пути, не разожмет зубов, вцепившихся во врага.

Что-то ему подсказывало, что следователь была хитрее, чем он считал, ослепленный гневом. Наконец пришел его адвокат, месье Лакассань. Он сказал, что все обвинения против Ладзано слабоваты: пустяки, связанные с налогообложением «Массилии». Важно, что Ориан Казанов лично заботится об условиях его содержания в «Санте» и ей он обязан переводом в одиночную камеру, добавил адвокат, которому она дала понять, что содержание Ладзано под стражей спасает его от многих опасностей. Большего она не сказала, но и этого для Ладзано оказалось достаточно. Впрочем, вспоминая о двух прошедших допросах, он проникся уверенностью — интерес к нему проявлялся скорее всего личный, и не исключено, что он ей нравился. В прессе ее обычно расписывали как абсолютно бессердечного следователя, пробивающего дорогу к истине, невзирая на то что творится в душах обвиняемых, И тем не менее во время второго допроса она несколько раз теряла нить разговора, и тогда он уловил в ее глазах мечтательное выражение…

Но вот в ходе третьего допроса, подумал Ладзано, Ориан Казанов показала себя настолько агрессивной, что это казалось подозрительным. Можно было подумать, что она разочаровалась в нем и хочет отомстить. За постыдное для нее чувство? Ладзано нравилась эта женщина, но у него и в мыслях не было попытаться соблазнить ее…

23

Операция готовилась в глубочайшей тайне. Ориан приняла решение накануне вечером, поставила об этом в известность бригаду из четырех полицейских, приписанных к ее отделу. В их число входил и Ле Бальк. Когда на рассвете они двинулись «вершить правосудие», следователь Казанов еще точно не знала, что она ищет. Ее вела интуиция. Она даже не предупредила советника Маршана, с которым столкнулась в коридоре. У нее тогда сложилось впечатление, что он подслушивал ее телефонный разговор с одним из офицеров полиции. Маршан выразил недоумение по поводу медленной раскрутки дела о липовых счетах коммунальщиков. У Ориан появилось неприятное ощущение усердной слежки за собой. «Он за мной шпионит», — поделилась она своими подозрениями с Гайяром, который в ответ только рассмеялся. «Да что вы, Ориан! Напротив, он очень интересуется вами, хочет понять методы вашей работы. Уверяю вас, он сам мне в этом признался. И он весьма огорчен тем, что вы не подпускаете его к себе, относитесь к нему с некоторым пренебрежением». Ориан недоверчиво пожала плечами. «А я вам говорю, что он темная личность. Лучше бы Маршан работал над своими досье, вместо того чтобы интересоваться моими».

Совершенно очевидно, что публичный показ Жилля Бризара с красавицей бирманкой был нелепым фарсом… Ориан понимала, что ревнует Ладзано. Возможно, именно по этой причине в ранний утренний час к улице Помп направлялась машина с полицейскими.

Неприметная машина проехала по пустынным авеню XVI округа. Еще не было шести, и даже газетные киоски не работали. Улица Помп. Машина въехала прямо на тротуар, как это делала раньше «фасель-вега». Шофер заглушил мотор. День в Париже обещал быть прекрасным. По радио месье из метеослужбы с певучим акцентом уверял слушателей, что май будет почти летним. Когда диктор перешел к новостям, полицейские вышли из машины и рассредоточились перед Ориан, Она нажала на кнопку звонка. Сначала два коротких нажатия, потом, не слыша никакой реакции в доме, она уперла палец в кнопку и долго не отпускала его.

Через несколько минут послышался звук открываемого окна на третьем этаже. Молодая женщина в халате, с распущенными волосами наклонилась над переплетом балкончика.

— Кто вы? — тревожно окликнула она.

— Судебный следователь Казанов, — ответила Ориан. — Вам нечего бояться. Все эти люди из полиции. Откройте, пожалуйста.

— Полиция? Но дело в том, что… я совсем одна.

Ориан внутренне возликовала. Она сразу подумала, что времени будетдостаточно, чтобы перерыть всю квартиру.

— Проследите, чтобы она никому не звонила, — попросила она одного из полицейских.

Они вошли в просторный вестибюль. Словно встречая дорогих гостей, бирманка зажгла все люстры, заигравшие фейерверком. Два полицейских начали тщательно просматривать ящики бюро в стиле «ампир» и длинные полки библиотеки.

— Не хотите ли кофе? — спросила молодая хозяйка.

— Охотно, — отозвался Ле Бальк, которому было приказано не отпускать ее ни на шаг.

Он проследовал за ней на кухню, а Ориан замешкалась в парадной гостиной, у стены, заставленной книжными полками. Ориан всегда любила книги. Книги были единственным богатством ее родителей. Среди них находились старинные оригинальные издания классиков, серии «Плеяд», красиво иллюстрированные книги, рассказывавшие об увлекательных путешествиях по колониальной Африке. Особенно ценилось полное собрание «Исканий» Пруста, тома были переплетены в тисненую кожу. Мать была без ума от них. Разнородность библиотеки, открывшейся глазам Ориан, поражала, Тут не было ни систематизации, ни логики: франко-английские словари терминов, относящихся к нефтяной промышленности, соседствовали с иллюстрированными альбомами о художественных промыслах Бирмы; два или три томика Артюра Рембо затерялись среди длинного ряда проспектов различных авиакомпаний. На другой полке расположились биографии государственных деятелей Африки и кассеты с мультфильмами, переводные американские бестселлеры стояли вместе с любовными романами коллекции «Арлекин». Все это представляло странную смесь, по которой трудно было судить о вкусах хозяйки квартиры.

— Взгляните, мадам следователь, — тихо пригласил ее один из полицейских.

Они прошли в глубину коридора до двери, обитой черной кожей. Полицейский открыл дверь — и они окунулись в застоявшийся запах трубочного табака. Атмосфера в комнате была волнующе-тревожной, но Ориан не понимала, почему у нее возникло такое чувство, — кожаные кресла, на стеклянной полочке, подсвечиваемой изнутри крохотными лампочками, можно было различить фигурки, выточенные из черного дерева, на полу — толстый ковер, шторы на окнах — тяжелые, красно-черные, на стенах — африканские маски.

— Посмотрите, что я нашел, — сказал полицейский, открывая ящики столика красного дерева, у которых он явно взломал замки.

Следователь взяла протянутые ей папки, положила на столик и стала просматривать, В них находились различные счета и накладные за работы, выполненные в квартире, занимаемой молодой бирманкой. Переделка каминов, драпировки стен, перестройка трех ванных комнат, подвеска люстр «Веронезе», установка и монтаж видеосистемы…

Ориан остановилась на последней детали.

— Вам где-нибудь встречался зал для просмотра видео?

Полицейский подумал.

— Нет, — ответил он. — Вот разве что та дверь, позади вас…

Ориан обернулась. Подергала ручку узкой и низкой двери — безуспешно: она была заперта.

— Схожу за хозяйкой, она откроет, — предложил полицейский.

— Подождите, я просмотрю все бумаги.

Ориан пролистала папку. Все счета имели отношение к квартире. Просмотрела еще раз и убедилась, что упоминание об этой комнате в ней отсутствовало. Зато она обнаружила написанное от руки письмо, адресованное Октаву Орсони. Письмо было от президента Габона, который благодарил своего дорогого и преданного друга Октава за дни, проведенные в этой квартире. «Никогда у меня в Париже не было такой прекрасной жемчужины», — с радостью сообщал он среди витиеватых формулировок, выражающих его признательность. «Не бирманка ли — жемчужина?» — подумала Ориан. Ответ она нашла ниже: президенту принадлежала не молодая женщина, а триста восемьдесят квадратных метров улицы Помп, за что им была переведена соответствующая сумма на счет «Агев».

— Опечатайте все это, — обратилась Ориан к полицейскому. — А потом займемся видеозалом.

— Будет сделано, мадам следователь, — ответил полицейский, которому, похоже, все это доставляло удовольствие.

Он быстро все опечатал, потом достал отмычку, чтобы открыть черную дверь.

— Насколько я понял, вам не хотелось бы тревожить молодую даму, — подмигнув, произнес он.

— Вы правильно поняли.

Сухой щелчок — и замок открылся. Они переглянулись, В комнате было темно.

— Нужен фонарь, — сказал полицейский, — Оставайтесь здесь, а я спущусь к машине.

Он исчез. Ориан стояла на пороге двери в черное логово. Когда глаза немного привыкли к темноте, она различила чуть более светлую массу диван-кровати, а напротив — на противоположной стене, большой белый экран. На потолке не было ни одного светильника. Она провела рукой по стене за дверью. Стена была обита очень плотным материалом, поглощающим звук.

— Ну и нора! — вполголоса воскликнула Ориан.

— Прямо как у Гинсбурга на улице Верней, — добавил вернувшийся полицейский.

— У Гинсбурга? Вы и у него были?

— Да, и не один раз, — ответил он, немного смущаясь. — Когда я служил в комиссариате VII округа, он иногда приходил к нам пропустить рюмочку-другую. Свойский мужик, знаете ли. Он несколько раз прилично надирался, и мне приходилось провожать его домой. Там тоже все было черным-черно.

Ориан никогда бы и не подумала, что один из ее полицейских мог быть чем-то связан с человеком, у которого кочан капусты вместо головы…

Луч фонаря упал на перламутровую кнопку.

— А вот и выключатель! — обрадовалась она.

Нажала. Никакого результата. Полицейский подошел поближе.

— Не нажимать надо, а поворачивать в этом направлении, вот так… Понятно?

Свет и в самом деле вспыхнул. Переключатель позволял менять мощность освещения, приводя в действие маленькие лампочки, разбросанные по углам комнаты. На потолке был укреплен проектор сложной конструкции, оборудованный тремя стеклянными трубками — синей, зеленой и красной, направленными на белый экран. На полу возвышались стопки кассет; кассеты и диски лежали и на полочках этажерки.

— Потом заберете это все для меня, — сказала Ориан.

Она села на диван. Ни до чего не дотронувшись, она вдруг оказалась в лежачем положении. Ноги по инерции задрались. Диван сам развернулся под ней, превратившись в широкую мягкую кровать. Ориан рассмеялась. Смеялась она впервые после истории с итальянцем.

— Простите, — извинилась она перед полицейским, пытавшимся сложить диван.

— Ничего страшного. Во время работы можно иногда в посмеяться!

Ориан наугад брала кассеты из стопок. Были там фильмы о кунг-фу, несколько порнофильмов… все кассеты были снабжены этикетками с названиями, написанными от руки: «Строительство на Огоуе», «Шельфы Гвинейского залива»… Одна особенно привлекла ее внимание. На этикетке было написано одно слово: «Габир».

— Вы сможете запустить это видео? — спросила она полицейского.

Тот улыбнулся.

— Только не говорите, что Гинсбург… — подначила она.

— Нет, — ответил он, — Но вот мой свояк…

— Все понятно. Можете не рассказывать мне свою жизнь, — оборвала она его.

Послышалось тихое шипение, экран засветился. Полицейский вставил кассету в гнездо и поочередно нажал несколько кнопок. На экране возник экваториальный лес. Голос комментатора пояснил, что в этом дышащем спокойствием районе Бирмы скоро появятся французские АЭС, построенные при содействии Габона.

— При содействии Габона? — повторила Ориан, — Хорошо. Остановите, Забираем все. Думаю даже, что мадемуазель Шан получит удовольствие от допросов в «Финансовой галерее».

По вызову Ориан к дому номер 96 по улице Помп подкатил полицейский фургон, в него погрузили документацию и видеокассеты, найденные в квартире. Ориан выпила чашечку кофе в парадной гостиной. Шан предупредили, что она поедет с ними. Она не возмущалась, не сопротивлялась, а просто ушла переодеться. «Вам известно, что я лишь жиличка в этом доме?» Ориан, не ответив, улыбнулась… У бирманки был вид очаровательной простушки. Интересно, когда она затянула в свою паутину депутата Жилля Бризара, подумала Ориан.

— Мы готовы, — объявил один из полицейских.

— Опечатали все предметы?

— Абсолютно.

— Тогда поехали, — сказала, вставая, следователь.

Все изъятое уместилось в десять картонных коробок среднего размера. Ориан приказала полицейским поднять их на шестой этаж и сложить в пустовавшем подсобном помещении. Ле Бальку было поручено проследить за переноской.

— Вы переезжаете? — услышала Ориан за спиной голос Маршана. Она как раз входила в свой кабинет в сопровождении бирманки.

— Пока еще нет, — не оборачиваясь, уронила она. — Навожу порядок.

И, не вдаваясь в подробности, захлопнула дверь у него перед носом.

Раньше Ориан видела бирманку лишь мельком — на экране телевизора. Представление о ней она составила по детальному профессиональному описанию Ле Балька. Теперь она могла видеть красоту Шан. Заняв свое место за столом, Ориан почти оробела в присутствии молодой женщины. От Шан исходила чувственность, которая наверняка обеспечивала ей длиннющий хвост воздыхателей. Но в первую очередь поражали ее духи, Аромат перечно-цветочный, свежий и влекущий. Ориан вынуждена была признать: этот запах внушал желание вдыхать его. Оделась Шан очень просто, в подобие темного сари, оттенявшего ее матовое лицо и черные глаза. По дороге, в машине, Ориан мысленно подготовила ряд вопросов к ней. Но сейчас бирманка сидела перед ней, и она не знала, с чего начать. В действительности Ориан сейчас была не следователем, пытавшимся проникнуть в тайную жизнь обитателей дома номер 96. Она стала женщиной, не осмеливающейся признать, что ее сердце, а может быть, и тело, были возбуждены мужчиной, который молча брал от другой женщины все, что хотел. Несколько минут Ориан изучала Шан, ее прическу, шелковистую кожу. Если бы она решилась, она попросила бы ее встать, походить перед ней по комнате. От посторонних мыслей ее отвлек телефонный звонок Ле Балька.

— Наверху все в порядке, — отрапортовал полицейский. — Какие будут указания на это утро?

— Никаких, — ответила Ориан. — Спасибо. Не болтайте много и соблюдайте осторожность. Все только начинается.

— Будьте спокойны. Желаю удачи. Помягче с ней. Она совсем девчонка. Мне кажется, она не знает, что происходит в доме. Она там вроде китайской вазы, вы понимаете, что я хочу сказать?.. Красивая китайская ваза, я в этом не сомневаюсь…

— Я тоже так думаю. Не волнуйтесь. Задам несколько вопросов и быстренько отпущу.

Ориан предложила Шан кофе.

— Он не такой, как у вас, но пить можно…

Молодая женщина отказалась. Следователь впервые почувствовала, как та насторожилась.

— Хотелось бы знать, мадемуазель, кто еще, кроме вас, проживает в вашей квартире?

Бирманка выдержала паузу.

— С начала года там поселилась моя младшая сестра… Больше никого…

— А кто все это оплачивает?

— Не знаю. Полагаю, квартира принадлежит месье Орсони, старому другу нашей семьи. Я знала его еще девочкой, он часто приезжал в Рангун. Но здесь он не живет. Он сохранил за собой только свой кабинет да время от времени просит меня организовать прием деловых людей, находящихся в Париже проездом. Это вроде платы за мое проживание.

Ориан удержалась от улыбки. Она чуть было не спросила, не своей ли красотой платит она за газ, электричество…

— Расскажите мне о тех, кто бывает у вас. Месье Орсони… А кто еще?

— Затрудняюсь сказать. Люди приходят, уходят, звонят по телефону, назначают встречу в парадной гостиной…

— Понятно. А видеозал?

— Какой видеозал?

— Ну что вы, мадемуазель! Он расположен за кабинетом месье Орсони. Там находится оборудование для просмотра видеозаписей и даже какой-то смешной диван, который превращается в кровать, когда на него садишься…

— Я никогда не заходила в кабинет месье Орсони, — не моргнув глазом и не выказав ни малейшего смущения, ответила Шан. — Квартира и так очень большая, вы знаете… Мне незачем бывать там.

— Он мог бы пригласить вас…

Лицо молодой женщины стало непроницаемым. Ориан не стала настаивать, выдвинула ящик перед собой и достала фотографию, которую хранила просто так, чтобы иногда мельком взглянуть на нее. С фотографии ей улыбался Эдди Ладзано, стоящий на палубе «Массилии».

— А с этим человеком вы знакомы?

Ориан немного колебалась, задавая этот вопрос. Она знала все, что знают женщины, находящиеся лицом к лицу с любовницей мужчины, овладевшего их сердцем. Она сразу бы догадалась… по какой-либо мелочи: уклончивости во взгляде, неуловимом изменении выражения лица, слишком твердом отрицании малейшей связи.

— Ну конечно! — вдруг радостно воскликнула Шан, — Это месье Ладзано, очень любезный мужчина, очень обкультуренный…

— Культурный, вы хотите сказать.

— Вот именно, Культурный. Он не часто бывает, но когда приходит, нам становится весело. Чаще всего он появляется на, вечерах поэзии… Есть еще один замечательный мужчина, все зовут его месье Артюр. Он очень забавен. Но месье Ладзано всегда уходит около полуночи, мне кажется, у него больная жена и он не хочет оставлять ее надолго.

— Жена? — вздрогнув, переспросила Ориан, — Вы ее видели?

— Никогда, — ответила бирманка, — но он говорит о ней с большой теплотой и нежностью.

На этом следователь решила остановиться. Она неожиданно засомневалась. Разве Ладзано не вдовец? Придумал больную жену, чтобы держаться на расстоянии от забав Орсони и Артюра?

Ориан вызвала полицейского.

— Вы проводите мадемуазель на улицу Помп. — И, повернувшись к Шан, добавила: — Вы не собираетесь путешествовать в ближайшее время?

— Нет, близятся экзамены, так что в свою страну я не вернусь раньше июля.

— Из предосторожности я попрошу полицейского забрать ваш паспорт.

Молодая бирманка была невозмутима. Ориан смотрела, как она встает. На нее повеяло пряным ароматом, И она подумала, как трудно ей, Ориан, стать женщиной, которую соблазняют. Она была женщиной, которую боятся.

24

Ночь Эдди Ладзано провел скверно. Уже предыдущей ночью он не раз просыпался в поту после ужасающих кошмаров, в которых он, так и его отец, протыкал себя узким лезвием обоюдоострого ножа. Рано утром он попросил прислать главного врача, чтобы тот дал ему снотворное, но ему ответили, что у врача не восемь рук и у него есть дела поважнее, нежели бессонница. Он повторял просьбу дважды, но ему наотрез отказали. Поэтому он лег спать удрученный, подавленный предстоящей ночью, Засыпая, он отдавал себя в руки старых демонов, которые преследовали его еще в детстве, а в тюрьме высвободились как по волшебству. Лежа на кровати, он унесся мыслью в детство, когда он мечтал стать взрослым. В ту эпоху его жизнь называлась Марсель. Улочки Панье спускались к рейду, который он охватывал единым взглядом, взбегая по лестницам Нотр-Дам-де-ла-Гард; приготовленная отцом горячая уха из рыбешки, купленной на утренних торгах, воскресная прогулка на ялике вдоль бухточек — весь этот солнечный уклад, все веселое и нежное остроумие отца навсегда принадлежали его счастливой жизни. Все изменилось, когда мальчик узнал, что жизнь — это не только счастье, но и проявления несправедливости, потеря любимых существ.

Как и всегда по вечерам, из ближайших камер доносились крики и плач. Тюрьма была дьявольской мясорубкой, перемалывавшей самых жестких, упрямых… Что уж тут говорить о чувствительных душах, как у него…

Чтобы уйти от тоскливой атмосферы, он попытался воспроизвести по памяти концерт Баха, один из тех, которые он ходил слушать с родителями в матросскую часовню, в двух шагах от Старого порта. Он закрыл глаза и упорно силился сосредоточиться, чтобы услышать музыку, так умиротворяюще действовавшую на него когда-то.

Но все усилия пошли прахом от протяжного воя, за которым последовали рвущие душу жалобные стоны. Он накинул подушку на голову и изо всех сил сжал ее. Все напрасно. К часу ночи пришел долгожданный покой. Кошмары отступили. Он наконец-то вновь плавал на судне — не на ялике отца, а скорее на «Массилии», он не видел во сне название яхты. Узнавалась бухта Порт-Миу, потом — Порт-Пин. Но чем дальше он заплывал, тем чернее становилось небо. У кромки небольшого пляжа люди в черном жестами просили его приблизиться к берегу. Приближалась гроза. Ладзано уже побывал в страшных штормах на Средиземном море. Он бросил якорь и спустил на воду шлюпку, чтобы подплыть к людям, стоявшим на песчаном пляже. Когда вышел на берег, они схватили его, надели наручники и без всяких объяснений поставили лицом к массивному строению на горе: тюрьма «Бометт».

Ладзано сразу проснулся, он был весь в поту. Тюрьма погрузилась во мрак. Слышны были только шаги надзирателей. Все, на этот раз все решено: он больше не проведет ни одной ночи в этом застенке. Поднявшись, он ощупью дошел до умывальника. Там он нащупал старое бритвенное лезвие, проданное ему надзирателем-«бакалейщиком». Сжав его в кулаке, он вернулся на кровать. Приняв решение, он заснул до рассвета.

25

Советник Маршан не верил своим глазам. Он собирался сесть в автобус, чтобы отправиться на работу, и увидел — на великолепном ярко-фиолетовом мотоцикле красавец Лукас с взлохмаченными русыми волосами.

— Это ты меня ждал?

— А ты как думаешь? Садись, прокатимся.

Маршан посмотрел на часы:

— Дело в том, что утром я очень занят. Меня ждут в бригаде. Важное совещание.

Лукас будто бы и не слышал.

— Давай, цепляйся. Кое-кто тоже тебя ждет. Не в твоих интересах мешкать. В жизни есть приоритеты. Я бы на твоем месте…

Маршану послышалась угроза. Он помрачнел.

— Минуточку, я позвоню.

Помощницы не оказалось на месте, и Маршан оставил послание на автоответчике: сказал, что задержится. Попросил предупредить Гайяра и следователя Казанов, затем отключил свой мобильник.

— Поехали, — покорно проговорил он.

— Цепляйся.

Маршан сел на заднее сиденье, обхватил руками талию молодого человека. Ощущение его тела под кожаной курткой наполнило Маршана восторгом. Он перестал думать о том, что предстоящая встреча вряд ли будет приятной для него. Накануне он краем уха услышал, что Ориан Казанов производила обыск. Но большего он не узнал и не предполагал, что она так близко подобралась к Орсони.

— Куда едем? — крикнул Маршан в каску мотоциклиста.

— В Дефанс.

Они остановились у башни «Франс-Атом», и в приемной Лукас спросил Октава Орсони. Каждому из них вручили бейдж. Они прошли через камеру безопасности, посидели немного в салоне, и вскоре за ними пришла молоденькая секретарша. Сверхскоростной лифт за считанные секунды поднял их на пятьдесят шестой этаж.

Перед дверью в кабинет Орсони Лукас протянул ему руку:

— Желаю удачи. Привет.

— А ты не идешь?

— Нет. Начиная с этого момента все остальное меня не касается.

— Но, разве ты меня не подождешь?

— Нет. Если надо, Октав даст тебе сто франков на такси.

Маршан проглотил унижение и глубоко вздохнул. Дверь открылась. Он очутился в густом табачном дьму, затуманившем панорамный вид столицы.

— Садитесь, — надменным тоном произнес Орсони, — и не вздумайте извиняться.

— Извиняться? За что?

Высокий корсиканец встал со стула за своим бюро и суровым тоном произнес:

— Вы издеваетесь надо мной, Маршан? Я отдаю вам улику, плачу наличными, а вы часами дремлете в вашей конторе. Еще один такой фортель, и я упрячу вас за решетку пожизненно, вы слышите? Хватит, Маршан, водить меня за нос.

— Прошу вас не грубить. Объясните, что случилось.

— А случилось то, месье недотепа, что следователь Ориан Казанов позволила себе произвести обыск в доме молодой женщины, которую я опекаю в Париже. В этой квартире, да будет вам известно, находится мой кабинет с документами, видеозаписями и прочим необходимым в моей работе. И Казанов не нашла ничего лучше, как все это забрать.

— Ах вот в чем дело! — пробормотал советник Маршан.

— Какое еще дело?

— Вчера утром происходила переноска каких-то вещей. Полицейские поднимали на верхние этажи набитые чем-то картонные коробки. Теперь понятно…

Орсони возвел глаза.

— Теперь-то вы хоть знаете, что вам надо делать, Маршан?

— Но каким образом, по-вашему…

— Выпутывайтесь как знаете. Отныне я хочу быть в курсе всех ее дел в подробностях. Мне нужен список лиц, с которыми она встречается, говорит или просто здоровается. Направьте ее по ложному пути… Нейтрализуйте ее, осторожно, открыто не вмешивайтесь, хитрите… Я уверен, у вас это получится, А, совсем забыл… Про тот вечер у Томи. Наш фотограф сделал черно-белые фото и цветные. Вам достались в цвете. Довольно убедительные, впрочем. Не хотите ли посмотреть черно-белые?

— Ну и сволочь же вы, Орсони, — с безнадежностью в голосе произнес Маршан.

— Предпочитаю быть в своей шкуре, а не в вашей, месье советник. А сейчас убирайтесь. Внизу вас ждет машина. Шофер отвезет вас на службу. На этот раз пошире открывайте глаза.

Следователь вышел, покачиваясь. Он словно провел раунд на ринге, не сделав ни одного удара. Внизу он машинально взглянул на место, где Лукас остановил свой мотоцикл. Разумеется, ни Лукаса, ни мотоцикла не было.

26

— Пенсон слушает.

— Мы можем увидеться?

— Хотите, как всегда, через потайной лаз?

— Нет, сейчас.

— В таком случае я приду. Скажем, через полчаса в «Кафе-де-Пари».

— Договорились.

Эдгар Пенсон и Ориан Казанов условились вести кодированный разговор, детали которого были бы неверно истолкованы, если только их беседа будет перехвачена. Так «полчаса» нужно было понимать как «полтора часа». А «Кафе-де-Пари» означало место кафетерия на Торговой бирже рядом с куполами торговых залов. Уже давно Эдгар Пенсон интересовался движением на мировом рынке робусты и арабики. Он завязал прочные связи с маклерами, которые осведомляли его о видах на урожай кофе, о возможных засухах или наводнениях. Он заметил, что безобидные маклеры отлично разбирались в политической ситуации стран — производителей кофе и в Африке, и в Южной Америке. Завоевав доверие биржевиков, лучше чем кто бы то ни было знавших о циркуляции денег, он черпал у них немало информации о грядущих государственных переворотах или переговорах, касающихся нефтяных контрактов.

Когда Ориан появилась под куполом, как раз шла котировка акций робусты в Камеруне. Пенсон устроился в сторонке, за красным бархатным занавесом. Сидя за телетайпом, из которого беспрерывной лентой текли телеграммы африканского канала агентства Рейтер, он аккуратно срывал интересующие его сообщения и раскладывал листки по карманам. С обычной для него лукавинкой во взгляде он смотрел на подходившую Ориан.

— Вас веселит мой вид? — наигранно весело спросила она. За ее улыбкой скрывалась глухая тревога.

— Вовсе нет. Выглядите вы намного лучше, чем думаете.

Его усы задвигались. В глазах появился блеск, но, сообразив, насколько уязвимо-обидчива Ориан, он принял серьезный вид.

— Да скажите же, прошу вас. Вам что-то не понравилось во мне, когда вы меня увидели?

Она была серьезна и так напряжена, словно от мнения журналиста зависело ее будущее. Пенсон, откашлявшись, решил броситься в омут.

— Я и не собирался обижать вас — я вас уважаю, и я представляю, как много вам понадобилось упорства в работе и таланта, чтобы стать тем, кто вы есть, и преуспеть, быть принятой в мире деловых людей. Но…

Эдгар Пенсон прервался… Когда Ориан позвонила ему полтора часа назад, сделала она это для того, чтобы обменяться информацией, касающейся ее расследования, или же поговорить о личном? Шум, вызываемый котировками робусты, затушил все. Журналист увлек Ориан в сторону, к информационному центру, где было потише, усадил на банкетку и заказал два кофе.

— Смесь из эфиопского и мадагаскарского, — с видом знатока сказал он официанту.

— Мне то же самое, — попросила Ориан.

Минуту они молча посматривали друг на друга, преодолевая застенчивость. Взгляд Ориан был настойчив, и Пенсон продолжил:

— Я сказал, что с восхищением наблюдаю за вашим бегом с препятствиями, В мире мужчин, полагаю, невозможно преуспеть женщине, если она не дает сто очков вперед. Случается, вижу вас одетой в стиле Зорро: в черной юбке, в черных сапожках, с немигающим взглядом, наводящим робость. Я знаю, что в судах принято переодеваться: красная мантия, горностай. Но я нахожу, что вы хватаете через край.

— Я вам не нравлюсь в черном?

— Я этого не сказал. Желая произвести эффект, вы его добиваетесь. Но впечатление обратное: вас сторонятся, от вас бегут.

— Восхитительно! И это все?

— Видите, вы уже сердитесь, а вдруг затаите злобу против меня?

— Напротив, все, что вы сказали, мне крайне интересно. Но сегодня я не в одежде вершителя правосудия, и тем не менее я видела, как вы улыбались. Из жалости? В насмешку?

— Сразу видно, что глаза у вас на своем месте!

— За это мне и платят.

Эдгар Пенсон глубоко вздохнул, сделал глоток кофе и пристально взглянул в глаза Ориан.

— По сути говоря, все это меня не касается. Я более пятнадцати лет женат на женщине, которую обожаю. И не принадлежу к числу журналистов, кичащихся количеством соблазненных женщин. Нельзя сказать, что я нечувствителен к шарму, который меньше относится к физическим данным, но составляет совокупность грации, ума и остроумия. Я ничего не знаю о вашей личной жизни, никаких сведений не дали мне и статьи о вас. А впрочем, может быть, это и к лучшему, так как стоит дать иным папарацци мизинец, они радостно отхватят всю руку. Они сделают все, чтобы, к примеру, достать фото вашего первого причастия или узнать имя вашего первого ухажера, Вы защищаетесь, и вы правы, яй только спрашиваю себя: как, будучи столь очаровательной, вы ухитряетесь прятать это очарование с таким постоянством?

Ориан опешила.

— Но я ничего не скрываю!

— Это вы так считаете.

Эдгар Пенсов, оглядевшись, увидел большую зеркальную перегородку в торговом зале.

— Пойдемте, я вам покажу.

Журналист подумал, что они слишком отдалились от официальных причин встречи. Он развеселился, представив некий фантастический сценарий: шпионам удалось выследить их, чтобы выведать важные политико-финансовые вопросы. В их докладе будет сказано, как журналист подвергся допросу следователя о канонах женской красоты, о моде и стилях. Но шпионы, конечно, вообразили, что за этой пустой болтовней таится что-то важное, и ломали себе голову, силясь проникнуть в смысл фраз о декольте, облегающих трусиках, оборочках.

Они встали перед стеной-зеркалом.

— Простите меня, Ориан, но вы одеты, как немка из Восточной Германии: фасон называется «мешок с картошкой». Я говорю вам об этом только потому, что вы, молодая женщина, по причинам, мне неизвестным, решившая держать себя в строгости и, осмелюсь сказать, не поддаваться обработке.

Ориан оглядела себя с головы до ног с некоторым отвращением.

— Это платье, доходящее почти до лодыжек, честно говоря, свидетельствует о презрении к себе самой. Будь у вас кривые или варикозные ноги или икры напоминали бы дыни, я бы понял, Но у вас красивые, стройные ножки.

— Откуда вы знаете? — удивилась Ориан.

— Я имел возможность рассмотреть их. Как-то вечером вы пришли в «Финансовую галерею» в короткой юбке и в чулках.

Ориан не могла вымолвить ни слова, озадаченно вглядываясь в свое отражение в зеркале.

— А верх? — застенчиво спросила она.

— То есть?

— Ну, грудь, плечи… откуда мне знать…

Эдгар Пенсон поскреб подбородок.

— Там, — твердо сказал он, — там еще хуже. Вы зажаты нижним бельем, как больной — бандажом. Ваше тело не дышит. Мне понятно, почему вы задыхаетесь в своем кабинете. Блузка с глубоким вырезом вам бы очень пошла. У вас широкие плечи. Но вы съеживаетесь и как-то сжимаете их.

Следователь согласилась с ним. Они молча вернулись к столику. Эдгар Пенсон был недоволен собой: зашел слишком далеко. Он пожалел о своей искренности, которая всю жизнь доставляла ему только неприятности. Еще ребенком он всегда говорил то, что думал, — взрослым, учителям. Родители тщетно пытались ему внушить, что не стоит рубить правду-матку. Он этого не понимал. И до сих пор он говорил правду.

— Бесконечно благодарна за то, что открыли мне глаза, — пробормотала Ориан. — Не помню, чтобы со мной так говорили, и признательна вам за это. Никогда бы не подумала, что закрыта на все застежки от мира, что сознательно отказываю себе в праве быть любимой.

— Но все это поправимо, — ободрил ее Пенсон. — Право, у меня сжимается сердце. Не составляйте себе ложного представления, вы не внушаете жалость, напротив. Но от вас пахнет доспехами. Впрочем, слово «пахнет» здесь не подходит.

— Не подходит?

— Да, я хочу сказать, что, даже когда я рядом с вами, я ничего не ощущаю. Вы ничем не пахнете, Ориан. Аженщину сначала «видят» носом, а потом уже глазами. От вас не пахнет духами — вы нейтральны. Ваше тело не пахнет женщиной, прическа ваша строгая, без фантазии. Для вас главное — удобство, и ничего больше. Нет, еще для вас важно — никому не нравиться…

У Ориан защипало в носу; верный признак слез. Она мгновенно подобралась и мило улыбнулась Пенсону. Она выслушала его слова, однако пора переходить к делу. Он поддержал ее, с облегчением отметив ее выдержку. Ориан рассказала об обыске у молодой бирманки, о видеокассете, в которой речь шла о помощи Бирме со стороны Габона. Каково? Не забыла о письме, в котором президент «черного эмирата» благодарил Орсони за выбор и убранство квартиры на улице Помп.

— Где все эти документы? — спросил Пенсон.

— У нас, в надежном месте.

Журналист пометил что-то в своем блокнотике, возвел глаза к куполу. Определенно дело пахло коррупцией и играми, в которых смешались так называемые интересы государства и личные аппетиты могущественных персон.

— Будьте осторожны, — посоветовал он Ориан. — Не хотелось бы тревожить вас без причины, но, полагаю, скоро я покажу вам секретньщ ход из здания «Финансовой галереи».

— Серьезно?

— Мне очень жаль.

С этими словами они расстались. В шуме, поднятом продавцами робусты, Пенсон не расслышал сказанное «спасибо».

27

Было начало одиннадцатого. Теплый ветерок обвевал Париж. Воздух был легким. Праздник начался в пятницу и продолжался до понедельника. Ориан никогда не знала, что это за праздник, и эти свободные дни выбивали ее из колеи: она не знала, чем себя занять. В разгар зимы она намеревалась тайком удрать на несколько дней на юг или на нормандские пляжи. Но приходило время, и у нее пропадало всякое желание заказывать одиночный номер в отеле. Ей не хотелось находиться рядом со счастливыми влюбленными парочками. Через несколько лет ей стукнет сорок. Почти сорок лет она жила экономно, страдая от комплекса неудовлетворенности, одержимая навязчивой идеей не жить на иждивении одного из тех мужчин, с которыми она сталкивалась ежедневно.

И вот она испытала нечто вроде головокружения. Журналист потряс ее глубже, чем она думала. Она вдруг увидела себя строгой, непреклонной и холодной, и это она —* так сильно чувствующая порывы своего сердца. По правде сказать, ее должность не способствовала демонстрации шарма. Всегда одетая в костюмы строгого покроя, с почти мужской прической, Ориан, не отдавая себе отчета, носила искусный камуфляж. Пастельные и блеклые краски, смягченные серым и бежевым, никаких каблучков — только, пожалуй, Пенсон разглядел ее ноги, никакого макияжа, кроме тонкого слоя пудры на носу и щеках после утомительных ночных сидений над досье… Судебному следователю Ориан Казанов следовало срочно «пересмотреть» себя, забыть о своей строгости, перестать бояться, что макияж или одежда дадут кому-нибудь повод отнести ее в разряд легкомысленных девиц.

Она решила пойти в контору пешком. Как давно не заглядывала она в витрины магазинов готовой одежды? Когда в последний раз открывала двери модных парикмахерских, косметических салонов? Когда она перестала чувствовать себя женщиной? Вопросы эти стучали в ее голове в такт шагам по тротуару. Взгляд задерживался на встречных красивых женщинах: почему они казались такими соблазнительными, почему отличались естественной грацией?

После романа с Пьер-Аленом, Ориан познакомилась с блестящим молодым человеком по имени Оливье. Он работал в страховой компании. Встретились они за ужином у общих друзей. Сходили в кино, в ресторан, условились посетить несколько выставок в Гран-Пале. Конец известен; безумная ночь в постели Ориан. Полгода они прожили вместе. Ориан словно переродилась: вновь в ее жизни появилась гармония. Но однажды Оливье заявил, что больше не придет. Он встретил другую женщину, и у них будет ребенок, Ориан потребовала объяснений. Он смешался, и она поняла — с самого начала он играл на двух досках, Ориан была резервной в дни, когда другая его не хотела. Он безжалостно заявил: «другая» любила его, а сам он был честен с Ориан. Она оценила этот оригинальный здравый смысл, это проявление лояльности, которую сама квалифицировала как не имеющую названия подлость. Целый год она страдала от такого поворота в ее судьбе, затем создала в себе неприступную крепость, о которую разбивались все надежды рассчитывавших на нее мужчин, и хотя еще был жив отец, она не решилась рассказать ему о своем разочаровании, о непонимании мужской натуры, В конечном счете она с горечью признала, что принадлежит к женщинам, которые привлекают мужчин, но не могут их удержать. И она сменила цель жизни. Ее крестовым походом стали судебные поединки с «птицами высокого полета». Для этого было достаточно черного одеяния, не позволяющего видеть ни одного белого пятнышка ее тела, словно долг отнял у нее право на всякое наслаждение и счастье.

Она задержалась у витрины парфюмерного магазина, и молоденькая продавщица с улыбкой подошла к ней.

— Не желаете ли подушиться?

В голове Ориан еще вертелись слова Эдгара Пенсона: «Вы ничем не пахнете». Не ответив, она позволила проводить себя внутрь магазина. Она словно вошла в другой мир, который сознательно избегала. Квадратные и округлые флаконы, наполненные магической жидкостью, образовывали гамму светлых и золотистых тонов, напоминая прилавки винного магазина, Ориан затрепетала. Продавщица дала ей вдохнуть на кончике гибкого стерженька новые духи «Герлен». Ориан вдохнула запах свежего утра и прикрыла глаза.

— Какая свежесть!

Продавщица улыбнулась.

— Вы предпочитаете духи шипровой или амбровой группы?

Ориан почувствовала себя глупой.

— Простите, а какая между ними разница?

Обрадованная тем, что может продемонстрировать свои знания, девушка — ей наверное не было и двадцати — посчитала своим долгом внятно и остроумно выделить типологию духов, подкрепляя их примером.

— Амбровые, как и мускусные, — они крепкие, эротичные, более женственные. Видите ли, у них есть свои характеры. Вообразите себе, что мускус извлекается из желез теленка косули в период течки, а амбра добывается из почек кашалота. Но переработанные в духи, эти выделения животных приобретают специфическую сексуальность…

В доказательство она мазнула внутреннюю часть запястья Ориан.

— Нюхайте.

— А что это?

— Мускус с восточными пряностями. Тубероза, небольшой сладковатый дух, капля ванили.

Ориан вдохнула.

— А шипровые? — спросила она.

— Они более легкие, сдержанные… Они оставляют ни с чем не сравнимый таинственный след: мягкие, как кошачья лапка, истинно женские… Это свойство им придают бергамот, мох дуба, пачули. У нас есть лучшие из лучших, поставленные прямо от «Артизан парфюмер».

Ориан кивнула, будто ей прекрасно была известна эта фирма, и последовала за девушкой, которая осторожно вела ее среди упоительных чудес. Вдруг необычная благоуханная волна заставила ее охнуть. Шедшая впереди продавщица обернулась.

— Вы что-то увидели?

— Нет, — ответила Ориан, — я ничего не увидела: я учуяла… Великолепный аромат. Он идет оттуда, — сказала она, показав на флаконы фирмы Герлен.

— Я знаю, о чем вы говорите.

Она взяла в руки туалетную воду «Шалимар».

— Это Восток. «Шалимар» на санскрите означает «храм любви», — мило объяснила девушка.

Она немного прыснула на шею Ориан, на впадинку на горле и на волосы.

— Надо чуточку подождать. Давайте вашу руку, я нанесу немного на внутреннюю часть запястья, запах вы почувствуете немного позже. Классические духи., они вам великолепно подойдут, А вообще-то забавно…

— Что именно?

— Да так, одна мыслишка, ничего обидного, не волнуйтесь.

— Так говорите же, прошу вас.

— Дело в том, что… Когда я увидела вас только что перед витриной магазина, вы были нахмурены и печальны. И я подумала, хорошо бы вас подушить. По себе знаю: когда я не в духе, то начинаю пробовать на себе все новенькое и окунаюсь в легкую цветочную атмосферу — лилий, роз, сирени. Полгода назад моя младшая сестра перенесла операцию по поводу рака груди. И каждый день я приходила в больницу и брызгала ее духами. Хотите верьте, хотите нет, но она полностью вылечилась. Хирург сказал мне, что я сделала для нее больше, чем скальпель и химия. Он, конечно, преувеличивал, но я убеждена, что духи помогли моей сестре свыкнуться с больничной обстановкой, с запахами эфира и лекарств. К чему я рассказываю вам все это? Ах да. Мне хотелось бы, чтобы вы видели свое лицо, когда вдыхали «Шалимар», Так что я хорошо сделала, затащив вас в магазин. Здесь речь не идет о прибыли. Впрочем, вы можете ничего не покупать, поправьте свое настроение. Один из моих друзей, дамский парикмахер, сказал мне, что работает ради одного мгновения: миг, когда женщина, которой он занимается, вдруг замечает, что стала красивее, чем прежде. Вот о чем я подумала. Духи «Шалимар» прозрачны, но они сделали вас красивой, потому что вы сразу стали другой. А улыбнулась я потому, что это напомнило мне песенку Гинсбурга.

