Book: Белое отребье



Белое отребье

Джон Кинг

Белое отребье

Посвящается моей семье

«Старая одежда отвратительна, — продолжалось неустанным шепотом. — Мы всегда выбрасываем старую одежду. Чем штопать, лучше выбросить, чем штопать, лучше выбросить, чем штопать, лучше выбросить…»

«О дивный новый мир», Олдос Хаксли.

Человек в белом пальто приходит в тот момент, когда хорошие девочки, укрывшись одеялами в своих постельках, мечтают о говорящих куклах, и тут коротко звенит дверной звонок, настолько коротко, что сам звук его ускользает прочь и кажется, что это феи, живущие за гаражами, так подшучивают, в темноте раздается звук разбившейся у паба бутылки — далеко-далеко, и в постели так безопасно, тепло и уютно, а этот человек в белом пальто распахивает дверь, прокрадывается на цыпочках в гостиную, туда, где Бен вытянулся на диване, положив свою огромную голову маме на колени, и он дремлет, и ему снится, как он гоняется за кроликами по летним зеленым полям, за пушистыми кроликами, которых он никогда в жизни не видел и не мог поймать, даже если бы захотел, потому что, видите ли, Бен уже давно не щенок, он уже вырос и отжил свое, он устал после своей последней прогулки, у него на коленях опухли суставы, рак пожирает его желудок, колтуны поселились под серыми пятнами шерсти, а раньше она была черной и сияла, он всегда был красивый мальчик, очень дружелюбный, и даже сейчас он лениво вертит хвостом, встречая этого незнакомца, у Бена нет ни одной поврежденной кости во всем теле, и он любит эти свои прогулки, свежий воздух и возможность принюхаться, пописать и покакать, он любит лето, любит развалиться на солнце, и сегодня он тоже хотел бы это сделать, но его тело лишь раскачивается и тихонько плачет, он прихрамывает, он хотел бы побегать на прогулке так, как делал это, когда был щенком, но его тело — в нем вся проблема, в его возрасте, он устал, он лежит на диване, улыбаясь, только лишь улыбаясь.


На самом деле Бен видит только формы, потому что его глаза затуманены катарактой, он как будто вернулся в то время, когда был новорожденным и точно так же пытался понять, что это вокруг за очертания, — во всяком случае, так говорит мама, — заключенные в рамки фотографии его щенячьей мордочки расставлены по всей комнате, каучуковый нос Бена дергается, принюхиваясь к этому человеку, к смеси лосьона после бритья и антисептиков — Руби готова поспорить, что это пахнет клубникой, она сидит на верхней ступеньке лестницы, и ее не видно, мама уже прочитала ей сказку на ночь и велела спать крепко, чтобы серенький волчок не укусил за бочок, погладила ее по глазам и волосам — девочка всегда хорошо себя вела и слушалась, но сегодня она не сможет заснуть, а у мамы красные глаза, как если бы она плакала, и вот Руби наблюдает через перила лестницы за длинными мамиными пальцами, поглаживающими Бена по голове, мягко-мягко касаясь его век, раздается звук маминого голоса, шепчущего: «Хороший мальчик, красивый мальчик», и глаза Бена снова закрываются, и он глубоко вздыхает всей грудью, всем сердцем — он счастлив, так счастлив, потому что ему не нужно двигаться, ему не больно, когда он лежит без движения, тепло электрического обогревателя и прикосновения маминых рук — это все, что ему нужно, Руби смотрит на человека в смешном белом пальто, который спокойным тоном разговаривает с мамой, но она не слышит, что он там говорит, у него на одну сторону зачесаны волосы и на шее повязан галстук, он наклоняется вперед и дотрагивается до Бена, и почему-то поблизости нет ни одной из игрушек Бена, ни мячика, ни пластиковой кости, и Руби не совсем понимает, что же на самом деле она видит — она ведь только ребенок.