— Что за песня? — спросила Ориан. Это имя она услышала второй раз за последние два дня.

— Не знаю названия, и не просите петь — голоса у меня нет. Это очень известная песня, чудная. В ней говорится об одной обнаженной женщине, волосы которой пахнут духами «Герлен».

— Кажется, вспоминаю, — солгала Ориан, — Пожалуй, куплю флакончик…

Они направились к кассе. Продавщица выбрала красивую упаковку, обвязала красной ленточкой. В саше она добавила несколько образцов туалетной воды, пены для ванны и шампунь с запахом зеленого чая.

— Приходите когда захотите, — предложила девушка, передавая пакет Ориан. — Если вам будет угодно, можно поразвлечься, попробовать разные духи — в зависимости от погоды.

— Снаружи или внутри? — спросила Ориан, приставив палец к своему сердцу.

Продавщица на мгновение пришла в замешательство, но потом улыбнулась:

— И там, и там.

— Ничего, — ответила будто для себя Ориан. — Я хочу сказать, что там никого нет.

— Вы такого не заслуживаете, — возразила девушка тоном, не допускающим возражений. — В любом случае духи помогут.

Ориан улыбнулась. Продавщица приняла ее самооборону как вопиющую несправедливость.

— Я бы хотела у вас спросить…

— Да?

— Вы упомянули о своем друге, дамском парикмахере и…

— Ну конечно, я должна была об этом подумать… Его салон нахолится рядом с Оперой, на бульваре Капуцинов, в двух шагах отсюда. Обратитесь к нему от моего имени, его зовут Клод. Он очарователен. Я уверена, он превратит вас в чудо.

Девушка вручила ей карточку магазина, на которой записала координаты парикмахера. Они попрощались за руку. На улице Ориан почувствовала, как сильно бьется ее сердце. Ей захотелось поцеловать эту малышку. «Со своей профессией и грошовым аттестатом она знает о жизни больше, чем я», — подумала она. Почему Ориан доверилась этой незнакомке? Какая муха ее укусила? В любом случае и в Эдгаре Пенсоне, и в маленькой парфюмерше она вызвала необычную реакцию. В глубине души Ориан очень хорошо знала, что Эдди Ладзано занял ее сердце.

28

— Куда вы пропали? Я оставила вам десять посланий. И где ваш мобильник? Я так беспокоилась!

Анни, помощница Ориан Казанов, возбужденно металась по кабинету.

— Все вас искали, — продолжила Анни. — Следователь Гайяр, советник Маршан. Полицейские бригады уже собрались обратиться за помощью к своим коллегам из комиссариата, потому что…

— Да что же случилось? — ошеломленно воскликнула Ориан. — Стоит исчезнуть на пару часов и — всеобщая тревога!

— Дело не в тревоге, — ответила помощница. — Дело в вашем заключенном.

— Мой заключенный? Вы имеете в виду Ладзано?

— Да. Его срочно перевезли в больницу Валь-де-Грас. Это сообщил по телефону врач из «Санте» сразу после вашего ухода, Кажется, он порезал себе вены на запястье, дело могло кончиться плохо. Из больницы нам сообщили, что он, к счастью, выжил.

Ориан тяжело осела на стул, плечи ее согнулись, руки опустились.

— Боже мой, — пробормотала она, — Боже мой, подумать только, что я…

— Не убивайтесь, мадам следователь, вы же не могли предвидеть.

Но Ориан не слушала. За отсутствием доказательств она не должна была поступать так жестоко. Она ошиблась, очень ошиблась. Разве бирманка не говорила, что он был любезен, но никогда не оставался после «сборищ»? Она представила Ладзано одного, в камере, ожесточенно режущего себе вены на запястье, в то время как она изучала духи…

— Где он?

— В неотложке, — ответила помощница.

Ориан вызвала Гаэля Ле Калька. Мотороллер его был в порядке, и он согласился отвезти ее. Минут через двадцать они подъехали к главному входу больницы Валь-де-Грас. Их проводили в двухместную палату. На одной кровати лежал молодой маляр, упавший с лесов; он глухо стонал. На второй вытянулся Ладзано. Ориан медленно приблизилась к нему. Глаза его были закрыты, но, почувствовав присутствие постороннего, он приподнял веки. Ей так хотелось, чтобы он что-нибудь сказал, но уста его оставались сомкнутыми. Взгляд его был отрешенным и равнодушным: словно он считал ее виновной в своем поступке. Из капельницы в его вену поступала кровь. Тонкие, в меру мускулистые руки вытянулись вдоль тела, которое угадывалось под белой простыней. Вошел врач, он быстро проверил наполнители, бросил взгляд на кривую температуры маляра, измерил давление Ладзано.

— Вы родственница? — спросил он Ориан.

Вопрос застал ее врасплох.

— Нет, не совсем. Могу я поговорить с вами минутку?

Они вышли из палаты.

— Я следователь Казанов. По моему постановлению Ладзано оказался в «Санте».

— Понятно, — отозвался врач, сочувственно поглядывая на нее поверх очков в металлической оправе с небольшими линзами.

— Почему его привезли сюда?

— В тюрьме не оказалось крови его группы. А потерял он ее немало. Его обнаружили лишь в десять утра, когда пришли выводить на прогулку. Вены он вскрыл себе на рассвете, может быть, раньше.

Следователь удивилась, не увидев ни одного полицейского у двери палаты. В конце концов, Ладзано был заключенный.

— Он был так ослаблен, что все нужно было делать быстро, — заметил врач.

— Конечно, — согласилась Ориан. — Промедление смерти подобно. По-вашему, когда он поправится?

— Парень крепкий. Внешне, во всяком случае. Сердце его работает как часы, ровно и медленно. Мы продержим его здесь весь уик-энд, включая понедельник. Думаю, во вторник утром вы можете его забрать, но не советую возвращать в камеру. Вам это не доставит неудобств?

— Нет, — покраснев, ответила Ориан. — За ним нет ничего серьезного. Просто я поспешила, а он впал в панику.

— Тогда рекомендую соблюдать осторожность. Никогда не знаешь, что толкает человека на подобные действия. И потом, мне кажется, он слукавил. Если бы он действительно хотел покончить с жизнью, то нанес бы себе рану поглубже. А так можно подумать, что он все рассчитал заранее, чтобы получилось зрелищно, а у него был шанс выкарабкаться.

— Я понимаю, — сказала Ориан, спрятав улыбку. Я могу войти к нему?

— На десять минут, не больше. Он неразговорчив.

Она снова толкнула дверь палаты. Ладзано лежал на боку. Она обогнула кровать, пытаясь поймать его взгляд. Но Ладзано, казалось, дремал.

— Выслушайте меня, — очень тихо сказала она ему. — Мне очень жаль, мне не следовало вас задерживать. Я поступила несправедливо и ужасно сержусь на себя. Как только вы начнете ходить — врач уверяет, что это дело нескольких дней, — вы вернетесь домой свободным человеком.

Ладзано уставился на Ориан. Губы его задвигались, но звук был слишком слаб, и Ориан не разобрала, что он сказал. Она придвинула лицо поближе и попросила повторить.

— От вас очень приятно пахнет, — с трудом выговаривая слова, произнес он.

Ориан вздрогнула и поняла, что сегодня он увидел в ней женщину.

29

Дверь Орсони открыла Сюи, младшая сестра Шан. Откинув волосы рукой, она поцеловала его в горло и прижала к себе. Маленькая бирманка, казалось, потеряла самообладание.

— Это ничего, ничего страшного, — ободряюще сказал ей корсиканец. — Дядюшка Октав все устроит. А я и не такого насмотрелся во время войны, как ты знаешь. Там были предатели, и они всегда стреляли нам в спину. Любопытная следователь не сможет помешать нашему счастью!

На лице Сюи показалась улыбка. Она не все разобрача из сказанного Орсони, но поняла, что он спокоен и безмятежен, а это главное.

— Где Шан? — забеспокоился он.

— Принимает ванну. Не может оправиться после вчерашнего.

— Не сомневаюсь. Хотел я прийти вчера вечером, да дела задержали! Сделай-ка мне кофе, Сюи, и подсаживайся ко мне. Подождем сестру.

Малышка не заставила себя ждать. Орсони коротко переговорил два раза по мобильному. Третий разговор длился гораздо дольше.

— Можете не беспокоиться, — повторил он своему собеседнику, — не было ничего уличающего в изъятых документах. Нет ни одной фотографии наших вечеров, ни одной видеокассеты. Мы с вами профессионалы и никогда не оставили бы материалы, которыми нас можно было бы скомпрометировать. Оформительские счета? Если бы она нашла, то уже стерла бы нас в пыль. Дело с АЭС не по силам следственной комиссии, которая уже три месяца как обнаружила существование дискет, и потом, для чего же служат липовые фирмы? Они накладываются друг на друга — и есть от чего сойти с ума, нет? Даже вы иногда… Да, да… Очень хорошо. Позволим ей поиграть. Полностью с вами согласен… — Орсони говорил размеренным тоном, серьезно, почтительно, но с некой долей сарказма. — Рассчитываю вас видеть на нашем будущем вечере поэзии, — закончил он.

Сюи принесла поднос с двумя дымящимися чашками кофе. Орсони, обжигая язык, отпил из своей, с шумом втянув воздух. Именно такой кофе он любил. Затем он скинул туфли и вытянулся во всю длину на шелковом канапе.

— Сюи, девочка, когда закончишь пить кофе, помассируй мне спину, плечи и шею.

Девушка расстегнула рубашку Орсони и, следуя ее повелительному жесту, Орсони перевернулся на живот. Нежные и опытные руки пробежали по позвоночнику, потом обработали лопатки и спустились к пояснице. Два последних дня были трудным испытанием для корсиканского «крестного отца». Ему пришлось неоднократно летать на роскошную голливудскую виллу Бонифация, где он принимал участие в заседаниях двух габонских эмиссаров, представителя бирманской хунты и важной шишки из «Франс-Атом». Сценарий, задуманный Орсони, не был сложным, как это пытались представить. Для двух АЭС общей мощностью в триста тысяч мегаватт рангунскими властями была расчищена охранная зона, Французская промышленность была крайне заинтересована перспективой контракта. Но изоляция Бирмы за попытку попрания прав человека оказалась двойной; ее валютный резерв не позволял превысить суммы вложений. К тому же финансовые институты больших демократических стран не были готовы дать заем для использования атома в мирных целях: специалисты считали, что подобное использование может стать ударной силой новой ядерной державы. Вот почему Орсони, пользуясь негласной поддержкой политических партий, ввел в схему принцип треугольника: каждая вершина геометрической фигуры была названа именем страны. Вершина «А» — Бирма; «В» — Габон; «С» — Франция. Вначале для развлечения он поставил вместо Франции имя: Артюр. Но потом разорвал набросок — это было опасно. Орсони еще со времен своих сделок во время войн в Азии и Африке и в период деколонизации Черного континента знал, что успех приходит к тем, кто умеет держать язык за зубами и делиться секретами только со своей совестью. Орсони надеялся, что судья Казанов и журналист Эдгар Пенсон будут теряться в догадках перед простым арифметическим правилом. Франция поставляет АЭС Бирме, которая не в состоянии их оплачивать. Вместо Бирмы за все платит Габон. Франция взамен участвует в стабилизации политической власти в Габоне.

Немаловажный вопрос: в чьи карманы потекут миллиарды, вложенные через Либревиль в Рангун? Ответ довольно хитроумный; если «Франс-Атом» найдет, чем платить, то часть суммы упадет в черную дыру. А из черных дыр рождались виллы с позолоченными бассейнами, дорогие подарки женщинам, содержание своры друзей, наемных убийц; в высшей степени ценной была связь с амбициозными политиками независимо от того, интересует ли их поэзия, или высшая власть, либо то и другое одновременно.

Орсони считал, что шел путем Шарля де Голля и его соратников, которые делили бывшие колонии, не задумываясь об их границах, во имя их свободы. После поражения жискардизма и прихода к власти социалистов в 1981 году, Орсони и подобные ему вспомнили, что их сердца находятся слева. Различные попытки сотрудничества привели к «корсикации игры», как любил шутить месье Орсони. Начиная с этого времени он растянул сети во всех водах, продолжая вылавливать крупную рыбу — любителей денег и власти. Он отметил про себя, что такой живности у левых было в изобилии, и сознание этого радовало его. Чередование политической власти и мирное сосуществование с верхушкой государства открыли ему новые рынки. И он умел этим пользоваться, рискуя даже увлечься поэзией.

Когда появилась Шан, Сюи перешла к другому роду ласк, способных успокоить этого большого младенца. Обнаженный Октав, с густо поросшими черными волосами грудью и подмышками, возлежал на канапе, а молодая бирманка тихо, волнообразно покачивалась на нем, издавая приглушенные стоны удовольствия. Шан улыбнулась, подошла к ним и, расстегнув молнию на юбке, крыльями распахнула ее полы. Нижнего белья на ней не было. Она уселась на массивное тело Орсони лицом к Сюи, подставив свои нижние губы губам корсиканского гиганта. Этому трюку трио обучилось еще в те времена, когда «дядюшка Орсони» колесил по Бирме за счет нефтяной компании. Еще один способ треугольника. Мужчина испытывал всякий раз обновленное наслаждение, когда доводил до оргазма сразу обеих: одну ртом, другую членом. Позже все вместе приняли душ, и Октав Орсони стал обсуждать неблаговидные действия следователя Казанов. Он заставил Шан повторить вопросы, которые та задавала, и свои ответы. Покачал головой. Он хорошо знал, что все изъятое следователем не давало повода к расследованию. Кто бы мог заподозрить, что фирма «Жозетта» (имя его матери) разбросала свои счета по всему свету и на них поступали все комиссионные, полученные Орсони за разные услуги? След этих денег найти было трудно, точнее, невозможно, потому что «Жозетта» представляла собой гигантскую стиральную машину, из которой денежки выходили абсолютно чистенькими.

Переодевшись, надушившись и причесавшись, Орсони закрылся в своем кабинете. Он пробыл там довольно долго: обдумывал тактику, которой следовало придерживаться. Он был доволен игрой в кошки-мышки со следователем. Ему нравилось, что она ударилась носом о декорацию, не сумев добраться до сути дела.

«Нет у нее шансов», — вполголоса сказал он, словно сам себя убеждая. Затем тщательно осмотрел свой кабинет, проверил содержимое ящиков бюро. Все было изъято, но это совсем не волновало его. Он чувствовал, что несколько дней полиция интересовалась домом номер 96 на улице Помп. Иногда вечером Шан замечала из окна некоего молодого человека на мотороллере, разыгрывающего роль влюбленного, коченеющего в ожидании своей подружки. И частенько она видела, как он приезжал и уезжал один. Шан решила, что его интересовала именно она, в крайнем случае — приходящие и выходящие из дома. «Может быть, он надеется встретить тебя, заговорить, пофлиртовать», — заметил Орсони. «Пофлиртовать?» — не поняла Сюи. «Как ты и я», — пошутил Орсони.

При первом же подозрении он перевез все компрометирующие документы в свой загородный дом, в часе езды от Парижа. Так что с прошлой недели обыски были ему не страшны. Он хорошо разбирался в юриспруденции и знал, что все изъятые документы не являются уликами. Забранные счета не представляли никакой ценности и могли лишь запутать следствие. Тревога охватила его, как топько он вошел в видеозал. Пустяк, конечно, но проверить надо. Не проверить — глупо. На одной пленке были записаны подробные показания о деятельности Орсони и его подручных в Габоне и Бирме. Назывались имена. На ней Леклерк детально рассказывал о документах, которыми располагал, и о действиях, которые следует предпринять его близким в случае, если с ним что-либо произойдет. Случайно обнаружив эту пленку, один из людей Орсони предупредил Париж. Последовали события: убийство Леклерка и его жены, похищение документов.

Спрятав остальные документы, Орсони оставил эту кассету в видеозале, среди пачек с порнографическими фильмами. Он успокоился, увидев, что к полке, где лежали кассеты с фильмами категории «X», не прикасались. Пленка лежала в футляре, на котором значилось: «Сделай мне все» — обычное название для стандартных порно: ни насилия, ни чувств, а обыкновенный секс с начала до конца, пошлый, без особой фантазии. Орсони взял стопку кассет «X» и положил ее на столешницу бюро. Он нарочно оставил часть признания среди таких фильмов, где меньше всего будут искать. На это у него были свои причины. Ориан Казанов питала отвращение к оскорбляющим нравственность видеокассетам. Полицейским приказали посмотреть, не затерялся ли там листок бумаги, а потом все уложить на место, чтобы не засорять комнаты бригады этими нечистотами половой распущенности.

Неожиданно Орсони встрепенулся: не хватало одной кассеты. Напрасно он перебирал их одну за другой: «Сделай мне все» исчезла. Он вернулся в видеосалон, зажег все светильники, перевернул канапе, с металлическим лязгом превратившееся в кровать, лучом фонарика обшарил темные углы. Ничего. Впервые за все время Орсони почувствовал, что есть нечто сильнее его. Он кликнул Шан и Сюи, сразу прибежавших на зов.

Видя досаду на его лице и обманутые видом кучки кассет, рассыпанных вокруг него, они предложили новые ласки. Но он сначала заворчал, потом, перестав сдерживать себя, выразился яснее и громче;

— В этой коробке была кассета фильма «Сделай мне все». Вспомни, Сюи, мы смотрели ее с тобой однажды вечером. Но потом я достал ее из видиосистемы, чтобы вставить на ее место другую, И я ее не нахожу.

Девушки, переглянувшись, прыснули.

— Чего смеетесь? Это совсем не смешно!

— Дело в том, что мы унесли ее в свою комнату, чтобы время от времени прокручивать на видеомагнитофоне. Там много поучительного, тебе не кажется?

Говорила Шан, Сюи кивала головой.

— Чертовы девки, чхал я на этот фильм! Я имею в виду сам футляр с наклейкой. Вы понимаете. Самого фильма в нем нет.

— Но почему ты ищешь футляр, раз фильм наверняка в нашем видеомагнитофоне? Сейчас пойду посмотрю.

— Ни черта ты не понимаешь! — взорвался «дядюшка Октав», с которого мигом слетело обличье нежного большого младенца. — Я же сказал тебе, что не фильм меня интересует, а кассета, которая была вложена в футляр!

Шан внимательно слушала и постепенно поняла, что произошло нечто серьезное.

— Думаю, кассету взял полицейский. Когда я готовила кофе на кухне по приказу мадам следователя, два типа толкались около меня. Пришел третий, и он смеялся: «Взгляните, что я нашел». Это была та самая коробка. А я что-то не припоминаю, чтобы ты поменял кассеты. Его товарищи подсмеялись над ним, назвав распутником, но он не обращал внимания. Ему понравилось название «Сделай мне все». Он решил присвоить кассету, и я не могла ему помешать. Когда следователь увидела эту штуку, она приказала все сложить в одно место. Потом я видела, как они укладывали коробки с документами.

— Ты уверена?

— Конечно, я помню картинку на футляре.

Орсони был ошеломлен. «Только бы Артюр не узнал», — с отчаянием думал он, стараясь сохранять хладнокровие. В прошлом корсиканец не допускал оплошностей. Он все рассчитывал до мелочей: и свои удары, и ответы противников. Обыска он ждал и относился к нему как к забавной игре. Но он не учел, что имел дело с упрямым, упорным, настойчивым следователем. Оставалось узнать, нашла ли она среди груды бесполезного хлама драгоценную запись. Вопрос требовал немедленного разрешения. Нужно было действовать быстро, и одному. И речи быть не могло, чтобы устроить переполох. Привлечь стоило лишь одного человека, находящегося сейчас в известном месте. Было утро субботы, и советник Маршан скучал в кругу семьи на берегах Гаронны. Орсони велел Лукасу доставить ему Маршана.

30

В то субботнее утро следователь Казанов и не подозревала, что в коробках, наваленных в каморке на верхнем этаже «Финансовой галереи», находится разгадка, стоившая жизни двум людям. Она быстро договорилась о встрече с Клодом — визажистом и дамским парикмахером. Ей достаточно было упомянуть, что она рекомендована молодой продавщицей парфюмерного магазина «Афродита», тотчас приветливый мужской голос назначил ей время 9.30, уточнив, что процедура предстоит длительная. «Сеанс займет добрых три часа», — непоколебимо заявил он. Может быть, продавщица говорила с ним? Неужели ее волосы так запущены? Хозяин салона — именно он говорил с ней по телефону — дал ей тоскливо-исчерпывающий ответ, хотя она ничего не спрашивала. «Первая встреча для меня — самое основное. Мне необходимо понаблюдать за вами, послушать вас, прежде чем приступить к делу, даже если вы не очень-то разговорчивы. Умеющий слушать молчание черпает из него многое». В конце концов Ориан согласилась, и, толкнув стеклянную дверь на бульваре Капуцинов, мгновенно уловила в себе нетерпение, преддверие настоящей метаморфозы.

Клод был высоким, совершенно лысым; глаза его постоянно двигались, а взгляд, казалось, впивался в лицо. Стены салона были украшены довольно скромно — картинами с изображением старинных причесок. Но Клод постарался не добавлять к ним собственные успехи, несмотря на многочисленные победы в конкурсах парикмахеров всей Европы. Главный его успех, как любил он говорить, виден в глазах женщины, когда она смотрит на себя в зеркало после того, как он заканчивает делать прическу. Такая победа вырывается не потом и кровью, а лишь мягкостью и убеждением. Клод был уверен, что каждая женщина красивее, чем она сама о себе думает.

Он заставил Ориан ходить, стоять, покрутиться на месте. Прислонившись к притолоке, он размышлял.

— У вас испуганный вид! — сказала Ориан.

Он громко расхохотался.

— Дело в том, что вы меня не знаете. Когда я испуган, я так широко не раскрываю глаза! Я делаю это для того, чтобы изучить соответствие между вашими волосами и ростом. Подойдите. Да, разветвлений маловато, о цвете можно сказать только приблизительно (Ориан сконфуженно улыбнулась), пряди свалялись, волос сухой и ломкий. Нехватка витаминов. Но это ничего, есть над чем работать, — подытожил он, приободряя свою клиентку.

Он доверил Ориан молодой косметичке, и та усадила ее в широкое кресло с наклонной спинкой. Ориан почувствовала, как на волосы полилась нежная струйка теплой воды, затем руки косметички стали медленно, круговыми движениями массировать голову от макушки к вискам. Потом пришла очередь шампуня и осторожного ополаскивания.

— А сейчас, — сказала девушка, — перейдем к десерту. Если вам нужен рецепт, я напишу его, когда будете уходить. Надо выжать два банана и два киви, добавить лимонный сок, каплю миндального масла и три чайных ложечки размельченной крапивы. Забыла — еще несколько капель иланг-иланга. Когда смесь отстоится, вы можете смазывать каждую прядку, долго массируя ее, чтобы мазь дошла до корней.

— А пахнет хорошо! — изумилась Ориан.

— Аромат отменный, но не советую пробовать на вкус из-за крапивы. Если у вас есть дети, не оставляйте это на кухонном столе.

Ориан пропустила замечание мимо ушей. Как правило, подобные слова лишь усиливали ее отчаяние. Но пока что она наслаждалась чудесными мгновениями: ею занимались. Впечатление было такое, будто она вернулась издалека, из какой-то унылой страны.

— Расслабьтесь, — посоветовала косметичка. — И закройте глаза, А я включу музыку. Что вы предпочитаете — Брамса или Шопена? Есть Бах, Гендель и Люлли.

«„Любите ли вы Брамса?“ Кто же задавал подобный вопрос в том фильме? Ив Монтан или Ингрид Бергман?»

Ориан отдала предпочтение Баху в исполнении итальянского оркестра под управлением Глена Гоулда. Пальцы косметички вновь забегали по ее волосам. Она чувствовала, как по прядям скользит крем.

Час прошел незаметно. Ориан ощущала себя свежей, легкой, Ею вновь овладело то ощущение, с которым она прыгнула с парашютом в иную вселенную. Только вместо рева двигателей здесь звучала всепроникающая музыка.

— Теперь займемся личиком, — объявила косметичка. — Вот увидите, вы выйдете отсюда обновленной, с чистой кожей, с блестящими волосами и красивой прической. Этим Клод и знаменит. Он не парикмахер — он настоящий доктор.

Ориан улыбнулась:

— Именно это мне и надо.

— А пока сделаем небольшой массаж.

Ориан почувствовала, как нежные пальцы косметички массируют лицо. Прикосновения были уверенными и восхитительными. Она наложила в разных местах отслаивающие кожу средства, затем, не очень нажимая, втирала их подушечками пальцев, чтобы открыть поры и вернуть лицу тот природный цвет, который затушевала пыль бесчисленных досье.

— Красота возникла вместе с желанием пользоваться ею, — пробормотала девушка. — Я не имею в виду красоту топ-моделей, существующую лишь на глянцевой холодной бумаге. Я говорю о нас с вами. И вполне очевидно, что неплохо иногда почистить мордашку. Это полезно, не так ли?

— Конечно, — подтвердила Ориан, — если только заниматься этим регулярно.

Клод дал точные инструкции своему персоналу — никогда не интересоваться профессией клиенток, их личной жизнью, вкусами. Он хотел, чтобы женщины, приходящие в его салон, освобождались от всего. Так что Ориан миновал извечный неприятный вопрос о ее профессии. Она даже отвлеклась, заведя разговор о женской коже, косметике, лосьонах для волос, кремах против морщин. К счастью, ее косметичка умело отвечала на все вопросы и не скупилась на слова.

— Ну вот, теперь пыли в вас нет, — объявила девушка, показав два почти черных тампона.

Ориан посмотрела в увеличивающее зеркало. Лицо ее, немного покрасневшее от протирок, показалось ей изменившимся, приглаженным. Впечатление такое, будто жизнь впервые за многие годы приласкала ее. Косметичка подала ей большой стакан воды комнатной температуры:

— Это для промывания внутренностей, чтобы восстановить равновесие. Ну а сейчас я отдам вас в руки Клода. Вам везет. Я увижу вас после стрижки и, если у вас будет время, покажу, как ослабить прилив крови к ногам. Знаю, здесь прежде всего занимаются головой, но вы увидите, что между большими пальцами ног и мозгом существует короткое замыкание…

Ориан взглянула на свои часики. Подумать только, в «Финансовой галерее» важна даже четверть часа. Нагрузка так велика, что Ориан порой приходилось четко ограничивать себя: пять минут — на составление указаний для рассыльного, пять минут — на разговор по телефону, пять минут — на проверку показаний. Утром она приходила с заранее составленным списком и по мере выполнения намеченного вычеркивала пункты красным карандашом. В салоне она провела уже больше двух часов и понимала, что не хочет уходить. Каштановые волосы, спадавшие на плечи, показались ей вдруг жесткими по сравнению с новым лицом, отражавшимся в зеркале. Такой разрыв не ускользнул от Клода, который подхватил несколько прядей и быстро стал орудовать ножницами.

К ее ногам падала ее печаль, безжизненные пряди, преждевременно старящие ее. И Клод мог видеть в глазах Ориан восхитительный блеск женщины, благодарной ему за то, что находит себя красивой.

Парикмахер не был бахвалом. Если он говорил о ком-то из знаменитостей, кто стригся у него (приходили к нему многие), то рассказывал лишь безобидные анекдоты. Заметив, что волосы Ориан падают на ее голые лодыжки и щекочут их, Клод заговорил о Катрин Денёв.

— Я помню, как ее русые локоны падали на черные плитки пола. Они были похожи на золотые нити. Я аккуратно подмел их и хотел выбросить, но она попросила не делать этого. Я собрал волосы в пакет. Она хотела посмотреть, как ее волосы будут гореть в камине ее загородного дома. Я часто думаю об этом необычном огне: было ли пламя таким же светлым и сильным, как талант актрисы?

— Можете быть спокойны, — сказала Ориан, — мои мерзопакостные патлы наверняка закоптят трубу!

— А что вы знаете? Во-первых, ваши волосы не мерзкие и не патлы. Они просто неухоженные. Когда вы увидите свою стрижку, вы будете другого мнения о них.

Он болтал просто так, спокойно, будто объяснял хорошему ученику, что его посредственные результаты происходят оттого, что он не знает своего таланта. Именно так восприняла Ориан этот скрытый упрек. Он подготовил ее к траурному для каждой женщины моменту — прощанию с длинными волосами. Зато позже наступает радость — от осознания своего нового облика и освобождения от прошлого. Клод знал по опыту, что женщины, желающие изменить прическу, обычно стоят на пороге потрясений в личной или профессиональной жизни.

Он снял с ее плеч махровое полотенце. Наконец-то Ориан могла себя рассмотреть. Ее охватила радость.

Она вышла бодрым шагом. Погода стояла прекрасная. Прием в Валь-де-Грас начинался после обеда. Она некоторое время шла без цели, ловя свой силуэт в витринах магазинов. Она думала, много ли денег лежит на ее банковском счете, — ею овладело неукротимое желание поменять свой гардероб. Ориан осведомилась у ближайшего банкомата о своем счете. Он оказался отрицательным.

31

Когда большое черное облако дыма поднялось в небо над столицей, многие парижане решили: «Надо же, опять „Лионский кредит“ горит!» Все еще помнили пожар 5 мая 1996 года: пламя за несколько минут уничтожило классическое здание главного народного банка. Квартал был перекрыт, прилегающие улицы очищены. На глазах высунувшихся из окон зевак пожарные вели борьбу с огнем. Припоминался, кстати, и другой пожар: в магазинах «Прэнтан» в начале 20-х годов; свидетелем его был один генерал, некий генерал Нивер, утверждавший, что первым увидел пламя, высота которого превышала десятиэтажный дом. Молва почему-то приписывала спасение этих магазинов вышеназванному генералу…

Но в этот раз черный дым поднимался с нечетной стороны домов.

Оповещенные соседями пожарные нашли, что очаг возгорания находился на последнем этаже здания, стоявшего в глубине улицы; горел верх «Финансовой галереи». Спасательные работы начались незамедлительно. Три пожарные машины примчались через десять минут после тревожного телефонного звонка. Они смогли без затруднений подъехать к зданию и направить струю воды к небольшому окну, из которого валил дым, вырываясь толчками.

— Что там может гореть? — спросил майор Жибер, руководивший работами.

Прибежал вахтер, который раньше ничего, конечно, не заметил.

— Есть кто-нибудь наверху? — спросил майор.

— Никого, — задыхаясь, ответил вахтер. — В субботу офис закрыт. Следователь Казанов поднимается иногда взять какую-нибудь папку, но этим утром я ее не видел.

— Вы никого не заметили?

Вахтер подумал.

— Часов в десять приходил советник Маршан. Он сказал, что забыл в кабинете какие-то бумаги. Спустился он примерно через полчаса. Далее, могу заверить вас, здание пустовало. Только я и пес Кадор.

Вахтер указал на красивого волкодава, прижимавшегося к своему хозяину и поскуливавшему.

— Прошу прощения, — извинился его хозяин, — Это все ваша форма: он не привык к ней.

Задрав голову к пылающему этажу, майор пытался понять причину возгорания.

— А что там, на последнем этаже?

Вахтер, явно смущенный, поскреб затылок.

— Знаете ли, хоть здание и отстроено, но нельзя сказать, чтобы у следователей был особый комфорт и достаточно места для работы. Пришлось убрать все лишнее в подсобку на шестом — там старые компьютеры, ненужные бумаги, негодная мебель и всякий хлам.

— Понятно, — вздохнул майор. — Полагаю, что в комнату не проведено электричество и она освещается только солнцем.

— Совершенно верно. — восхищенно воскликнул вахтер. — Как вы догадались?

— Приходилось встречаться. Когда солнечный луч бьет в это стекло, получается эффект лупы. Так что нельзя оставлять там ни старых компьютеров, ни бумажного хлама. Солнечный зайчик на этом мусоре — и костер заполыхал.

Вахтер покачал головой, потом отошел. С фасада струилась вода, подаваемая наверх. За предохранительной лентой, протянутой до книжного магазина дель Дука, столпились ротозеи. На месте события были установлены телекамеры, шныряли репортеры радио с микрофонами.

— Ответов не будет, — бросил майор Жибер представителю прессы, настойчиво пытавшемуся расспросить его. — Нет никаких гипотез и о поджоге. Пока нам ничего не известно. «Финансовая галерея» — не «Лионский кредит», здесь нет банковских сейфов, к тому же я сомневаюсь, что секретные материалы хранятся в подсобке.

— Ладно, — согласился представитель прессы. — Я подожду. — Он посмотрел на часы. — Это еще может попасть в дневные новости на «Франс-2». Редактор там что надо.

Майор Жибер раздраженно взглянул на него. Журналист отстал. Странный запах разносился по кварталу. Запах гари. Но не только.

— Пахнет горящей пластмассой. Запах ядовитый, — сказал репортер одному из пожарных; они уже поднялись по лестнице до антресолей между пятым и шестым этажами. — Все проверено. В здании пусто. Надеюсь, никто не живет на последнем этаже.

Раздался сильный хлопок. Пламя, до этого выбивавшееся через узкое окно, неожиданно пронзило крышу. К грохоту взрыва примешались изумленные вопли зевак.

— Освободить зону! — заорал майор Жибер. — Никого не должно быть, и журналистов тоже. Приказываю затянуть каски.

Поднялся ветер. Он весело играл с дымом, прижимая его к земле и ухудшая видимость. Майор в поисках другого подхода к зданию послал людей обследовать улицы Хелдер и Тетбу. Вернулись они раздосадованные — с той стороны подступа не было. Майор приказал принести кислородные баллоны. За несколько минут восемь пожарных превратились в аквалангистов с масками на лицах и респираторными баллонами на спинах. Размотали шланги?

— Дайте сигнал, когда доберетесь до точки, — мы увеличим напор воды. Желаю удачи, парни! — крикнул майор.

Люди исчезли в подъезде, за ними потянулись гигантские нити Ариадны из брезента и резины. Слышались сильные потрескивания огня, который начал пожирать нижние этажи. С шумом лопались стекла.

— Полы шестого и потолки пятого этажа охвачены огнем, — сообщил по переговорному устройству один из пожарных, поднявшихся повыше.

— Вызову вертолет, — решил майор. — Будем поливать сверху. А пока увеличьте напор в шлангах! — крикнул он оставшимся около автоцистерны.

Принятых мер оказалось недостаточно. Здание продолжало гореть сверху.

— Да… — вздохнул майор Жибер. — Огонь бушует между перекрытиями. Что уж говорить о старом паркете…

Через несколько минут четыре «пумы», наполненные водой летали вокруг «Финансовой галереи», кружились над ней, как гигантские шмели. Майор вступил по радио в переговоры с начальником отряда:

— Передайте своим акробатам, чтобы соблюдали осторожность. Мне не нужны потери. Убивать себя из-за каких-то старых компьютеров и бумажного хлама — идиотизм! Сбросьте воду за двадцать секунд и отправляйтесь на базу. Освободите путь для нас.

— Лады, — сквозь треск радиоволн донесся голос. Вертолеты пошли на заход, оставляя за собой свободное пространство, чтобы потом улететь цепочкой.

Появился следователь Гайяр. Прислушался к разговору инспекторов и майора.

— Вы уверены, что там никого не было? — тревожно спросил Гайяр. — Кто-нибудь заходил в кабинет следователя Казанов? Она часто работает по выходным.

— Не волнуйтесь, — спокойно ответил майор, — все проверили. Ваш этаж пуст. И вахтер подтвердил. Какой-то следователь приходил утром, но быстро ушел.

Выражение изумления появилось на лице следователя Гайяра.

— Какой-то следователь… Вы хотите сказать… советник Маршан?

— Может быть. Нужно спросить вахтера. Прошу вас, отойдите подальше… Головешки падают.

Следователь пристально смотрел на вершину строения, фасад которого чернел на глазах, а в это время летучий отряд заканчивал сброс воды. Вода, лившаяся сверху, брызгами падала на проезжую часть. Гайяр нехотя отошел. Он уже звонил Ориан, но пришлось общаться с автоответчиком — он оставил ей послание. Она должна была услышать информацию по радио, Ориан постоянно слушала «Франс-инфо». Гайяр удивился, не увидев ее рядом с пожарными. Он подумал: значит, она поднялась в свой кабинет раньше и ее застигло пламя! Несмотря на заверения, что огонь еще не добрался до четвертого этажа, следователь Гайяр волновался.

Через долгих три часа огонь начал затухать. Каждые полчаса пожарные, работающие наверху, сменяли друг друга. Они спускались и ложились на носилки, разложенные вдоль тротуара: лица их были грязны, легкие обожжены, дышали они с трудом, не открывая глаз.

— Пластмасса горит, — проговорил один из пожарных, лежа на спасительном ложе. — Компьютеры, провода, видеокассеты. Без маски не приблизишься. Думаю, один из парней наглотался ядовитого дыма. Двое помогают ему спуститься по лестнице. Нужна «скорая».

Майор Жибер сделал знак санитарам подойти. Следовало срочно увезти пожарных, получивших ожоги, надышавшихся ядовитой смесью.

— Что там было наверху? — спросил Жибер у следователя Гайяра, который сидел на подножке автоцистерны.

— Трудно сказать. Несколько месяцев назад я добился замены всей информационной системы. Но кое-кто решил на всякий случай засунуть старье в подсобку.

— Там нет электричества. Короткого замыкания не могло быть.

Гайяр опустил голову.

— Непонятно.

Он поостерегся поделиться с майором своими сомнениями об истинном назначении сложенных там предметов и документов. Он знал, что Ориан Казанов несколькими днями раньше произвела обыск в квартире XVI округа. Советник Маршан увидел в этом предательство. Он не раз предупреждал своего патрона, что некоторые дела не двигаются, а следователь Казанов занимается не своими непосредственными обязанностями. Гайяр оставался невозмутим. Однако его глубоко опечалило, что Ориан не доверяла ему. Может быть, она попала в неприятную историю? Или боялась его, или не ждала от него никакой помощи?

Офицер полиции подошел к майору пожарных.

— И не думайте подниматься, — ответил на его просьбу Жибер. — Только когда все потушим.

— Это нормально. Но я должен вызвать специалистов из центральной лаборатории префектуры. Таково правило. Судом специально назначены люди, сведущие в поджогах, в неосторожном обращении с огнем, в стихийных бедствиях, шантажах или угрозах. А это значит, что мы должны будем допросить ваших людей: не заметили ли они какой-нибудь подозрительной детали?

Пожарный развел руками; на лице его проявилось выражение страшной деловитости.

— Послушайте, парни. Сейчас одни борются с огнем, другие надышались отравы, третьи в больнице. И чтобы найти какую-нибудь деталь в этой расплавленной массе, нужно по меньшей мере несколько дней.

— Ладно. А вы как думаете? — повернулся полицейский к Гайяру.

— Могу только сказать, что не слышал ни о шантаже, ни об угрозах. Ни один из моих сотрудников не сообщал мне чего-либо подобного.

Он думал об Ориан, ее отсутствие с каждой минутой беспокоило его все сильнее. Когда она появилась, было почти семь вечера. Пожарные уже сматывали свои шланги. Майор Жибер с помощниками уехал. Оставался только Гайяр, убежденный, что Ориан попытается подняться на шестой этаж. Увидев ее улыбающейся и нарядной, он понял, что заблуждался, посчитав, что она погибла в огне. Если она и была жертвой, то огня совсем другого рода. Они устроились на террасе кафе «Грамон». Гайяр нерешительно раздумывал, сказать ли ей то, что Маршан сообщил ему под большим секретом.

— Где вы были? — начал он вдруг, опасаясь услышать нескромный ответ.

— В больнице, — ответила она.

Улыбка сошла с ее лица, уступив место выражению, которое появилось, когда она увидела пострадавшую «Галерею».

— Я зашла повидаться с одним… одним другом. Серьезный случай… Мы не слышали радио. И лишь выйдя от него, я узнала… Кто же мог это сделать?

— Кто? Вы и в самом деле считаете, что это поджог? Огонь занялся в чуланах и подсобке. Кому это могло понадобиться? Сердце нашей сети — компьютеры, картотека и текущие досье на четвертом, не так ли?

Он протянул Ориан руку помощи, но, к его большому огорчению, она не приняла ее. Старый следователь не мог отвести от нее глаз, очарованный этим новым лицом. Можно было подумать, что перед ним не Ориан, а ее сестра-близнец, прибывшая с далеких островов. Он похвалил ее новую прическу. Она поблагодарила, потом погрузилась в молчание.

— Завтра утром подсчитаем ущерб, — добавил Гайяр, чтобы что-нибудь сказать.

Что за роковое стечение обстоятельств? Солнечный зайчик, как предположил майор Жибер? А может быть, Орсони уничтожил то, что она взяла у него? Ориан еще будет думать над этим. Пока же ей совсем не хотелось разделять печаль доброго Гайяра. Ей хотелось встряхнуть его, сказать, что жизнь — это не только «Финансовая галерея», что можно быть счастливым и без этих противных досье, говорящих о коррупции. Ориан витала в облаках. Ведь не произошло ничего страшного в это послеполуденное время, когда пылало здание на Итальянской улице. Ей удалось поместить Ладзано в отдельную палату. Сил у него прибавилось, но говорил он еще очень мало, лишь смотрел на нее. Он улыбнулся ей, прежде чем впасть в забытье; Ориан еще долго оставалась около него. В полусне он почувствовал ее запах, взял было руку, но она быстро отдернула ее, как только он открыл глаза.

На прощание они сказали друг другу «до завтра», и эти простые слова весело прыгали в голове Ориан. Это уже кое-что. «Жизнь продолжается, и мы увидимся».

«Я стала романтичной», — укорила себя Ориан, покидая Валь-де-Грас. Опыт прошлой любви нашептывая ей: цена слишком высока.

Гайяр, должно быть, посчитал ее легкомысленной и беззаботной. Момент был выбран весьма неудачно: горел дом, а Ориан вся искрилась радостью — от золотистых локонов до атласной кожи.

Вечером, видя изображение пожара по телевизору, Ориан в полной мере оценила важность этого события. Комментаторы сопоставляли это дело с пожаром в «Лионском кредите», в результате которого были уничтожены архивы с компрометирующими деятельность банка документами. Ведущий программы ставил вопросы: кому выгодно обратить в дым некоторые документы, сложенные на последнем этаже «Финансовой галереи»? Что интересного могло там быть?

Ориан задумалась над вопросом. Но ответа не получила. Естественно, вся «добыча», полученная в кабинете Орсони и его видеосалоне, сгорела. Она вкратце припомнила содержание: счета, видеокассеты, письмо одного африканского президента, из которого следует, что Орсони помог ему приобрести роскошную квартиру… На первый взгляд незачем было устраивать пожар. Возможно, в коробках содержалась ценная информация, которую она не успела обнаружить. Она спрашивала себя о стратегии, которой нужно придерживаться. Должна ли она сделать заявление в прессе? Рассказать о документах, временно сложенных на последнем этаже? Блефовать, утверждая, что убрала их оттуда накануне, надеясь устроить западню преступникам? Или же притушить чувство опасности Орсони, минимизируя ущерб от пожара, и сообщить, что сгоревшее не представляло интереса. Она склонялась к такому решению, оправдывая тем самым факт, что содержимое коробок только засорило бы архивы.

Ориан глубоко задумалась, перебирая варианты, когда вдруг зазвонил телефон. Это был Пенсон.

— Есть новости? — с ходу спросил он, даже не поздоровавшись.

— Да, я поменяла прическу, — ответила Ориан, с любопытством ожидая его реакции.

Но журналист был не настроен любезничать. Он вновь стал знаменитым сыщиком, его репутация была под угрозой: именно ему предстояло дать всему определение, быть светочем прессы, тем, кто узнает раньше других и знает лучше других.

— Я очень рад за вас, — произнес он спокойно, но не скрывая раздражения. — Я хотел бы поговорить о…

— Я знаю, знаю, — оборвала его Ориан. — Извините меня. Я думаю… мне кажется, что я влюблена… А как раз сегодня — этот пожар… Я совсем поглупела… но все-таки скажу вам, что думаю… Так вот…

Больше она ничего не сказала. Эдгар Пенсон повесил трубку.

32

Советник Маршан не показывался весь день. Он лишь позвонил Гайяру, чтобы узнать, нет ли информации о причине пожара.

— А вы знали, что Ориан заходила к себе? — спросил старший следователь, удрученный, так как не знал, кому верить.

— Абсолютно не в курсе, — ответил Маршан. — Поверьте, мне очень жаль, я искренне сочувствую вам. Нас и так не много. Труднее станет кооперироваться с европейскими следователями. Если уж не удается слаженная работа на одном этаже…

— Я знаю, что вы думаете, — ответил Гайяр. — Я поговорю с мадам Казанов. У меня впечатление, что она сейчас витает в облаках…

Маршан ничего не ответил, посчитав ненужным развивать свое преимущество.

— Вахтер сказал, что вы приходили в «Галерею» сегодня утром.

Советник ждал этого вопроса и ответил без малейшего колебания:

— Я хотел ускорить дело по водопроводной компании. Довольно трудный случай. Между нами, двух человек недостаточно, чтобы распутать клубок. Я хотел начать с этой недели, но предпочел прийти в день, когда не отвлекают телефоны. Но больше часа я не выдержал. Погода была такая чудесная, что я сказал себе, а катись она, эта вода, куда подальше. А точнее, все эти страницы, наполненные водой, по ассоциации идей вызвали у меня жажду. Пришлось пройтись по Люксембургу и купить бутылку минералки.

— Можно сказать, поток ассоциаций, — отметил Гайяр.

— В нашей профессии это бывает полезно!

Гайяр спросил еще, не показалось ли Маршану что-либо необычным. Потом он успокоил своего сотрудника и дал отбой. Маршан был в превосходном настроении. Лукас назначил ему свидание у Томи, в их традиционном кафе квартала Марэ. Неприятные воспоминания, связанные с фотографиями, испарились, и оба мужчины возобновили свои любовные отношения, как будто ничего и не было. Они выпили несколько кружек пива, хотя Маршан не любил и не умел пить. Лукас шепнул ему на ухо: «Ужасное, должно быть, зрелище, осталось после пожара, показать не хочешь?» Следователь отказался. Не время тащиться туда. Воды там, должно быть, по колено. Нет, неразумно.

— Да не упрямься, настаивал Лукас. — Быстренько пробежим, а переночуем у меня. Забыл? У меня — мотоцикл…

Подумав о перспективе крепко обнять талию друга, а потом пронести ночь в его постели, Маршан встал.

— Меня настораживает то, что там полно шпиков, — произнес он.

— Видно будет. Давай, поехали.

Мотоцикл поднимался по улице Риволи. Маршан, уцепившийся за куртку своего друга, испытывал ту же страсть, что и в первый раз. Русые волосы Лукаса трепал ветер. Наконец они подъехали к зданию. В темноте все казалось спокойным. Нижние окна домов были открыты для доступа свежего воздуха. Стоял стойкий запах гари. Успокаивая нервы, вахтер со своей собакой уснул перед экраном телевизора, причем волкодав храпел посильнее своего хозяина.

— А не пролезть ли нам в окно? — предложил Лукас, — Неплохая вышла бы штука!

— Только без шума, — откликнулся Маршан, внезапно возбудившийся при мысли тайком проникнуть на место своей работы.

Они поднимались с этажа на этаж, не включая свет. Но Лукас все предусмотрел: он достал из кармана куртки маленький электрический фонарик. На четвертом этаже они пересекли холл и направились к кабинету Маршана. Советник больше не мог сдерживаться. Повлияла ли исключительная обстановка или темнота, придавшая необычную смелость и освободившая от всех табу? Когда они очутились в кабинете, он обнял молодого человека и стал лихорадочно расстегивать его брюки. Лукас не сопротивлялся, когда Маршан, побросав на пол его одежду, с силой увлек его на паркет.

— Где тут у вас туалет? — спросил Лукас по окончании забав.

— Я покажу.

— Нет, останься, скажи только, где он находится. Через пять минут мы отваливаем. Это был задаток. А я тебе обещаю фантастическую ночь, — закончил он, прищурив глаза.

— Иди в коридор. Первая дверь — это кабинет Казанов, вторая — туалет.

Маршан мечтательно улыбнулся.

Выйдя из кабинета, Лукас полностью преобразился. Это был уже не шалопай, вытирающий следы страсти разошедшегося следователя. Он превратился в опытного и осмотрительного техника, в задачу которого входили установка подслушивающих устройств на телефонах Ориан и соединение их с коротковолновыми радиопередатчиками. Лукас включил фонарик, другой рукой покопался в кармане, достал оттуда полный набор. Агенты полиции часто прибегали к его услугам по установке «жучков» и прочей дряни. А он, конечно, делал все это не бесплатно. Какое-то время к нему частенько обращались рогоносцы, так как в известных кругах Лукаса знали как специалиста по установке подслушивающих устройств у тех, кто сомневался в верности своих жен. Но он никогда не связывался с гомосексуалистами: ему была неприятна мысль, что некоторые ветреные любовники обманывали с ним своих постоянных сожителей. Лишние хлопоты ему были не нужны.

Он обрадовался, когда Орсони приказал ему установить «подслушки» в «Финансовой галерее». Проделать настоящую шпионскую работу — это продвижение по службе, залог будущих серьезных дел. К заданию он отнесся ответственно, хотелось только, чтобы прошло оно без сучка без задоринки. Лукас натянул перчатки электрика и вошел в кабинет следователя. Запах гари здесь не так чувствовался, потому что обе створки окна были открыты настежь. Лучом фонарика он прошелся по телефонному проводу. Тот тянулся по стене и уходил под доски паркета. Достав из пакета несколько микропередатчиков, он осторожно вставил их в телефонную трубку. Так было надежнее. Проверил, нет ли щелчков при снятии трубки. Все было прекрасно, ни малейшего эха. Под столом он установил миниатюрный магнитофон с автоматическим включением. Вроде бы все. На всю работу ушло меньше пяти минут. Он закрыл за собой дверь, нашел туалет, несколько раз спустил воду и вернулся. Маршан ждал его.

— Я истосковался, — пробормотал советник.

— Тогда смываемся, — сказал Лукас.

— Давай попрощаемся заодно с вахтером, у него прелестный пес.

— Нет, вылезем в окно. Так забавнее.

Маршан не стал спорить. Он последовал за своим рыцарем, и они исчезли в ночи. Решительно денек выдался удачный: вот только пожара он не видел.

33

Ладзано открыл один глаз, потом второй. Солнечный луч из окна косо падал на его ноги. Он потянулся, зевнул.

— Какой сегодня день? — спросил он санитарку, принесшую ему завтрак.

— Воскресенье, месье. Приятного аппетита. Вам нужно хорошо питаться. Выглядите вы уже лучше, но еще слабы, не так ли?

— Есть немного, — согласился Ладзано.

Он посмотрел на поднос. Да это настоящий завтрак первоклассного отеля: горячий чай, молоко, тосты и мармелад, сливочное масло, апельсиновый сок и круассаны. Ориан лично следила, чтобы пища была обильной, и даже дала денег санитарке, чтобы та покупала круассаны и апельсиновый сок. Ладзано ел медленно, насвистывая. Радио передавало подробности пожара, случившегося накануне в «Финансовой галерее». У него возникло несколько гипотез. Он предполагал, что Ориан Казанов отличалась решительностью, смелостью и проницательностью. Но не слишком ли резво она взялась за дело? В арсенале Орсони было немало разных трюков, И месье Артюра голыми руками не возьмешь. Да и знала ли Ориан, кто такой Артюр? Проглотив завтрак, он позвонил санитарке, чтобы та убрала поднос.

— Я приведу себя в порядок, потом лягу отдыхать, — объявил он.

Она задвинула занавески, смягчив свет в палате, и вышла.

Ладзано вскочил, прошел к умывальнику, побрился и энергично стал тереть зубной щеткой десны. И вскоре те начали обильно кровоточить. Так всегда было с самого детства: эффектно, безболезненно и без последствий. Еще будучи пансионером в лицее Марселя, он ввел в заблуждение не одного сокурсника, представляясь вампиром и выжимая уголками сжатых губ струйки крови. Этим же способом он воспользовался в Санте, симулируя самоубийство три дня назад. Он яростно тер десны и собирал кровь в свой стаканчик для полоскания, И противно не было, и результат оказался действенным. На рассвете он слегка надрезал запястье — очень осторожно, чтобы не задеть вену. Ну а потом — уже детская игра: вытянулся на простыне и по капельке лил на кисть свой «красный соус», как он называл его своим приятелям в Марселе. Это было еще в ту эпоху, когда мальчишка-шутник приставал к каждому заезжему киношнику, предлагая сыграть в его фильме. Если по сценарию герой должен был умереть, то ему подходила эта роль: он знал, что умрет понарошку. Результат: войдя в камеру, надзиратель закричал, увидев на окровавленной простыне стонущего человека с черной от запекшейся крови кистью.

Раз уж сегодня воскресенье, то и ответ напрашивается сам собой: нечего делать в больнице в воскресный день, тем более что никто не болен, а королевский завтрак влил энергию. Ко всему прочему, погода стояла изумительная. Не очень, конечно, любезно по отношению к Ориан, но у Ладзано были свои планы.

Орсони считал, что Ладзано в Лондоне улаживает страховку «Массилии» в Ллойде. Чтобы не вызывать подозрений, он решил постараться выполнить эту задачу. Ему совсем не хотелось, чтобы кто-то знал, что он попал в руки полиции после внезапного обыска, о котором кричали все газеты, и последовавшего вслед за этим пожара.

Ладзано причесал щеткой волосы. Потом слегка приоткрыл дверь палаты, проверяя, нет ли кого-нибудь в коридоре. Некоторые больные смотрели по телевизору «День Сеньора», включив звук на полную мощность, так как среди них были и старики. Две санитарки занимались своими делами в конце коридора. 'Гак что он без труда вошел в соседнюю палату и стащил одежду какого-то больного. Ладзано пошел в обратную сторону и вскоре очутился в холле Валь-де-Грас. Старшая медсестра удивленно посмотрела на него, потому что посещения разрешались только во второй половине дня. Ладзано спокойно ответил, что заблудился — он искал часовню, чтобы присутствовать на службе. Она смягчилась и показала ему дорогу. Он послушал немного «Отче наш», небрежно перекрестился, затем вышел через дверь на улицу Валь-де-Грас и поднялся к Ла-Клозери-де-Лила, откуда позвонил в аэропорт Руасси. Самолет на Лондон улетал менее чем через два часа. Он заехал домой, а оттуда отправился прямо в аэропорт. Его немного мучила совесть из-за того, что он так легко выскользнул из рук Ориан Казанов. Его взволновали полупризнания молодой женщины, и в глубине души он сознавал, что не остался нечувствительным к шарму следователя и ее усилиям завоевать его доверие. Но думать об этом ему было некогда. Отныне он поведет жесткую игру и сведет счеты. Правосудие здесь ни при чем.

Когда он приехал в аэропорт, электронные часы показывали час дня. Он подошел к окошку, чтобы взять билет. Администратор предупредила, что рейс задерживается на тридцать минут. Ладзано воспользовался задержкой и купил туалетные принадлежности. Этим он как бы избавлялся от запахов тюрьмы и больницы, вновь становясь свободным, здоровым, пышущим здоровьем человеком, каким и был всегда. В газетном киоске он купил «Фигаро». Пачка «Монд» только что поступила, и он подождал несколько минут, пока ее развяжут. В зале ожидания он листал газеты, надеясь найти информацию о пожаре в «Финансовой галерее». Судя по всему, журналисты наткнулись на стену молчания. Даже Эдгар Пенсон проявил необычную для него осторожность. Возможно, у него не было информации, а может быть, он полагал, что говорить об этом еще рано, и оставлял за собой возможность ударить посильнее, как только наберется достаточно материала?

В «Фигаро» поместили одну большую фотографию горящего здания с пожарными, направившими свои стволы на его крышу. Газеты трактовали это событие по-разному.

Объявили посадку. Ладзано купил несколько развлекательных журналов. Из них он узнал о последних неприятностях семейства Гримальди, о невероятной сделке, совершенной консорциумом «Аэробус» в Соединенных Штатах. Французы отказались от «боингов», чтобы обеспечить обновление большей части аэроперевозок Панамы. Виновником этого блестящего успеха был министр промышленности Пьер Дандьё. На фотографии крупным планом он пожимал руки патронам «аэробуса» и «боинга», словно мэр, соединяющий руки новобрачных. Горделивая улыбка Дандьё напоминала улыбку охотника с наполненным ягдташем. Ладзано сунул журнал в сетку над своим креслом. Глаза его закрылись. Когда самолет приземлился в Хитроу, иллюминаторы облепил густой туман. Ладзано, проснувшись, вздрогнул: эта ватная завеса на несколько секунд навела на него тоску. Показалось, что его привезли в «Санте» или в больницу. Он расстегнул ремень и встал. Спускаясь по трапу, он мысленно проговаривал расхожие фразы по-английски, чтобы не обращать на себя внимание.

34

Через полицейского из 5-го округа Ориан узнала: Ладзано исчез бесследно. Санитарка принесла второй завтрак в его палату чуть раньше полудня. Постель она нашла разобранной, в ней лежала свернутая пижама.

— И никто не следил за палатой? — удивилась встревоженная Ориан.

— Вы же сами просили снять охрану и сказали, что он свободен в своих передвижениях, как только встанет на ноги.

Ориан вынуждена была признать, что именно такими и были ее распоряжения, поскольку она аннулировала постановление о задержании Ладзано. Но допустимо ли ему было сбегать подобным образом? Ориан пришлось смириться с тем, что ее общество следователя Ладзано не устраивало. Глубоко было ранено ее самолюбие. Покинутая женщина страдала в ней больше, чем обманутый следователь.

«Всегда так, — негодовала она в душе. — Стараешься, хочешь показать все, что в тебе есть лучшего, а ОН внезапно бросает тебя без объяснения причин».

Поостыв немного, Ориан попыталась понять, чем вызван побег Ладзано. Сдерживая свою желчь и злость, она решила, что он, возможно, хотел защитить себя, после того как узнал по радио о новом повороте дела. Орсони мог узнать о задержании Ладзано. Методы корсиканца были известны: стоит вспомнить смерть супругов Леклерк. Ориан казалось, что Ладзано просто казался близким к сети Орсони. Его цели были очевидны для следователя: обычное желание иметь вес плюс личное обогащение. Ориан поняла, что боится за этого человека, который изменил ее, сам того не зная. Она даже подумала, не похитили ли его люди Орсони, чтобы удостовериться, что Ладзано ничего не рассказал следственным органам. У Орсони был источник информации в «Галерее», и он должен был знать о задержании Ладзано следователем Казанов. Так что Ориан оказалась в начальной точке: почему Ладзано сбежал, раз знал, что свободен — она сама сказала ему об этом накануне, пока он не уснул?

Для очистки совести Ориан пошла в Валь-де-Грас и на какое-то время закрылась в палате, которую занимал этот такой странный и загадочный мужчина. Она заглянула во все уголки и неожиданно поразилась тому, что гладит подушку, сохранившую отпечаток его головы. Стало понятно, что она ничего не найдет в этом отчаянно пустынном месте. Ладзано не знал номера ее рабочего телефона. Известен ему был лишь телефон «Галереи». Она постояла на тротуаре перед Валь-де-Грас, не подозревая, что тремя часами раньше Ладзано проходил как раз по этому месту, направляясь в Ла-Клозери-де-Лила.

Ориан не любила сидеть дома. Не нравились ей эти длинные солнечные уик-энды. Она прицепилась к единственной вселенной, которая поддерживала ее и была ей защитой; работа, так по крайней мере считала она. Поэтому Ориан села в такси и попросила отвезти ее к Опере. Оттуда она пешком дошла до «Галереи», купив по дороге сдобную горячую булочку. Вахтер и его собака обедали. Мужчина сидел за столом перед солидной порцией фасоли с бараниной, пес лежал под столом перед костью с кусками мяса и жира.

— Нужно оправляться после вчерашних событий! — воскликнул вахтер, заметив следователя. — Входите же. Мне жалко смотреть на вашу булочку. Съешьте мяса и расскажите новости — так делает моя жена. К тому же я открыл бутылочку «Бюзе», а я не люблю пить один. Давайте, мадам следователь, без церемоний… Запросто!

Ориан поддалась уговорам. Времени, увы, у нее было предостаточно. Да и вахтер ей нравился, к тому же он был ровесником ее отца. Ориан знала за собой слабость к людям этого поколения: с ними она чувствовала себя безопасно, уверенная, что они не сделают ей плохого.

— Посмотрели бы вы вчера на лицо следователя Гайяра, — начал вахтер, наливая ей стакан. — Он был совершенно уверен, что вы лежите наверху среди своих папок. Пришлось потрудиться, чтобы убедить его, что это невозможно.

— Права, он был так взволнован? — спросила Ориан ради удовольствия услышать, как Гайяр рвался наверх, чтобы все проверить.

— Точно, сам рвался. Майор ему не позволил. Ну, прямо дьявол какой-то!

Ориан улыбнулась. Одним глотком она осушила свой стаканчик, вахтер тотчас наполнил его.

— Закусывайте и давайте сюда вашу булку.

— Булочку, — машинально поправила она.

— Вот именно, это же яд для желудка.

— Я поднимусь к себе, — решила она.

Вахтер нахмурился. Пожурил ее, повторив слова майора Жибера: «Входить туда опасно. На голову с потолка могут неожиданно свалиться огромные набухшие куски штукатурки».

— Видели бы вы, сколько они воды вылили! Невероятно. Всей этой водой можно было бы наполнить олимпийский бассейн. Я не смеюсь, мадам Ориан.

— Никто не приходил со вчерашнего дня? — спросила она. Вахтер подумал, отрицательно покачал головой, положив кусочек мяса на нос своей собаке.

— Не двигаться! — приказал он животному.

Ориан погладила собаку.

— Никто, кроме следователя Маршана, — выпалил вахтер, словно оставив эти слова про запас.

— До пожара?

— До. А еще — после. Вечером. Он не хотел беспокоить меня, но все же вернулся. Полагаю, он очень беспокоился за свои бумаги. В нем есть что-то от маньяка, вы не находите?

— Есть немного, — согласилась Ориан.

— Во всяком случае, он не боится ездить на мотоцикле, а это мне не очень нравится.

— Не знала я, что он может водить мотоцикл, — заметила следователь.

— Да нет, мотоцикл вел кто-то другой. Но они не хотели, чтобы я их видел. Доказательство: они вышли через окно, а не через мою комнатушку. Вероятно, не хотели меня беспокоить.

— Я пройду в кабинет, — сообщила Ориан.

Лифт не работал. Она поднялась пешком на свой этаж и прошла прямо в кабинет. На первых ступенях лестницы, ведущей на пятый этаж, была расстелена пластиковая красно-белая лента. Наверняка во вторник придут эксперты подсчитывать размеры ущерба и попытаться определить причину пожара. Ориан бросилась к автоответчику, убедилась, что посланий для нее не было. Она проверила громкость, покрутила диск, успокоилась. Все работало. Может быть, ей звонили, назначили место встречи, чтобы пропустить по стаканчику или прогуляться по скверам? Ориан решила записать сообщение на своем автоответчике для Ладзано. Она не помнила, как это делается, пришлось искать инструкцию. Времени ей потребовалось немало — она не раз ошибалась, а когда наконец разобралась, то осталась не удовлетворена первыми попытками. Свое послание она нашла холодным, отчужденным, слишком профессиональным.

Она сделала другую запись, более мягкую, чувственную, но тотчас стерла ее, сообразив, что этот прибор служит не для целей Ориан-влюбленной, а следователя мадам Казанов. Наконец она нашла верный тон. Чтобы прослушать свое сообщение, Ориан вошла в кабинет Маршана и набрала свой номер. Когда она выходила, взгляд ее упал на необычный предмет. На кожаном кресле небрежно лежала коробочка с презервативами. Действительно, забавный тип этот Маршан, — подумала она.

Ориан пробыла на работе до восьми вечера. Телефон не звонил. Вахтер предложил поужинать вместе с ним. Она отказалась, ей хотелось побыть одной, чтобы никто не видел, как вместе с ночью приближается и желание плакать.

35

Весь уик-энд Марк Терренёв предавался мрачным мыслям, прогнать которые не могли ни игры с детьми в бассейне, ни партия в теннис с соседом, пилотом авиалиний. В сорок три года Терренёв был одним из руководителей «Атом-Франс». В год он зарабатывал около миллиона франков, не считав премии за эксплутационные контракты, которые иногда удваивали, а то и утраивали его доходы; так было в 1994 году, когда ему стоило немалых усилий пристроить две АЭС в Китае. До самого конца сделка висела на волоске. За шесть месяцев, предшествующих заключительному протоколу, Терренёв восемнадцать раз летал в Пекин. Коммерция была для него многим больше, чем работа. Это была страсть, смешанная с наслаждением. Служба национальным интересам сочеталась с личными дипломатическими качествами. В данном случае речь шла о том, чтобы показать себя лучше, чем американцы, и держать на расстоянии немцев и итальянцев. Одним словом, здесь было все: пускание пыли в глаза и искренность, умение быть гибким и твердым, маскировка зубовного скрежета смехом. В этих нелегких испытаниях Терренёв показал себя с наилучшей стороны. Китайцы один раз даже решили, что он при смерти, и снизили цену до суммы, устраивающей «Франс-Атом». Он не стал их разубеждать. Выслушал их точку зрения, а на следующий день в полном здравии дал им ответ. Всю ночь в номере отеля он рассматривал различные варианты выхода из западни, устроенной ему партнерами. Когда они встретились, он занял высокомерную позицию, согласно которой на этот раз он не мог больше идти ни на какие жертвы, не потеряв свою честь в глазах своей страны и фирмы, нанявшей его. Он знал, что подобный аргумент мог оказать давление на китайских посредников, руководствовавшихся принципом никогда не терять лицо перед тем, в услугах которого возникла нужда. После ночи дискуссий Терренёв выложил на стол предложение, заготовленное им ранее, — он приберег его под конец разговора, чтобы поднять напряжение. Он указал, что если Китай подпишет контракт в таком виде, то дополнительным соглашением будет предусмотрена передача технологий второго реактора. Для осуществления этого крупного проекта потребуется два миллиона китайских рабочих. Таким образом соглашение с Пекином было достигнуто незамедлительно. Повезло еще, что подписание было осуществлено до продажи националистам Тайваня нескольких «миражей» и «фрегата».

Несколько месяцев спустя после удачной сделки, принесшей ему существенное денежное вознаграждение, шеф вызвал его. «Терренёв, — сказал он ему, — я ничуть не умаляю ваши заслуги, которые мы оценили в полной мере в ходе подписания контракта с китайцами. Знаю, у вас были сомнения по поводу удачного финала — особенно в конце, — были они и у меня. Помогло некоторое вмешательство политического характера, активированное по моей инициативе. Короче, если бы Октав Орсони не пустил в ход свои связи в официальных кругах, сделка могла ускользнуть от нас. Китайцы договорились бы с американцами или нашими итальянскими друзьями».

Терренёв спрашивал себя, к чему это многословие патрона. Лично он никогда не встречал Орсони, не знал — ни кто он, ни какую роль мог играть. Но, как ни крути, выходило, что, несмотря на все сделанное Терренёвом в качестве руководителя переговоров ради контракта на двадцать миллиардов франков, был еще человек, остававшийся в тени, но способствовавший его подписанию. Патрон добрался до сути:

— Некий следователь финансовой бригады, Гайяр, подозревает нас в передаче более двадцати миллионов франков Октаву Орсони через подставные фирмы в качестве вознаграждения за посреднические услуги. Эти суммы были обнаружены на счетах различных политических партий парламентского большинства. Бесполезно вам говорить, что мы должны все отрицать.

— Сплошное вранье? — с кисло-сладкой миной спросил Терренёв.

— Между нами — да, Официально — конечно же, нет. Вот почему я прошу вас составить коммюнике, в котором бы утверждалось, что мы не переводили никаких комиссионных кому бы то ни было и что эта ложная информация разносится с целью навредить французско-китайским экономическим отношениям.

Терренёв хотел знать, получал ли Орсони деньги за услуги в подписании этого контракта. Патрон вынужден был признать: «Да, но все несколько сложнее, чем вы думаете, и все лавры достались вам, и только вам». Любопытно, но все эти подозрения остались без последствий, словно растворились в бесконечных процедурах, на проведении которых следователь Гайяр потерял немало сил и иллюзий. Терренёв никогда больше не слышал ни об Орсони, ни о скрытых комиссионных. Строительство в Китае завершилось без всяких осложнений.

Но после эффектного выступления депутата Жилля Бризара в Национальной ассамблее и вопреки отвлекающему маневру его противников, которые хотели скомпрометировать его с молодой бирманкой, связанной с одним из генералов хунты, участь АЭС, обещанных Рангуну, оказалась под угрозой. Марк Терренёв не удивился, что патрон на следующий день забрал у него досье без всяких объяснений. Он помнил об Орсони и захотел все выяснить. Терренёв знал, что патрон уехал на несколько дней в Марбеллу, и как ни в чем не бывало позвонил его секретарше, спросил, может ли он встретиться с месье Орсони. Ему было интересно, существует ли этот человек на самом деле. Каково же было его удивление, когда секретарша ответила, что месье Орсони тоже пребывает в Марбелле, но вернется в контору во вторник. Терренёв не верил своим ушам.

— В контору? — чуть не сорвавшимся голосом переспросил он.

— Да, — ответила секретарша, убежденная, что Терренёв был в курсе. — Номер его кабинета 1436. Находится он на пятьдесят втором этаже, рядом с генеральной дирекцией. Не хотите ли, чтобы я предупредила его о вашем желании встретиться?

— Спасибо, не стоит, — ответил Терренёв. — Я сам займусь этим. Только никаких намеков на мой запрос. Я не хотел бы беспокоить его.

— Можете не сомневаться, — заверила секретарша, обожавшая совать нос не в свои дела.

Терренёв положил трубку. Он буквально кипел гневом. Значит, руководитель «Франс-Атом» устроил Орсони на пятьдесят втором этаже, как раз над своим кабинетом. Их кабинеты соединяла винтовая лестница, которую патрон приказал прорубить когда-то, чтобы иметь прямой доступ в свой секретариат и кабинеты помощников.

— Ты сегодня мрачный, — отметила его жена, наблюдавшая, как Марк играет с восьмилетним сыном.

— Устал очень. Мы здорово повздорили с Жераром. Я даже не уверен, полетит ли он завтра на своем «боинге».

Терренёв старался делать хорошую мину, но на душе у него было тяжело. Не поговорить ли начистоту со своим коллегой Франсуа Марешалем, с которым с самого начала работал над техническими деталями бирманского проекта: Терренёв отвечал тогда за финансовую часть. Нет, не стоит. Ему были хорошо известны различные мрачные истории, когда ведущих переговоры находили с перерезанным горлом или утопленными только за то, что они оказывались свидетелями того, чего им не полагалось видеть или знать. В делах финансовых он был дерзок и смел, но в политике он не был бойцом. Для Марка не было на свете ничего дороже, чем его жена и дети, которым он обеспечил полный комфорт, о котором и не мечтал, будучи молодым студентом-степендиатом Политехнической школы. Он родился в скромной семье, он знал цену деньгам и непоколебимо верил, что свои-то он будет зарабатывать честным трудом. Из обрывков разговоров он узнал об обратной стороне дела, и эта тягостная реальность больно била по его совести. Он не знал, как на это реагировать. Решение он принял после просмотра вечерних теленовостей с эпизодами пожара в «Финансовой галерее». Имя Октава Орсони не было названо, но зато говорилось о обыске в квартире молодой бирманки.

Терренёв схватил экземпляр «Монд» на столе салона и поискал в выходных данных адрес и номер телефона редакции. Имя Эдгара Пенсона он знал давно. Еще в Сенегале, когда Марк был в составе делегации по техническому сотрудничеству, он с удовольствием читал статьи Пенсона об освоении реки. Журналиста он никогда не встречал, но представлял его себе честным малым, наверняка понимающим роль Франции в отмывании денег под видом помощи в бывших колониях.

Пенсон хладнокровно разоблачал в колонках «Монд» баранов от французской политики: от Шарля Паскуа до Ролана Дюма. Не забывал он и молодых волков, подсиживавших друг друга в непосредственной близости к нефтяным вышкам и мраморным дворцам местных диктаторов.

У Орсони, без сомнения, была своя партия в этом оркестре.

Терренёв попытался дозвониться в редакцию газеты. Журналисты работают и в праздничные дни. На коммутаторе ему дали номер Эдгара Пенсона, но его не оказалось на месте. Терренёв не стал оставлять сообщение на автоответчике. Он положил трубку и задумался. Потом сказал детям, что вынужден какое-то время побыть в своем кабинете, а последнюю партию в пинг-понг они сыграют позже. «Ближе к вечеру — обещаю».

'Ответственный работник «Франс-Атом» питал неприязнь к анонимкам. И все же посчитал нужным в данном случае проявить крайнюю осторожность. Надо было обладать некоторой отвагой, чтобы войти в контакт с репортером, дабы преподнести ему на блюде первое дело о коррупции, способное крупными заголовками сильно запятнать репутацию промышленников и даже политиков страны. Он сел за свой компьютер и начал составлять заметку для рубрики Эдгара Пенсона «Журналистское расследование». Представился он одним из руководителей группы «Франс-Атом», ведущим переговоры с Бирмой. Он считал, такое вступление одним из способов подписывания, так как репортеру не составит труда установить автора, если только он покопается в подшивках. Терренёву часто приходилось отвечать от имени своей группы на нападки в связи с нарушениями прав человека в этом регионе, чтобы отвести обвинения европейских парламентариев, утверждавших, что «Франс-Атом» помогал армии разгонять протестующих. Несколько минут он думал, не прикасаясь к клавишам, потом фразы полились сами. Короткое замечание, содержащее факты, и ничего, кроме фактов, выстроенных по порядку такими, какими они представлялись. «Подлежит проверке», — вставлял он местами, чтобы дать понять журналисту, что не располагает проверенными данными.

В заключение он просил обратить внимание на связь между предполагаемым присутствием Орсони в башне «Франс-Атом» и возросшим количеством расходов по статье «Представительские расходы». Значительные суммы были переведены с этого счета в некоторые филиалы «Франс-Атом» в Швейцарии и Люксембурге. Причем они утаивались от банковских референций других фирм. Чаще всего фигурировала фирма «Агев». Разумеется, он не знал получателей этих сумм. Он включил принтер и сделал две копии — одну для респондента, другую для себя. Потом постарался стереть следы послания, выключил компьютер и приготовил конверт, предназначенный Эдгару Пенсону. Он вышел из дома.

— Пинг-понг! — крикнул он детям и впервые за весь уикэнд улыбнулся.

36

Толкнув дверь своего кабинета, Ориан Казанов не могла сдержать возгласа возмущения. Она тщетно пыталась вызвать свою помощницу: той не было на месте. Стол в кабинете, полка для газет, кресла — все было завалено большими черными папками, пронумерованными от 1 до 40. Она сразу узнала дела о злоупотреблениях в коммунальной сфере, уклонениях от уплаты налогов и в первую очередь досье, официально переданное ею в прокуратуру, заключение по которому ожидалось в начале лета. По прибытии в бригаду советника Маршана следователь Гайяр передал ему часть дел, и тот развил бурную деятельность по наведению порядка. Однако политические и финансовые причастности были таковы, что Маршан очень быстро почувствовал, как его захлестнул этот поток. Так что ему пришлось разделить проблему на два аспекта: с одной стороны — простые спорные вопросы с государством; с другой — превышение власти и черная касса. Маршан оставил себе этот последний аспект, менее насыщенный техническими вопросами и способный упрочить его реноме, если он с ним справится. А Ориан Казанов он оставил самую сложную и неблагодарную работу, которую рассортировал по сорока папкам, сложив их в ее кабинете, так что негде было присесть.

— Анни! — закричала Ориан, заметив свою помощницу в конце коридора.

— Бегу, — крикнула та, запыхавшись. — От всей этой суматохи, экспертов, полицейских я совсем потеряла голову.

— Откуда все это? — зло бросила Ориан.

Помощница взглянула на хаотическое нагромождение.

— Это… это здесь уже было, когда я пришла утром. Думаю, месье Маршан…

Следователь, не дослушав, вылетела из кабинета и решительным шагом направилась к кабинету Маршана, в который ворвалась, не постучавшись. Тот в это время, вставив в ухо наушник, слушал классическую музыку и жег ароматические бумажки, чтобы перебить запах гари, наполнявший здание.

— Вы считаете, что пожара было мало? — холодно бросила ему Ориан.

Советник окинул ее взглядом — сначала раздраженным, потом — восхищенным. И хотя Маршану были неприятны жесткость и агрессивность по отношению к нему, сейчас он не мог отвести от нее глаз. Его восхитили перемены в ее внешности: подстриженные волосы, короткая яркая юбка и духи, которые, казалось, перенеслись на дымящиеся восточные ароматические бумажки.

— Во что вы играете, Маршан? — пролаяла Ориан. — Вы заваливаете мой кабинет до потолка без объяснений и ждете, как я поступлю? Подобные методы недостойны и недопустимы. Даю вам час, чтобы убрать все из моего кабинета.

Она удержалась от намека на пачку презервативов, которую она видела на его кресле в воскресенье. Какое-то шестое чувство подсказывало ей, что этой темы лучше избежать. Ориан решила оставить этот козырь у себя, использовать его в нужное время, как компрометирующую деталь.

Когда ее кабинет был наконец очищен Маршаном, повиновавшимся беспрекословно, следователь обнаружила на столе конверт на свое имя. Она сразу узнала почерк автора посланий, приносимых из Пале-Рояль. Вскрыла конверт. Так и есть.

«Политические деятели находятся в лучших условиях, чем ваши службы, мадам. Если верить некоторой информации, основные партии парламентского большинства охвачены горячкой приобретения недвижимости в преддверии президентских выборов. Либералы, центристы, социал-либералы и социал-демократы занимаются приобретением престижных зданий с роскошными кабинетами. Даже рядовым членам партий предоставлено право выбора. Кого благодарить за это? Бирму и Габон, разумеется! Если вы найдете хорошее местечко, в кратчайшие сроки переезжайте в новое здание. Вечно преданный вам…»

Ориан несколько раз перечитала письмо. Головоломка начала складываться, но не хватало главных деталей, а в частности, руководителей всех этих скрытых операций, цель которых — личное обогащение и стремление к власти. Орсони, без всякого сомнения, был центральной фигурой, но единственной ли?

Листая дневной выпуск «Фигаро», она наткнулась на фотографию нового штаба либералов, открытого с большой помпой на авеню Бретей. Там же были изображены и все лидеры правого центра. Узнавались лица Луи Дюамеля, Пьераде Броссака и бывшего министра юстиции Этьенна Белоржи. Левый центр не остался в долгу, поскольку значительное увеличение его территории в квартале на Университетской улице было отмечено небольшим торжеством в честь сторонников партии ее главными лидерами, среди которых виднелись лица генерального секретаря Жака Мазерга, а также двух министров: финансов — Марка Пено и промышленности — Пьера Дандьё.

Ориан на расстоянии чувствовала присутствие таинственного благожелателя. Ведь это он навел ее на Ладзано… И она тут же подумала о нем, как только увидела на столе конверт. Написано ли там о Ладзано, сообщаются ли новости? Сердце ее мгновенно среагировало, будто она получила письмо от возлюбленного или наперсника… На какой-то миг она спросила себя: может быть, автор — капитан «Массилии»? Предположение было до абсурда дерзким: чего ради Ладзано выставлять себя подозреваемым в глазах следователя? Она нашла документ, собственноручно написанный Ладзано и подписанный им, сравнила почерки и с досадой отбросила. Даже если предположить, что Ладзано превосходно умел подделываться под стиль автора, людьми они были совершенно разными.

В дверь постучали. Это был Маршан. Выражение его лица изменилось: у него был вид провинившегося мальчишки, когда Ориан заставила его забрать свои папки, но сейчас он был серьезным, уверенным.

— Мои действия были, конечно, неумелыми и грубыми, — начал он, — Но проблема существует. Три недели назад мне поручили вести дела, которыми вы пренебрегаете. Вы лучше меня знаете, что «Финансовая галерея» перегружена работой, еле справляется. При знакомстве следователь Гайяр сказал слова, которые я не забыл: «Нам нужна вторая следователь Казанов». Этим он оказал мне честь, и я согласился. Но сегодня я замечаю, что, несмотря на часы, проводимые вами на работе, ни одно досье не сдвинулось с места. Вы находите время, чтобы сделать стрижку — очень удачную, кстати, — но меня интересует, чем вы занимаетесь помимо этого темного дела Леклерка, на которое все махнули рукой…

Ориан прервала его:

— Не знаю, подслушиваете ли вы под дверью, чтобы дать оценку моим занятиям. Знайте, что до вашего прибытия я обработала за два года столько дел, сколько обрабатывает целый отдел. И делала я это за счет выходных и за зарплату, от которой надорвут животики коррупционеры всех мастей, прошедшие через мой кабинет. Вы еще новичок и, наверное, долго ошивались в раздевалках футболистов, но это не дает вам право разговаривать со мной в духе капитана футбольной команды перед матчем. Приказы и советы я получаю только от моего начальника следователя Гайяра.

— Да будет вам известно, что следователь Гайяр обеспокоен. Он не скрыл от меня, что в последнее время находит вас странной и озабоченной.

— А вас не обеспокоила бы потеря двух лучших друзей при более чем странных обстоятельствах?

На вопрос Маршан не ответил. Он лишь сказал, что рассчитывал на более тесное сотрудничество по делу о компаниях, распределяющих воду. Он топчется на месте, и ничего не сдвинется с мертвой точки, пока не начнет работать следователь Казанов.

Вышел Маршан тихо: он никогда не хлопал дверью.

Ориан пожала плечами. Оставшийся после него слишком крепкий запах туалетной воды заставил ее поморщиться. Почти полдень. Она настежь открыла окно, чтобы подышать свежим воздухом и идруг увидела ЕГО. Он сидел на большом мотоцикле перед зданием; на нем был черный шлем и куртка из мягкой кожи. Он поставил мотоцикл на подножки и снял шлем. Эдди Ладзано, казалось, был в хорошей форме. Она увидела, как он улыбается ей и знаком приглашает спуститься. Ответив на его призыв, она подбежала к зеркалу, поправила прическу, слегка надушилась. Затем сбежала по лестнице и бросилась к выходу. Он протянул ей второй шлем.

— Наденьте, поговорим потом.

Она закрепила ремешок под подбородком и, взобравшись на заднее сиденье, обхватила широкий торс.

Маршану, сидевшему на подоконнике своего открытого окна, показалось, что он узнал мотоцикл Лукаса. Он одним прыжком соскочил на пол. Увидев, что к железному коню бежит следователь Казанов, он понял свою ошибку. Он смотрел, как мотоцикл лавирует между машинами, и спросил себя: кто же так ловко управляет им?

37

Сколько месяцев Ориан не была на море? Приехав в начале второй половины дня — Эдди Ладзано поставил мотоцикл в гараж «Гранд-отеля», — они, как дети, побежали к воде. Море было спокойным. Ориан сбросила мокасины. Песок под ногами был еще холодноватым, не прогретым майским солнцем. Запыхавшись, она пошла медленнее, полной грудью вдыхая морской воздух. Ладзано шел рядом. Во время гонки он, не говоря ни слова, взял ее руку. А сейчас держался в метре от нее. Пронзительно кричали чайки, колотя крыльями по ветру и описывая неравномерные душ, прежде чем упасть в море.

— Не присесть ли нам? — предложила Ориан.