Полицейские машины мчатся на всех парах по обочине дорога, синие огни мигают, словно в эпилептическом припадке, шины визжат на старте и на тормозе — Руби насчитала три машины с двумя фургонами позади, с номерами на крышах, чтобы видно было их коллегам на вертолетах, — грохот врывается в окна, сирена визжит как щенки, которых пытаются утопить, недвижимые трупы собак, огромный человек в бронежилете размахивает полицейской дубинкой, а машины проносятся вдоль автострады, щелкают наручники, и их язык — «fuck-fuck-fuck» через слово — смешивается с ревом моторов, трое мальчишек карабкаются по насыпи, но механический «Старина Билл»[1] слишком тяжел, медленный, не может догнать этих замарашек — кожа да кости — мечущихся по булыжникам и гравию, они карабкаются, чтобы убежать, сухая земля осыпается под ногами, двое мальчишек уже достигли вершины насыпи и теперь убегают в кусты ежевики, а последний остановился и поворачивается к мигающим огням и полицейским, которые, извалявшись в грязи, возятся внизу, электрические полицейские увешаны своими игрушками, мальчишка поднимает два пальца и с кривой усмешкой показывает одновременно знак победы V и fuck-off, выбритая голова, красная кожа шелушится, обгорев на солнце, волосы сняты до черепа, он считает швы и ощущает фактуру шрама — пальцы медсестры скользили по этой линии, облегчая боль, — он берет бутылку, стекло ловит тысячи сверкающих машин, грузовиков, фургонов, международных автобусов, показывая все это полиции, а потом он следует за своими друзьями сквозь кусты ежевики, исчезает из поля зрения полиции, смеется, путает следы среди спелых ягод, его уже никто не пойдет туда искать, черный сок течет по ногам, увлажняя их, разлагается, начинает бродить, неиспользованные булыжники каменной кладки обращаются в пыль, невостребованные гвозди ржавеют, на шероховатой земле в глубине насыпи цветы — желтые, красные, голубые колючки.


Мелькающее серебро лезвий полицейского вертолета режет небо поперек, он связан с миллионами телеэкранов, свет из синего становится серым, зарубки — пурпурным лезвием на размазанном оранжевом, тепловая технология целится в троих убегающих подозреваемых, а перед пилотом открывается превосходный вид всего города — автострада, пульсирующая белым-красным-белым-красным, разбросанные вокруг, прямо как на пластиковой модели, дома и заводы — место, готовое взорваться под неистовым напряжением электрической сети, промышленные линии плавятся под солнцем, обжигающим землю, кипящие котлы и сточные трубы, медленные колонны из стали и каучука сочатся за бетонными кварталами, от следа поезда развертываются вширь шлаковые насыпи, парковки для машин и заправочные станции, асфальтовые пути и наскоро собранные железные головоломки заводов, леса на востоке, следы желтого там, где исчезают за горизонтом поля, квадраты автоприцепов, местные дороги и гул компьютеров, химические видения и выхлопные галлюцинации, бесконечные трубы, потные водители грузовиков, груженных электротоварами и важным экспортом, отстукивающие индикаторы и курительные сигары, задыхающиеся свиньи, автострада — это дорога в какие-то другие миры, давление и жара весьма способствуют росту первоклассной дряни для хулиганов-фермеров, создавших себе тропический рай в стороне от основной трассы, маленький кусочек неба, под которым скучающие по марихуане крестьяне сеют свои семена и ухаживают за почвой, работают на земле и любят эту землю, превосходное сельское хозяйство, асфальтовые коровы в асфальтовом раю, змея черного гудронированного шоссе автострады проходит через эту страну грез.


Потому что это мечта рабочего человека — никакой ошибки быть не может.