Они сели на влажный песок. Молодой женщине вспомнилось детство. Она развлекалась, чертя пальцем на песке фигуры и буквы, потом выковыривала песчинки, застрявшие между пальцами ног. Она прилегла на спину, закрыла глаза. Время от времени приподнимала веки, чтобы полюбоваться прозрачной голубизной неба. Подумать только: два часа назад она боролась с огромными черными папками, похожими на гигантских пауков-птицеедов! Гуляющие вдоль берега смотрели под ноги — искали какую-нибудь замысловатую раковину для сувенира. Обернувшись, Ориан заметила мужчин в синих комбинезонах, суетящихся вокруг длинных шестов. Они устанавливали полосатые шатры, к удовольствию отдыхающих. Приближались солнечные дни. А на море сновали лодки под треугольными белыми парусами. Легкая зыбь рябила волны.

Сидя по-турецки, Ладзано спокойно рассматривал пейзаж. Ориан казалось, она знала, о чем он думал. Об эпизоде в «Санте»? Нет. Раз уж они вместе на этом пляже, лучше не говорить о прошлом. Да и вообще лучше ни о чем не говорить. Он тоже лег на спину, и Ориан по-настоящему заволновалась, словно переживаемый ею момент был кадром фантастического фильма. Режиссер скоро крикнет: «Стоп!» Однако игра не прекратится. Ладзано медленно повернулся к ней и улыбнулся со странным блеском в глазах. Не спрашивая разрешения, без малейшего объяснения — да и нужно ли было все объяснять? — подумала позже Ориан, — он поцеловал ее с горячностью, удивительной для бывшего кандидата в самоубийцы. Их поцелуй длился бы бесконечно, если бы это очарование не нарушили красный мяч, преследуемый пуделем, маленький мальчик и его папа.

Пришла помощь? Нет. Ориан приняла этот поцелуй как само собой разумеющееся, как порыв без продолжения — пока, во всяком случае. На обратном пути она в песке подвернула ногу и не запротестовала, когда Ладзано нежно массировал ее. Метод лечения был странным — доктору потребовалось продвинуть руки до бедер. Но лечение оказалось эффективным: она тотчас почувствовала себя лучше.

Устроились они на террасе «Гранд-отеля», выбрав столик у большого окна. Ориан чувствовала, как в ней поют стихи Марселя Пруста, которого ее мать ставила первым в умении найти связь прошлого с настоящим, за последовательность, связывающую людей друг с другом независимо от поколений и возраста. А она сама, Ориан, почему вдруг она оказалась связанной с Эдди Ладзано, о котором знала так мало? Сердце начинало громко стучать, как только она думала о нем.

Им подали чай с бисквитными пирожными, заставившими Ориан улыбнуться. Оба еще ничего не сказали, по крайней мере существенного. Все читалось в глазах и молчании, в его манере улыбаться ей. Они избегали слов, которые могли бы отдалить их даже на бесконечно малое расстояние. Ладзано мог быть беспощадным — это Ориан обнаружила во время второго допроса. Одновременно Ориан взволновали его хорошие слова об отце. У них появился общий исключительный отец. Мало-помалу столкновение общих интересов, незначащие, но волнующие детали привели молодую женщину в особое состояние духа, состояние всепрощения. Она не могла бы сказать, когда с ней случалось такое. Ладзано подошел к пианисту. Они обменялись несколькими словами, которые Ориан не слышала. Затем музыкант в черном костюме приблизился к своему инструменту, выпил глоток воды и склонился над клавиатурой. Вспорхнувшая музыка вошла в Ориан как послание доверия и любви. Пианист играл небольшие итальянские этюды Баха, исполняя их с легкостью, которую могло вдохновить только мощное чувство.

— Надеюсь, выбор вам понравился? — шепнул, присаживаясь, Ладзано.

— Лучшего нельзя и придумать…

Музыка наполнила стеклянную террасу мягкой гармонией. Проходящие мимо отдыхающие могли принять ее за музыкальный аквариум. Мать Ориан была права, когда разъяснила ей мысль ее дорогого Марселя: жизнь — это лес символов. Когда Ладзано теперь говорил ей о своем отце, причем с бесконечной нежностью, он вдруг произнес одно слово, скорее название: Обань. Молодая женщина вздрогнула.

— Мальчишкой, — говорил он, — мой отец пас овец в горах. Он знал названия всех птиц и ловко отлавливал певчих дроздов. Но его мечтой было море. Родители были слишком бедны, чтобы отправить его в Марсель, потому что поездка туда была настоящей экспедицией. Тогда, желая познакомиться со страной, он в двадцать лет вступил в Легион. Он провел в нем восемь лет, до встречи с моей матерью на рынке Прованса во время увольнительной. Море… Он избороздил его. Побывал в Индокитае, Африке, Алжире, во многих других странах. Он расстался с униформой, правильно рассудив, что нет необходимости воевать ради морей и океанов. На накопленные деньги он купил рыболовное судно. Вот так все и началось.

Ориан хранила молчание.

— Я навожу на вас скуку этими старыми историями…

— Вовсе нет, — убежденно произнесла она. — Ваш рассказ взволновал меня. Я побывала в Обани несколько дней назад, а сегодня вы говорите мне о ней. Мы будто прошли вместе до конца по дороге прошлого.

— А вот в «Санте» я вас не видел! — расхохотался Ладзано.

Ориан помрачнела.

— Простите меня, я пошутил. Я не сержусь на вас, честно. Но между нами: вы находите нормальным, что заключенные находятся в таких условиях? Сейчас мы здесь, в райском местечке, и я очень счастлив быть с вами. Но когда я думаю о тех типах, которые годами видят одни и те же тюремные стены, грязные, однообразные и наводящие тоску, я спрашиваю себя: в каком состоянии могут выйти они, заплатив долг обществу? Если хотите знать, меня совсем не удивляет, что они горят желанием взять свое и совершают новые преступления. Но поговорим о другом. Что вы делали в Обани?

— Вы не поверите, но я прыгала с парашютом. Вообще-то я приехала туда не для этого. Но к концу моего пребывания приехали трое членов магистрата из Парижа. Ну… для нас и устроили праздник: парные прыжки.

Ладзано посмотрел на нее с изумлением и восхищением.

— Вы прыгнули?

— Да, в паре с «газелью»… Я хочу сказать, с одним молодым и очень сильным голубоглазым легионером.

Эдди Ладзано покачал головой:

— Да, да, я понимаю. Когда мать познакомилась с моим отцом, ее родители говорили ей про голубые глаза: «В глазах легионера не видно ничего, не знаешь, о чем он думает, они подобны пустым глазницам статуи. Берегись, девочка, иди своей дорогой». Мать не послушалась, и хорошо сделала. Они были очень счастливы. В голубых глазах моего отца таилась только любовь. К своей жене и ко мне. — Голос Ладзано угас. Потом он глубоко вздохнул. — Не прогуляться ли нам по молу? Это три километра среди волн… Как вы считаете?

— Буду рада.

Они вышли. Как же хорошо чувствовала она себя в компании с этим мужчиной, бывшим на восемь лет старше ее. Его ободряющее и скромное присутствие переполняло ее радостью. Она вдруг ощутила в себе уверенность. По его взглядам она догадывалась, что небезразлична ему. Говорил он просто, взвешенно, но всегда спокойно, будто вскользь. Между ними установилась какая-то легкость. Она посмотрела, как на песок приземляется дельтапланерист. Его силуэт против солнца походил на силуэт огромной птицы.

— Это Икар! — восторженно воскликнул Ладзано.

Неожиданный порыв ветра. Он на секунду положил руку на плечо Ориан, потом снял ее.

— Я думаю о вашем приключении в Обани. Вы смелая. Я не уверен, что прыгнул бы.

— Не верю вам! — парировала Ориан.

— У вас прямо-таки какая-то мания не верить! Но вы не правы. На твердой земле, на мотоцикле или в автомобиле я не боюсь ничего, так же как и на воде. Но в воздухе я всегда чувствовал себя неуютно. По прогнозу я Рак под влиянием Рыбы, это вам о чем-нибудь говорит?

— Нет, я не разбираюсь в астрологии.

— О, лучше не увлекаться ею… И не верить никаким предсказаниям. Вот я, например… линия жизни у меня короткая, по идее я уже покойник. Однако я знаю, что доживу до старости… Иногда я чувствую себя бессмертным.

Ориан скептически улыбнулась. Ладзано был восторжен, как дитя, да и смеялся он, как ребенок. Благородство читалось на его гладком лице. Вопрос выскочил из нее, прежде чем она успела подумать. Может быть, и к лучшему. Если бы она хоть на секунду задумалась, она не задала бы его.

— Что связывает вас с таким типом, как Орсони? Это имеет отношение к смерти вашего отца?

Ладзано замолчал. Они прошли уже половину мола, когда начался прилив. Слышалось, как вдалеке зашумела зыбь, волны придвигались к городу и «Гранд-отелю».

— Кто меня спрашивает? — ответил Ладзано. — Следователь Казанов или молодая женщина, открывшая мне красоту Нормандии?

На этот раз на несколько секунд замолчала Ориан. В ответ она лишь сильно сжала руку Ладзано.

Потом тихо выговорила:

— Спросила влюбленная женщина…

Они продолжали идти, держась за руки. Ладзано заметил, что здесь не место говорить о таких серьезных вещах, и она согласилась, надеясь, что он в конце концов поговорит с ней и, может быть, скажет больше, чем она хочет знать. Смеркалось, и в ней зарождалось легкое тревожное чувство. Отвезет ли он ее сейчас на мотоцикле в Париж? Останутся ли они здесь на ночь, и в таком случае… Когда-то давно у Ориан, конечно, были временные любовники, про которых в песенке Барбары поется: «Едва увидела, а он уже исчез». Ее даже охватила паника, которую она постаралась скрыть. Но Ладзано все видел, все чувствовал, словно колдун. Он иногда говорил, что интуиция — превышение скорости ума. С этой точки зрения, этот мужчина, страстно влюбленный в сверхскоростные болиды, бесспорно, обладал большим умом. Когда они подходили к двери отеля, он спросил, помнит ли она фильм «Мужчина и женщина» Клода Лелуша.

— Разумеется, — ответила заинтригованная Ориан. Сердце ее заметалось. — К чему это вы? Я видела его несколько раз.

И она стала напевать «ша-ба-да-ба-да», но ветер не дал вырваться мотиву из горла. Они громко рассмеялись.

— Мне вспомнилась машина, сигналившая фарами. Помните? Когда Трентиньян после ночной гонки находит Анук Эме с детьми на пляже и они бегут навстречу друг другу. Чтобы предупредить о своем приезде, он сигналит им фарами. Это такой поэтический момент!

— Да, — подтвердила Ориан, — прекрасно помню. У вас мотоциклы, у него гоночные машины. Мужчины, которым я нравлюсь, обожают скорость.

Они вошли в холл.

— Ужин будет готов через десять минут, месье Ладзано, — объявил метрдотель. — Я приготовил вам столик около камина, рядом с пианино, — шепнул он ему.

Ладзано поблагодарил. Большая свеча освещала столик с цветами.

— Нам не дадут меню? — тихо спросила удивившаяся Ориан, посмотрев на цепочку официантов, снующих из кухни в зал и кружащих вокруг их стола.

— Дело в том, что я все заказал заранее, — пояснил Ладзано тоном заговорщика. — И если бы вы не утащили меня на такую длинную прогулку…

— О, да вы сами заставили меня столько прошагать…

Ориан улыбнулась, поняв, что он мило дурачит ее.

— Позвольте мне договорить, вы, всегда высказывающая последнее слово. Я хотел сказать, что без той эскапады на молу я лично выбрал бы омара, сам проследил бы, как он варится, позаботился бы о составе бульона, доставил бы себе удовольствие разбивать яйца для майонеза…

— О, я вам во всем доверяю…

Ладзано поведал о меню предстоящего вечера: омар, свежие овощи, «Турнедос» — традиционный и неизбежный нормандский напиток, дань южанина местным обычаям, на десерт — фирменное фруктовое мороженое из зеленых лимонов и мандаринов. Все это предполагалось запить шампанским. Ориан попросила добавить бутылку минеральной воды, но тотчас забыла о ней. Когда омар появился на столе, Ориан стала почти такой же красной.

— Я никогда не ела такого, с клешнями и панцирем, вы понимаете…

Ладзано улыбнулся:

— Тем больше удовольствие, для вас это премьера. Позвольте, я повоюю с омаром, а вы оцените вкус его мяса и аромат. Когда я был мальчишкой, отец научил меня распознавать омаров из наших бухт, из Атлантики и из других морей. Так что в конечном счете я стал знатоком.

Как же удивительно и трогательно говорил Ладзано о своем отце! Он будто во что бы то ни стало хотел сохранить его живым рядом с собой. А это выражение «в конечном счете», что бы это значило? Конец детства или смерть отца? Эти события, несомненно, совпали. Да. Неизбежно. Роковым образом.

— Только что, — сказал Ладзано, закончивший разделывать омара, — я говорил вам о фильме Лелуша…

— И что?

— И не только из-за мигания фарами, хотя я и подумал об этом.

— Что же, Эдди?

Он поерзал на своем стуле, и выражение его лица стало таким, как у ребенка, которому простили бы все, лишь бы не видеть его несчастным. Ориан подумала, что он вынуждает женские сердца плавиться своим нежным видом, побуждающим к снисходительности. Она понимала, что под самоуверенной внешностью Ладзано скрывается мужчина, верный в любви, — он почти двадцать лет любил одну и ту же женщину, отважно и застенчиво.

— Есть одна сцена в середине фильма или, может быть, в начале, не помню…

— Вы меня поражаете, никогда не думала, что вы такой любитель кино.

Она рассмеялась, чтобы скрыть свой страх. В чем он ей признается?

— Трентиньян и Анук Эме сидят в ресторане, в Нормандии, в Довиле, полагаю… Не важно. Они делают заказ и пожирают друг друга глазами. Потом вдруг Трентиньян говорит: «У гарсона печальное лицо» или «сердитое»… Плохо, когда подводит память на такие мелочи. Одним словом, он высказывает свое наблюдение. «Вы так считаете?» — спрашивает тогда Анук Эме. А Трентиньян настаивает: «Да, я считаю, что мы еще не все заказали». И тут, Ориан, происходит одна из замечательных сцен, которые можно увидеть только в кино. Он подзывает гарсона, вид у того совсем непечальный, как мне вспоминается. Тот наклоняется к нему, и Трентиньян, глядя в глаза Анук, спрашивает его…

— О чем же?

— Он спрашивает: «Гарсон, у вас есть комнаты?»

Оба замолчали.

— Так вот, — продолжил Ладзано. — Я не очарователен, как Трентиньян, и у меня нет нахальства Лелуша, который заставляет своих актеров говорить подобные вещи, стоя за камерой. Я просто заказал два соседних номера.

Это была чудесная ночь для мужчины и женщины, ночь в «Гранд-отеле» в Кабуре. Ориан чувствовала, что возрождается к жизни в объятиях Эдди, который любил ее, как и говорил, — ласково, нежно, уверенно: любил, и все тут.

Она с облегчением узнала, что он вовсе не хотел умирать, что в больнице ему хотелось видеть ее лицо, склоненное над ним. Никогда Ориан не чувствовала себя счастливой от того, что ее обманули. Они любили друг друга всю ночь, перемежая ласки с поцелуями и объятиями. Они превратились в единое тело, трепещущее, не знающее границ, переплетенное, связанное в узел, склеившееся так, что трудно было дышать. Ориан забылась сном к утру, а Ладзано — чуть позже.

Солнце высоко стояло в небе, когда она проснулась. Туман, пронизываемый лучами с самого рассвета, накрывал побережье. Но, нагревшись, он рассеялся, оставив вместо себя ослепительный свет, который и вырвал Ориан из ее сладкого сна. Она удивилась, не обнаружив рядом Эдци. А она ощущала его во сне, слышала его равномерное дыхание, касалась его горячего мускулистого тела. Обежав глазами комнату, она удостоверилась, что там его нет. Она встала и открыла дверь в ванную. На зеркале еще сохранились капельки пара — свидетельство того, что он недавно принимал душ. Она подумала, что он, наверное, спустился в холл, чтобы позвонить, не беспокоя ее, или выпить кофе, пока она не проснулась. Но на столике у изголовья она нашла конверт с именем ОРИАН, написанным большими буквами. Она вскрыла его. Внутри была очень короткая записка: «Я должен вернуться в Париж. Я вас люблю, или тебя люблю, это уж как тебе нравится. В конверте находится билет в купе первого класса на парижский поезд. В нем довольно комфортабельно, нет курильщиков. Поезда отходят каждые два часа. Машина с шофером в твоем распоряжении. Она оплачена. Ша-ба-да-до скорого. Эдди».

Сердце Ориан выскакивало из груди. Она не могла отвести глаз от клочка бумаги, наполненного легким духом ее новой любви. Она вынула из конверта билет на поезд и понюхала его, надеясь учуять аромат его туалетной воды. Потом она заплакала — то ли от печального быстрого отъезда Ладзано, то ли от невообразимой радости встречи с ним.

38

В одно из воскресений, возвращаясь с прогулки в Люксембургском саду, Ориан увидела сотни молодых людей, мчавшихся на роликах по бульвару Сен-Жермен. Спешащие рассерженные пешеходы пытались перегородить дорогу наглецам, но, отступив, вынуждены были дожидаться окончания этого нескончаемого дефиле. За ними следовали велосипедисты. Пропустили и их, терпеливо переминаясь с ноги на ногу на обоих тротуарах. Ориан ^восхищением наблюдала за роликобежцами; некоторые из них катили парами, держась за руки. Казалось, зашевелился воздух свободного Парижа, предоставлявшего новый образ бытия, право жить и двигаться по-новому. Будь она помоложе — а при чем здесь возраст? — будь у нее куча сверстников или один возлюбленный, она охотно влилась бы в этот бег по Парижу. Она вспомнила, как часто, поздно вернувшись с работы, включала телевизор и попадала к началу «Полночного круга». В первых кадрах длинноногая девица описывала круги на роликовых коньках, а затем катила по ночному Парижу под захватывающие африканские мелодии «йе-йе-йе…». Вот о чем она думала, придя на неожиданное рандеву с Эдгаром Пенсоном.

— Это начинающие, — обратил внимание Эдгар Пенсон на группу людей, неуверенно начинающих бег. — Давно не катались на роликах?

В руках Пенсон держал две пары роликовых коньков.

Следователь надула губы. Нахлынули воспоминания о лицейских временах в Лиможе. Во дворе лицея они с подругами устанавливали кегли на расстоянии шага друг от друга и начинали слалом. Она была ловка, но частенько возвращалась с ободранными коленками. Это была игра не для девочек. Но Ориан никогда не испытывала интереса к игре в классики, не встрепала в сложные интриги, в центре которых всегда находился мальчик, красивый и, как правило, малопонятный, один из тех недоступных, что разбивают девичьи сердца. Именно та девчушка, подстриженная под мальчика и в брючках, вспомнилась Ориан, пока журналист помогал ей закрепить ролики.

— Покатим потихоньку, — сказал Пенсон.

— Если у вас есть что сказать, то так будет удобнее, — заметила Ориан, вообще-то довольная новым развлечением, которое на время разгрузит ее мысли.

Группа тронулась вдоль бульвара Капуцинов. Ориан поехала по стороне, где находился салон Клода. Проезжая мимо, она заглянула в витрину и послала приветствие наобум, словно маленькая продавщица могла ее видеть. Париж был почти пуст, как и Вандомская площадь, куда они попали, свернув налево. Они катились очень медленно, но Ориан начала потеть от усилий. Погода стояла прекрасная. Никогда бы Ориан не вообразила такого серьезного журналиста, как Пенсон, влившимся в беспечную толпу. Она убедилась, что решительно не стоит доверять внешности.

Улица Риволи. Колесо обозрения, украшенное гирляндами, походило на огромную светящуюся корону. Оно напомнило ей о свидании со следователем Натански.

— Ну вот, теперь я выжатый лимон. Что вы хотели мне сказать? — спросила Ориан Пенсона.

Журналист катился с легкостью, приобретенной благодаря регулярным тренировкам.

— Жаль, что так перемещаться по Парижу не всегда возможно, — начал он. — Я хотел вытащить вас из кабинета, чтобы поделиться небольшим сомнением, которое зародилось во мне. Пожар в «Галерее» укрепил его.

Две девушки, держась за руки, быстро промчались мимо них.

— Эй, вы, здесь вам не беговая дорожка! — смеясь, крикнул им вдогонку какой-то бритоголовый парень.

— Что за сомнение? — спросила Ориан.

— От одного высокопоставленного чиновника во «Франс-Атом» мне стало известно, что Орсони занимается крупными контрактами между Францией, Бирмой и Габоном и получает за это приличные комиссионные, которые попадают в казну одной из французских политический партий.

— Какой именно?

— По его словам, все партии запятнаны, за исключением, может быть, крайних правых и коммунистов, но это еще надо проверить. Атомные и нефтяные деньги объединены, одним словом.

— Все добытое мной сгорело, и я теперь как в тумане, — с сожалением произнесла Ориан. — Но думаю, что Орсони может быть причастен и к убийству супругов Леклерк.

— А я так не думаю, — возразил Пенсон. — Ему невыгодно ни убивать, ни подсылать убийц. Его интересуют деньги, а не кровь. Но в чем я уверен, так это в том, что вам не следует доверять вашему телефону и столам, там наверняка появились уши. Потому я и пригласил вас на эту оздоровительную прогулку. Вы не сожалеете, надеюсь?

Они спустились на авеню Георга V и теперь направлялись к Альма. Рокотание роликов на асфальте увеличивало опьяняющее впечатление скоростью. Справа показалась Эйфелева башня, словно одетая в сверкающую кольчугу. Галогеновые лампочки речных трамваев высвечивали здания вдоль Сены. Воздух казался таким чистым, будто город лишился всех автомобилей. Они покатили в сторону Лувра.

— Чтобы спокойно поговорить, надо бы смыться, — предложил Пенсон. — Боюсь, что у людей Орсони есть довольно длинные микропушки, которые достанут нас там, куда мы направляемся. Следуйте за мной.

Журналист поменял курс. Они докатили до бара у Центрального рынка, который был открыт с десяти вечера до рассвета.

— Охлажденного красного? — предложил Пенсон.

— Сначала просто воды, — попросила Ориан. — А вино — потом. Но обязательно бутерброд с чем-нибудь и сыр.

Ориан вспотела. Пенсон — тоже, и его череп блестел, как бильярдный шар. Он молча дождался своего стакана, опустошил его и заказал еще. Только тогда начал рассказывать.

— Орсони, — сказал он, — один представляет партию колониальной истории Франции. Но не ту, о которой читаешь в школьных учебниках… вы, конечно, понимаете, что я хочу сказать. В газетных архивах я раскопал о нем все, что можно. Слава Богу — постучу по дереву, — за полвека наши архивы никогда не горели и не пропадали, несмотря на все наши переезды. Буду краток, иначе мы проведем здесь всю ночь.

Ориан подумала, что это в конце концов лучше, чем сидеть дома одной и ждать известий от Ладзано… Этот журналист был ей симпатичен. И он умел говорить.

— В сорок четвертом «свободная Франция» находилась в Браззавиле. Именно там зародился дух Сопротивления. Не много нашлось таких, что последовали за генералом де Голлем в сороковом. Среди них был и юноша шестнадцати лет, вы представляете — шестнадцать лет. Он не уехал в Лондон, он отправился в Браззавиль. Там все говорят по-французски, там любят французов. Женщин не отпугнула бесстыдная развязность молодого человека с красивым лицом и статностью малийского колдуна. Это был первый контакт Орсони с Африкой. И с разведкой. Добываемая им информация составлена, как говорится, из свечных огарков, но довольно значительна. Это позволяет Главному штабу следить за перемещениями немецких войск в Камеруне и Бенине. Он приблизился к Африканскому корпусу Роммеля, нашел способ подсоединиться к средствам связи и перехватывать сообщения. Одновременно он собирал информацию об энергетических ресурсах Гвинейского залива. Она станет бесценной, когда в начале шестидесятых придется вести переговоры о предоставлении независимости бывшим колониям.

В это время де Голль вновь пришел к власти. Он хорошо помнит Орсони. Генерал содействует образованию крупного нефтяного консорциума во франкоязычной Африке и привлекает Орсони. Но не для руководящей работы. Орсони всегда остается в тени, он — человек-тень. Переговоры он ведет втихую и не любит огней рамп. Почести, речи, медали — все это он оставляет другим, финансовым инспекторам, белым воротничкам с нежной кожей, которая не выдерживает африканского солнца. Таких людей африканцы называют «поджаренными поросятами». Орсони занимается тайной дипломатией, устанавливает связи с повстанческими отрядами, которые захватывают нефтяные зоны, что позволяет Франции качать нефть в обмен на оружие. Орсони не видит разницы между марксистами или проамериканцами, кастристами или атлантистами — он любит всех при условии, что они поставляют ему сведения. И они работают на него. В Африке Орсони — у себя дома. Немало французских функционеров являются выходцами из Корсики, а некоторые — из его деревни близ Бонифацио. Помогает и родной брат Макс. Когда потребовалось переизбрать президента Габона, корсиканская команда, тщательно отобранная Орсони, срочно прибыла, чтобы подтасовать результаты. Их чуть было не засекли международные наблюдатели, присланные на выборы: канцелярия президента уже объявила результаты первого утра, тогда как урны самого большого района Габона еще и не вскрывали! Накладка, как говорится. Макс Орсони был отстранен от своих обязанностей за «упущения, допущенные им на должности посла». Он получил два года ссылки, став послом в Албании. Впоследствии его вернули, и сейчас он снова процветает в Либревиле как ни в чем не бывало.

Ориан внимательно слушала.

— А как по-вашему, другой Орсони, «наш», позднее стремился стать политическим деятелем?

— Да нет, пожалуй. Этот тип — игрок. Он терпеть не может проигрывать и всегда играет наверняка.

— Во что он играет?

— Вы хотите сказать: на кого? Этого я не знаю. Пока. Но я найду. Тот чиновник из «Франс-Атом», кажется, созрел для подробных признаний. Не спрашивайте у меня его имя, я его не знаю.

Ориан заказала второй стакан красного вина и бутерброд.

— Другое поле деятельности авантюриста Орсони — Дальний Восток, — продолжил Пенсон. — Именно там я обнаружил довольно пикантные детали…

— Рассказывайте быстрее! — воскликнула следователь Казанов, — Это становится захватывающим.

— Как вам наверняка известно, де Голль после своей победы прикрыл многие хорошие начинания. При нем начался долгий переход через пустыню, окончившийся только в 1958 году. Орсони влился в отряды тех обреченных солдат, которые отправлялись в Индокитай залечивать свою тоску по Африке. Величие Франции они защищали во Вьетнаме. Там-то он и стал тем, кем и должен был быть: «крестным отцом». Покровитель, обласканный красивыми женщинами, предпочтительно молодыми, любитель статуй, игрок, ставивший пари на что угодно. Я читал, что он организовал гонки черепах под солнцем. Занимался продажей фруктовых соков и пива…

— Остановитесь, вы говорите так, что он начал вызывать во мне симпатию.

— Но я еще не закончил. Его обвинили в смерти одного американского офицера, увивавшегося за его невестой, двадцатилетней девушкой, которую он встретил в Сайгоне. К счастью для него, барышня оказалась дочерью одного из сановников. Можно сказать, что вскоре он стал кем-то вроде набоба — открыл несколько ночных кафе, два казино с рулеткой и блэкджеком. Все ходили к французу, который со всеми был на ты, у которого было весело и господам, и проституткам. Ну и забавный тип, этот Орсони… Уверяю вас, он был всем сват и брат, мог помирить самых непримиримых.

Когда де Голль положил конец увеселениям, он с сожалением расстался с азиатами. Вернувшись в Африку, Орсони не довольствовался одной нефтью. Нефть — дело серьезное. Параллельно, из чувства ностальгии, я полагаю, он открыл несколько казино. Но на этот раз цель у него была совершенно определенная. Он все превратил в нефтедоллары. Казино дали ему возможность отмыть миллиарды. В международных финансовых кругах он стал известен как несравненный «отмывалыцик», превращающий деньги, заработанные на наркотиках или проституции, в честные — выигранные в рулетку. Не пойман — не вор, как вам известно. Он как мог поддерживал дружеские связи в Азии… Вьетнам, Таиланд, Лаос ну и, конечно, Бирма.

— Наконец-то приехали.

— Точно. Сначала ему помог президент Габона. Когда какой-нибудь французский политик собирал средства для претворения своих планов, он всегда мог рассчитывать на кредиты у казино. Взамен Орсони получал возможность расширять свою империю, открывая новые игорные дома, до которых так падки африканцы… Отвечая на ваш вопрос о его политических амбициях, я думаю, что в какой-то момент ему захотелось для забавы посмотреть, сможет ли он иметь вес в политических играх в метрополии. По моей информации, он был расположен к Роберу Огагнеру, радикал-социалисту, который хотел построить капитализм с человеческим лицом. IIпрочем, думаю, они были друзьями. Но когда Огагнер перед президентскими выборами 1981 года решил не выставлять свою кандидатуру и раскритиковал пустоту и скудость политического мира, Орсони весьма в нем разочаровался. Ведь он, не считаясь с расходами, вел предвыборную кампанию своего избранника. Он не только оплачивал листовки — кто-то видел, как он собственноручно приклеивал их в департаменте О-де-Сен; небольшой листок, в котором красочно описывалось, как однажды ночью кандидат вступил в драку с телохранителями Ле Пена.

Ориан не отрывалась от губ Пенсона.

— Какая жизнь! Теперь понятно, что Орсони совсем не волнуют мои действия. Обыск на улице Помп, похоже, оставил его равнодушным… Вот разве что я могла бы доказать, что по его инициативе случился пожар в «Финансовой галерее»…

— Вы не должны отказываться от такого предположения, — поддержал ее Пенсон. — Но я пользуюсь случаем, чтобы еще раз предостеречь вас. Никогда не забывайте, что этот тип страшно недоволен, если не знает, что творится за его игорным столом. А вы, проникнув на улицу Помп, стали участником игры, хозяином которой он считает только себя. Не стану утверждать, что вам будут угрожать физически. Но я почти уверен, что он прослушивает все ваши звонки, включая личные. Так что соблюдайте осторожность. А наши прогулки, если они не вызывают в вас отвращение, намного надежнее наших кодированных звонков.

Ориан согласилась.

— А как по-вашему, — спросила она, — Орсони проявляет какой-нибудь интерес к поэзии?

Вопрос, показалось, смутил журналиста.

— Поэзия? Нет, не думаю. Скажу даже, что это не его стихия. Вот Камасутра, когда он был молодым, — другое дело… А к чему этот вопрос?

Ориак рассказала о проведении вечеров поэзии в квартире на улице Помп. Пенсон улыбнулся, представив себе старого разбойника, декламирующим «Озарение».

— Минуточку, — вдруг спохватился Пенсон. — Я вспоминаю, что во времена дружбы с Огагнером Орсони увлекся филателией. Да и то потому, что его приятель выдвинул какую-то идею насчет почтовых сборов, которые принесли бы немалые дивиденды.

— А при чем здесь Рембо? — спросила Ориан..

— Просто предположение. Орсони старается для кого-то в политической элите. Подобно опытному браконьеру, он расставил множество силков и знает, что в один из них попадется большая добыча. Может быть, будущая «добыча» является почитателем Рембо? Есть у меня одна мыслишка: недавно в Национальной ассамблее депутаты организовали диспут по поводу Тентена, одни были против него, другие за, а были и такие, кто считал его правым или левым. Если вплотную заняться этим Рембо, то, может быть, и удастся приблизиться к цели.

Ориан с восторгом отнеслась к неожиданной идее журналиста.

— Коль уж эти люди так хитры, как вы говорите, и мне хочется в это верить, то история с Рембо разрастется. Подождем и пошире откроем глаза. Может быть, у меня скоро появится кое-что новенькое по этой теме.

— Тогда держите меня в курсе, чтобы я смог написать нечто более интересное, чем о пожаре.

Еще один вопрос не давал Ориан покоя. Раз уж она не решилась задать его своему начальнику Гайяру, почему бы не задать его Эдгару Пенсону.

— Эдди Ладзано… вам это о чем-нибудь говорит?

Он задумался, припоминая.

— Бывший чемпион в скоростных гонках, рекордсмен Кастеле? — спросил он с таким же восхищением, с каким молодые говорят о любимцах — игроках французской сборной по футболу.

— Да, это он, — произнесла Ориан, которая вдруг изменилась в лице при одном только упоминании его имени. — А вы не думаете, что он заодно с Орсони или с кем-нибудь из его своры?

— Все может быть, — медленно ответил Пенсон. — Знаю, что у него были какие-то осложнения с его яхтой «Массилией», но, кажется, все устроилось. Я ошибаюсь?

— Нет, так оно и есть.

Ориан внутренне облегченно вздохнула. Если уж Эдгар Пенсон, хорошо информированный, ничего не может сказать об Эдди, значит, Ладзано можно доверять.

— Да, совсем забыл… — проговорил Пенсон, когда они собрались уходить.

— Что? — выдохнула Ориан, забеспокоившись, что он вспомнил нечто уличающее Ладзано.

— Ваши очки. Вам следовало бы поменять оправу. Она «съедает» ваше лицо…

И Пенсон исчез. Ориан сняла свои ролики и остановила такси. Вытирая линзы очков носовым платком, она подумала, что журналист умеет смотреть на женщин.

39

Квартира на улице Помп светилась всеми огнями. Простые лампочки на люстрах заменили хрустальными. В широких каминах горели дубовые поленья. Атмосфера праздника царила в душе красивой бирманки, быстро вычеркнувшей из своей памяти посещение «Финансовой галереи». Она даже обеспокоилась судьбой следователя Казанов, узнав об опустошениях, причиненных пожаром. Орсони отсоветовал ей писать сочувственную записку Ориан. Этот вечер поэзии обещал быть самым лучшим. В числе первых гостей прибыл Эдди Ладзано с огромным букетом лилий для хозяйки дома.

— Три дня в Лондоне, и Париж вам кажется раем! — заявил он в сторону, пока Орсони наливал себе виски.

Старый корсиканец протянул один стакан Ладзано со спокойной улыбкой, словно встречая отпрыска в отчем доме. Оба мужчины не помнили, когда зародилась их дружба, но дружба эта была прочной и чистосердечной, покоящейся на прочной основе: любовь к солнцу и югу, склонность к риску, готовность всегда принять вызов, игра и, конечно, скорость. Орсони ценил в Ладзано его способность улаживать дела, не поднимая волн. Ему нравились его сдержанность и ранимая стыдливость; он никогда не расспрашивал его о личных делах, принимая его таким, какой он есть. Что касается Ладзано, то он искренне восхищался корсиканцем, но не очень доверял ему. Знал, что тот злопамятен: лучше числиться среди его друзей. Он всегда втягивал Орсони в интересные дела, не слишком честные, но не требующие применения оружия.

Шан и Сюи сновали между кухней и парадным салоном. В дверь позвонили. На пороге появился высокий африканец с тремя очаровательными негритянками, одетыми в традиционные, переливающиеся всеми цветами бубу. Ладзано поинтересовался у Шан насчет новоприбывших. Красавица бирманка недоуменно пожала плечами, сообщив, что пригласить их на вечер поэзии — идея Октава.

— Месье Артюр настоял, — шепнула она.

— Ну, уж раз месье Артюр так захотел… — с понимающим видом проговорил Ладзано.

Октав Орсони представил гостей. Девушки прибыли прямо из Дакара, где занимались моделированием одежды из набивной ткани и изготовлением эфирных масел.

— Артюр встретил их вчера в посольстве Сенегала. Ему захотелось познакомить их с нашими поэтическими обычаями, — уточнил Орсони. — Не так ли, барышни?

Барышни заулыбались, Шан предложила шампанское.

— Артюр просил начинать без него. Он приедет часам к одиннадцати. Так что у нас есть время поближе познакомиться.

Ладзано обратил внимание, что мужчина, сопровождавший девушек, исчез. Они по очереди выходили в туалетную комнату, и каждая возвращалась одетой по-западному — в прелестных, вызывающих нарядах с глубоким декольте.

Орсони чуть не задохнулся.

— Будет не вечер поэзии, — восхитился он, — а вечер магии!

Обе бирманки сдержанно воспринимали чувственные восклицания — особенно Сюи, она лишь недобро поглядывала на Орсони.

Церемония поэтических вечеров была отработана. Основной принцип — избегать спешки, вульгарных целевых действий, которые лишили бы очарования медленный путь к наслаждениям. Гости не спеша ели и пили, декламировали стихи. Хозяином здесь был Артюр. Так захотел Орсони. Это была одна из его фантазий. Приезжал Артюр всегда неожиданно, к ночи, в одежде провинциального поэта — в неизменной накидке, красном шарфе и широкополой шляпе. С его приходом темп вечера заметно ускорялся. Его поэтический слух со временем притупился, но тело жаждало новых чувственных развлечений. В этот вечер новенькое прибыло из Африки.

Орсони принялся рассказывать о своих давних приключениях, пережитых на реке Сенегал. И африканки развеселились. Они закурили и погрузились в глубокие кресла, приняв соблазнительные позы.

Чтобы доставить удовольствие гостям, Шан поставила диск с африканскими песнями. Из усилителей, расположенных в четырех углах салона полились звуки, доселе неслыханные в роскошных апартаментах 16-го округа Парижа. Их издавали балафоны, гармошки, приглушенные ударные инструменты. Сенегалки пустились в пляс под зажигательную и веселую мелодию Альфа Блонди. Они вынудили танцевать и Октава Орсони — вытащили его из кресла. С большой неохотой присоединился к ним и Ладзано. Он никогда не умел танцевать и находил смешной эту тряску с вымученной улыбкой. Артюру пришлось несколько раз звонить в дверь, прежде чем одна из бирманок услышала и открыла ему. Приход Артюра прошел незамеченным. Он расцеловал трех молодых негритянок, как старых знакомых, потом освободился от накидки и шляпы. Ладзано, всегда пользующийся случаем, чтобы разглядеть его, тотчас заметил, что у Артюра осунулось лицо, словно он силился дать себе отдых после какого-то напряжения. Через несколько минут, после двух бокалов шампанского, Артюр расслабился. Ладзано часто наблюдал, как этот несравненный соблазнитель отпускал комплименты и любезности, затем едва уловимо клал руку на плечо, касался груди, небрежно ласкал подставленное бедро. Это было большое искусство, утонченная завершенность, когда поэзия слов соединялась с поэзией рук. Иногда Орсони, смеясь, говорил: Артюр — человек, способный сочетать слово с делом.

Настала минута, когда бирманки притушили свет в люстрах. По заведенному обычаю «новая добыча» всегда доставалась Артюру, обладавшему ненасытным аппетитом. Шан не гнушалась присоединиться к этим играм, так как была очарована этим экспертом по ласкам. Орсони раньше тоже не пренебрегал новыми, телами, но с тех пор, как Сюи поселилась в его доме, он никого не хотел и к любви «втроем» допускал только Шан.

Ладзано удалился в игорный зал и стал слушать музыку: кантаты Баха. На улице Помп ему просто необходимо было показаться, чтобы не вызвать подозрений по поводу недавнего отсутствия, к тому же надо было сказать Орсони и Артюру, что на яхте все в порядке и они могут по своему усмотрению пользоваться ею следующим летом, не боясь досмотров береговой охраны.

Он отдыхал, когда вдруг открылась дверь игорного зала. Вошла Сюи. У нее был потерянный и печальный вид.

— Ты одна? А где Шан? — спросил он.

— Она с Артюром, — ответила бирманка.

— Почему ты не с ними?

— Сегодня вечером у меня нет желания. Октав занят с африканкой. А я не хочу вмешиваться, — с досадой ответила она.

Она принесла поднос с двумя чашечками чая. Они молча выпили. Сюи села на ковер у ног Ладзано, облокотилась на огромный пуф.

— Не печалься, он скоро к тебе вернется. Сегодня вечером он поразвлечется немного, а завтра все забудет. Ты ведь знаешь, что он любит играть.

Не очень убежденная, молодая женщина покачала головой.

— Он больше не берет меня часто, — внезапно проговорила она с обезоруживающей невинностью.

— Ты хочешь сказать, он не занимается с тобой любовью?

Она подумала.

— Да нет, но, мне кажется, у него пропало желание…

— А тебе известно, — прервал ее Ладзано, подавляя улыбку, — что красивая женщина вроде тебя и старый мужчина, как он… Ему уже нужно беречь себя.

Но у малышки не было настроения шутить. Ей явно было не по себе.

— Здесь все для Шан. Потому что она старше и красивее меня. Так думают мужчины, Я считала, что по-настоящему нравлюсь месье Октаву. А теперь я не уверена, И вообще я не понимаю их дела с Артюром. Иногда все спокойно, а потом вдруг надо уезжать.

Ладзано насторожился:

— Уезжать? Куда?

— Я вспоминаю, это было несколько недель назад. После обеда месье Октав любит ласкать меня на канапе. Моя сестра Шан вышла. Мы остались вдвоем, Нам было хорошо. Кто-то позвонил. Октав встал, а я оделась. Вошел какой-то мотоциклист, на голове у него был шлем. Он казался очень довольным. Я слышала, как он говорил: «Все прошло отлично. У женщины не было никаких шансов. Документы у меня». Я не знаю, о чем шла речь. Он отдал пакет Октаву и ушел. Я слышала, как он бегом спускался по лестнице.

— А ты видела, что было в пакете? — настороженно спросил Ладзано.

— Нет, нужно было немедленно уезжать. Октав сказал, что вечер будет у Артюра, в его загородном доме.

— Где?

— Думаю, у него не один дом, но тогда, чтобы испугать меня, Октав все время говорил: «Мы поедем в дом Ландрю». Это убийца женщин, полагаю?

Ладзано понял, что они уезжали в Гамбе, где у Артюра действительно был старинный особняк. Шутки ради Октав часто называл его домом Ландрю.

— И там состоялась вечеринка? — спросил Ладзано.