У человека в белом пальто превосходные манеры и располагающий тон, у него на плече висит большая черная сумка, он наклоняется вниз, к дивану, Бен открывает глаза, принюхивается, его сознание плывет, ловит призраков, губа оттягивается назад, показывая клыки, рука человека опускается на больную лапу, а Руби хотела бы знать, чего он хочет, кто он такой, она обхватывает руками колени под пижамой, представляя, что пижама шелковая, как у той принцессы из кино, человек так дружелюбно говорит с мамой — может быть, он доктор, и он открывает сумку и вынимает маленькие ножницы — все понятно, он пришел постричь Бена, это будет забавно, они носят белые пальто и используют ножницы, ей интересно, есть ли у него еще и гребень, или он воспользуется двухсторонней щеткой — Бен любит, когда его чешут, — а человек снова гладит заднюю лапу собаки, но не дотрагивается до больных мест — когти длинные, очень длинные, Бен никого к ним близко не подпустит, мама говорит парикмахеру, чтобы он был осторожен, а он кивает, улыбается, приглаживает шерсть на больной собачьей лапе, и Руби представляет себе это ощущение — шерсть мягкая и гладкая, у людей и у животных есть внутри скелет, много костей, которые соединяются вместе и держат кожу, иначе она бы упала, и почему-то Руби представляет себе ухмылку черепа, она рада, что парикмахер мягко обходится с Беном.


Полицейские оставляют попытки взобраться на насыпь и торопятся сесть обратно в свои машины, стоят у дверей и чешут землю своими доспехами, вершина насыпи пуста, один человек говорит по рации, оглядывается вокруг, мотает головой, сообщает что-то диспетчеру, солнце вдалеке падает вниз, скоро стемнеет, и он еще раз мотает головой, вслушиваясь, еще одна полицейская машина с ревом въезжает с противоположной стороны, срезая путь через центральную резервацию, движение замедляется, потом снова набирает скорость, синие огни мерцают — великолепное зрелище, — маленькие шары электричества отбрасывают тени, и Руби видит все это с того места, где она сидит, — на вершине противоположной насыпи мальчишки добежали до своей машины, до ржавого «Форда», припаркованного рядом с грудой угля, последний догоняет остальных, неожиданный всплеск адреналина, он оборачивается и смотрит в ее сторону, и Руби чувствует, как волна воздуха ударяет ей в лицо — это полицейский вертолет опускается вниз, и волны от лезвий пропеллера становятся равномерными, бьющий ритм этой громадины сокращается, оставляя долгое эхо над гулом автострады, сообщения по рации прерываются, и секунду или две ей нравится чувствовать ветер своей кожей — до тех пор, пока она не понимает, что происходит.


Полицейский вертолет нацеливается на Руби, и все забывается по мере того, как эта машина по перегонке горячего воздуха подкрадывается к ближайшей человеческой фигуре, сидящей на насыпи и прислонившейся спиной к дереву, турбулентность громыхает по ветвям, и сотни молодых листьев сыплются, словно снегопад, прямо на нее, она смотрит вверх, на вертолет, и видит огни, его глянцевый корпус, расплывшиеся очертания лезвий вот-вот срежут ей голову, а она уже выросла, она полна жизни, но по каким-то своим делам сидит на верхней ступеньке лестницы, сидит на насыпи и смотрит, как машины проносятся мимо и прочь, и она хотела бы знать, кто их ведет и куда они едут, ей нравится запах паленого бензина, иногда она приходит сюда ранним воскресным утром, когда дорога еще пуста, и представляет, что в мире не осталось больше людей — такие вещи отступают на второй план, когда ты выше, в облаках, — она просто сидит на земле, и в ее теле нет ни одной поврежденной кости, она морщит нос и нюхает листья, подбирает один с земли и держит его на угасающем свету, видит в нем иссушенную человеческую кожу и тонкие нити артерий, печать возраста, морщины, — вертолет опускается вниз, — Руби влюблена в эти линии на листике, она представляет, как пилот разговаривает с диспетчером, а тот передает информацию дальше, что-то ломается в системе, и у Руби больше нет ни лица, ни имени, ни номера, ни пола, осталось лишь тепло ее тела, едва ли вообще человеческое существо — она, представляющая сейчас гораздо большую опасность, чем фоторобот, — полицейские на дороге смотрят в ее сторону, а человек с рацией показывает на нее пальцем.