— Нет. Помню, Октав передал пакет Артюру, тот положил его на книжную полку в библиотеке. Все было готово для вечеринки. Ждали только девушек, я думаю. Но после телефонного звонку Артюр объявил, что, к сожалению, его вызывают в Париж. Ну и мы все уехали. В машине Октав включил радио. Рассказывали о новом правительстве. Я и подумала, что Артюр — журналист.

Ладзано не старался узнать больше. Он пытался восстановить ход событий. Если все происходило так, как он предполагал после неожиданного признания бирманки, значит, он напал на прочный след, способный заинтересовать следователя Казанов. Глядя на печальную девушку, он отметил, что ни за что бы не бросил красивую молодую женщину: эти цветы слишком нежны, их можно сломать походя. Не шевельнув мизинцем, он добился больше, чем за годы, проведенные в окружении загадочного Артюра.

Ладзано тихо вышел. В полумраке парадного салона колыхались тени, гибкие и томные, как лианы. Африка завладела домом.

40

Помещения «Финансовой галереи» понемногу освобождались от запаха гари. Ориан большую часть времени проводила у своего окна, бродила по кабинету, как лев в клетке, надеясь, что в конце концов Эдди Ладзано появится. Она даже припомнила суеверия детства, когда маленькой девочкой ждала прихода очаровательного принца. Она закрывала глаза, считала до десяти, потом открывала их, разочарованная. Было больше четырех часов пополудни, когда она встала еще раз, подошла к стеклу и уперлась в него носом. Что подумал бы Гайяр, войди он к ней в этот момент? Она опять закрыла глаза, посчитала. Открыла их. И на этот раз из нее вырвался победный вскрик. Это было так невероятно, что она ущипнула себя. Но нет, она не спала — он был там. С неимоверной радостью она смотрела, как он ставит мотоцикл на подножки, медленно стаскивает шлем, поворачивает голову в ее сторону. Как он узнал, что Ориан стоит у окна и ждет его? Неужели это и есть магия любви? Она сделала ему знак, на который он из осторожности подчеркнуто не ответил. Она приняла это за приглашение, и у нее полегчало на душе. Не задерживаясь, она вышла из кабинета, стараясь не бежать. Они впились друг в друга глазами.

— Не здесь, — тихо произнес он в то время, как Ориан тянулась к нему, чтобы поцеловать. — Сматываемся отсюда.

Она надела шлем, и болид стартовал. У первого светофора Ладзано остановился у обочины и снял шлем. Она сделала то же самое. Их поцелуй был гарантией того, что ничего не изменилось в его сердце после Кабура.

— Куда едем? — спросила Ориан.

— К Артюру, — улыбаясь, сказал Ладзано.

— Что за Артюр? Не знаю никакого Артюра.

— Не важно. В любом случае его не окажется на месте.

— Ничего не понимаю! — крикнула Ориан, когда мотоцикл набирал скорость.

Вместо ответа Ладзано засмеялся.

Они выехали из Парижа через Булонский лес и помчались по четырехполосной дороге Сюресне. Она была еще более-менее свободной. Ладзано правил уверенно. Наконец-то она снова держалась за него. Одежда у него была спортивной: светлые джинсы и голубая майка под курткой из мягкой кожи. Заметила Ориан сзади и багажник. Они промчались мимо летного поля, затем мотоцикл преодолел склон, уходящий в сторону от автострады. Миновав дорожное ограждение, они очутились в поле. Проехав перекресток, он снизил скорость, остановился. Вся дорога заняла у них минут сорок. Ладзано знал, что Артюр три дня пробудет в странах Бенилюкса. Дом его был закрыт, но доступен. Проникнуть во владения площадью в сотню гектаров в поисках документов — плевое дело. Но прежде он должен был предупредить следователя о своих намерениях. Для очистки совести, А еще потому, что он втянул ее в кражу со взломом.

— Что ты замыслил? — спросила Ориан.

Она колебалась, обратившись к нему на ты после нескольких дней разлуки. Она все еще сомневалась в осязаемой реальности, несмотря на сохранившиеся в ней яркие воспоминания.

— Ты разве не хочешь уличить убийц Леклерка и его жены?

— Что за вопрос! Конечно же, я хочу. И всеми средствами.

Ладзано ухватился за шест, который она невольно ему протягивала.

— Включая незаконные?

Ориан нахмурилась, в мрачном взгляде появились фиолетовые огоныш.

— Ты должен объяснить.

Он показал пальцем на стену, не очень высокую, усеянную по верху осколками бутылок.

— Мы находимся у подножия стены, — иронично улыбаясь, сказал он ей. — Если пойдешь со мной, то мы вместе войдем в дом одного типа, наверняка замешанного в убийстве. Разумеется, он не ждет нас с раскрытыми объятиями. Скажу больше: мы войдем без его разрешения.

Ориан начала понимать.

— Кто он, этот Артюр?

Ладзано посмотрел ей в глаза, но ничего не ответил. Он знал, с каким барабанным боем производила она обыск у молодой бирманки. Он также знал, как она может без лишних процедур упечь кого-нибудь в тюрьму. Но Артюр — другое дело: он один из неприкасаемых Республики. Так что с ним ничего нельзя поделать, если не уличить неоспоримыми доказательствами. И доказательства эти — Ладзано узнал о них после плодотворной ночной беседы с Сюи — лежали по ту сторону стены, где-то в библиотеке.

— Я не могу тебе сказать, кто такой Артюр, — наконец ответил он. — Я не скрытничаю, но думаю об опасности. Скажи я тебе про него, может случиться, что завтра утром ты увидишь его у своей кровати, и он избавится от тебя, как от всех, кто оказывается у него на дороге.

— Этим ты хочешь сказать, что я тебе небезразлична, и хочешь удержать меня от необдуманных поступков? — сухо спросила Ориан.

— Совершенно верно, — с обезоруживающей искренностью ответил Ладзано.

— В таком случае я решилась. Но рано или поздно он сочтет необходимым избавиться и от меня, согласен?

— Скорее всего — рано.

Они проехали вдоль стены, Ладзано спрятал мотоцикл в кустах. Он сразу нашел проход, который приметил во время охоты на угодьях Артюра. Хозяин был неважным охотником, а отсюда — изобилие дичи на его землях. Охота была для него средством общения, случаем собрать свою рать. Они углубились в проход. Ладзано подал руку Ориан, и та больше не отпускала ее. Перед ними открылся красивый, величественный особняк.

— Ты уверен, что здесь никого нет, ни сторожа, ни собаки?

— Уверен на все сто.

Парадная дверь была заперта, окна первого этажа прикрыты ставнями. Ладзано не раз разжигал огонь в камине большой библиотеки и знал, как пройти в дом через деревянную пристройку. Из пристройки внутрь вел коридор, выходивший прямо в знаменитый зал с тысячами книг.

Противоречивые чувства раздирали Ориан. Огромное, почти перехватывающее дыхание удовольствие от того, что она находится рядом с мужчиной, заполнившим ее сердце. Чувство долга, заставляющее рассматривать ситуацию профессиональным глазом, вникать, пытаться установить, что за всем этим скрывается. Обычно обыски она производила по всей форме, с мандатом, при наличии поручения судебного учреждения, с бригадой вооруженных полицейских, способных в случае необходимости защитить ее. Здесь она не была уверена в своей безопасности. Обычно дотошная в выполнении мельчайших деталей при вступлении в дело третьих лиц, она сейчас была в короткой юбке, туфлях на высоких каблуках, постукивавших на каменных плитах, как на балу. Она подвергалась опасности, но не думала о ней, потому что держала за руку Ладзано. На секунду она представила обложки журналов с крупными заголовками — их нашли окровавленными в объятиях друг друга. Мрачная картина мелькнула и пропала. Они были живы, а впереди находилась комната с книгами.

Это был зал с очень высоким потолком, по углам располагались два больших камина, похожих на камины в доме на улице Помп. Две боковые стены были скрыты деревянными полками красного дерева, которые поднимались до потолочной лепнины. До последних полок можно было добраться с помощью медной лесенки, прикрепленной к небольшим металлическим поручням, установленным на середине и стеллажей.

— Если документы в доме, они спрятаны здесь, — заверил Ладзано.

— Откуда ты знаешь? Впрочем, твой Артюр мог вернуться, чабрать их или перевезти в Париж. Или уничтожить.

Ладзано отрицательно покачал головой и начал ощупывать пальцами корешки книг. Ориан вскоре обнаружила, что все эти книги, старинные или современные, любого формата и на всех языках, были посвящены трудам одного человека: Артюра Рембо.

— Теперь тебе понятно, почему его зовут Артюр?

Никогда она не видела такого. Какое-то неодолимое влечение. Наваждение.

— Он покупает и заставляет покупать все связанное с поэтом, что появляется на рынке. Недавно он разузнал о существовании рукописи «Сезон в аду». Предложил владельцу большие деньги, и, я думаю, тот не стал торговаться. Он был еще более ярым поклонником Рембо.

Ориан пришла в замешательство.

— Где же искать? Эти документы могут лежать в любом месте!

Ладзано задумался, посмотрел на часы:

— Времени у нас много, и я знаю, где лежат ветчина и вино. Предлагаю пари.

Ориан сразу признала игрока, мужчину, любящего риск и скорость. Мужчину, которого она любила.

Ладзано долго присматривался к положению лесенки.

— Предположим, он забрался наверх, чтобы засунуть пакет. Посмотрю, есть ли пыль на поручнях… Если да, то наверх давно не залезали.

Он поднялся по ступенькам и провел пальцем по металлическому поручню. Палец оказался серым: тест прошел убедительно. Лестницу не переставляли. По словам молодой бирманки, у Артюра не было времени, чтобы запрятать бумаги, так как он очень быстро вернулся. Ладзано решил просмотреть тома энциклопедии; на долю Ориан выпало больше тридцати томов рембодийских кладезей премудрости. Безуспешно. Устав глотать пыль, они решили сделать перерыв. Пока Ориан открывала окно, вспоминая, как несколько часов назад она в «Финансовой галерее» в таком же положении ожидала появления мотоциклиста, Ладзано скрылся и вскоре вернулся с только что открытой бутылкой «Медока», двумя пузатыми рюмками и приличным куском местной ветчины. Подкрепившись, они продолжили осматривать стены.

— Для того чтобы все это переворошить, нам потребуется две недели отпуска и заверение, что хозяин застрял на другом конце света, — заметила Ориан.

Ладзано не ответил. Его взгляд был прикован к другому энциклопедическому ряду, находившемуся над уже просмотренным.

— Любопытно, — задумчиво произнес он. — Это те же самые которые мы уже просмотрели. За исключением трех в середине. Эти тома кажутся толще.

Он поднялся по лесенке и попробовал достать их. Но ему не хватило роста, даже на последней ступеньке. И тут он вспомнил, что Артюр выше его сантиметров на десять. Он легко мог дотянулся до них. Пришлось спуститься.

— А если подложить под ножки энциклопедии? — предложила Ориан. — Я буду тебя страховать, пока ты будешь подниматься.

— Вижу, что следователь мог бы быть превосходным грабителем, — обрадовался Ладзано.

Попытка не оказалась напрасной. Три тома имели обманчивую внешность. Вместо них на полке стояли замаскированные под книги три коробки, в которых лежали бумаги. Ладзано взял документы, они быстро привели все в порядок. Было около семи вечера. Доев ветчину и допив вино, они вышли так же, как и вошли. Ладзано уложил документы в небольшой задний чемоданчик. Мотоцикл рванулся с места. Менее чем через час они отмечали свой успех в «Мезон Фурнез», ресторане на берегу Сены. К сожалению там не было комнат…

— Я должен срочно тебя покинуть, — сказал за ужином Ладзано. — Но я скоро вернусь.

Ориан испытала сильное разочарование, но сумела перебороть себя и остаться такой же красивой.

— Удивительно смелый этот Артюр. Он мог бы запрятать документы в сундук, но нет, этот высококлассный игрок всегда предпочитает риск. Можно подумать, что ни одна победа не будет для него ценна, если, идя к ней, не дрожишь от страха. За ночь я просмотрю все эти бумаги, после чего отдам их в твое распоряжение.

— Но почему бы не сделать этого вместе? — спросила следователь.

— Потому что ты нужна мне живой, — ответил он.

Они больше не возвращались к этой теме. Ночь убаюкала Париж. Когда стало прохладно, Ладзано довез Ориан до дома. Убедившись, что с ней все в порядке, он умчался вместе со своими тайнами.

41

После кончины жены Ладзано продал в квартале Монторгей квартиру, где они жили долго и счастливо многие годы. Южанин находил в этих колоритных и оживленных улицах, наполненных криками торговцев, марсельское очарование. Почти год он жил позади Люксембургского сада на маленькой улочке Сервандони, в большой квартире, выходившей на цветущий двор. Каждое утро он посвящал час прогулке по аллеям, где когда-то гуляли королевы.

Он задержался у группы игроков в шары, потом по-детски радостно смотрел, как детишки запускали маленькие парусники в пруду, подталкивая их палками. У него была уменьшенная телеуправляемая модель четырехмачтовой яхты «Массилия», которую по его просьбе изготовил один марсельский ремесленник. Эта изумительная модель составляла радость окрестной детворы; восхищались ею и взрослые, и даже утки, плывшие цепочкой за тем, что они принимали, может быть, за белого лебедя. На палубе этой уменьшенной модели «Массилии» находился трап, по которому можно было добраться до машинного зала, а именно — до системы водонепроницаемых батареек и электрических проводов. Ладзано заставил вырезать это отверстие по ширине своей правой руки. Именно туда он и вложил пакет с документами Леклерка, когда вечером вернулся после «ограбления». Предварительно он обернул его непромокаемой пленкой.

Следующим утром он спокойно вышел из дома и направился к будке, где хранились красивые парусники, даваемые напрокат ребятам за восемнадцать франков в час. Он был в хороших отношениях с Камиллой, студенткой-фармакологом, подрабатывавшей здесь.

Она была очарована и Ладзано, и его «Массилией». Он не раз доверял ей маленькую яхту. И этим утром он повстречался с Камиллой около пруда Люксембургского сада.

— Доброе утро, мадемуазель. Вручаю вам работенку!

И он протянул обрадованной девушке свой гордо-надменный корабль.

— Ему надо поплавать, но недолго. Позаботьтесь, пожалуйста.

— Можете мне довериться, я буду беречь его как зеницу ока.

Таким же спокойным шагом Ладзано отошел, оседлал свой мотоцикл и исчез.

А в это время Ориан заняла пост у окна своего кабинета. Глядя на бульвар, она ждала своего мотоциклиста. Она вспоминала ужасную картину смерти Изабеллы Леклерк и алую кровь на ее белом костюме. Полиция долго допрашивали вахтера, бывшего на работе в день пожара, допрашивала и советника Маршана. Тот довольно смутно говорил о мотивах своего присутствия в здании в то утро. Но его не в чем было упрекнуть, и ему не было предъявлено никаких обвинений. Полицейский заметил его явный мандраж во время рутинного допроса. Маршан пояснил, что с ним всегда так бывает: стоит, к примеру, ему встретить врача, как он чувствует себя больным. И не его вина, что он так реагирует. Как бы там ни было, следствие продолжалось, однако не было осязаемых следов, на основании которых можно было бы выстроить какую-либо гипотезу. Последний этаж выгорел дотла, и жар был такой сильный, что криминалистам не осталось ничего: ни отпечатков следов, пальцев, осколков взрывного устройства или частиц горючего.

В кабинете Ориан зазвонил телефон. Сам собой включился крошечный магнитофон, установленный Лукасом в ночь после пожара. Звонил Ле Бальк. Она не успела сказать, чтобы он не говорил о делах. Едва она сняла трубку, как полицейский восторженно выпалил:

— Ну и ну! Я видел у бирманки Ладзано.

Ориан грубо положила трубку: сердце захолонуло.

Снова зазвонил телефон.

— Эй, вы шутите, или как? Это же я, Ле Бальк!

— Я узнала вас. Поднимитесь ко мне, — тихо произнесла она, будто включились невидимые уши всех четырех стен.

Ожидая, когда он появится в дверях, Ориан размышляла: что делал Ле Бальк на улице Помп? Она отменила свое поручение неделю назад, посчитав, что он хорошо поработал. Объяснение ей дал сам Ле Бальк, когда вошел в кабинет.

— В прошлый раз в этом самом кабинете вы показали мне фото Эдди Ладзано и спросили, не заметил ли я его среди гостей бирманки. Я ответил отрицательно, но у меня были сомнения. Так вот, я разрешил их позавчера вечером. Он даже появился там первым. Красивый мужчина, очень видный, не из простых… Он был на мотоцикле. В нем все еще чувствуются повадки чемпиона.

Ориан хранила спокойствие.

— Он был один? — равнодушно спросила она.

— Да. Он и уехал первым, один.

— Он вас видел?

— Нет, не думаю. Я стоял не близко.

— Спасибо, Ле Бальк, — задумчиво произнесла Ориан. — Я ценю то, что выделаете. Но один совет: избегайте пользоваться моей телефонной линией для передачи дальнейших подробностей, А особенно не упоминайте имен… Никогда не знаешь…

Молодой полицейский побледнел.

— Правда? Ну что я за идиот! Вы считаете, что для Ладзано…

— Нет, не беспокойтесь. Ладзано ничем не рискует. Он верит в свое бессмертие.

— Должно быть, он прав, — вдруг воодушевился Ле Бальк. — Если бы ему суждено было умереть, это случилось бы давно. Такой сорвиголова на мотоцикле!..

Ориан улыбнулась. Сердце ее удваивалось в объеме каждый раз, когда речь шла о Ладзано. Она села за свой компьютер и отправила письма коллегам в Женеве, Люксембурге и Монако. Но все безрезультатно. У нее создалось впечатление, что у ближайших соседей Франции все правосудие ушло в отпуск. «Финансовая галерея» была недавним парижским порождением и с запозданием вступила в Европейский союз. Она спрашивала себя, сколько же еще нужно засадить в тюрьму коррумпированных боссов, чтобы общественность признала работу «Галереи» действенной и не называла «одноразовым крестовым походом». Ладзано, пожалуй, был прав: метила она еще не слишком высоко, не слишком сильно и била. Перечитывая письма таинственного отправителя из Пале-Рояль, она поняла, что ее известность была явно преувеличена. Сколько же влиятельных лиц, богатых и знаменитых, оступались в ее кабинете? Много, но недостаточно. А сколько из них получили заслуженное наказание, заплатили штрафы? Ни один. Нет, ни один. Все вывернулись тем или иным способом. Все вышли из тюрьмы.

Один генеральный директор крупной строительной фирмы просидел лишь три месяца и был освобожден досрочно только потому, что его рабочие устроили манифестацию перед министерством юстиции. «На свободе он приносит больше пользы, он обеспечивает рабочие места», — аргументировал свое решение министр. А вот мелкая рыбешка расплачивалась сполна.

Никто не брал их на поруки, никто не вносил за них залог в пятьдесят миллионов франков, чтобы избавить от тюрьмы. Именно на таких набросилась Ориан после вступления в должность, однако это были жалкие жертвы системы, которая допускала безнаказанность. Она попыталась восстановить в памяти слова Пенсона по поводу Орсони, затем на чистом листе перечислила различные возможные гипотезы об исчезновении супругов Леклерк. Лист покрылся стрелками, цифрами и небольшими диаграммами, понятными только ей одной. Записала она и имя «Артюр» но не нашла для него места на этой кровавой шахматной доске, где слонам, похоже, можно доверять больше, чем королям.

42

Это был кусок картона, довольно большой, вложенный в конверт из дорогой кремовой бумаги. В квартиру Ориан его принес почтальон. Ее имя и фамилия были написаны черными чернилами стилизованным, очень красивым почерком, с изящной завитушкой над «О». Она сразу приметила его в почтовом ящике среди бесплатных газет, рекламных листков и счетов. В итоге она решила подняться к себе, поскольку не очень торопилась к досье, которые уже начинали ее угнетать: ей надоело копаться в мелких финансовых мерзостях одних и других, в их какой-то обыденной бесчестности и изучать испорченные нравы французской демократии. Ориан устроилась в гостиной и включила радио. Осторожно вскрыла красивый конверт. Пригласительный билет, который она достала из конверта, буквально пригвоздил ее к стулу. Это было официальное личное приглашение президента Республики на торжественный вечер в Елисейском дворце, который состоится в следующую пятницу. Особых торжеств не ожидалось, одежда предполагалась тривиальной: выходной костюм для мужчин, костюм или платье для коктейлей для дам. Позолоченные рельефные буквы гласили: «По случаю подписания одного из самых важных контрактов между консорциумом „Аэробус“ и американской компанией „Пан-Американ“ президент Французской республики просит (далее шли фамилия и имя Ориан) присутствовать на вечере, который состоится в больших гостиных дворца». В конце — дата и обычная формула «Просьба ответить». Какое-то время Ориан сидела озадаченная, оторопевщая. Что это, шутка? В таком случае она была грандиозной. Кому понадобилось приглашать ее на такое событие? Она стала припоминать какие-нибудь профессиональные отношения, которыми можно было бы объяснить тот факт, что она значилась в списке приглашенных, составленном в канцелярии президента. Напрасно ломала голову — никого она не вспомнила.

Ее первым побуждением было подскочить к платяному шкафу и сделать смотр гардеробу. Кроме черного ансамбля, ей нечего было надеть на этот прием, который при хорошей погоде, без сомнения, начнется в дворцовых садах. У нее не было гардероба для шикарной и раскованной женщины, любящей одежду разных цветов, которая подчеркивает формы, а не скрывает их. Этот смотр поверг ее в мрачное настроение, тем более что, по ее сведениям, состояние ее счета в банке не позволяло ей сделать себе подарок. В конце концов, совсем не обязательно быть разнаряженной. Хватило бы и легкого платья, оттененного ниткой жемчуга, доставшейся ей от бабушки, Можно еще пойти в салон Клода, чтобы «освежить» прическу. А вот очки…

Ориан встала перед зеркальным шкафом в своей комнате. «Да, очки нужны», — пробормотала она с досадой в голосе.

Она вздохнула, потом вышла. Ей вспомнилось, что во время прогулки с Эдгаром Пенсоном они проходили мимо длинной витрины оптического магазина под аркадами улицы Риволи; там были выставлены тысячи различных моделей оправ. К магазину она подъехала на такси. У нее закружилась голова, когда она вошла в него. Множество зеркал изменяли угол зрения, и у нее возникло странное ощущение присутствия под обстрелом бесчисленного количества пустых глаз. Она перешла в другой торговый зал, пока оптики, мужчина и женщина в одинаковых красных пиджаках с зелеными галстуками, занимались клиентами, которые заставляли их показывать неимоверное количество оправ.

Ориан подошла к искусственному дереву, на ветках которого висели оправы с квадратными провалами, треугольными, другие напоминали горизонтальные амбразуры, очень вытянутой формы. Ориан знала, что ей давно пора было избавиться от своих очков в толстой, мрачной оправе. С тех пор как она постриглась, диспропорция стала почти нелепой. Она походила на тех персонажей из мультиков у которых очки «съедают» лицо. Фотография на ее водительских правах изображала гладкое, спокойное лицо. Но она была такой в далекой юности… Очки служили ее защитой, маской, за которой она пыталась спрятаться. У нее была навязчивая идея: быть невидимой.

Любезный, безукоризненно причесанный мужчина поспешил к ней.

— Вы, кажется, потерялись! — воскликнул он, широко улыбаясь.

Ориан оглядела его. Красного пиджака продавца магазина на нем не было.

— Я абсолютно неспособна выбрать что-то подходящее, что шло бы мне, — беспомощно сказала она.

— Очень хорошо понимаю вас, — ответил мужчина. — Мода меняется постоянно. А теперь очки уже приравниваются к украшениям и трудно сказать, хочет ли клиент лучше видеть или желает сам быть заметным. Вообразите себе, что некоторые согласны уменьшить поле зрения на треть, даже наполовину, ради удовольствия носить фантастически-невероятные очки.

Ориан улыбнулась:

— И вы продаете им все, что они требуют!

— Конечно, — подтвердил он. — Но знаете ли, как говорила великая мадемуазель Шанель, мода — это то, что выходит из моды.

Она последовала за ним в его кабинет, где были чистейший воздух, белые и удивительно голые стены.

Был там и прибор, напоминающий компьютер былых времен, но с большим экраном.

— Вместо того чтобы подбирать лицо к готовой модели, я поступаю наоборот, — объяснил он. — Я заставляю эту машину запоминать лицо, а затем изображаю очки по размеру с помощью искусственной памяти. Попробуем?

Помедлив немного, Ориан согласилась и села перед экраном.

— Я сниму вас крупным планом, — пояснил оптик. — А потом буду накладывать на ваше лицо виртуальные очки.

— Сколько времени вам потребуется на изготовление очков, если я подберу себе одну пару?

— Сорок восемь часов самое большее. Кстати, вы можете унести с собой фотографию с наложенной оправой. Так вам будет спокойнее, вы сможете еще подумать, показать ее вашему мужу…

— Да, конечно, моему мужу, — машинально повторила Ориан.

Мысль ее тотчас устремилась к Ладзано. Выйти замуж? А почему бы и нет? Они провели бы медовый месяц на борту «Массидии»…

Мысли ее прервались, так как оптик погрузил комнату в полную темноту. Он сделал цифровое фото ее лица с помощью «Кодак-200», который сразу передал все данные в центральную систему. Система определила основные контуры лица, затем выделила главные точки от лба до подбородка и от одного виска до другого. Мужчина включил свет и протянул Ориан список из шестидесяти слов, напечатанных на плотной бумаге.

— Ну а теперь, — сказал он, — вам предстоит выбрать три слова.

Она прочитала: простые, легкие, светлые, мудреные, прочные, необычные, цветные, веселые, серьезные, скромные и т. д. Он дал ей время поразмыслить.

— Забавно, но три первых определения великолепно мне подходят, — произнесла она. — Я бы охотно добавила «цветные», если бы можно было отказаться от «светлых».

— Хорошо, очень хорошо, — одобрил он.

Он внес данные в компьютер и принялся за работу.

Через несколько минут на экране появились четыре фотографии Ориан, с четырьмя разными оправами, Ориан молча смотрела: это была не она, а более молодая женщина. Она исключила фото, на котором она напоминала подростка. Следующая Ориан показалась ей агрессивной. Зато третья и четвертая были великолепны.

Оптик увеличил две отобранные модели.

— Ваше мнение? — спросила Ориан, стараясь поймать его взгляд.

— У меня нет мнения. Именно вам предстоит дать его мне.

— Тогда… вот эту, — решила она, показывая на фотографию слева.

Оправа на ней была очень тонкой, нежно-зеленой, крылья носа плотно соприкасались со стеклами, А сами линзы, довольно широкие и круглые, смягчали угловатость ее лица.

У мужчины был удовлетворенный вид.

— Когда они будут готовы?

Он подумал.

— Вы носите прогрессирующие линзы?

— Нет.

— Тогда приходите через три часа, этого хватит, чтобы изготовить оправу и вставить стекла.

Из автомата Ориан позвонила в «Финансовую галерею», предупредила, что будет после обеда. Она не стала вдаваться в объяснения. После беседы с Эдгаром Пенсоном она неуютно чувствовала себя в своем кабинете, в котором, возможно, были установлены прослушивающие устройства. Она не хотела идти на работу. Ориан обратила внимание, что в этом месте улица Риволи проходила рядом с Елисейским дворцом. Словно исследуя маршрут, она прошла до площади Согласия, миновала отель «Крийон» и поднялась по маленькой Елисейской улице с домами в английском стиле. Затем она перешла на противоположный тротуар напротив входа в президентскую канцелярию и увидела двор, в котором садовник разравнивал гравий. Потом она вернулась, зашла в кафе «Ангелина» и заказала шоколад со взбитыми сливками. В тиши кафе, где слышалось только редкое позвякивание ложечек, она позволила себе перенестись в «Гранд-отель» Кабура. Ей сейчас очень не хватало Эдди. Кольнуло сердце. Все ли прошло благополучно?

Когда же он передаст ей документы, похищенные у Артюра? Удивительно, что он не появился до сих пор. Она подумала, если с ним что-либо случится, она даже не будет знать. Вновь ею завладела мысль о замужестве. Захотелось всегда быть вместе, не расставаться никогда-никогда. У нее был номер его телефона, но телефон стоял в его конторе около Биржи, и там он не бывал. Был у него, конечно, включенный автоответчик с такими старыми посланиями, что ей подумалось, приходится ли ему их слушать. И все же она попыталась один раз оставить несколько слов. Однако лента оборвалась, словно перебуженная старыми, нестертыми посланиями.

К указанному часу Ориан вернулась в магазин оптики. Ее очки были готовы, и к ним были приложены чистящие средства и маленькие салфетки из мягкой замши. Она осторожно одела их, с опаской посмотрела в зеркало. И в эту самую секунда ей так хотелось, чтобы кто-нибудь сказал, что она красива. Она не колеблясь поверила бы ему.

43

Мотоцикл Лукаса на полной скорости мчался в направлении западной автострады. Уцепившись за куртку молодого человека, советник Маршан силился понять, зачем его срочно затребовали в дом Гамбе, где его ждали Октав Орсони, Шан и Сюи.

После последней беседы с Орсони Маршан «работал» вроде бы успешно. Ему удавалось отвлечь следователя от расследования убийства четы Леклерк, он не давал ей покоя, все время напоминал о необходимости работать над досье. Поступившись своим высокомерием, он разыгрывал смиренного простачка, втолковывая Ориан, что только она может распутать эту сложную ситуацию. Его профессиональная совесть подталкивала на лояльное отношение к Ориан, которая целыми вечерами ломала глаза над бухгалтерскими, явно подтасованными данными, но с таким блеском, что нужно было напрягать ум, чтобы найти зацепку. Отметил Маршан и частые уходы и приходы следователя, ее опоздания, отложенные встречи, ее отсутствия. Однако он не заметил, как она уходила в тот день, когда уезжала в Кабур.

Лукас остановился у входа во владение. Они позвонили.

Открыл мужчина в черном костюме. Он был высок, смугл, не и очень приветлив, звали его Ангелом. Маршан раньше никогда не видел его. Ничего удивительного: обычно Ангел жил на Ривьере, между Ниццей и Сан-Ремо, а вообще-то он был родом из одной корсиканской деревни, откуда его вытащил Орсони, спасая от некоторых неприятностей. В последний раз он побывал в Париже в связи с делом Леклерка. Если он и принадлежал к семейству ангелов, то явно «карающих». Вот таким был мрачный персонаж, глаза которого не засветились радостью при виде Маршана.

Увидев замкнутые лица, ожидавшие его в Гамбе, он понял, что на этот раз должен быть очень осмотрительным. Каждая мелочь шла в счет.

— Входите, да побыстрее, — произнес Орсони, заметив фигуру судебного следователя.

Маршан поправил волосы, примятые шлемом, и проследовал за Орсони в библиотеку, где «поработали» Ладзано и Ориан. Сестры Шан и Сюи сидели рядышком на бархатном канапе. У Сюи были заплаканные глаза. Шан пыталась утешить ее. Еще до прихода, Маршана Орсони с пристрастием допросил обеих женщин. Он вспомнил, что в день, когда он отвез документы Артюру, Сюи была с ним. Сначала она все отрицала, уверяла, что никому не говорила об этом эпизоде. Но Орсони был не из тех мужчин, которые не могут вытянуть правду, особенно из близких ему людей. Он так отхлестал по щекам Сюи, что Шан с криком бросилась на ее защиту. Но за это увесистая оплеуха досталась и ей. И именно Шан удалось сквозь слезы убедить сестру говорить. К большому удивлению Орсони, Сюи рассказала, что в вечер прибытия африканок она, придя в полное отчаяние, поведала Эдди Ладзано о внезапном отъезде в Гамбе после приезда мотоциклиста и о передаче Артюру какого-то пакета.

Во время ее бессвязного рассказа, прерываемого всхлипываниями, у Орсони появилось чувство, будто ему нанесли удар ножом в спину. Предательский удар он получил от Ладзано, которого считал почти сыном или младшим братом, кем-то родным, во всяком случае, по крови и происхождению. Октав никак не мог в это поверить, поэтому срочно вызвал Маршана. Пропажа обнаружилась утром. Месье Артюр, которому потребовалось на несколько дней слетать в Африку, попросил Орсони уничтожить компрометирующие документы: он опасался, что неугомонная следователь Казанов в конце концов выйдет прямо на него, либо у нее возникнут серьезные подозрения. Поднявшись по медной лесенке, Орсони понял, что произошло что-то необычное. Коробки-макеты оказались на удивление легкими. Нужно было все выяснить за два дня до возвращения месье Артюра и приема в Елисейском дворце, куда он был приглашен.

— Вы не заметили ничего странного в поведении следователя Казанов? — спросил корсиканец Маршана.

Маршан отметил ее отсутствие на рабочем месте в предыдущие полдня.

— Она пришла на работу в новых очках, — доложил советник. — А несколько дней назад сделала себе новую прическу. Похоже, она старается кому-то понравиться. Видите ли, у меня создалось впечатление, что она стала пренебрегать своей работой и больше интересуется своими туалетами и внешностью. По-моему, это должно вас успокоить.

Орсони процедил сквозь зубы:

— И ничего больше?

— Не думаю, — вяло ответил он.

— Я хочу все знать об этом следователе, — вскричал Орсони, не терпевший возражений и женоподобия. Шан и Сюи прекрасно знали это.

— Полагаю, у нее появился дружок, — продолжил Маршан.

— Вы его видели?

— Издалека. Он ездит на мотоцикле, почти таком же как у Лукаса. Кстати, когда я увидел его в первый раз, — проговорил он, немного покраснев, — я принял его за Лукаса. У мотоцикла такая же форма и красный бензобак. Но когда тот тип снял свой шлем, я понял, что ошибся.

Маршан и в самом деле, считал эти детали не заслуживающими внимания. Следователь Казанов имела право на личную жизнь. И из-за этого с ней не стоит вздорить, потому он и поколебался, прежде чем упомянуть про этот случай.

— Какие у вас основания думать, что речь идет о влюбленности?

— Я видел, как она бежала к нему, как ветер неслась по лестнице. Обычно она держится скромно, по коридору ступает, как кошка… Здесь же — будто на поезд опаздывала. И это непонятно, потому что он ждал ее спокойно, стоял рядом с мотоциклом. Похоже было, что у него много времени, а у нее, простите за выражение, — огонь в заднице.

Корсиканец казался все более заинтересованным. Две глубокие вертикальные морщины обозначились между его бровями — знак неподдельной озадаченности.

— Вы можете мне описать этого мотоциклиста?

— Я уже сказал, что был он далеко, к тому же в какой-то момент я отошел за очками.

— Вы носите очки?

— По правде говоря, они у меня есть, но ношу я их редко.

Орсони насмешливо взглянул на него.

— Каков примерный возраст ее кавалера?

— Лет сорок пять, хорошо сложен, спортивный… Голова самая обычная, волосы с проседью, кожа матовая, лоб довольно широкий, как я успел заметить.

Безумная мысль зарождалась в возбужденном уме Орсони: а что, если названый братец Ладзано связался со следователем Казанов? Но гипотеза казалась ему невероятной, и он не стал задерживаться на ней, «Нужна какая-то деталь, — думал он, — которая сняла бы все подозрения с Эдди».

Орсони знал, что король вечеров поэзии находил Ладзано скорее замкнутым, не весельчаком; он считал, что у него какой-то упорно-осуждающий взгляд. Орсони всегда вступался за него, подчеркивал неоднократные проявления верности, напоминал о смерти его жены, что послужило причиной такой нелюдимости. Не обманывал ли он их всех? В последний раз, когда они говорили о следователе Казанов, Ладзано рассказал, как его допрашивали по поводу «Массилии». Он тогда ушел от нее успокоенный и был весьма невысокого мнения о ее женственности. Последнее он подчеркнул особенно. В голове Орсони не укладывалось, что он мог стать любовником Ориан Катков. Это немыслимо.

Зато он прослушал ленту, вставленную Лукасом в телефон следователя. От него не ускользнула короткая фраза полицейского Ле Балька о Ладзано. Он подумал было, что если Ладзано она не интересовала, то уж она-то интересовалась им и даже прибегла к помощи полицейского, который информировал ее о присутствии Ладзано на улице Помп. Ладзано действительно был там, и это укрепило Орсони во мнении, что следователь в противоположность заверениям Маршана не выпустила изо рта кусок. Доказательство: даже после обыска дом все еще находился под наблюдением. Орсони не мог предположить, что Ле Бальк действовал по собственной инициативе. И наконец то, как резко следователь Казанов оборвала разговор, ясно прослушивалось на пленке: она быстро бросила трубку, в то время как мужчина еще говорил, — это позволяло думать, что она не доверяла своему телефону, ее будто бы предупредили, что она находится на «прослушке». А это уже кое-что.

Шан заваривала чай. Сюи в прострации сидела на канапе.

— Ангел! — позвал Орсони.

Мужчина с мрачными глазами явился сразу.

— Да, патрон.

— Ступай к машине и возьми в бардачке красный портфель.

Цербер повиновался. Вернувшись, он протянул хозяину требуемое, подобно верной и послушной собаке, принесшей палку и ждущей вознаграждения. Орсони достал из портфеля несколько фотографий. Среди них была одна черно-белая, изображающая Эдди Ладзано верхом на мотоцикле на краю бассейна. Он подал ее Маршану.

— Это вам говорит о чем-нибудь?

Советник внимательно рассмотрел ее и вернул Орсони.

— Мотоцикл — похоже. Но я сказал бы точнее, будь фото цветным. Что до этого типа, честно, я его не знаю. Может быть… это и он, но я бы не поклялся. Хотя…

Он опять взглянул на фотографию.

— Нет, у меня нет даже предположений. И потом, я не хочу возводить напраслину.

Орсони вложил фотографию в портфель и отдал Ангелу. Прежде чем отпустить Маршана, которого снаружи дожидал Лукас, он задал последний вопрос:

— Вы уверены, что никто вас не подозревает в поджоге?

На этот раз Маршан поостерегся сказать, что полицейский с набережной Орфевр заметил его волнение, неуверенность и смущение при объяснении причин его присутствия в то утро «Финансовой галерее».

— С этой стороны я спокоен. Дымовые шашки, которые вы мне дали, сработали хорошо, с эффектом ожидания на три часа, как и было предусмотрено. Никто не мог всерьез заподозрить меня, ведь я ушел задолго до начала пожара.

— А вечером, с Лукасом?

— Все прошло как нельзя лучше: вахтер и его собака состязались в храпе!

— Вы настаиваете, что там не было видеокассеты с наклейкой «Сделай мне все»…

Маршан подавил улыбку.

— Клянусь, Если бы я ее увидел, я бы ее забрал. Но, честно говоря, я не думаю, что эта кассета находится у следователя. Я бы это заметил. Если в нее заложен динамит, она бы уже взорвалась.

— Тогда кто мог бы ее забрать? Ее нет в доме на улице Помп.

Маршан беспомощно развел руками.

— Держите глаза пошире, а уши на макушке. А теперь проваливайте.

Без лишних слов советник встал и вышел. Он направился прямо к мотоциклу Лукаса, который уже развернулся. Избегая взгляда «ликвидатора», он сладострастно засунул руки в карманы куртки молодого мотоциклиста.

44

Работая с начала восьмидесятых, Эдгар Пенсон не раз доказывал свое несравненное чутье. Он был одним из тех редких журналистов, которые способны поставить свою интуицию на службу доскональному знанию пружин и винтиков политической системы и подпольных финансовых потоков, действующих в тени законов экономики., называемой либеральной. Никогда либерализм во Франции не являлся национальной привилегией, и Эдгар Пенсон мастерски выводил на чистую воду скрытое вмешательство сильных мира сего в создание крупных рынков, которыми Франция могла гордиться. Естественно, иногда ему случалось терять след. Охотничьи собаки тоже, бывает, берут ложный след и, несмотря на приказания хозяина, упорствуют в своих заблуждениях. Но Эдгар Пенсон не признавал хозяев. Он ошибался, но поворачивал назад и вновь искал след. Дирекция слепо доверяла ему с тех пор, как он сделал ряд шумных разоблачений по делам о правонарушениях, объявив о причастности к ним лиц, близких к правительству. Поле его деятельности было обширным, благодаря ему стали известны скандал в крупной компании недвижимости, приписки при строительстве многих башен Дефанс, взяточничество при прокладке туннеля под Ла-Маншем и туннеля Мон-Блан. Не забыть бы еще несколько финансовых правонарушений в сфере общего права, на которые власти наклеили этикетки «оборонных секретов», а Пенсон выявил, что никаких секретов, связанных с национальной безопасностью, не было и в помине, а существовали лишь махинации, имеющие целью личное обогащение.

Один либеральный министр и два руководителя субподрядных фирм в области космических исследований стали объектом пристального внимания журналиста, Пенсон был хорошо знаком с методами работы секретных служб и полиции и смог создать в этих непрозрачных фирмах свою прочную и невидимую осведомительскую сеть. И его жертвы удостоверялись в точности информации Пенсона и понимали, что журналист черпал ее из секретных источников самих организаций.

Бывало, что Пенсоном манипулировали без его ведома, вводили в заблуждение — по крайней мере в первое время, — но, осознав свою ошибку, он становился беспощадным по отношению к тем, кто полагал, что может безнаказанно играть его доверчивостью.

Пенсон и Ориан Казанов были как бы двумя сторонами одной медали, символизируя свойственные гражданину чувства долга и справедливости.

Когда журналист получил на свой пейджер всего два слова: «Скорей бы воскресенье», он понял, что у одного из его старых осведомителей из разведывательного управления по прозвищу Абель, есть что сказать. Он тесно общался с парламентариям и из правых политических партий. Двое из его приятелей были членами левоцентристского правительства, которые добились постов, участвуя в различных законодательных дебатах, касающихся социального обеспечения и положения об иммиграции, — эти вопросы были милы сердцу премьер-министра.

Именно таким образом Шарль Дюбюиссон стал полноправным министром энергетики, а Жак-Анри Беро возглавил Государственный секретариат торговли и промышленности.