Полицейские поднимают свои дубинки, один из них шагает вперед, чтобы задержать движение, остальные начинают пересекать автостраду, и Руби понимает, что они выбрали кратчайший путь к насыпи на ее стороне, пешеходный мостик означает, что они думают — она одна из этих вонючих фермеров, прокравшихся обратно к автостраде, и они выполняют приказы, они скоро до нее доберутся, огромные люди собрались в центральной резервации, фургон движется, чтобы перекрыть дорогу, а она смеется — полицейские сами не понимают, что они делают, хотела бы она знать, почему они теряют время, пытаясь поймать этих мальчишек, а она-то сама по себе — просто сидит, прислонившись к дереву, курит, отдыхает, в кармане есть кое-что посильнее сигареты, — а полицейские уже пересекают последнюю линию, злые и потные под своими униформами, горькая пилюля, которую надо проглотить, — город закипает, как на медленном огне, напряжение в воздухе все сильнее, особенно после мятежа на той неделе, — и она была одной из тех, кому пришлось расхлебывать кашу, «Старине Биллу» вдолбили этот урок, и все это знают, знают, что это была их ошибка — вокруг слишком много таких вот детей, позволяющих себе всякие вольности, и любой дурак делает это прямо сейчас, но она ведь не дура — разберется, она встает и глубоко вздыхает, вертолет опускается вниз, прожектор над головой взрывается светом, и голос власти звучит через мегафон.

А ее уже нет.

…Она бежит в противоположном от «Форда» мальчишек направлении, надеется, что те уже уехали, но она не хочет быть отвлекающим внимание фактором, — ведь она здесь была только, чтобы посмотреть на машины и на закат, отдыхала, приходила в себя, — «Форд» выворачивает вверх и поднимает пыль, а она бежит через пустырь, отделяющий от автострады близлежащие дома, она опасается поранить лодыжки битым стеклом, мусор и растения громоздятся вместе, длинный деревянный забор впереди представляется ей границей, за которой начинаются дома и заканчивается пустая земля, — она всегда хотела знать, почему же совет города ничего с этим не сделает, не превратит это в сад или что-то типа того, не сдаст кому-то в аренду, может, потому что пустырь граничит с автострадой, — она чувствует, как вертолет накрывает ее, звук мотора откликается в ее дыхании, в стуке ее сердца, и она пытается решить, куда же бежать дальше, изо всех сил следя за своим шагом, — минное поле из гвоздей и битого стекла, длинные обломки обшивных досок, — она сворачивает вправо и бежит по направлению к дыре в заборе.


Руби видит себя в мониторе полицейских, она побывала в этих вертолетах раньше, по телеку, когда полиция Лос-Анджелеса ловила вооруженных бандитов, LAPD[2] гонялся за ними по горящим скоростным автострадам и по парковке у «Макдоналдса», режиссер наложил хип-хоповые эффекты на голос диспетчера, — полиция Лос-Анджелеса ловит детей на улицах Англии, рост городов за счет сельской местности, перед «Макдоналдсом» разгружаются фургоны, те же самые мелодии, новые компьютерные звуковые эффекты, — и она мечется смутным силуэтом на серебряном экране, белое привидение пробивается через забор и исчезает за террасами, стены и крыши защищают ее, потом она снова появляется в поле зрения полиции, тепловое видение в ходе игры, преследующие думают, что она представляет серьезную угрозу обществу, — автомобили — наркоманы, сидящие на скорости, гонят через новые модные здания, теряясь за стенами и снова высвобождаясь из них, как будто перекидывая футбольный мяч, а монитор показывает прибытие полиции, новые силуэты присоединяются к действу, и Руби понимает, что ей нужно слиться с другими призраками, знает, куда отправиться теперь, — громады домов укроют ее, и она выиграет время для поиска лучшего пути, — они тратят деньги, чтобы этот вертолет поднялся и наблюдал за всем происходящим, для достижения наилучшего результата — это нечестно, но так получилось, что для нее это что-то вроде игры, безобидное развлечение, она на ногах весь день, сидела, перекуривала, она устала и ей совсем невесело бежать эти пятнадцать минут.