«Скорей бы воскресенье» стало кодом, который они использовали с тех пор, когда Пенсон расследовал дело об изготовлении фальшивых денег для стран Среднего Востока. В эту темную историю оказались замешаны многие ответственные французские политики. Тогда режиссер Франсуа Трюффо выпустил фильм «Скорей бы воскресенье», и Абель, увлекавшийся кино, выбрал это название, чтобы назначать встречи с Пенсоном. На самом деле послание означало, что мужчины должны встретиться в воскресенье утром на пристани речных трамвайчиков в верхнем течении Сены, на набережной Монтебелло, рядом с Нотр-Дам. Они поднимались на борт прогулочного судна в десять утра. Вообще говоря, здесь немалую роль играла Жанна Моро, очень популярная актриса, и песня «Вихри жизни», которую она исполняла в другом фильме Трюффо — «Жюль и Джим»: «Когда мы встретились, когда узнали друг друга…» Ну а дальше Абель продолжал ее мысль…

Они не виделись около двух лет. Иногда разговаривали по телефону — сдержанно, короткими фразами. Но в этот раз причина казалась веской, так как полицейский из разведывательного управления сам вызывал Пенсона на свидание.

Как и всегда в мае, зарубежные туристы оккупировали набережные Сены. Так что Абель и Пенсон, смешавшись с толпой, могли разговаривать, не опасаясь подслушивания. И только рефлекс заставлял бывшего военного поднимать голову всякий раз, когда они проходили под парижскими мостами: среди зевак, глазеющих на речные трамвайчики, мог находиться фотограф. Нужно сказать, что Абель был артистичным человеком. Он немного подыгрывал под Богарта из черно-белых фильмов: носил мягкую фетровую шляпу и серый габардиновый плащ, к которому в холод пристегивал теплую подкладку. Брюки его были из светлого твида, а черные туфли имели подковки на мысках и каблуках. Пенсон заметил его сидящим на скамье речного трамвая в последнем ряду носовой части — разведчик ломал голову над кроссвордом, Приблизившись, журналист узнал газету «Монд».

— Хвоста не заметили? — спросил Абель, не поднимая глаз. — Я побился об заклад с женой, что разгадаю все до вечера, но пока что дело идет туго. «Любящий голубую бумагу и кляузы». Что это? Никак не соображу.

— Сколько букв? — поинтересовался журналист, делая вид, что задумался.

— Целая колонка: двенадцать по горизонтали. Подумал было я об Ориан Казанов, но — нет, не подходит, — лукаво произнес он.

Пенсон, оставаясь бесстрастным, признался в своем незнании.

— Вы не могли бы достать завтрашнюю газету? Там должно быть решение. Что вам стоит посмотреть корректуру…

— …и снять копию кроссворда, так вот вы какой! — расхохотался репортер.

— А почему бы и нет? — серьезно проворчал Абель.

— Вы созрели для правонарушений, Абель. Следите за белыми воротничками, вот и заразились от них!

— Нет пока, но не исключено, — чистосердечно рассмеялся тот.

Он сложил газету, сунул ее в карман плаща и положил руки на колени. Судно приближалось к Консьержери, туда, где Мария-Антуанетта…

— Видите ли, Пенсон, — начал Абель вместо предисловия, — разве головы владыкам рубили для того, чтобы пустовало их место? Во дворцах теперь наслаждаются жизнью маленькие короли, добавившие слова «Французская республика» на колоннадах восемнадцатого века и официальных бланках. Мечта же тех, кто находится в стороне, — использовать все возможные средства, чтобы их избрали, полюбили. А что — бег к власти — это бег к любви? Так хочется стать чемпионом мира по любви! Но за любовь, популярность надо платить, как вы сами понимаете. Знаю я таких, которые готовы дать очень дорогую цену, чтобы завоевать всенародную любовь…

Пенсон привык к его манере говорить. Его цветистые фразы могли раздражать, когда слушать недосуг. Вероятно, поэтому полицейский назначал встречи в воскресенье утром.

— Итак, — прервал репортер, — кто же сейчас сильнее всего обуян любовной горячкой?

— Минуточку. Позвольте мне направить вас на путь истинный. У наших политиков теперь только одна навязчивая идея: возраст. Как по-вашему, почему президент в конечном счете смирился с пятилетним сроком правления? Ответ простой: мысль о том, что к концу второго мандата ему будет семьдесят семь, подавляет его. Сбросить бы годика два — еще ничего. Любовь в политике становится делом относительно молодых. Возьмем либерально-христианскую партию. Ее исторический лидер Жан Байяр только что отметил семьдесят первую годовщину. Через два года ему стукнет семьдесят три, через девять лет — восемьдесят. Вам понятно?

— Не совсем.

— Тогда я продолжаю. Можете перебивать меня, если вас посетит вдохновение или вы найдете слово для кроссворда. Кто крепче всех сидит за Байяром в партии, находящейся в благоприятных условиях, если верить последним сведениям из Вандеи или Медока? Ответ: Шарль Дюбюиссон, шестидесяти шести лет, единогласно избранный шестнадцать лет назад в своем Шампене. У него приятное лицо, здоровая жена, полно ребятишек — как и у всякого доброго христианина, любовниц не больше, чем у других, но выбирает он их со вкусом.

— Он будет баллотироваться? — удивился Пенсон.

— Кажется. Я присутствовал на заседаниях Ассамблеи, где тон задавали его лейтенанты. Лица их светятся, и посматривают они на всех свысока, словно на них сошла Божья благодать. Они сняли штаб-квартиру в квартале Бон-Марше, недалеко от «Лютеции». Здание прилично обновили, там есть камины, лепнина и навощенный паркет… Чувствуете размах?

— Они выиграли в лото? — спросил Пенсон, которому вдруг захотелось знать больше.

— Лучше. Похоже, Дюбюиссон выиграл дружбу Октава Орсони. Вам все понятно?

В подтверждение своих слов Абель достал из белого конверта две фотографии, на которых были запечатлены оба мужчины, занятые беседой. Орсони, положив руку на плечо Дюбюиссона, улыбался в объектив с видом ярмарочного мошенника.

Пенсон внимательно рассмотрел обе фотографии.

— Это ваша работа?

— Да, с художественной точки зрения слабовато, согласен. Это случилось десять дней назад в министерстве энергетики. Там состоялся небольшой прием в честь франко-бирманской дружбы. После взрыва, произведенного Жиллем Бризаром, дым потихоньку рассеялся, Дюбюиссон оказал горячий прием официальной делегации, прибывшей из Рангуна.

— Нигде не упоминалось об этом междусобойчике! — произнес заинтригованный Пенсон.

— Разумеетдя, нет. Общественное мнение еще не готово видеть, как наши шишки похлопывают по животикам посланников диктатора. Не пригласили ни одного журналиста. Если я смог сделать только два снимка, то лишь ради Орсони и Дюбюиссона, а не бирманцев. Они могли быть сделаны где угодно. Но я-то знаю, что в данном случае происходит примирение. Бесполезно вам говорить, что там были шишки и покруче.

Информация, поднесенная Пенсону, казалась какой-то слишком уж красивой. Выходило, что в салоне Министерства энергетики состоялось скромное собрание. Факт был скрыт от общественности. В ходе встречи Орсони и министр Дюбюиссон напоказ выставляли свои отношения под одобрительными взглядами бирманских ответственных лиц, успокоенных скорой поставкой атомных электростанций. Либерально-христианская партия получила неожиданную «манну небесную» для проведения кампании в поддержку своего молодого чемпиона.

— Ну, и что вы скажете? — расплылся в улыбке Абель.

— Скажу, что будет хороший сноп искр, если я замкну все провода этого дела. Могу, например, установить связь между неожиданным примирением и смертью судьи Леклерка в Либревиле, который вероятно слишком много знал.

Абель покачал головой.

— Ну, здесь вам и карты в руки, дружище. В мою компетенцию входит все слышать и видеть в микрокосмосе партий правого центра. Высшая дипломатия не по мне. Зато когда гиппопотам калибра Орсони влезает в наше болото, я могу это заметить и поставить вас в известность.

— Благодарю. — одобрил Пенсон.

Полицейским казалось, задумался о другом.

— Проблема? — спросил Пенсон, когда все туристы встали, чтобы сфотографировать Эйфелеву башню.

— Леклерк, в Либревиле… Не его ли жена попала в аварию на прошлой неделе перед зданием «Финансовой галереи»?

— Верно. Она шла ко мне. Она думала, что редакция находится на Итальянской улице.

— А не шла ли она к следователю Казанов? Они, кажется, были подругами.

— Знаю. Но в этот час она направлялась именно ко мне.

— Ладно. На приеме в Министерстве энергетики были еще два африканца — весьма благовоспитанных, довольно упитанных, в безупречных костюмах. Думаю, что они приехали из Габона. Помнится, в какой-то момент образовалась группа для неформальной беседы: они, бирманцы, Орсони и Дюбюиссон.

Речной трамвай причалил, приняв на борт новую партию туристов. Попрощавшись, каждый пошел в свою сторону. Абель, словно спохватившись, догнал Пенсона.

— Совсем забыл, — шепнул он ему. — Я направил следователю Казанов пригласительный билет в Елисейский дворец. Президент хочет выразить благодарность здоровым силам Франции, выигравшим в экономическом чемпионате и завоевавшим сногсшибательный приз — контракт, заключенный между «Аэробусом» и «Пан-Американ». Полагаю, если у нее есть глаза, она может увидеть много интересного. А они у нее есть, если верить тому, что о ней пишут.

— Непременно, непременно, — повторил Пенсон. — Вы не против, если я побрызгаю на нее духами?

— Как вам угодно. Только не забудьте про мой кроссворд.

Абель растворился в толпе гуляющих. Пенсон зашел в первое попавшееся кафе, и исчеркал несколько страниц своей записной книжки. Убежденный, что располагает важной информацией, он не забыл о некоторых элементарных правилах, тех, которые подсказывает логика.

45

Из-за осторожности Ориан никого не предупредила о предстоящем вечере в Елисейском дворце. И лишь за несколько часов до грядущего события Эдгар Пенсон объяснил смысл этого приглашения.

— Только не принуждайте меня кататься на роликах раньше этого вечера, — заявила следователь. — Если я сломаю ногу, это будет на вашей совести.

Пенсон улыбнулся.

— Мы потихонечку, мне ни за что на свете не хочется быть причиной вашего комплекса неудовлетворенности, от которого вы станете еще суровее с человечеством и с важными господами, в частности.

— Кто вам сказал, что я строга с важными господами?

— Наслышан, «жертвы» не очень радостно вспоминают о допросах в вашем кабинете.

Ориан пожала плечами.

— Эти людишки разговорчивы со всеми, кроме меня. Можно подумать, что я оказываю честь, задавая им неудобные вопросы. Хорошо еще, что они у вас не изображаются жертвами изверга-следователя, который их допрашивал. Куда вы меня тащите? — добавила она.

— На беговую дорожку, — ответил Пенсон. — Но мы где-нибудь присядем. Что вы скажете о цветочном рынке на набережной Орфевр?

— Если от этого вы станете болтливей…

Они остановились у скамьи напротив продавцов разноцветных птиц, карликовых кроликов и белых горностаев.

— Я так и вижу вас с горностаем на плечах, — сказал Пенсон.

Он показался Ориан возбужденным. Энергия Пенсона удвоилась — он был убежден в скорой разгадке тайны гибели супругов Леклерк с вытекающими отсюда политико-финансовыми последствиями. Отдышавшись, журналист, не называя имени своего осведомителя (правило номер один гласило, что нельзя доверять никому, даже тем, кто заслуживает доверия), рассказал о том, что услышал от Абеля, Там было все: прием в Министерстве энергетики, таинственная «манна небесная», упавшая на политическое движение Дюбюиссона, присутствие бирманцев и, не исключено, влиятельных лиц из Габона. Под конец он достал из кармана пиджака две фотографии, на которых были запечатлены Орсони и министр.

— Советую присмотреться вот к этому, — указал он на Дюбюиссона.

— По-вашему, это и есть звено, которое должно скреплять вершины нашего треугольника?

— Возможно, — без особой уверенности согласился Пенсон. — Потому-то я и попросил прислать вам приглашение. У меня есть хорошие друзья в пресс-службе дворца.

— Значит, это ваша работа? — воскликнула Ориан, удивленная и немного разочарованная.

В глубине души она надеялась, что это забота Ладзано. Зная всех, он легко мог устроить ей пригласительный билет в Елисейский дворец. Журналист не посчитал нужным говорить правду — главное заключалось в том, что Ориан будет на приеме, а он сможет внимательно наблюдать за всем, включая реакцию на ее присутствие. «Новое» лицо Ориан очень понравилось Пенсону, похвалил он и очки и выразил шутливое опасение — ее могут не узнать. Фотографии следователя Казанов часто появлялись в прессе, но сейчас Ориан была не похожа на саму себя. Он предположил, что она удивит многих.

— Пожимайте руки и представляйтесь: я следователь Казанов из «Финансовой галереи» — выкладывайте все начистоту! — посоветовал Пенсон. — В противном случае вас одолеет скука. Попровоцируйте наших политиков, они это любят.

Ориан внутренне согласилась, но подумала, что неспособна вылезать вперед на подобных сборищах. И тем не менее совет журналиста она приняла к сведению. Это может оказаться полезным, — решила она. Совершенно очевидно, что, несмотря на «чистку фа<?ада», как она иронизировала, в ней не было уверенности в собственной соблазнительности и привлекательности, которая приблизила бы ее к «верхушке», приглашенной в Елисейский дворец. Но она не отступит. Пенсон может спать спокойно, она наберет для него «впечатлений, 'наполненных смыслом», как он просил.

После обмена любезностями они покатили к острову Сите, расставшись у Дворца правосудия. Ориан подумала, что могла бы отказаться от расследования, продолжать вылавливать мошенников, уклоняющихся от налогов, и сделать вид, будто Александр и Изабелла Леклерк стали жертвами несчастного случая. Но ей нужно было идти до конца, вытащить на свет тайну их смерти, даже если пострадают ее идеалы.

Вернувшись домой, Ориан погрузилась в пенную ванну. Она долго лежала, закрыв глаза, с наслаждением вдыхая запах душистой мази, которую она щедро разбавила зеленым чаем. Чатем она тщательно промыла волосы специальным шампунем, ополоснулась, вышла, закуталась в пеньюар. Перед зеркалом она старалась держаться прямо, выставив грудь — безупречно округлую, молочной белизны. Надушилась «Шалимаром» и надела белье. В этот вечер она будет проходить тест на соблазнительность. Она увидит, попадут ли мужчины в сети охотницы, которая хочет доказать себе, что она желанна, что ее внешность очаровывает раньше, чем ум. Она купила в бутике на бульварах легкое шикарное платье — классическое, не дерзкое, из оранжевой ткани с хлопковой подкладкой. Отказалась она и от своих «кавалерийских» сапог — надела элегантные туфельки. Ансамбль дополнил черный кожаный поясок — единственная уступка неистребимого пристрастия к черному. Она была великолепна.

Ориан присела на канапе в ожидании, сама не зная чего. Она слегка подкрасилась, проверила содержимое сумочки. Ей вдруг захотелось, чтобы появился улыбающийся мотоциклист в шлеме и нарушил все планы, увезя ее в гнездышко, известное только ему одному. Но она быстро прогнала эту мысль и заказала такси. Не годится заставлять ждать главу государства, даже государства загнивающего.

46

Ориан никогда раньше не присутствовала на таких пышных празднествах, где все — до мельчайшей детали — источает невесомое богатство, где прекрасное кажется таким же естественным, каким оно было в незапамятные времена, и бесполезно критиковать это захватывающее дух совершенство.

Ей помнились некоторые приемы в префектуре Лимузена, куда отец брал ее с собой. Но в Лиможе признаком богатства считалось обилие фарфора и импозантные гобелены, на которых были изображены сцены охоты и подвигов греческих богов. В Елисейский дворец она вошла вместе с тремя республиканскими гвардейцами в парадной форме, вместе они обогнули покрытый гравием двор и вышли на асфальтовую полукруглую дорожку; каждая открывающаяся перспектива была находкой архитектора и декоратора, специально задуманная, чтобы поразить взор.

Гостей принимали в зимнем саду дворца, окна были распахнуты настежь, в зал заглядывало уходящее солнце и вливался весенний воздух. Стояли десятки круглых столов, покрытых белыми камчатыми скатертями; в центре каждого возвышался букет пахучих цветов, принесших сюда ароматы юга Франции.

Ожидалось две сотни персон, в основном приглашенных президентом и премьер-министром, а также несколько счастливчиков, внесенных в список канцелярией: заслуженные спортсмены, академики, придворные журналисты.

Ориан казалась в этом ареопаге редким цветком. Она не имела манер завсегдатаев подобных приемов — не смотрела на приглашенных искоса, пытаясь узнать, кто они, не ознакомилась с меню, лежащим под салфеткой… Ежегодно из дворца пропадали сотни серебряных приборов — кое-кто из весьма почтенных гостей не мог сдержаться — эти слабые умом и распущенные люди приходили в ярость от того, что не могли унести с собой по окончании застолья хотя бы эхо этой республиканской феерии.

Люстры из богемского хрусталя ярко сияли и обрушивали на гостей беспощадный свет, превращая их в театральных актеров, появляющихся на залитой светом сцене после поднятия занавеса. Оркестр, расположившийся у открытых теплиц, исполнял пьесы Моцарта, официанты разносили охлажденное шампанское. Внезапно хорошо поставленный голос произнес:

— Господин президент Республики, — и воцарилась мертвая тишина. Он вошел улыбающийся, в кремовом костюме, сопровождаемый четырьмя телохранителями в черном. Ориан припомнила слова отца: после того как отрубили головы аристократам, все мечты устремились к королям и дворянским фамилиям. Под вышитыми золотом знаменами Республики она ощутила священный трепет, наблюдая, как республиканский монарх горячо пожимает руки, а подданные его делают шаг назад и склоняются, словно перед Людовиком XIV в зеркальном зале Версаля.

Глава государства произнес краткую речь в микрофон. Он поблагодарил Францию за то, что она есть, то есть способна сражаться без фатализма и смириться с поражением, когда конкуренция преступает все законы. К спортивным формулировкам он добавил несколько восточных метафор, смысл которых был известен, очевидно, лишь некоторым. В частности, он отметил благородство мудрецов, чьи искусство молчания и величие чувств соизмеримы с мощью мускулов, которые они обрушивают на врага, лицом к лицу встречая противника. Ориан не поняла всех тонкостей речи. Однако на лицах министров читалось, что слова эти обладали неистребимым шармом, называемым иногда политическим талантом. Армия официантов и мажордомов бесшумно суетилась вокруг столов. Потом настало время первого тоста в честь правительства, успешно закончившего трудные переговоры с компанией «Пан-Американ». «Аэробус» был витриной Франции, наиценнейшей после «конкорда», падение которого близ Руасси потрясло некоторые идеи голлизма, претворявшиеся в жизнь с начала шестидесятых.

— Самолет этот — настоящее чудо, — услышала Ориан голос своего соседа.

Оркестр заиграл тихую музыку, в зимний сад струился свежий воздух. Согласно протоколу прежде всего обслужили президента, потом главу правительства и министров. Гости вскоре увидели на своих тарелках розово-бежевую феерию — фуа-гра с салатом из лангустов. Соммелье объявил о подаче шассань-монраше 1982 года. Приглашенные, сидевшие за столом Ориан, принадлежали к кругам, незнакомым ей: советники кабинета министров — молодые выпускники Национальной школы управления — с бледными и невыразительными, словно сделанными из папье-маше лицами. Говорили они намеками и обменивались понимающими улыбками. Влиятельных лиц они называли по фамилиям, критиковали температуру вина, которое было гораздо лучше на приеме, устроенном на прошлой неделе в честь эмира Кувейта, с развязностью знатоков сравнивали преимущества отсутствия пошлин в Дубае, Каракасе и Майами. К счастью для Ориан, ее сосед оказался сдержанным и учтивым молодым советником, от которого она узнала, что он всего лишь три месяца работает в Министерстве энергетики. Он показал ей «своего» министра, похвально отозвался о нем. Иногда министр Дюбюиссон оказывался в поле зрения Ориан. И было понятно, почему молодой советник почитал его, как школьник чемпиона мира по футболу или кинозвезду. Он был породистым, очень элегантным мужчиной, держался без напряжения и обладал магнетической улыбкой, перед шторой невозможно было устоять. За его столом сидели две очень красивые женщины и дородный мужчина, увлеченно жевавший лангустов.

— А кто сидит слева от «вашего» министра? — спросила Ориан.

Советник оторвался от тарелки.

— Это Октав Орсони, своеобразный нефтяной король. Он давно сотрудничает с министерством: Африка, Азия… Бывший протеже Байяра. Мы перед ним в неоплатном долгу.

— За контракт «Аэробус» — «Пан-Американ»? — с простодушным видом спросила Ориан.

— Не думаю, хотя от этого господина можно всего ожидать. У него знакомства во всех странах мира, и он большой ловкач. К примеру, у нас возникли трудности с оппозицией по поводу ядерной программы Бирмы. Так что вы думаете?.. Он сейчас улаживает все с мастерством, которое заставило бы покраснеть говорунов с набережной Орсе.

Подали седло барашка с петрушкой и соусом. Сомелье, переходя от стола к столу, предлагал шато-розан-гасси 1979 года. Рюмки, бокалы и серебро сверкали, подобно хрустальным подвескам люстр над головой. Ориан очень надеялась увидеть среди гостей Эдди Ладзано. Если уж Орсони был здесь, почему бы не быть и Эдди? Может быть, ему что-то помешало? Со времени похищения документов у этого Артюра Ориан все время задавалась вопросом, где скрывается мужчина ее сердца. Во всяком случае, не в Елисейском дворце.

Она изучала Дюбюиссона, всматриваясь в его лицо, осанку, пыталась составить о нем мнение. Возможно ли, что человек с таким чистосердечным, обезоруживающим взглядом способен ради власти убирать с дороги ненужных людей? Следователь не забыла слов Эдгара Пенсона. Она видела фотографии министра в компании с Орсони. Все сходилось, все вроде бы было ясно… Пенсон считал, что заслуга ее в том, что она с уважением относится к идее — несмотря на разочарования 80—90-х годов — о существовании разделительной линии между правыми и левыми. Она была уверена, что лишь правые могли сотрудничать с режимом, попирающим права человека. А ведь именно Дюбюиссон, перебежавший из партии умеренных, занимался бирманским делом, погоняемый пройдохой Орсони, который без малейшего зазрения совести вырвал у соперника контракт во имя политики и божественного доллара. Если уж Пенсон придерживается этого тезиса, значит, у него есть на это причины, подумала Ориан, которая не спускала глаз с министра.

Никто за ее столом, похоже, не узнал Ориан. Никто не спрашивал, кто она, с каким министром или промышленником работала. Вопрос отпадал сам собой, поскольку она была в числе приглашенных. Ориан решила, что отсутствие любопытства объясняется их равнодушием к женщинам, и была рада, что не пришлось говорить этим вальяжным господам, что она занимается расследованием финансовых правонарушений и законности их действий.

— Правительство здесь в полном составе? — спросила Ориан молодого советника.

— Вы не знаете в лицо министров? Они все там, за президентским столом.

И он стал давать им короткие характеристики, не лишенные остроумия и беззлобной насмешки, достойные войти в «Кто есть кто» или в популярную рубрику в «Гана».

— Я показал вам своего министра. Справа от президента находится хозяин набережной Орсе Луи де Маржери. Если бы вы видели его три года назад! Он был лысый как колено. Имплантация прошла успешно, и, по-моему, президент посадил его рядом с собой, чтобы выкачать из него рецепт.

Он сделал паузу, чтобы посмотреть, оценила ли Ориан его юмор. Улыбка молодой женщины вдохновила его на продолжение.

— Далее — министр экономики и финансов Марк Пено с супругой. Ее прозйали «великой среброносицей», так как она велела окантовать серебром все дверные и оконные рамы в своих личных апартаментах в Берси. Пено, он попроще. Посмотрите на его поношенный костюм, у него не нашлось ничего лучше. А вот жена его, я уверен, продолжала бы сверкать, даже если бы погасли все люстры.

Ориан искренне смеялась. Она не дотронулась до сыров, но почувствовала, как у нее просыпается аппетит при виде пралине с засахаренными персиками в вине. Бокалы снова были наполнены шампанским, но она лишь пригубила. Советник последовал ее примеру, потом продолжил представление.

— Слева от президента — почетный гость этого вечера, Жером Бертийяк, министр транспорта. В переговорах он новичок, хотя и имеет диплом Национальной школы управления. В молодости увлекался театром, что научило его говорить убедительно. Рядом с ним — военный министр Робер Менар. Я вот все думаю — не будет ли у него такого ошеломленного вида в случае войны? Подальше — несколько заместителей министров: торговли, культуры, по делам молодежи. Главная честь для них — быть замеченными президентом. Но президента окружает и так слишком много лиц, и он точно не знает, кто есть кто из этих гидов, которые никогда не присутствуют на заседаниях Совета министров. Отсюда и различные недоразумения, трения, обидчивость…

При малейшей возможности эти неименитые силятся блеснуть, рассказывая занимательные истории и анекдоты. Цель одна: рассмешить президента и заставить его вслух произнести фамилию остроумного незнакомца.

— А кто там, на краю президентского стола, его лицо плохо различимо?

— Рядом с красавицей Перванш Перье?

— Тот, кто курит длинную сигару, поглядывая в потолок.

— Ах, этого я упустил. Это министр промышленности, Пьер Дандьё. У него такой вид потому, что он смертельно скучает и ждет только одного: чтобы президент положил свою салфетку на стол, что служит знаком окончания приема.

— Он не любит празднества?

— Только те, которые устраивают другие. Его приемы да улице Гренель пользуются большим успехом. Они роскошны. На них приглашается множество красивых женщин… вроде вас, — рискнул добавить советник.

Ориан порозовела и поблагодарила его, подняв свой бокал с шампанским.

Когда глава государства дал сигнал к окончанию приема, гости встали и не спеша направились в холл, где разобрали свои плащи, заканчивая беседу на ступенях Елисейского дворца. Двор был ярко освещен. На часах стояли республиканские гвардейцы. Шел второй час ночи. Ориан, приехавшая на такси, пошла к выходу, на какое-то время остановилась, разглядывая расходившихся гостей. Она почти последней сошла с крыльца, уже установили стальной прут — это означало, что проезд машин отныне запрещен. Ориан шла по улице Фобур-Сент-Оноре, в голове шумело от этого удивительного вечера. Не потому, что она была очень впечатлительной. Просто в последние годы ей не так часто удавалось хотя бы на несколько часов забыть о своих изнурительных досье. В ее жизни было мало событий. В голове Ориан вертелись слова песенки Джонни: «Я забыл жить…» И вдруг она почувствовала, что что-то в ней зашевелилось, задышало, она ощущала внутри себя любовь, она чувствовала, что начинает жить.

Когда Ориан садилась в такси, со стороны площади Согласия показался мотоцикл. Ее сердце едва не разорвалось. На этот раз это был он — ее рыцарь. Как узнал он, что она ужинала в Елисейском дворце? Позже он ей, конечно, скажет, а пока попросил лишь покрепче держаться за его талию.

47

Свет просочился в спальню, выходившую окнами во двор. Ориан открыла один глаз и перевернулась на бок: еще не было восьми. Она задвинула двойную штору, чтобы в спальне стало темнее. Эдди спал в нескольких сантиметрах от нее, лежа на животе и засунув руки под подушку. Она обратила внимание, что во сне лицо его было моложе. Они страстно предавались любви и заснули умиротворенными и счастливыми. Эдди вздохнул. Ориан покрыла его спину поцелуями, легкими прикосновениями влажных губ, и Ладзано, широко открыв глаза, смотрел на нее и улыбался. Никогда еще Ориан не испытывала такого полного наслаждения. Тело этого крепкого и чувственного мужчины, вытянувшееся под ней, было неисчерпаемым источником эмоций, которые наэлектризовывал и ее, заставляя дрожать. Они вновь погрузились в сон.

Колокола на православной церкви звонили к полуденной воскресной службе. Они встали. С улицы доносились редкие звуки, приглушенные двойными стеклами. Ладзано первым занял ванную комнату. Готовя фруктовые соки, кофе и тосты, Ориан слышала, как льется вода. Она подумала об ощущении, испытанном ею в день, когда Давид, сын Александра и Изабеллы Леклерк, оставался у нее на сутки. Вспоминала она и о невообразимом смятении, охватившем ее при мысли об одиночестве женщины, обреченной каждый день просыпаться в одиночестве, о повседневных, ничего не значащих движениях, о тоскливых и молчаливых завтраках, оживляемых лишь радио или телевизором. Когда Ладзано вышел из ванной комнаты с криком: «Я голоден, как волк!» — у Ориан на глазах выступили слезы счастья.

Они устроились в кухне, лицом к лицу; она улыбалась, а он смотрел на нее с нежной серьезностью.

— Надо бы рассказать тебе о документах, найденных у Артюра, — начал он, словно желая избавиться от непосильной тяжести, прежде чем погрузиться в прекрасный уик-энд, который он запланировал провести с ней. — Лучше уж поговорить сейчас, потому что потом ты быстро соберешь сумку и мы уедем в мой дом на острове Ре.

— Остров Ре! — воскликнула Ориан. — Ты мне никогда не говорил о нем! Я считала тебя средиземноморцем.

Ладзано кивнул:

— Да, по отцу. А матушка родилась близ маяка Бален, со стороны Арс-ан-Ре. Я сохранил семейный дом, простенький домик, какие бывают в Шаранте: два этажа, белые стены, нежно-голубые ставни, штокрозы в саду и море рядом. Уверен, тебе понравится. Но все же покончим с этими бумагами.

— Ты прав, — одобрила Ориан, которая уже мысленно мчалась к солнцу и этому острову в Атлантике, о котором она часто слышала.

— Не надейся, что найдешь в документах имена убийц твоих друзсй. Речь в них об очень важных деталях, несомненно, доказывающих коррупцию некоторых ответственных французских экономистов и политиков, связавшихся с бирманскими властями и президентской канцелярией Габона, плюс несколько посредников, фамилии которых пока не ясны. Все ясно, но при этом зашифровано. Деловые взаимоотношения ясно просматриваются в движениях капиталов, траекторию точно определил Леклерк, вплоть до номерных счетов главных действующих лиц высокого полета. Ты не удивишься, узнав, что наш друг Орсони по уши увяз в этих незаконных операциях. Остается узнать назначение многочисленных фирм-прикрытий, извлекающих прибыль от переводов огромных денежных сумм с одного счета на другой, идущих либо из Рангуна, либо из Либревиля. Пока я уверен в одном: «Агев», хозяином которого является Орсони, — это пустышка, пустая яичная скорлупа. Суммы, поступающие на его счета, оседают в налоговом рае от Науру до Панамы, проходя через Люксембург, Монако и остров Мэн. Потом эти деньги распыляются по счетам частных лиц и фирм. Их следы — на предвыборных подписных листах.

— А ты в курсе, как это делается? — беспокойно спросила Ориан.

Лицо Ладзано помрачнело.

— Это мне известно давно, уже лет двадцать. Мне просто не хватало доказательств. А сейчас они у меня есть, правда не все. Но я не в состоянии все расшифровать. Однако даже с тем, что у нас есть, можно упечь Орсони пожизненно. И тем не менее не он меня интересует.

Ориан пристально посмотрела на него:

— Кто же тогда? Политик, стоящий за ним и дергающий его за ниточки?

Ладзано промолчал.

— Ты можешь довериться мне, — нежно настаивала Ориан, — И нашей бригаде есть возможности установить некоторое число фирм-прикрытий. Тебе просто необходимо передать мне эти бумаги, Я проведу тайное расследование.

Ладзано отрицательно покачал годовой:

— Это слишком опасно. Я отдам их, не бойся, но прежде кое-что проверю, Если это то, что я думаю, работы у тебя будет но горло, чтобы насадить на булавки виновных. И главного — того, кто, как ты говоришь, дергает за ниточки.

На всякий случай Ориан упомянула в разговоре фамилию Дюбюиссона. Ладзано не принял вызов, и она усмотрела в этом знак того, что Эдгар Пенсон угадал. Если бы гипотеза оказалась неправдоподобной, Ладзано с ходу отмел бы ее раздраженным жестом. Вновь они неожиданно замолчали. Эдди спустился в киоск за газетами, принес «Экип» и толстый воскресный выпуск «Фигаро», от которого отделил «Мадам Фигаро», предназначавшуюся для женщин. За это время Ориан сложила в дорожную сумку джинсы, свитер и шорты, смену белья, подарочный флакончик «Шалимар» и очечник. Из необъяснимого кокетства она не собиралась постоянно носить очки в присутствии Эдди, несмотря на то что знала — ее ждут головные боли, которые придется заглушать двойными дозами аспирина.

— Этот Артюр… у которого мы побывали в прошлый раз, ты что-нибудь можешь о нем сказать? — задала последний вопрос Ориан, когда они уже отъезжали.

И вновь лицо Ладзано замкнулось.

— Пока нет. Я хочу развязать тебе руки. Это очень злобный человек, ужасно хитрый и ловкий. У него тысячи покровителей как во Франции, так и за границей. Он — неприкасаемый.

— Однако мы коснулись его, украв его документы.

— Верно. Но видишь ли, раненое животное становится необычайно яростным. Надо бояться его. Те, кто когда-то перешел ему дорогу, сегодня уже ничего не могут сказать.

Ориан смирилась, но такой ответ ее не удовлетворил. Уик-энд только начинался, Она сумеет подобрать слова, найти жесты, чтобы открыть эту потайную дверь, запертую Ладзано. Дверь эта казалась ей менее опасной, чем сжигавшее ее любопытство.

48

Домик был небольшим и точно таким, как описал его Ладзано. С одной стороны его защищала от ветра живая ограда из тамариска. Внутри стены были побелены известью, главная комната выходила в крошечный садик. Беседка из виноградных лоз пропускала солнечный свет и продувалась вечерним ветром. Вырвавшись из духоты жаркой поездки, они на какое-то время растянулись на шезлонгах, вдыхая сладковатые запахи сада, а море кидало приливные волны на перламутровые скалы. Ладзано оставил свой мотоцикл на улице Карм. Все путе шествие они проделали в вагоне первого класса скоростного поезда. Ориан редко ездила первым классом и с удовольствием устроилась на сиденье из полосатого бархата. Дорогой они почти не говорили, но думали о любви. Их сознание легко перемещалось между Парижем и Ла-Рошелью, между днем вчераы ним и завтрашним. У монументального вокзала Ла-Рошели их ожидала арендованная Ладзано машина. Они доехали до моста, соединяющего материк с островом Ре. После поворота к порту с прогулочными судами Ладзано поделился с Ориан мыслью о своей мечте поставить там на якорь свою «Массилию». «Настоящие чудеса мореплавания начинаются здесь, — объяснил он. — „Шарант Маритим“, „Калипсо“ Кусто, „Эрмен“ Лафайета были построены в Рошфоре. Тут самое место для моей четырехмачтовой!»

Прежде чем подъехать к дому Ладзано, они прокатились вдоль Арса — полоски суши, пролегшей между морем и полосой прилива. Чайки встречали их пронзительными криками, цапли важно ступали по влажной земле. Затем Ладзано заехал к своему другу Кристобалю Гийермо, чилийскому эмигранту. Он давно жил здесь, и Эдди относился к нему как к старшему брату или отцу. С цигаркой из маисовой бумаги, словно прилипшей к нижней губе, с желто-черными зубами, Кристобаль был неотъемлемой фигурой этой части Ре. Говорил он мало, потому что за него говорили его глаза. По просьбе Ладзано он составил на стол поднос с ракушками, устрицами, крабами и еще не остывшими лангустами в розовых панцирях. Много там было съедобных улиток, морских гребешков и серых креветок… И все это заедалось коричневато-серым хлебом, намазанным оленым маслом.

— Ты мне покажешь дом? — спросила Ориан.

— Ваше желание для меня закон, — произнес Ладзано, вставая навытяжку. Он уже хорошо отдохнул после долгого железнодорожного переезда.

Фамильный дом Эдди оказался просторным и светлым. Нижнее помещение продолжалось комнатой с толстыми стенами, выходившей в благоухающий сад. «Комната мамы», — проговорил Ладзано, и тон, которым он сказал слово «мама», тронул Ориан до глубины души. Красивый мужчина, самоуверенный, предприимчивый, Эдди одним этим словом вскрыл, до какой степени он оставался сыном, хотя и осиротевшим, как он соединял память о родителях, разбросанную между Марселем и Ре.

К комнате матери примыкала красивая ванная комната, в которой окошко, прорубленное с западной стороны, смотрело на море, рассекаемое прямым лучом маяка. Световой луч денно и нощно указывал морякам путь домой. Ладзано и Кристобаль Гийермо часто встречались на маяке. Старый чилиец мечтал о возвращении в родную страну, Эдди — о переходе его яхты через пляшущий океан.

На втором этаже Ориан с удивлением обнаружила кукольную комнату: десятки тряпичных кукол занимали кровать в углу.

— Увлечение матушки. Все местные дети хоть раз да пришли взглянуть на коллекцию кукол. Она сама рисовала модели на бумаге, потом воплощала их, покупая материю на рынке по четвергам. Они твои, если хочешь.

Ориан почувствовала, как перенеслась в детство… Алиса в доме чудес… Вспомнила о детских играх в сарае, где она создавала свою вселенную, заселяя ее рукотворными тряпичными созданиями.

— Можно? — спросила она, протягивая руку к изумительной кукле, на которой были капор с воланами, красные чулки, золоченые туфельки и праздничное платье крестьянки. Можно было представить, что она отправляется на бал, где непременно встретит возлюбленного.

— Конечно, — подбодрил ее Ладзано, — возьми, мама была бы счастлива оттого, что она тебе понравилась. Думаю, эта кукла была ее любимицей.

Ориан колебалась. Тогда Ладзано взял куклу и приложил ее к груди молодой женщины, словно подарил ей ребенка.

Ориан несколько секунд стояла неподвижно, захлестнутая глубоким и неконтролируемым волнением, которое было сильнее, чем все остальное. У нее возникло ощущение, что ее внезапно захватил высокий прилив, чтобы никогда больше не отпустить.

Они спустились в сад. Заходящее солнце посылало на стену дома последний луч — это было волшебное зрелище. Ориан была потрясена. С тех пор как она встретила Эдди, ее беспрестанно ошеломляли его взрывные появления и внезапные исчезновения, Она не решилась бы назвать их бегством, настолько все это было эффектным.

Его манера появляться и испаряться вводила в их отношения непредсказуемость, не лишенную очарования, но внушавшую беспокойство. Ориан всегда предпочитала контролировать свои действия, даже в личной жизни. Здесь от нее ускользало главное. Ободренная поведением Ладзано на поэтических вечерах на улице Помп, она не испытывала к нему чувства недоверия или ревности к потенциальной сопернице. И здесь, в материнском святилище, Ориан полностью успокоилась. Ладзано будто представил ее своей матери, а кукла, которую она прижимала к сердцу, стала ее благословением. Добро пожаловать в наш дом, добро пожаловать в нашу жизнь. Отныне они всегда будут произносить эти слова во множественном числе, они будут связаны общей судьбой.

В эту ночь они не занимались любовью в комнате на первом этаже. Наполненный йодом воздух вливался в открытое окно. Ладзано рассказал, что его мать поселилась здесь после смерти отца. Дом принадлежал одному из кузенов. Доля наследства и деньги, полученные от продажи отцовской фирмы, очень пригодились. И мать сумела дешево купить непритязательный домишко. В 70-е годы остров Ре еще не ценился, как сегодня, — объяснил Ладзано. — Предсказательница мадам Солей заявила о предстоящем здесь внезапном сильном приливе, схожем с цунами, и многие из местных жителей поспешили убраться подальше в глубь материка, Моста тогда не существовало. Все пользовались паромом, который совершал медленные переправы между причалами Пон-Неф и Ривду…

— У тебя сохранилась фотография отца? — неожиданно прервала его Ориан.

Она не преминула отметить, что сегодня Ладзано избегал упоминать об отце — человеке, который повлиял на его жизнь и его решения. Он замялся.

— Думаю, мать сохранила альбом в сундуке большой комнаты, в углу.

— Могу я сходить за ним?

— Если хочешь.

Ориан вышла из спальни и быстро вернулась, держа в руках альбом с фотографиями, вставленными в прозрачные гнезда. Затхлостью пахнуло, когда она молча переворачивала страницы. Ветер, врывавшийся легкими порывами, колебал пламя керосиновой лампы. Ладзано замолчал, словно вспоминая прошлое, с которым утратил всякую связь. В этом альбоме с поблекшими красками жил белокурый кудрявый мальчик, смотревший на отца как на Бога, а рядом стояла мать, казавшаяся самой счастливой женщиной в мире.

Особенно поразила Ориан одна фотография. «Это сардинщик», — поспешил пояснить Ладзано. Черно-белое фото было сделано в шестидесятых годах в марсельском порту. Мужчина с ослепительной улыбкой в форме моряка.

— Это невероятно, — удивилась Ориан. — Просто невероятно.

— Я знаю, — сдавленным голосом откликнулся Ладзано.

Он явно не видел этой фотографии очень давно. Душевное волнение отразилось на его лице. Дата, помеченная тонким почерком его матери, позволила ей быстро подсчитать. Судя по фотографии, его отцу было сорок два года — столько же, сколько сейчас Ладзано. И не его отец уже улыбался, ей, а он, Ладзано, словно брат или близнец. Сходство изумляло, оно было таким потрясающим, таким необыкновенным, что Ориан резко закрыла альбом и обхватила голову Эдди руками, целуя его.

Их разбудили крики чаек. Спали они, прижавшись друг к другу, Эдди обнимал талию Ориан. Грудью он ощущал ее гладкую спину, руками — горячий живот. Они слушали тишину — чайки не кричали, на море был отлив. Накануне Ориан заметила, что в доме не было телефона. Не увидела она ни телевизора, ни радио. Была только стереосистема. Да еще книги: романы Пьера Лоти, Анри де Монфреда, знаменитые «Тайны Красного моря», а также поваренные книги. Именно здесь уединялся Ладзано, чтобы вновь возвращаться к жизни, когда уходили те, кого он любил, включая жену.

— Мать и жена не очень-то ладили, — вдруг произнес Ладзано.

Ориан не спрашивала его об этом. Но он сам пожелал прогнать малейшее сомнение из сознания молодой женщины.

— Элен ни разу не приезжала сюда. А я приезжал и после смерти матери. Элен говорила, что, даже умершая, моя мать была для нее постоянным упреком.

— Почему упреком?

— Да потому, что у нее отняли сына, черт побери!

Ориан не призналась Эдди в своем чувстве по прибытии сюда: она была первой. Ей не хотелось делать вид, что она игнорирует существование его жены. Но про себя решила: признание мужчины, которого она любила, укрепило ее в вере, что они будут вместе.

Время бежит быстро. Пришел час, когда пора было закрыть ставни и возвращаться в Ла-Рошель. Ориан, которую не покидала мысль о Леклерке, попыталась завести разговор на эту тему.

Ладзано и на этот раз уклонился от него. Он не забывал, что Ориан не только женщина, вернувшая ему вкус к жизни. Она принадлежала к судебным органам, и не важно к каким: судебный следователь Ориан Казанов из «Финансовой галереи» парижской прокуратуры, которая не побоится засыпать вопросами предпринимателей, небрежно обращающихся с бухгалтерией, или бизнесменов, любящих ловить рыбку в мутной воде. Он знал, что делал. А Ориан не знала, что, идя по тропе дружбы, связывающей ее с супругами Леклерк, неминуемо окажется на заминированном поле — поле мести. И еще Ладзано нисколько не сомневался в ее дедуктивных способностях. Он осознал это по дороге к вокзалу, когда она задавала ему вопросы; в это время они удалялись от маяка Бален, восхитительного городка Арс и криков чаек.

— Твой отец действительно покончил с собой? — нерешительно спросила она, боясь его задеть.

Он молчал.

— Если я и говорю это, — продолжила она тоном, в котором не слышалось ни извинения, ни смущения, — если я так говорю, то причиной тому решительность, которую ты проявил, чтобы добыть эти документы, Я помню, каким ты был в тот день в доме Артюра. Ты походил на дикого хищника в поисках жертвы. Ты рылся, шарил, вынюхивал, ходил кругами; в тебе действительно появилось что-то звериное. Я никогда не видела у тебя такого лица и подумала, что человек, владеющий этими документами, — твой личный враг. Вечером, в пятницу, когда ты признался мне, что документы не настолько убедительны, как ты надеялся, я прочитала в твоих глазах больше чем разочарование. Больше чем ярость — чувство беспомощности, которое ты силился преодолеть. А вчера, увидев лицо твоего отца на старой фотографии, я пошла, что, если кто-то и виноват в его смерти и все еще жив, ты не успокоишься, пока не отомстишь…

Она замолчала. Ладзано незаметно прибавил скорость. Внезапно он затормозил у обочины и вместо ответа привлек женщину к себе, сжимая изо всех сил. Она не была твердо уверена, но ей показалось, что он плакал несколько секунд. Когда он тронулся с места, он взял руку Ориан и больше не отпускал ее, переводя рычаг коробки передач левой рукой, отпуская руль.

— Мой отец убил себя, — наконец произнес он. — Но ты права, он не вонзил бы себе в сердце нож, не покажи ему Артюр дорогу к отчаянию, не растопчи он его честь.

Вот и все, что он сказал. Но и этого было много. До самого поезда они молчали. Устроившись рядом в своих креслах, они уснули, проникшиеся взаимным доверием.

49

Ангел прекрасно провел время в Париже. После ночи в отеле «Рафаэль» за счет благодушного Октава он сделал себе подарок, посидев за столиком в «Серебряной башне», любуясь панорамным видом на Нотр-Дам и набережные Сены. Между филе тюрбо, муссом из семги и слоеным пирогом с перепелкой и виноградом он вознес тихую, но горячую молитву Деве Марии. Корсиканец никогда раньше не имел возможности так близко видеть башни собора, устремленные в небо, к Матери Вожьей. Он подумал, что поведает ей самые благочестивые свои мысли, которые, как он считал, могли бы дать ему отпущение грехов за все его плохие поступки. Потом он посетил могилу Наполеона в Доме инвалидов, в Лувре посмотрел на египетские сокровища, привезенные «его» императором.

Всякий раз, когда ему поручали деликатное дело, Ангел нуждался в удовлетворении своих сексуальных потребностей с какой-либо незнакомкой. В плотском акте он находил источник успокоения и энергии, которые в нужный момент делали его хладнокровным и трезвомыслящим, обеспечивая успех операции. Вот почему около пяти вечера он нашел одну знакомую Орсони в частном отеле квартала Нейи. Принявшая его улыбающаяся блондинка была заранее предупреждена о приходе этого пылкого мужчины. Она указала ему комнату, где его ждало на все готовое создание — без белья под юбкой-распашонкой и без лифчика под блузкой. Инициативу девушка взяла на себя — сняла с него пиджак и брюки. И, ни слова не говоря, опустилась перед ним на колени. Процедуру провела с искусством, свидетельствующим о большом опыте. Затем она опрокинулась на спину на кровать, все еще одетая, и продемонстрировала хорошую работу своих ляжек. Важен был результат: сильные объятия, возбуждающие и стремительные. Ангел ушел, как и пришел, он не стал мыться — предпочел сохранить на себе испарения чужого тела, чтобы оградить себя от других, менее приятных запахов. Ангел был великолепным стрелком. Он мог с расстояния ста метров попасть в голову человека. Он получил порцию «любви», сексуальное напряжение прошло, и теперь его рука не дрогнет. Он влепит пулю в самое яблочко. Но в этот раз он не получил от Орсони точных указаний. Его просто попросили остаться в Гамбе до возвращения Артюра.

Решение было за Артюром. Редко случалось, чтобы Артюр полностью не доверял Орсони. Но тем не менее была привилегия, которую он оставлял за собой: показать «крестному отцу» что шефом, в конце концов, остается он, Артюр. Таким образом, вернувшись из поездки за границу, Артюр встретил Ангела в своем салоне в Гамбе. Прежде чем отправить его на задание, он горячо пожал ему руку. Ангел казался очень довольным. Задача была не из трудных. Он даже выразил удивление ее легкостью. Но Артюр был непреклонен. Он собственноручно вручил ему холодное, очень острое оружие и пару толстых замшевых перчаток, прекрасно прилегающих к ручке ножа. Ангел, разумеется, не задал ни одного вопроса. Если так нужно было заказчику — такому приятному, изысканному, настоящему джентльмену, — так он и сделает. За все хорошо заплачено, в частности, и за «Серебряную башню», и услуги амазонки.

Была ночь, когда такси высадило любовников на маленькой улочке Карм. Ориан захотелось немного размять ноги, и они направились в сторону Пантеона, окруженного голубоватым ореолом подсветки. Они держались за руки и тихо разговаривали. Ладзано еще раз поблагодарил Ориан за то, что они есть; молодая женщина ответила ему тем же, добавив, как она счастлива и как ей повезло в жизни.

— Я должен уехать вечером. Завтра, обещаю, у тебя будут документы. Я скажу тебе, где я их спрятал. Они в безопасности, можешь быть спокойна.

Обратно они пошли быстрее. Становилось прохладно, а Ориан была легко одета. Ангелу нужно было подождать, пока Ладзано останется один. Но помнил он и слова Артюра: «Если он с женщиной (Артюр знал, о какой женщине речь), просто напугайте ее, это вы умеете».

Ангел натянул на голову чулок с прорезями для глаз. Надев сверху шляпу, он наглухо застегнул молнию своей куртки и сунул руки в карманы. Подкладка в правом кармане была продырявлена, чтобы оставалось место для острого кончика ножа. Когда он, втянув живот и опустив голову, приблизился к паре, Ладзано и Ориан как раз говорили друг другу «до свидания», не подозревая, что лучше подошло бы слово «прощай». Ангел с дьявольской точностью вонзил нож прямо в сердце. Ладзано молча рухнул, настолько быстрым и сильным оказался удар. Ориан издала вопль: нож с перламутровой рукояткой только что пронзил сердце ее возлюбленного. Ангел уже исчез на своем мотоцикле, стоявшем поблизости с работающим на малых оборотах двигателем. Когда прибыла полиция, Ладзано лежал в луже крови. Ориан запомнила проклятый нож, который врач вытащил из груди убитого. Полицейский в пластиковых перчатках положил его в стерильную коробочку.

— Странное оружие, — заметил он, осматривая белую перламутровую рукоятку необычной толщины и двустороннее лезвие.

— Действительно любопытно, — сказал врач, — Похоже на морской нож. Видите ли, такими ножами пользуются при разделке рыбы.

Ориан потеряла сознание.

50

— Она открыла глаза, — облегченно произнес чей-то голос. — Пусть приходит в сознание.

Второй голос был знаком — такой мягкий и твердый одновременно, властный и отеческий, теплый и уверенный. Ориан необходимо было услышать его после этого сна, длившегося, кажется, вечность, если не всю жизнь. Ей нужно было выбираться из бессознательности, чтобы вновь испытать боль. Но пусть эта боль будет не такой острой, а немного смягченной этим голосом. Игла в вене, соединенная трубочкой с перевернутым пузатым флаконом. Очевидно, снотворное позволило ей уснуть, притупив последствия поразившего ее шока. Тело не пострадало; но душа и сердце были мертвы.

Голос принадлежал Гайяру. Хотелось задать простой вопрос; «Где я?» — но слова остались на губах. Глаза привыкли к полумраку. Мало-помалу она узнавала интерьер: мебель гостиной, стол ее отца, сделанный одним краснодеревщиком в Лиможе, обеденный стол в столовой, который всегда казался слишком большим для одинокой женщины, к тому же-редко принимавшей гостей.

— Какой сегодня день? — наконец проговорила она.

Рядом с ней стояла незнакомая женщина. Ориан нахмурилась.

— Меня зовут Элен, я ваша сиделка, мадам. Все хорошо. Вам просто необходим отдых.

Ориан посмотрела на начальника.

— Это произошло вчера вечером, — произнес тот, предпочитая играть в открытую.

Она больше ничего не спросила. Ориан все видела своими глазами, никакого чуда не могло случиться. Ее положили на диване в гостиной. Кто-то раздел ее, надел ночную рубашку. «Сиделка, наверное», — подумала она.

— Я попросил полицейского, которому поручили расследование, оставить вас в покое на два-три дня, — продолжил Гайяр. — Так что советую вам хорошенько отдохнуть. Врач в любое время может вмешаться. Кстати, позволю себе сказать: бросьте заниматься этим делом Леклерка, Ориан. Оно кажется мне очень опасным. Ко всему прочему, оно не в вашей компетенции. Вы понимаете, что я хочу сказать…

Говорил он, не повышая тона, со знакомой ей благожелательностью. Но за этой мягкостью она чувствовала строгость. Кто говорил о ее «непрофессиональной непригодности», хотя она работала со своими досье и занималась вопросами, которые входили в компетенцию «Финансовой галереи»?

Шеф предварил этот вопрос, будто угадал ее мысли.

— Маршан выразил свое беспокойство. Полагаю, он искренен. По его мнению, это досье плохо пахнет. Случившееся — подтверждение тому. Я знаю, что супруги Леклерк были вашими друзьями. Но они не просили бы вас рисковать жизнью, чтобы раскрыть касающееся их дело, вы так не считаете?

Ориан так не считала. Заскучав, она отвела взгляд. Ей не хотелось больше видеть своего шефа, не могла она смотреть и на китайскую капельницу, перемешивающую ее кровь. Она закрыла глаза и увидела лицо Ладзано: улыбающееся, спокойное лицо. Он смотрел на нее с какой-то настойчивостью и немного насмешливо, что-то говорил — губы шевелились, но она не могла слышать его слова. Он что-нибудь сказал ей перед смертью? Нет, ничего, она была в этом уверена. Но документы? Эти неоспоримые улики, из-за которых уже убили троих близких ей людей? Ориан почувствовала, как к горлу подступают слезы, но горло сжалось — то ли от ярости, то ли от горя.

Несколько приободренный, Гайяр собрался покинуть ее квартиру. Он знал, что Ориан слышала все, что он говорил, или почти все. После случившегося она поостережется играть в правосудие с противником, который казался намного сильнее, организованнее ее и не знал страха. Когда он подошел к двери, Ориан приподнялась на локтях и бросила вслед:

— Пора приставлять ко мне телохранителей, вы так не думаете?

Старый следователь вздрогнул.

— Телохранителей? Но зачем? Дело затухнет, если вы от него откажетесь. Занимайтесь-ка лучше своими высокопоставленными мошенниками, которые грабят государство, это менее рискованно и более благородно, поверьте мне.

Ориан уставилась в потолок. Она хотела бы, чтобы, сиделка вытащила из нее иглу, убрала жидкость — витамины, как ранее уточнила Элен, — но та уже вышла из комнаты.

— Не рассчитывайте на меня, я не разрешу продолжать. Я пока в порядке, голова моя на плечах, и я чувствую, что недалеко то время, когда веские доказательства сами всплывут.

— Но против кого, о боги! — разгорячилась Ориан. К ней вернулся ее обычный цвет лица. Кровь вновь циркулировала в ней. — Честно говоря, не знаю, против кого, — продолжила она, — но я это узнаю, можете поверить.

— Тогда держите меня в курсе своих действий, — потребовал Гайяр. — Сообщайте мне обо всем, прошу вас. Это дело не входит в ваши обязанности. Вам известна инструкция?

От шефа не укрылось замешательство Ориан.

— Я буду держать вас в курсе, — наконец ответила она. — Но при одном условии.

— Каком? — добродушно проворчал Гайяр — люди, давно знавшие его, редко слышали от него подобное ворчание.

— Ни слова Маршану. И не верьте ни одному его слову. Я не делаю ничего плохого и противозаконного.

— Вы уверены?

— Абсолютно, — солгала Ориан.

Гайяр задумался.

— Ладно, Ориан. Когда оправитесь, поговорим. Я вам обещаю, что Маршан ничего не узнает. У вас есть сомнения по поводу него?

— Не только сомнения. Уверенность, что он не тот, за кого себя выдает.

Гайяр нежно поцеловал Ориан в щеку.

— А как же быть с телохранителями? — поинтересовалась она.

— Я сделаю все необходимое. Положитесь на меня.

Легкая улыбка пробежала по ее лицу. Как только он вышел, она выключила прибор и закрыла дверь на ключ.

«Тем хуже для сиделки. Пускай отдохнет», — сказала себе Ориан.

Затем она набрала номер телефона. Узнав ее голос, собеседник на другом конце, казалось, остолбенел.

— Нет, — сказала она, — сегодня ролики отменяются. Встретимся в обычном месте в обычное время. Я приду.

Она положила трубку. Видимо, пресса еще не узнала, что она была вместе с Ладзано в момент его убийства. Она могла сообщить об этом великому Пенсону.

51

С коробочкой антидепрессантов в сумочке, со своими верными темными очками на носу, несмотря на сумерки, Ориан Казанов вышла на улицу тотчас же, как только такси, заказанное десять минут назад, подъехало к ее дому. Ее пугало предстоящее возвращение на место, где произошла драма. Там до сих пор было очерчено мелом, стоял полицейский. К своему великому удивлению, Ориан снесла удар. Она старалась мысленно восстановить все, что знала с самого начала.

Совершенно очевидно, что кража документов здорово ударила по человеку, скрывающемуся под именем Артюр, и толкнула его на убийство. Подобные действия совершались им всякий раз, как он чувствовал близкую опасность. Эдди… Ориан любит его, но ей придется говорить о Ладзано в прошедшем времени. Сможет ли она? Для нее Эдди был живым. Он проник в галактику Артюра ради кровной мести. Но враг оказался быстрее, острее чувствовал опасность и обошел бывшего чемпиона в скорости, навязав ему собственную игру. Артюр выстрелил первым. Урок на будущее: опережать, быстрее соображать, действовать без промедления.

Никогда еще Ориан не угрожали физической расправой. Ей случалось получать анонимные угрозы по почте или телефону, намекали на возможные неприятности бизнесмены, раздраженные ее несгибаемостью. Однако о ней много писали газеты («Хроника вас побаивается», — не раз повторял ей шеф с хитрой улыбкой), так что у нее была защита в виде средств массовой информации.

Мягкий воздух Парижа. Ориан приоткрыла окно в такси. Машина остановилась на красный свет, и она вздрогнула, увидев, что рядом затормозил мотоцикл, Мужчина в шлеме повернул голову к ней. Глаз его не было видно. Мотоциклист поднес руку к карману. Ориан почувствовала, как стынет в ее жилах кровь. В его руке оказался мобильник, которым он не успел воспользоваться: зажегся зеленый. Мотоцикл исчез во мраке. Оояан с облегчением вздохнула, но впервые в жизни почувствовала, что испугалась. Такси остановилось у книжного магазина дель Дука. Витрина была целиком заставлена новыми детективами. Заглавия кричали об убийствах, тайнах. Ориан, не задерживаясь, прошла в здание финансовой бригады, махнула рукой вахтеру и побежала по лестнице, не дожидаясь лифта. Вахтер, казалось, был доволен, что она не остановилась и не заговорила с ним. Войдя в свой кабинет, она напряглась. Все здесь говорило о Ладзано. Ее рабочий стол был повернут к окну, чтобы удобнее было следить за мотоциклистами, на столе лежали неубранные папки: она не успела спрятать их, когда он за ней приехал. Она все оставила как было, устремившись к нему. Ориан вспомнила, как бежала вниз по лестнице — тогда она чувствовала себя легкой как перышко, а сейчас превратилась в камень. «Хорошо еще, что я не носила с собой ни одной фотографии Эдди, — подумала она, — даже той, что хранилась в его досье». Правда, в какой-то момент у нее был соблазн взять ее. Осторожность помешала. Она печально поздравила себя за строгое отношение к делам. Вот только Ладзано поколебал ее уверенность в себе: втянул ее в незаконные действия — в кражу документов. Но где же они сейчас? Ни малейшего следа. Ни малейшей ниточки не вело к ним. А в этот раз она была одинокой. До ужаса одинокой.

Ожидая прихода Эдгара Пенсона, Ориан размышляла о создавшихся условиях: жизнь еще раз ударила ее. И все же она должна была признать своим трезвым умом, что ее внешняя метаморфоза, новая короткая стрижка, легкая одежда, так полюбившиеся духи, модные очки — все пошло прахом. Она чувствовала себя вдовой, не познавшей радостей жизни вдвоем, совместных планов, дальних путешествий, рождения ребенка. Супруги, которых она знала, часто жаловались на появление расчетливости; ее причиной было однообразие чередующихся дней и ночей, когда любовь остывает и иногда подавляет, душит, разочаровывает. Тем хуже, она хотела бы познать такую любовь с Эдди до конца, а теперь она была обречена лишь вечно желать этого.

Эдгар Пенсон уже добрую минуту стоял перед ней, но Ориан смотрела куда-то вдаль и не заметила присутствия репортера.

— Я застал вас с поличным во время раздумий, — любезно произнес он.

Ориан пришла в себя, улыбнулась. Журналист был бы неприятно поражен, узнав, что в данный момент Ориан меньше всего заинтересована в его профессиональных качествах; ей был нужен совет. Однажды он объяснил, чего ей не хватает, чтобы привлекать взгляды мужчин, и она была очень признательна за великодушные слова этому замкнутому человеку, от которого ничего не услышишь о его личной жизни.

— Я провела уик-энд с Ладзано. Я любила его, и мы собирались жить вместе. Они убили его на моих глазах, прямо передо мной.

Эдгар Пенсон тяжело опустился на стул. Он, который всегда знал, какой задать вопрос и когда задать, буквально онемел. Ориан потупилась. Антидепрессанты действовали отлично. Тоска ушла далеко, будто за границу, шре оставалось неподалеку, но она укрощала его. Верно одно: она не разрыдается. Ощущение было такое, словно она под допингом. Она как спортсмен, отталкивающий границу боли и обретающий силы, забывая о страдании, потому что тело его поддерживается на грани срыва, о котором еще не знает сердце. Так и Ориан вдруг почувствовала себя вне боли. Тело ее выдерживало испытание. А вот за сердце она не боялась: перестанет биться — исчезнет иллюзия жизни, так как уже двадцать четыре часа она была убеждена, что утратила главное — саму себя. Ладзано унес с собой все — любовь, надежду, желание увидеть завтрашний день.

— Ваши волосы, эти духи, платья… все это было для него? — медленно спросил журналист.

Не прерывая молчания, Ориан утвердительно кивнула.

— Вы не хотели мне рассказать… я имею в виду… позавчера?

Ориан покачала головой.

— А для чего я попросила вас прийти сегодня вечером?

Пенсон улыбнулся и достал свой блокнот.

— Нет, ничего не пишите. Кто знает? Окажись вы второй мишенью… не надо, чтобы они узнали, о чем мы говорили в этот вечер.

При других обстоятельствах журналист посмеялся бы над чрезмерной осторожностью следователя. Но сейчас обстановка была взрывная и было не до шуток. Он молча убрал блокнот, приготовился слушать. Ориан ничего не забыла, не упустила ни малейшей детали: кража документов в доме Гамбе, убежденность Ладзано в том, что Леклерк выявил гигантскую сеть коррупционеров, способную скомпрометировать усилия политиков всего мира. Описала она и дом в Гамбе. Пенсон попросил дать дополнительные штрихи к портрету так называемого Артюра. Наморщив лоб, он слушал объяснения. Когда следователь уверяла, что у Ладзано к Артюру был свой счет, но Артюр его опередил, журналист казался раздосадованным. Ориан, заметив его огорчение, сделала-паузу.

— Что-то не так?

— Да, — ответил Пенсон. — Думаю, Дюбюиссон ведет меня по ложному пути. Чем больше сведений накапливается у меня о нем, тем больше я замечаю, что у него нет размаха так называемого Артюра. Дюбюиссон — честолюбец, без сомнения, способен на удар в спину, но я плохо представляю его в роли «серийного убийцы», даже по доверенности. Слушая вас, я думал о том, что есть нечто необычное в этих убийствах, граничащее с безумием.

— Значит, вы не предполагаете, о ком идет речь?

Журналист недоуменно развел руками:

— Нет, к сожалению. Невероятно, но сказанное вами — дом в Гамбе, вечера поэзии, — все это меня не вдохновляет. Источники, из которых я черпал в политических кругах, до сих пор остаются для меня бесплодными. Напрашивается решение: идти по следу Орсони, давить на него, стараться выяснить все его финансовые делишки, его финансовые потоки, деятельность его фирм прикрытия. Если он служит подставным лицом здесь или там, он обязательно должен иметь связь со стоящими выше. И я не удивлюсь, если это вышестоящее лицо появится под именем Артюра.

Ориан, казалось, разочаровали слова репортера: не собирается ли он опустить руки? Может, испугался? Или принимает ее за сумасшедшую и не осмеливается это сказать?

— Думаю, вам следовало бы отдохнуть, — деликатно намекнул он Ориан.

Но та вдруг взорвалась неожиданным гневом с оттенком отчаяния:

— Конечно, мне надо отдохнуть, господин журналист! Но не считаете ли вы, что я могу благопристойно отдыхать после того, как три дорогих мне человека расстались с жизнью? Я должна раскрыть это дело, пока не произошло других преступлений и пока я еще жива. Если вы устали, берите отпуск и оставьте меня в покое, я буду выпутываться сама. В конце концов, я всегда шла по жизни одна, даже в самые трудные периоды, Для меня это не впервые и…

— Прошу вас, Ориан, успокойтесь, я не хотел вас обидеть, Я просто сказал: для того чтобы завтра быть в форме, сегодня вам надо отдохнуть. Хотите, я вас подвезу? Я на машине, Ктому же я подумал, что пришло время показать вам тайный выход.

Эти слова успокоили Ориан.

— Простите меня, Эдгар, я сама не знаю, что со мной… почему-то я вдруг накинулась на единственного человека, который помогает мне с самого начала этой грязной истории. Значит, вы считаете, что пришло время… показать тайный выход?

Журналист мягко произнес:

— Так мне будет спокойнее, вот и все. Пока ничто не говорит за то, что вам придется им воспользоваться. Примите это за знак доверия, а не за тревожный сигнал.

— В таком случае пойдемте.

Она поправила бумаги на столе, забрала коробочку с таблетками, выключила свет в кабинете. На втором этаже, вместо того чтобы продолжить спуск по лестнице, они вошли в туалет, находящийся в начале коридора.

— Мне очень жаль, но придется воспользоваться мужским… Я не знал, чтб когда-нибудь этот проход понадобится женщине.

Там было небольшое углубление в стене. Пенсон толкнул деревянный щит, который бесшумно повернулся.

— Вы ведете меня в чулан для метел? — несколько обеспокоенно спросила Ориан, вглядываясь в темноту.

— На первый взгляд да. Но нужно пройти восемь шагов прямо и шесть налево, и там будет другой щит, который выходит в другой мужской туалет.

— Это очень сложно, — сухо произнесла Ориан.

— Весь фокус в том, — продолжил Пенсон, не обращая вни мания на ее тон, — что вы окажетесь в общественном туалете паркинга на улице Хелдер, по ту сторону здания. Могу сказать что однажды меня караулили всю ночь. Но я оставил включенной лампу в своем кабинете. Когда они поняли, что одурачены, я уже давно спал в своей кровати.

Они вышли через верхний ярус паркинга.

— Ну а здесь можете выбирать: либо выйти на свежий воздух, следуя за автомобилями, либо спуститься по лестнице справа. Здесь пятнадцать ступенек. Я всегда ставил машину под лестницей и исчезал, как Зорро. Взгляните на часы: весь путь от вашего кабинета занял около двух минут. А шли мы не быстро. Вот тот «фиат» — мой. Подвезти?

Ориан согласилась. На приборной панели лежал экземпляр дневной газеты со странным крупным заголовком: «Подвит Александра Великого, восемь лет, кросс в Мальмезоне».

— Теперь выясняется, что в молодости вы занимались и спортом? — удивилась Орщн.

Пенсон улыбнулся.

— Это фальшивая первая полоса. Мне изготовили ее в нашем цехе для моего сына. Он выиграл воскресный кросс и возмутился, что о нем не написали ни слова. Приходится утешать его.

— Понятно, — растроганно проговорила Ориан. Но этот фальшивый номер заставил ее призадуматься.

Журналист резво тронул с места с включенными фарами. И им обоим было невдомек, что этим вечером у входа в «Галерею» следователя поджидал мужчина на мотоцикле.

52

Верх башни «Франс-Атом» купался в ватном тумане, который закрывал панораму. Марк Терренёв никогда не любил этого ощущения плавания в высоте, к тому же сильный ветер, дувший с утра, усиливал беспокойство, создавая впечатление легкой килевой качки. На сорок пятом этаже чувствовались его порывы. Чуть поменьше, конечно, чем на пятьдесят втором, где обосновался Орсони, занимаясь общими делами, которые Терренёв окрестил «очень специальными». Утешался он тем, что там, выше, наверняка страдали морской болезнью. Эта каютная обстановка напомнила ему полеты в Бирму, которые в течение четырех лет он совершал регулярно. Он любил твердую землю под ногами и ненавидел самолеты. Взлеты были для него настоящим мучением, а падение «конкорда» поселило в душе тоску и тревогу при мысли о летающих чудовищах.

С тех пор как патрон отстранил его от бирманских дел, Терренёв постоянно пережевывал накопившуюся в нем горечь и злобу, вынашивая мрачные планы, чтобы посильнее ударить по этому «муравейнику». «Анонимное» письмо Эдгару Пенсону было только первым шагом, но, как он признавался себе, этого было недостаточно. Он внимательнее просматривал каждый номер «Монд», особенно страницы с рубрикой «Разоблачения» и не находил публикаций на интересующую его тему. Он понимал, что журналисту трудно развернуть обвинительную кампанию с такими незначительными доказательствами, без риска получить обвинение во лжи. Терренёв должен был идти дальше, но как? По его сведениям, Орсони три дня назад улетел на неделю в Бирму. Новость эту он узнал случайно, когда зашел в командировочную службу фирмы. В это время там оказалась секретарша, которая заказывала три билета на имя «крестного отца» и двух женщин с бирманскими именами. Подумать только, слетав туда раз сорок, он ни разу не взял с собой жену, даже по билету экономического класса! Он вернулся в свой кабинет, бледный от бессильной ярости, и тогда родились мечты о мести.

Случай представился этим туманным утром под видом обычного телефонного звонка из филиала Европейского банка, сейфовый зал которого накануне затопило по неизвестной причине. Этот банк, центр которого находился в Люксембурге, распоряжался многочисленными счетами фирм, занимающихся недвижимостью; их сеть охватывала весь Европейский союз. Таким образом, среди его клиентов числилась и фирма «Агев», счета которой были промежуточным звеном при переводе наличности различным анонимным фирмам. Речь, в частности, шла о некой Одильде Сент-Анжель, проживающей по улице Лежандр в XVII округе Парижа. Уже несколько недель на счет этой клиентки напрямую поступали деньги из бухгалтерии «Франс-Атом». Молодая женщина регулярно появлялась перед окошечком кассы парижского отделения Европейского банка, брала наличные и складывала их в личный сейф. Сейф Одиль де Сент-Анжель оказался в зоне затопления, но не пострадал, будучи водонепроницаемым. Тем не менее дирекция, желая удостовериться, все ли в порядке, тщетно пыталась разыскать клиентку. Удалось лишь установить через Люксембург, что счет мадам де Сент-Анжель пополнялся «Франс-Атом». Уполномоченный отделения решил, что в этой фирме ему дадут номер телефона безмолвной клиентки. Была середина недели, впереди — выходные и в перспективе несколько нерабочих дней. Штат фирмы заметно уменьшился — некоторые руководители воспользовались хорошей погодой и уехали на природу в предвкушении отпусков. Патрон был в их числе, и Терренёв замещал его. Так и получилось, что после бесплодных попыток связаться с финансовой дирекцией парижский агент вынужден был позвонить ему. Полагая, что речь идет о каких-нибудь коммерческих предложениях усердного посредника, Терренёв чуть было не положил трубку, не желая понапрасну тратить время. Но когда его собеседник, представившись, объяснил ему суть вопроса, Терренёв насторожился. Что это, знак провидения? Чтобы проверить слова банкира, он попросил предоставить точные реквизиты счета Одиль де Сент-Анжель, затем, сделав вид, что уточняет, срочно запросил соответствующую службу дать отчет обо всех переводах за последние недели.

— Я очень сожалею, — сказал он наконец, — но не имею возможности сообщить вам координаты мадам де Сент-Анжель, поскольку вся документация находится у нашего директора по общим вопросам, а он сейчас в командировке. Но я передам ему по факсу вашу просьбу и не сомневаюсь, что вы получите ответ в самое ближайшее время. Большое спасибо за предупреждение.

Банкир на другом конце провода, казалось, был в растерянности.

— А с кем я говорю? — спросил он на всякий случай.

— С Октавом Орсони, — ответил Терренёв и положил трубку.

Он несколько минут сидел неподвижно, внутренне возбужденный, не отрывая глаз от только что услышанной фамилии — Одиль де Сент-Анжель — и от головокружительных сумм, получаемых этой дамой от «Франс-Атом».

«С такими деньгами, — подумал он, — можно за один год купить Версаль…»

Терренёв переключил свой телефон на секретариат Орсони на тот случай, если сотрудник Европейского банка вздумает перезвонить. В конце концов, он мог отрицать, что имел телефонный разговор с представителем этого учреждения, и сказал себе, что ни Орсони, ни патрону невыгодно предавать огласке дело, которое может оказаться весьма щекотливым.

Терренёв посмотрел на часы. Почти полдень. Он набрал номер телефона редакции газеты «Монд». Ему сразу ответил женский голос. Он Отметил, что по крайней мере телефон там не работает вхолостую.

— Эдгара Пенсона, пожалуйста.

Голос на этот раз был низкий, прокуренный.

— Пенсон слушает.

Мурашки пробежали по спине Терренёва, ему почудилось, что он сейчас вляпается в нехорошую историю. Тотчас в голову полезли глупые вопросы: оборудован ли телефон журналиста магнитофоном для записи разговоров? Может ли тот, как в полиции, за тридцать — сорок секунд установить место, откуда был сделан звонок? По причинам конфиденциальности все звонки из башни района Дефанс были замаскированы. На панелях собеседников выступали только звездочки или одно слово «сеть».

И тем не менее он решился.

— Я звоню вам из Дефанс. Я курировал бирманские дела, и это я…

— Я вас слушаю, — ответил Пенсон голосом, привыкшим выслушивать исповеди. — Может быть, вам удобно встретиться…

— Нет. Бесполезно. Не спрашивайте как, но я обнаружил один след. Вам следует поинтересоваться счетом некой Одиль де Сент-Анжель в парижском филиале Европейского банка. Судя по всему, она приглянулась Орсони, и он переводит ей сотни тысяч франков со счетов нашей фирмы окольным путем, через Люксембург. Этого вам достаточно?

— Посмотрим, — буркнул Пенсон. — Что еще?

— Пока все.

— Спасибо, я займусь этим. Вы не можете оставить мне номер вашего мобильного?

Терренёв заколебался. Он прочитал много газет и понял, что смерти Леклерка и Ладзано были каким-то образом связаны с бирманским делом. Так что будет лучше, если убийцы не обнаружат его координат в бумагах журиалиста-обличителя, известного всей Европе.

— Не хотелось бы. Не сейчас. Вы будете искать эту женщину?

— Искать не буду, а просто найду.

й Пенсон отключился.

Терренёв некоторое время сидел, сжимая в руке трубку, из которой доносились вселявшие тревогу гудки. Удача может и изменить ему.

53

Маршан был воспитан иезуитами, поэтому он испытывал чувство вины за каждый поступок, который совершал, даже если знал об этом только он один. Именно поэтому этим утром он опустил глаза, повстречавшись в «Финансовой галерее» со следователем Казанов. Он поспешил спросить у нее, нет ли чего новенького, при этом тон у него был наигранно-приветливый, что насторожило Ориан: таким советника она еще никогда не видела. Следователь, возможно, узнала о его гомосексуальных наклонностях, тщательно скрываемых, но проявляющихся в тысяче мелких признаков. Но она не знала, что это привело Маршана к постыдным компромиссам.

— Надеюсь, вы скоро отдохнете, — продолжил советник, приведенный в замешательство выражением лица Ориан и тщетно пытаясь поймать ее взгляд за темными стеклами.

— Вы желаете мне отдохнуть! — так же наигранно-удивленно произнесла Ориан. — Похоже, однако, что вы выражаете недовольство тем, что я мало работаю, и если верить некоторым словам шефа, мои дела интересуют вас немного больше, чем надо. Мой вам совет, господин советник, — со злой иронией закончила она, — занимайтесь своей задницей, а от меня отстаньте.

Маршан покраснел как помидор. Слова эти Ориан выбрала не случайно. Интуитивно она схватила на лету повод поставить Маршана в неловкое положение на своей территории, и ее намек угрозой прозвучал в ушах мужчины.

«Она все знает?» — спросил себя Маршан. Еще немного, и он зашел бы в кабинет Ориан и признался бы ей в своих гнусностях и их последствиях. Но она ничего больше не сказала, а Маршан поостерегся провоцировать ее дальше новыми упреками в недостаточном продвижении спорных дел. Таким образом Ориан выиграла передышку.

Она уже некоторое время ничего не получала от своего таинственного осведомителя из Пале-Рояль, который навел ее на след молодой бирманки, а затем указал на возможную роль Ладзано в этом деле. Заметив на столе конверт, она невольно вздрогнула. Она отдавала себе отчет в том, что не будь строгого допроса Эдди после этой подсказки, между ними наверняка ничего бы не было: ни его пребывания в Санте, ни его мнимой попытки самоубийства, ни их чудесных дней, когда между ними… возникла любовь. Человек, державшийся в тени Пале-Рояля, и указавший на Эдди, в некотором роде способствовал их сближению. И все же он заблуждался, подозревая его в соучастии в убийстве Изабеллы Леклерк. Потому-то Ориан ошеломили слова нового письма: «Ладзано был моим другом. Очень дорогим другом, — писал неподписавшийся автор. — Мне нужно сказать вам нечто важное. Вы найдете меня через два дня в кафе „Флоран“. Займите столик на улице. Я подойду к восемнадцати часам. Ваше лицо мне знакомо».

Ориан совсем не хотелось ждать кого-то, кто ее знает, тогда как сама она представления не имеет, с кем имеет дело. Ни по одному признаку не могла она вообразить себе писавшего: молодой или нет, высокий или небольшого роста? Да и почему это должен быть мужчина? Но по зрелом размышлении она решила, что так оно и есть. Женщина действовала бы по-другому, с меньшим формализмом. Было в манере незнакомца что-то чисто мужское, несколько старомодное. Он наверняка был пожилым, возможно, из высокопоставленных чиновников, потому что все конверты были проштемпелеваны солидной печатью учреждения с двухсотлетним стажем: Государственный совет. Ориан еще не доводилось сталкиваться с государственными советниками, а докладчики в Государственном совете вообще были для нее абстрактными существами; она смутно помнила их по студенческим годам, когда они читали лекции по административному праву, с которых она сбегала вместе с сокурсницами, не вынося канцелярского слога постановлений Государственного совета. В то время Ориан еще верила в государство, в силу права, в великие заповеди, основанные на идее, гласящей: чтобы не покоряться сильнейшему, надо наделить право неодолимой мощью. Следовало сделать так, чтобы все справедливое было сильнее. Это была прекрасная идея, несокрушимое кредо студентки, воспитанной на уважении норм и догмы: «незнание закона не освобождает от ответственности».

«Dura lex, sect lex» {7}. В семье Казанов с этим не шутили, а Государственный совет представлялся отцу Ориан верховным судьей, который символизировал нерушимое, неподкупное государство, справедливое и сильное, авторитет которого зиждился ка справедливости, равенстве, на взаимном уважении. Увы, Ориан осознавала, что государство становилось все более пристрастным, защищало всеобщие интересы меньше, чем влиятельных нарушителей закона, и, хуже того, брало под свою защиту пользующихся почетом настоящих убийц. Неожиданно перед ней встал вопрос; был ли отправитель честным человеком, идеалистом с завихрениями или убийцей, решившим поиграть с ней?

Вот такие беспорядочные мысли бродили в ее голове, когда Эдгар Пенсон прислал сообщение с просьбой войти с ним в контакт на ее мобильный.

С тех пор как журналист узнал, что прослушиваются звонки сотовых телефонов, он избрал другой вид связи для того, чтобы договариваться с Ориан о встречах или передавать ей короткие сообщения. Далее Ориан прочитала: «Кто такая Одиль де Сент-Анжель. Получает деньги „Франс-Атом“ через Орсони. Счет в Европейском банке, Париж». Ориан переписала послание и, как было уговорено с журналистом, тотчас удалила его из памяти телефона. Одиль де Сент-Анжель? Фамилия ей абсолютно ничего не говорила. А впрочем, она еще не связалась с Европейским банком. Неужели Пенсон опять попал на неверный след? Ориан не знала, что и думать. Она очень устала. И ей казалось, что дело никогда не прояснится. Взяв лист бумаги, она попыталась проанализировать всю информаци; записывала фамилии, соединяла их стрелками. Ясно было одно: все вертелось вокруг Артюра. Но кто он? И кто такая эта Одиль де Сент-Анжель, которой платит Орсони? Любовница Артюра? Его протеже? Одна из постоянных посетительниц дома на улице Помп? Ничто не приходило в голову. Ориан порвала свои записи, включила компьютер и дала ему задание найти Европейский банк. В качестве ориентира указала Люксембург. Местоположение кредитного учреждения отличалось умеренностью, даже излишней скромностью. Любопытно, но аббревиатура ЕБ была нанесена на корпусе большого парусного судна, как на гербе Парижа. Ориан не сразу среагировала. Но в тот момент, когда она выключила компьютер, ее осенило. Парусник в Париже, парусник в Люксембурге. Она вспомнила загадочный ответ Ладзано на ее вопрос по возвращении с острова Ре: она спросила, где он спрятал документы Леклерка, «На паруснике в Люксембурге!» — с несколько усталой улыбкой ответил он ей.

Она тогда пожала плечами и попросила перестать шутить, однако ей показалось, что он пожалел о сказанном. Здесь уже кое-что проглядывало, приподнималась завеса, или край завесы. Филиал Европейского банка в Париже располагался на улице Турнон, в двух шагах от Люксембургского сада. В двух шагах от пруда, где беззаботные детишки запускали красивые парусные кораблики.

Теперь Ориан знала, чем займется завтра с утра.

54

Ангел был не из тех, кто задает лишние вопросы. Кого, когда, где, в крайнем случае — как, вот что интересовало Ангела, когда Октав Орсони вызвал его в Париж. Он уже давно подметил, что чаще всего нужен был в столице. В последний раз его пригласили из-за Ладзано, и приказ исходил непосредственно от месье Артюра. Ангел не старался узнать, почему и что об этом думал Орсони. Ему были близки только эти два человека, но в подобных делах, как и при семейных дрязгах, лучше всего сохранять дистанцию. Он делал свою работу, ему платили за это. Как говорили в одном фильме: у каждого свои причины.

Орсони назначил встречу в апартаментах на улице Помп. Октав очень устал, на лице его все еще лежал отпечаток от утомительного перелета. Он накануне прибыл из Бирмы в компании с обеими сестрами. Он казался раздраженным. Ангелу строго приказал: никакой выпивки. Предстоит поразить мишень с пятидесяти метров — пожилого мужчину, элегантного в темном костюме в тонкую полоску. И он протянул Ангелу фотографию.

— Кто это? — спросил убийца.

— Не твое дело. Послезавтра ты его уложишь и забудешь об этом. Для сведения: ты найдешь его к концу дня на поле для гольфа в Пуасси. Ходит он медленно. Успеешь добраться до лунки номер семь, неподалеку от нее находятся заросли кустов. Оружие можешь выбрать сам, пожалуй, подойдет винтовка с оптическим прицелом.

— Прекрасно. Все лучше, чем рыбный нож.

Орсони не сразу понял намек.

— Ты пользуешься ножом?

— Никогда. Но его выбрал для Ладзано месье Артюр, и я не знаю почему.

Выражение отвращения промелькнуло на лице Орсони. И надо было иметь профессиональный глаз, чтобы его заметить. Такой, как у Ангела. Оно от него не укрылось.

— Что-нибудь не так? — спросил он.

— Нормально, — произнес Орсони тоном, исключающим всякую дискуссию. — Устал чертовски. Эти проклятые самолеты дьявольски шумные. Семь часов лету… А мне не двадцать лет, ты понимаешь, да еще эти пристали…

Убийца не знал, кого это вдруг обвинил Орсони.

Ангел ушел также незаметно, как и пришел, засунув во внутренний карман пиджака фото будущей жертвы. Орсони все сидел на бархатном гранатовом канапе парадного салона. Из душа вышла голенькая Сюи и стала ластиться к нему, словно кошечка, но у него не было настроения. Он безжалостно оттолкнул ее и вернулся к своим мыслям. Почему Артюр заставил убрать Ладзано, пока он сам был в Рангуне? Конечно, Ладзано тоже запачкался в этом дерьме, но из-за этого убивать его… Все сети, созданные после войны, будут рваться, как только начнут возникать внутренние ссоры. Октав знал это по опыту. Казнь одного из своих, даже оправданная, не предвещала ничего хорошего, и он пообещал себе поговорить с Артюром. Известно, что беда не приходит одна. Рано утром Орсони разбудил телефонный звонок из парижского филиала Европейского банка. Некий Жан-Гюг Лекёр, уполномоченный, сбивчиво информировал его, что помещение для сейфов немного пострадало от затопления и он сожалеет, что вынужден звонить Орсони домой, но ему хочется все-таки получить ответ на вопрос, заданный в телефонном разговоре, состоявшемся тремя днями раньше. Орсони ничего не понял. Напрасно он повторял, что в то время находился в Бирме. Банкир настаивал, что у них был разговор, касающийся перевода денег на счет мадемуазель Одиль де Сент-Анжель.

— Кто сказал вам, что вы говорили со мной? — крикнул в трубку Орсони.

— Да вы сами, — не вытерпел Лекёр, словно принимая его за чокнутого.

— Но я вам говорю, что меня даже не было во Франции!

После непродолжительного молчания банкир выдвинул предположение, что кто-то выдал себя за него, а это, настаивал он, просто неприлично, так как разговор был конфиденциальным. До Орсони стало доходить, что кому-то из «Франс-Атом» стало известно о переводах на счет молодой женщины, племянницы Артюра. «Да, — подумал он, — лишние волнения в семьдесят два года мне совсем ни к чему…»

Беспокоило его и другое. Орсони получил довольно сухую записку от Шарля Бютена, патрона «Западной цементной промышленности». Этот молодчик уже два раза избежал тюрьмы, внеся залог в кругленькую сумму — один миллион франков в первый раз и три с половиной во второй. Чеки поступили в административную службу «Финансовой галереи», были обналичены, деньги поступили в доход государства. Орсони тогда успокоил своего друга Бютена: «Агев», дескать, возместит ему эти деньги при условии, что тот будет молчать о махинациях с фальшивой валютой и липовыми счетами. Но на этот раз Бютен всерьез требовал денег. «В противном случае, — пригрозил он, — я все расскажу малышке Казанов к найду способ вернуть свои денежки». Шантаж, да еще в такой момент, — это уж слишком. Деньги, разумеется, были, чтобы утихомирить Бютена, да вот только разыгрался аппетит у Артюра: уже несколько недель он мечтал лишь о президентстве я не скупился, обеспечивая себе политическую поддержку парламентского большинства и покупая голоса избирателей. В довершение всего он завел себе любовницу — девицу двадцати трех лет — и снял ей роскошный верхний этаж в одном из престижных домов на набережной Сены. Он осыпал ее драгоценностями, оплачивая дорогие платья от лучших модельеров. Короче, цементник шел ко дну, потому что денди-поэт развлекался, в то время как его жена томилась в клинике за пятьдесят тысяч франков в неделю.

Дав задание Ангелу, Орсони решил серьезно поговорить с Артюром. Но прежде он попытался немного расслабиться с помощью виски. Когда появилась обнаженная Сюи, Октав знаком подозвал ее. Он моментально позабыл о том идиоте из Европейского банка, о счете барышни де Сент-Анжель и угрозах Шарля Бютена, которого он охотно утопил бы в бетоне. Ласкать шелковистую молодую кожу, думал он, это верх наслаждения.

А в это время Ангел успокаивал нервы в одном из домов квартала Нёйи, где его хорошо знали из-за щедрых чаевых. Ангелу смерти нужна была свежая плоть. Двумя часами позже на зеленом поле Пуасеи, у седьмой лунки, был сражен наповал мужчина. Выстрел наделал столько шума, что государственный советник Урсул дю Морье обессмертил свое имя на первых цветных страницах всех журналов. Когда Ориан Казанов пришла на встречу в кафе «Флоран», к ней никто не подошел. Но этому было оправдание. Ликвидатор сделал свое дело.

55

Для следователя Казанов этот день начался довольно необычно. Утром ей показалось, что она вернулась в детство. Была среда. По Люксембургскому саду носились детишки, играя в салочки под присмотром своих матерей или нянек, сидящих на скамейках или железных стульях на аллеях. Переехав в Париж, Ориан часто приходила сюда с подружками, которые не спеша толкали перед собой коляски со своими детьми по дубовой аллее. Дети выросли, и Ориан иногда посещала сад с тоскою в сердце и усиливавшимся чувством одиночества. Причина таилась в пустоте, которую она так остро ощущала: она не была женщиной, потому что не была матерью. Крики малышей вокруг нее каждый раз болью отзывались в душе.

Ориан ясно помнила прогулки в Люксембургском саду с Изабеллой Леклерк во времена, когда супруги еще жили во Франции. Давиду тогда было всего три года. Несколько раз она ходила с ним на представления кукольного театра и от всей души смеялась, вместе со зрителями в коротких штанишках над глупым жандармом, которого лупил Гиньоль{8}. Если Изабелла оставляла ей Давида на вторую половину дня, она чувствовала себя счастливой среди шумной поросли, с удовольствием играла роль мамаши, легко заговаривала с другими родителями, которые не осмеливались читать газеты, пока их чада осваивали горки или лошадок на пружинах.

Ориан шла по саду со странным ощущением, что время застыло и ей все еще двадцать лет. Так преподаватели не замечают подкрадывающейся старости, из года в год видя перед собой юные лица. Она ненадолго задержалась у гигантской экспозиции фотографий Земли, сделанных с высоты птичьего полета Яном Артюр-Бертраном. Там были восхитительные кадры лесов и озер, морских беретов, хлопковых полей и разложенных на песке ковров, которые оживляли строгий вид здания сената невероятными пейзажами, сотворенными человеческой рукой. Ориан подумала, что тоже хотела бы взлететь высоко-высоко, посмотреть на жизнь сверху, чтобы получше разглядеть опасность, чтобы лучше понять человеческие слабости и смириться с ними. Она была тверда и непреклонна, когда речь шла о праве, и, возможно, эта жесткость захлестнула и ее личную жизнь. Вынужденная предвосхищать окончательное решение суда, она сама оказалась в положении судьи в отношении собственных поступков, и результат был не из лестных. Она направилась к большому круглому водоему, задев босой ногой большую карту мира, собранную на земле из кусочков дерева. Белокурая девчушка спала на Лабрадорском море, а две американки искали пальцами ног город Сан-Антонио. Ориан пообещала себе, что, распутав дело, она уедет — далеко и надолго — и будет искать себя. Ведь вернуть человека, которого любила, невозможно.

Она не знала точно, что ищет. Чтобы найти, нужно было пустить в плавание все кораблики Люксембургского сада. В водоеме плавали несколько крохотных утят, глотая кусочки размокшего хлеба. Часы на здании сената показывали 10.45. С наступлением погожих дней из оранжереи вынесли пальмы в бочках, и четыре из них были поставлены вокруг пруда. В тени одной из пальм Ориан обнаружила маленькую будку с объявлением о прокате корабликов. На двери висело объявление, гласившее, что выдача начинается с 11 часов. Ждать оставалось недолго. Она вытащила железный стул и устроилась под майским солнцем. Сторож резко свистнул в свой свисток с горошинкой. Из кустов выскочили два сорванца. Это тоже напомнило Ориан детство. Вскоре подошла девушка и открыла висячий замок, запиравший дверь сокровищницы. Привычным жестом она выкатила из нее стеллаж, на полках которого гордо красовались парусники с номерами на парусах. И тотчас же сбежались дети, щебеча и чирикая, как воробьиная стая. Торговка приключениями — так ее назвал какой-то папаша — раздала суденышки и самшитовые палки. Первые кандидаты в плавание рассеялись вокруг пруда, подтолкнули свои ялики и, надувая щеки, дули в паруса. Девушка освободилась. Она села на стул у двери и раскрыла какой-то медицинский справочник. Ориан приблизилась к ней. Скорее всего это была студентка, подрабатывающая по утрам. Со скрытым удивлением та встала, окинула взглядом Ориан, одновременно высматривая ребенка, который должен был быть где-то рядом. Но не увидела поблизости ни одной детской головки. Ориан, убедившись, что никто им не помешает, прямо приступила к делу.

— Я Ориан Казанов, судебный следователь «Финансовой галереи». А еще я была другом Эдди Ладзано.

Услышав это имя, молодая женщина с явной тревогой и интересом переспросила:

— Вы были…

— Эдди умер, — коротко ответила Ориан.

Произнося это, она увидела Эдди, рухнувшего на тротуар у ее ног. Однако она справилась с собой и, прогнав видение, собралась было продолжить. Но девушка побледнела и бессильно опустилась на стул.

— Ну и ну, — пробормотала она бесцветным голосом. — И вправду, я не видела его в последние дни.

— Он часто приходил? — удивилась Ориан.

— Да, часто. Дети были всегда ему рады. У него был чудесный парусник уменьшенная модель настоящего, его, я полагаю. Истинное чудо… Кстати…

От прервалась на полуслове.

_ Следователь? В таком случае… Как это случилось? Его убили?

— Да, — мрачно выговорила Ориан. — Послушайте меня мадемуазель, я…

— Меня зовут Камилла. Я учусь на фармаколога. Мы дружили с месье Ладзано. Он говорил, что тоже очень хотел бы учиться, но он бросил школу в четырнадцатъ лет, чтобы работать со своим отцом, на рыболовном судне, кажется…

Ориан почувствовала вспышку ревности от того, что Эдди мог говорить о своей жизни с другой, но тут же погасила ее. Ладзано, как все южане, любил поговорить, ради того чтобы просто поговорить, без какой-либо задней мысли. Он, очевидно, доверял этой Камилле, любимице детей, с восторгом слушавшей его истории.

— Скажите, — тревожно спросила Камилла, глядя прямо в глаза Ориан, — ведь Ладзано не какой-нибудь подонок, правда? Я спрашиваю потому, что… Я никогда не знала, чем он занимается… Он так хорошо одевался…. А просто… Мне всегда казалось, что деньги для него не проблема. Один раз, помню он поинтересовался, сколько я здесь зарабатываю. Я назвала ему сумму, и он нашел ее смехотворной. Он предложил мне работать у него, но я отказалась. Уверена, он просто хотел помочь мне оплатить последние годы учебы.

— Он рассказывал вам о своей жене? — спросила Ориан.

— Нет. Но насколько я поняла из наших бесед, он был вдовцом. Только не подумайте, что он какой-нибудь волокита. Он никогда не предлагал мне поужинать с ним или еще что-нибудь другое. Он был экспансивным и одновременно сдержанным. И с детьми он вел себя хорошо. Он и сам-то был как ребенок, большой ребенок.

Ориан почувствовала, как слезы подступают к глазам. Она подумала, что Камилла, возможно, выбрала не ту дорогу, собираясь провести всю жизнь в аптеке. Она показала себя тонким психологом и, сама того не зная, проникла в сущность Эдди Ладзано.

— Я ничего не могу вам сказать о моем расследовании, — продолжила Ориан как можно более профессиональным тоном. — Это может быть опасным для вас, если кое-кто узнает, что вы, хотя и косвенно, причастны к следствию. Знайте только, что Эдди, то есть месье Ладзано, был неплохим человеком. У него были свои секреты, достоинства и недостатки, как и у каждого из нас. И я не стану очернять тот хороший образ, который он оставил вам.

Она замолчала и машинально пробежала глазами вокруг пруда до скамей и стульев, стоящих перед клумбами. Ничто не нарушало декорации. Никто не скрывал свое лицо за газетой; ничто не выдавало присутствие убийцы или человека, следящего за ними. Позднее она будет упрекать себя за то, что мало знает об искусстве слежки или маскировки. Она достала из сумочки солнцезащитные очки и водрузила их на свой нос.

— У меня есть к вам более конкретный вопрос, — сказала она, закончив осмотр. — Вам показать удостоверение?

— Нет, теперь я вас узнала. Вы были без очков — я еще колебалась. Но теперь — это точно вы, я видела вас в «Эль», недавно, читала статью, писали, что вы стерва, а вы вполне симпатичная, для следователя.

Ориан сделала вид, что не слышала оговорки.

— Однажды, — начала она, — Эдди Ладзано говорил мне о своем корабле в Люксембурге. Вначале я приняла это за шутку, потом подумала, что в Люксембургском саду действительно есть кораблики.

Камилла была в нерешительности. Когда она в последний раз видела Ладзано, тот доверил ей свой великолепный миниатюрный парусник, попросив беречь его и никому не давать. Только она, она одна, могла запускать его в водоем, если возникнет желание, но бережно и без зрителей. Он заставил ее дать слово, что хранить парусник она будет в его специальном деревянном футляре подальше от игрушек, даваемых напрокат. И в самом деле, эта «белая птица» стала как бы амулетом Камиллы. Немного эгоистично она подумала, что, отдав следователю этот ценный и редкий предмет, похоже, вызывающий зависть, она навсегда расстанется с ним.

— Он… я хочу сказать, месье Ладзано… вы уверены, что он не в отъезде или…

— Он был убит на моих глазах, — поспешно ответила Ориан.

— О Боже… Извините, я должна была понять, простите… — повторяла Камилла.

— Ничего. Мне нужно осмотреть его кораблик. Я убеждена, что он у вас, здесь или дома. Я ошибаюсь?

— Нет. Он здесь. Проходите. Вот сюда, под стойкой… Внутри нам будет спокойнее.

Как в маленьких кукольных театрах, стенд для моделей был чудом изобретательности, В этом усовершенствованном сооружении с его убирающимися внутрь полками, ящичками и тайниками могли уместиться все игрушки. Одна часть предназначалась для разноцветных парусов, другая — для корпусов. Длинные самшитовые палочки для управления суденышками стояли справа в гнездах, подобно бильярдным киям. С потолка свисали тонкие тросики и небольшие запасные части: мачты, металлические кольца, что-то еще… Камилла включила бра — осветился темный угол. Ориан увидела белый корпус, на котором золотом блестели медные буковки названия судна: «Массилия». Длиной кораблик был около метра, но в руках почти ничего не весил: перышко, да и только.

— Месье Ладзано объяснил мне, что заказал уменьшенный оригинал, с точным соблюдением всех пропорций, разумеется.

Ориан не слушала. Она вновь погрузилась в задумчивость, которая овладела ею в первый раз, когда Эдди, спокойно сидя в ее кабинете, описывал ей это чудо. Все в нем было миниатюрным: салон, танцевальный зал, бюро, винтовая лестница, ванные комнаты с позолоченными кранами… Придерживаясь правил игры, он заставил изобразить и себя в костюме яхтсмена, в бело-голубой тенниске и с биноклем в руке; другая рука — в кармане брюк. Да и стоял он в такой расслабленной, характерной для него позе, что Ориан невольно подумала: кто же этот волшебник, воссоздавший его с такой точностью и правдоподобностью?

— Трогательно, не правда ли? — спросила Камилла.

Ориан лишь тихо кивнула. У нее подкашивались ноги, ей тоже нужно было присесть.

— Открою-ка дверь, предложила девушка. — Воздуха здесь маловато.

Придя в себя, Ориан осмотрела модель.

— Даже такие размеры впечатляют, — проговорила она.

— Он и вправду как настоящий! — подтвердила Камилла, удержавшись от вопроса, поднималась ли Ориан на его борт.

Ориан подняла модель, вглядываясь в днище, в борта корпуса. Деревянные пластинки были пригнаны идеально, вероятно, положены на клей. Не было видно ни одного шурупчика. Создавший это маленькое чудо наверняка был опытным краснодеревщиком и несравненным корабельным плотником. Сборка была удивительной. В другой ситуации Ориан не мелочилась бы. Она унесла бы яхту и безжалостно разобрала бы ее, как это делают таможенники с красивой вещью, подозревая, что в ней спрятаны наркотики.

— Могу я спросить, что именно вы ищете?

— Пока нет. — Ориан улыбалась, но в ее голосе чувствовалась твердость.

Камилла не стала настаивать. Она уже смирилась с тем, что «Массилия» будет унесена.

— Но зато я попрошу вас помочь мне упаковать ее. Не хотелось бы, чтобы дети видели, как я ее уношу.

Ладзано все предусмотрел. Камилла достала футляр от его яхты. Она умело нагнула мачты, не повредив их, и суденышко приняло форму удлиненного снаряда. Потом ловко вынула форштевень и объяснила Ориан, как все вернуть в прежнее положение.

— Когда-нибудь вы все узнаете, — выходя, пообещала следователь.

Камилла печально смотрела ей вслед. Прибежали два мальчика и потребовали номера шестой и семнадцатый, последние оставшиеся. Камилла испытывала сильное чувство утраты и, сама не зная почему, подумала, что не хотела бы быть на месте Ориан Казанов.

56

Полицейский Ле Бальк жил в одной из гигантских башен на площади Италии; из окон начиная с двадцатого этажа открывалась величественная панорама Парижа. В солнечные дни он обычно отдыхал на террасах и плескался в бассейне на двадцать восьмом этаже. Ему предоставили два дня отдыха, и он использовал их, чтобы подзагореть до наступления лета. От нечего делать он смотрел по телевизору все фильмы подряд: от последних голливудских до широкомасштабных, международных зрелищных эпопей. Но сегодня во второй половине дня небо над Парижем вдруг затянулось тучами, и он решил, что фильмы не стоят того, чтобы ради их просмотра выходить из дома. Среди кучи видеокассет он нашел одну, про которую совсем забыл. Название было интригующим: «Сделай мне все». Действительно он вел себя как мальчишка оо время обыска на улице Помп, унеся эту добычу в кармане своего плаща. Да, стащил, как обыкновенный жулик. Это оказалось сильнее его: он ни на миг не задумался о последствиях своего поступка. Ни разу в жизни он не видел порнографических фильмов. Знал по слухам, что ничего в них нет особенного. Но почему бы и не посмотреть, что это такое. В Бретани — нравы строгие. Ле Бальк не видел девушки с выражением экстаза на лице. Конечно же, сексуальный опыту него был — с дальней родственницей, обосновавшейся в Париже. Но все происходило в темноте, и вспоминались лишь слова, шепот, стоны, вздохи и завершающий вскрик. Не запечатлелось ни одного образа… Он вставил кассету в видеомагнитофон. «Лучше поздно, чем никогда», — сказал он себе, растягиваясь на диване перед экраном. Каково же было его удивление, когда вместо титров на экране появилось искаженное лицо мужчины, одетого в серый пиджак и белую рубашку, с небрежно завязанным галстуком, небритого, изможденного, с растрепанными волосами и мрачным взглядом. Довольно необычное начало для «Сделай мне все». Изображение к тому же было отвратительным, часто прыгало или искажалось, звук становился то громче, то тише, варьируя от низких нот до самых пронзительных.

«Я, судья Александр Леклерк, занимающий этот пост в Габоне с осени 1988 года. Документы, прилагаемые к этой записи, сделанной в моем доме в Либревиле, уличают некоторых членов правительства Франции в причастности к различным махинациям с использованием служебного положения. Вся имеющаяся у меня документация зашифрована. Эта запись — ключ к шифру, который должен быть использован, если со мной что-нибудь случится».

Затем судья взял со стола пачку листов и пустился в детали, отмечая главные моменты. Лента была чрезвычайно длинной, на двести сорок минут, и Ле Бальк силился вникнуть в объяснения, пытаясь точно понять, о чем шла речь. Однако вынужден был признать очевидное: без документов этот комментарий был непроницаем. Говорилось там об «Агев», об Орсони, о каком-то «проклятом поэте», о нелегальных банковских операциях, о выплате компенсаций бизнесменам фирмами прикрытия — все они связаны с «Агев», — исчисляющихся значительными суммами. Часто встречалось выражение «бирманская хунта». Приводились примеры «треугольных» финансовых сделок, мастером на которые был тот же Орсони, душой и телом преданный тому, кого Леклерк называл просто «проклятый».

— Решительно мне достался крупный выигрыш, — вздохнул Ле Бальк. — Как же я буду выглядеть, когда передам это Ориан? Бледным, трясущимся, оправдывающимся тем, что это случайно затерялось в моем кармане?.. Да она рассмеется мне в лицо, это в лучшем случае. Скорее всего даст мне нагоняй и спросит, за каким чертом я унес домой важнейшую улику. Естественно, я скажу, что по недосмотру, да вряд ли она мне поверит. Я ее знаю, она примет меня за извращенца или сексуально озабоченного, которому нужны подобные мерзости, чтобы скрасить холостяцкую жизнь молодого самца…

Ле Бальк перемотал пленку и стал думать. «Если не отдать кассету Ориан, будет еще хуже», — сказал он себе. Это досье началось со смерти и смертям не видно конца. Может быть, ему представлялся уникальный случай заставить выплыть истину при условии, что следователю удастся завладеть документами, о которых идет речь.

Он включил начало, где Леклерк представлял себя. Впечатление такое, будто жизнь его кончалась, чувствовалось, что он нездоров, руки его находились в постоянном движении. Он казался очень встревоженным, говорил почти неслышным голосом, словно боялся, что снимающая его камера была в руках врагов.

Было ровно шесть часов вечера. Ле Бальк набрал номер телефона следователя. На месте ее не оказалось, а ее мобильник был переключен на прием посланий. Ле Бальк оставил сообщение, что вечером зайдет к ней в кабинет, причину он не стал уточнять, указал только дату и время во избежание путаницы. Потом он снова просмотрел начало записи. Ему впервые довелось увидеть лицо человека, приговоренного к смерти.

57

Из Люксембургского сада Ориан направилась домой, на улицу Карм. Ей не хотелось привлекать внимание сотрудников, появившись на работе с этим длинным деревянным чемоданчиком, в котором хранилось сокровище Ладзано и, вероятнее всего, судьи Леклерка: губительное сокровище. Было время теленовостей. Она включила телевизор и ушла на кухню готовить себе салат из грейпфрута. Прогулка пробудила аппетит и жажду. Полуденные новости были целиком посвящены футболу. Она вспомнила, что Ладзано намеревался сводить ее в парк Принцев. «До чего же много упускается деталей, когда любишь», — вздохнула она. Разочарования не столь жестоки, когда они приходят вместе с воспоминаниями скрытно и неожиданно, без предупреждения, вызываются ничего не значащей фразой, картинкой или репортажем на экране.

Ориан очистила маленький столик в гостиной, поставила на него деревянный футляр. Открыв его, осторожно взялась за концы яхты и вытащила ее из уютного гнездышка. Внутри футляр был выложен бархатными подушечками. Она провела пальцем по лакированной поверхности корпуса, потом легко установила мачты в вертикальное положение. Действительно, эта «Массилия» была настоящим чудом. Каждая деталь ее была продумана, отточена до миллиметра, как музыкальный инструмент. Однако партитура, которую искала Ориан, отличалась необычностью. Сможет ли она найти ее, не прибегая к крайним средствам? Ей вспомнились приключения Тентена, кажется, из «Тайны единорога», когда герои Эрже пытались разгадать секрет древнего пергамента, кусочки которого были спрятаны в трех макетах кораблей. А здесь на вид задача представлялась простой. Вся головоломка целиком находилась в этой маленькой «Массилии». Но где именно?

Она уселась на диван, подобрав колени к подбородку, и несколько минут в тишине смотрела на нее. Запретив себе думать о несостоявшемся свадебном путешествии на борту настоящей «Массилии», она заставила себя внимательно изучать ее и размышлять. Раз уж макет был сделан по образу и подобию оригинала, значит, где-то есть вход в винный погреб, в каюты и ванные комнаты, которые просматривались через маленькие овальные иллюминаторы, размером около двух сантиметров, расположенные вдоль ватерлинии. Она тихонечко надавила пальцем на каждый из них, надеясь, что они откроются, но тщетно. А вдруг документы были сфотографированы на водостойкую пленку — Ладзано мог это сделать из предосторожности, ведь он разрешил пускать судно в плавание, — в таком случае, они вполне могли уместиться на дне трюма, поближе к килю. Тщательный осмотр нижней части не дал ничего. Ориан встала, чтобы принести сигареты, но застыла на месте, смотря на яхту сверху. Неожиданно пришло решение. Сначала не было ничего определенного. На память пришли фотографии аэросъемки Артюр-Бертрана, которыми она любовалась утром у здания сената. Снятые с высоты пейзажи раскрывали свою естественную сущность, на них просматривались разломы, шрамами пересекавшие ансамбль. Посредине палубы, на светлом, блестящем, паркете Ориан увидела выделяющийся на общем фоне четкий прямоугольник, почти неуловимый, сливающийся с геометрическими прожилками дерева. Она разыскала в ящике стола ножик с тонким лезвием, принадлежавший ее отцу. Это был довольно редкий экземпляр, ценимый только курильщиками трубок; они используют его, чтобы снимать нагар табака в чашечках. С торжествующим видом она взяла нож и поднесла к отмеченной ею точке. Но потребовалось время, чтобы вновь найти ее, так как она ускользала от глаз. Следовало быть очень внимательной, чтобы засечь ничтожно малый паз на поверхности площадью едва ли в десять квадратных сантиметров. Она развернула лезвие, закрепила его и, высунув кончик языка, задерживая дыхание, как в детстве, когда играла в «Микадо» на паркете своей комнаты, очень осторожно подцепила деревянную пластинку. Та сопротивлялась, но Ориан удалось приподнять один уголок прямоугольника. Тоже она проделала и с тремя остальными углами. И наконец пластина поддалась и соскользнула с места, открыв темную, как карцер, дыру. Ориан взяла карманный фонарик и направила луч в это царство тьмы, затерявшееся в белейшем судне. Сначала она увидела лишь кусочек ткани, которую ей удалось ухватить щипчиками. Это оказалось комплектом запасных парусов. Она вытащила их по одному. Их здесь вполне хватило бы на снаряжение всех четырех матч, случись шторм на Люксембургском пруду. После урагана 27 декабря 1999 года даже речные моряки узнали, что в перечне катаклизмов нет ничего невозможного. Но вот и цель: луч фонарика остановился на темно-синем плотном свертке. Она сняла кольцо с левой руки — рука эта послабее, потоньше, не такая мускулистая — и попыталась просунуть ее в отверстие. Но напрасно ужимала она ладонь, какой-то лишний сантиметр не пропускал ее руку. Подумала было намылить пальцы, но передумала: бесполезно. Сверток казался объемным и хорошо упакованным. Щипчики не могли ухватить его. Она нашла плоскогубцы, попыталась ухватить ими край свертка. Получилось. Она обрадовалась, как маленькая девочка, поймавшая на крючок вожделенный предмет.

С колотящимся сердцем Ориан освободила пакет от пластиковой оболочки, и перед ней оказалась пухлая пачка бумажных листов, покрытых непонятными цифрами. Преодолевая чувство разочарования, она внимательно просмотрела листки, которые выглядели так, будто их не раз перечитывали, сгибали, разглаживали. На некоторых виднелись отпечатки пальцев, были и помятые. Но все их покрывали колонки цифр, читались незнакомые фамилии, названия фирм, ничего не говорящие аббревиатуры с датами и указанием мест: Рангун, Либревиль. Что-то было напечатано на машинке, но большинство листков представляло компьютерную распечатку. Встречались слова, написанные от руки почерком, который невозможно было установить. И из-за этого погибли по меньшей мере три человека?

— Ладно, — со вздохом сказала себе Ориан, отодвинув пачку в сторону. — Не горячись. Над ними надо работать с отдохнувшей головой. А сейчас меня ждут в кафе «Флоран».

Она вызвала такси. Меньше чем через двадцать минут она уже была напротив колоннады Лувра и ждала, когда к ней подойдут. Но Ангел уже перебежал ей дорогу, и, прождав полтора часа и выпив три чашки кофе, она решила пойти на работу. В «Финансовой галерее», должно быть, уже не осталось ни человека. Ей по душе было такое безлюдье. Взглянув на панель своего мобильника, она-прочитала послание Ле Балька. С документами в сумочке она направилась к Итальянскому бульвару.

Впереди была долгая ночь.

58

Урсул дю Морье был из тех, кого прозвали главным коммивояжером государства. В шестьдесят два года этот приветливый мужчина, увлекающийся техническими видами спорта, приобрел уникальный опыт в области промышленной реструктуризации, начавшейся в начале восьмидесятых по указке общественных властей. Кораблестроение, металлургия, угледобыча — тяжелые сектора национальной экономики подчинились его здравому смыслу, приправленному человечностью, редко встречающейся у чиновников его ранга. Причем обошлось это без особых финансовых трат — порождения либеральных законов, начинавших захватывать Европу. Его примиренческие способности были замечены, и Урсул дю Морье частенько отлучался из Государственного совета для улаживания взрывных ситуаций в кризисных точках. Его за глаза называли «господин лотарингский шахтер» или «господин корабельщик Атлантики»; его доброжелательное, веселое лицо делало чудеса в самых напряженных конфликтах. Одевался он в строгие костюмы, оживляемые неизменной бабочкой, цвета которой он подбирал особенно тщательно. Со временем он стал символом государства, наиболее близким интересам рабочих, его почитали профсоюзы, ценили патроны, к нему уважительно относились политики, как правые, так и левые. За свою длинную карьеру, начавшуюся в одном из административных судов Алжеруа, он неоднократно занимал разные посты в Министерстве промышленности. Поговаривали, что пои каждой смене власти «уходящий» передавал «входящему» имя Урсул дю Морье как надежный «джокер» на случай тревожной ситуации на фронте реструктуризаций. Достаточно сказать, что этот привлекательный и скромный персонаж пользовался популярностью, но популярностью бесшумной. Он старательно избегал встреч с журналистами, приписывал свои заслуги другим и всегда предпочитал направлять свет от успехов на своих вышестоящих, директоров министерских канцелярий или на «очень понятливых» профсоюзных деятелей. Он никогда не давал интервью, никогда не высказывал личную точку зрения по вопросам, волнующим средства массовой информации. Урсулу дю Морье нравилось быть в тени. Его фамилия редко упоминалась в газетах, и он не позволял себя фотографировать. Слишком многие из его «именитых коллег», как говорил он с оттенком иронии, увлеклись зрелищными государственными играми, а сам он ни за что на свете не променяет спокойствие на возможность появиться на страницах журналов. Приписывали ему связь с одной женщиной, чей муж занимал высокий пост в коридорах власти, и тем не менее если некоторые журналисты и считали, что знают, о ком идет речь — все они, между прочим, не сходились во мнениях, — то слишком уважали частную жизнь Урсула дю Морье, чтобы его имя просочилось на заседания подкомитетов или стало предметом шуток и сплетен в парижских редакциях.

Вот почему его посмертное появление на первых страницах газет и журналов в конце недели оказалось неуместным и бестактным, словно загадочная и жестокая смерть послужила оправданием тою, что безо всяких объяснений вдруг приподнялась завеса над его жизнью. Лишь три фотографии нашлись в архивах крупных национальных издательств. Одна из них, самая известная, показывала государственного советника выходящим из зала после длившихся всю ночь переговоров в Лонгви в 1979 году: осунувшееся лицо, но взгляд живой, почти веселый; бабочка съехала набок, пиджак помят. Все говорило о том, что переговоры были трудными. Но для него это не имело значения: в ту ночь он спас от увольнения более двадцати тысяч шахтеров угольного бассейна. Светло-голубые глаза Урсула дю Морье контрастировали с мрачными взглядами хозяина шахт, выпускника Национальной школы управления. Сорокалетний, излучающий очарование, несколько толстощекий денди только что доказал, что закон экономики — не неизбежность, что человек кое-что значит в эпоху засилья техники. Другое фото представлялось более личным, хотя и было сделано по случаю всенародного события: мотоциклетные соревнования за Золотой кубок. Если верить подписи под снимком, он относился к началу восьмидесятых. Он был единственным черно-белым снимком, опубликованным в «Пари-матч» — журнал всегда помещает на своих страницах лишь цветные фотографии. На ней был запечатлен мужчина с такими же живыми глазами, как и на снимке, сделанном в Лонгви, с такой же улыбкой, но с более густыми волосами. Вместо костюма с бабочкой на нем была кожаная куртка, придававшая лихой вид повзрослевшему молодому человеку с умным лицом. Рядом с ним стоял победитель Золотого кубка в классе 200 см3, некий Эдди Ладзано, тоже улыбающийся в объектив. Оба мужчины, казалось, были объединены чем-то общим, не связанным с мотоциклами. Урсул дю Морье одной рукой обхватил плечи Ладзано, и жест этот был совершенно искренним, выражавшим восхищение. Чувствовалось, что они были в очень хороших отношениях.

Именно эта фотография первой бросилась в глаза Ориан, когда она села за свой стол. Кто-то — но кто? — положил последний номер «Пари-матч» около ее лампы, раскрыв его на странице, посвященной смерти государственного советника. Заголовок гласил: «Кому помешал Урсул?» Подпись из трех строчек под снимком поясняла: «Урсул дю Морье не был чопорным чиновником, он обожал скорость и спортивные достижения других, как об этом свидетельствует дружба, связывавшая его с Эдди Ладзано, бывшим чемпионом Золотого кубка, ныне занимающегося бизнесом», Ориан не могла отвести взгляд от лица, которое выплыло из другого времени, когда Эдди был молодым, очень красивым и живым, главное — живым. Эх, сложить бы ножки, нырнуть рыбкой в мир этой фотографии, преодолеть время взмахом волшебной палочки, оказаться на месте Урсула дю Морье в том же положении и продолжать ту жизнь, застывшую на черно-белом снимке, отныне оборванную навсегда. Но так бывает лишь в кино или в сказках о феях, где герои оживают от поцелуя. Ориан не могла больше сдерживать рвущееся из нее горе, и оно молчаливыми слезами, крупными жемчужинами, покатилось по перекошенному болью лицу. Она плакала, словно девчушка, которая утратила мечты и иллюзии и теперь должна утешаться воспоминан иями о счастливых днях, оказавшихся такими короткими, что казались нереальными. Она была рукой правосудия, и руке этой вдруг позарез понадобилось схватить, сжать, удержать ушедшую любовь, у нее больше не осталось сет бороться с превосходящими силами врага, с криминалом, незримо бродящим вокруг «аки лев рыкающий».

Была и третья фотография, сделанная совсем недавно на безупречном зеленом поле для гольфа на окраине Парижа: обмякшее тело, лежащее словно кукла в позе, никак не подходившей государственному советнику. Но его можно было простить: он был мертв и пуля, выпущенная с сотни метров проделала отверстие во лбу как раз между двумя бледными морщинками.

Затуманенные от неудержимых слез, выступающих из неиссякаемого источника, глаза Ориан не различали на снимке деталей, Подпись под ним ограничивалась словами: «Спящий среди долины»{9}.

Ле Бальк все не приходил в пустынное здание «Финансовой галереи». Неожиданно Ориан затошнило. Она вскочила и ринулась в туалет. Едва успела добежать до раковины умывальника, как ее вырвало, да так сильно, что ей показалось, будто она умирает. Потом она пустила теплую воду, тщательно умылась. Через пару минут не осталось никаких следов, вот только мучнисто-бледное лицо делало ее похожей на печального Пьеро. Сработало реле, и лампочка погасла, погрузив туалетную комнату во мрак. Она чуть было не выругалась, но сил на это не было, к тому же вспомнила, что сама же и настояла, чтобы реле установили во всех уборных: все та же забота об экономии, которой она требовала от государства. Она собралась нажать на кнопку, но насторожилась: в коридоре послышались шаги. Ле Бальк? Приоткрыв дверь, она, к своему большому удивлению, увидела не один, а два приближающихся силуэта; тени от них вырисовывались на стенах. Ориан затаила дыхание. К счастью, она не успела включить сушилку, гудение которой привлекло бы внимание. Ко всему прочему, благодаря реле, выключившему свет, в дамском туалете было темно. Зато в конце коридора светилась застекленная дверь ее кабинета. Ориан осторожно вьцпла, по стенке прошла немного вперед и различила двух мужчин, продвигавшихся к двери крадущимися шагами. Один из них был высокий и толстый, другой — поменьше ростом: два вестника несчастья. Как они вошли? Обманули бдительность вахтера? Ориан не верила своим глазам. Они уже приблизились к ее двери. Она подумала о документах, лежавших на столе. Ночным посетителям достаточно было протянуть руку… Ориан негодовала. Не страх, а злость овладела ею: два чужака хозяйничали ночью в «Финансовой галерее». Для этого им нужны были причина и надежный сообщник. Она сразу подумала о советнике Маршане. Но интуиция подсказывала: они пришли не красть документы, а убивать. Пришли, чтобы убить ее. Кровь заледенела в жилах. Страх, навязчивый страх, застучал в висках.

— Тем хуже для документов, — буркнула она, усилием воли приходя в себя.

Эти непонятные бумажки стоили жизни уже нескольким людям. Ей не хотелось продолжить список. Она сняла свои туфли на каблуках и прокралась коридором до служебной лестницы. Тем временем оба мужчины вошли в ее кабинет. Они, разумеется, быстро выйдут оттуда с документами в руках. Не следовало терять ни секунды. Она открыла противопожарную дверь, стараясь прикрыть ее за собой как можно тише, так как несмазанные петли здорово скрипели. Затем во всю мочь пробежала пролеты двух этажей, отделявшие дамские туалеты от мужских на втором этаже. Там находилась спасительная панель стенного шкафа, через которую она пройдет в паркинг на улице Хелдер. Но, достигнув лестничной площадки, она остановилась. Одна мысль парализовала ее. «А что, если мужчины воспользовались именно этим ходом, — подумала она, — тогда наверняка где-то там есть и третий, в паркинге, около машины с заведенным мотором?» Озадаченная, она простояла несколько секунд, не зная, как поступить. Должна ли она подняться в свой кабинет? Визитеры наверняка покинули его. Но, поднимаясь, она рисковала наткнуться на них…

Мысли метались. Заработал мотор лифта. Не размышляя больше, она ощупью, не включая свет, направилась к мужскому туалету, попыталась нащупать выход, который показал ей Эдгар Пенсон. В прошлый раз у журналиста был фонарик. Сейчас же у Ориан не было ничего, даже зажигалки. И все же ей удалось найти и повернуть потайную дверцу. Она вошла в черный туннель. Судя по всему, с прошлого раза к ней никто не прикасался. Это открытие приободрило Ориан: в мышеловке ее никто не ждет.

Выставив вперед руки, она, точно лунатик, стала преодолевать три десятка метров до выхода в паркинг. И вовремя. В здании послышался звук от бегущих ног, приглушенный перегородками и стенами, отделявшими ее от лестницы. Он приближался, вибрируя; двое мужчин гнались за ней по пятам. Да, верно, за ней гналась смерть. Никогда дорога не казалась ей такой длинной, такой опасной, усеянной ловушками и капканами. Пот лил с нее градом, она задыхалась, слышала, как грохочет в ее груди сердце. Два или три раза она чуть не упала, наткнувшись на какие-то деревяшки на полу. И каждый раз, наступая на эти невидимые предметы, она тихо вскрикивала от неожиданности и испуга. Глаза стали привыкать к темноте.

Она вспомнила, что в каком-то месте должен быть крутой поворот налево. А от него до выхода — рукой подать. Она опять резко остановилась. Прислушалась. Ни звука не доносилось из здания. Но в нескольких метрах от нее урчал мотор. Потом над головой вспыхнул яркий квадрат — от автомобильных фар, без сомнения. Ориан успела увидеть решетчатое отверстие — наверное, труба вентиляции. Потом урчание автомобиля отдалилось, свет тоже исчез. Она была у цели. Ориан глубоко вздохнула, но от пыльного воздуха закашлялась. Она инстинктивно зажала рот ладонями, приглушая кашель, потом затаила дыхание, прислушиваясь, не раздастся ли шорох подстерегающего ее невидимого часового. Выждав и успокоившись, она нажала на металлический лист, последнюю преграду перед свободой. В тот раз Эдгар Пенсон заставил ее отрепетировать жест. Нужно было сильно надавить ладонью на центр дверцы без ручки. Но что-то мешало ей открыться. Кто-то заблокировал выход? Кто-то нажимал с другой стороны? Не повернуть ли обратно, рискуя попасть в западню? Мысль эта придала ей энергии, и она с силой налегла на дверь. О чудо, лист поддался! Ориан поняла, что препятствовало ему: небольшой металлический ящик. Хорошо еще, что он не был закреплен на полу, и сантиметр за сантиметром ей удалось подвинуть его, чтобы протиснуться в образовавшуюся щель. Вот где пригодилась девичья стройность ее фигуры. Она быстро прошла через туалет, даже не взпянув в зеркало на свое поцарапанное лицо, Сердце выскакивало из груди. Кружилась голова.

Оказавшись наконец на свободе, она в растерянности остановилась. Сил после борьбы с железным ящиком не осталось. Пошатываясь, она сделала несколько шагов к кромке тротуара улицы Хелдер в надежде увидеть проезжающее мимо такси, и только теперь по-настоящему осознала опасность, которой ей удалось избежать. Зазнобило. Ее кожаная куртка осталась в кабинете, там же остался и кошелек с деньгами. Окаменев, она не сводила глаз с приближающейся группы веселых гуляк, отметивших, как она догадал