Но тем, сидящим в вертолете, ее действия кажутся подозрительными — она находится на пустыре, рядом нет ни пабов, ни забегаловок, ни клумб, ни детских площадок, только случайно зашедшие бродяги, детям тут делать нечего, люди выгуливают здесь собак, и мальчишки писают через ограду вниз, когда замечают «Порше» или «Мерседес», — политиканы называют это хулиганством завистников, но Руби знает, что дети есть дети, вместо мочи могли быть и камни, такие опасные игры время от времени происходят, — и даже если она ничего и не сделала, они ее арестуют, никаких сомнений, но вертолету приходится вздернуть вверх и парить в свободном полете, стараясь проследить, куда она движется, скоро вернутся полицейские на своих фургонах, будут следовать инструкциям, пытаться окружить ее, и она останавливается, чтобы взглянуть на вертолет, — диспетчер занят, она все равно для них мишень, система в полной боевой готовности, и не с кем поговорить, никакого шанса объяснить, вокруг переулочки и тропинки, — ей не нужны эти заботы, ей нужно найти людей, все внезапно вышло из-под контроля, ей нужно быть с людьми, сама по себе она мертва.




Теперь Руби идет медленно — если она будет нестись на всех парах, люди только встанут и уставятся на нее, — она проходит вдоль улицы, поворачивает направо, идет дальше, телезвезды маячат в открытых окнах, теперь за угол и мимо заросшей обочины, она слышит изумленный возглас — его издает один из мальчишек, сидящих на обгоревшей машине, судя по виду, они братья, сотни теней черного цвета, освещенный скелет «Форда», но она знает, что вертолет не будет здесь снижаться — пилоту нужно помнить о директивах и принимать во внимание нужды общества, он не может рисковать, иначе заденет дом, всполошит людей, поднимет панику, это называется «цепная реакция», — детям с шелушащейся красной кожей больше нечем заняться, кроме как сидеть на капоте ржавой машины и попивать газировку, маленькие мальчики с голой грудью играют в футбол, и она видит их выпирающие ребра, две девочки гладят кошку, — гул вертолета, головы вздергиваются вверх, она знает, что он хочет снизиться прямо здесь и атаковать ее с воздуха, напугать ее, пилоту тоже хочется повеселиться, но в то же время остаться в тени, просто направить сюда людей.

…Руби тихо, как мышь, смотрит на заднюю левую лапу Бена, лежащую на краю дивана, парикмахер срезает шерсть, показывается маленький кусочек серой кожи, и собачьи губы снова приподнимаются — он не хочет, чтобы его шерсть состригали, на это должна быть его воля, и потом, если у него будет меньше шерсти на теле, он будет выглядеть глупо, — почему-то Руби кажется, что что-то тут не так, Бен такой хороший мальчик, любит всех и все вокруг, он влюблен в жизнь, он даже пытается играть с соседской кошкой, принюхивается к ней, пока она не шлепает его лапой по носу, и он убегает, обнюхивает Руби после того, как та погладила кошку, очень заинтересованный, и если видит другую собаку, то срывается вперед — поздороваться, он всего два раза в жизни дрался, оба раза с кобелями его возраста, — они дрались, а Руби стояла неподалеку на дороге, смеялась, показывала пальцем, спрашивала маму, говорят ли собаки и кошки на одном языке, у него большие уши и все время шлепают, мама называет его мультяшным псом — слишком уж дружелюбный, но он не будет вести себя хорошо, когда придут ночные грабители — с ними-то он не станет церемониться, если же другие собаки нападают на него, он отступает, машет хвостом, никаких переживаний, — просто он так себя защищает, в каждом видит только хорошее, да и Руби точно такая же, люди всегда говорят, что у нее доброе сердце.


Человек в белом пальто вовсе не парикмахер — он лезет в сумку, достает вату и банку с мазью, шприц с длинной иглой, маленькую бутылочку с жидкостью, — Руби смотрит, распахнув глаза, потом зажмуривается, вспоминая рассказы о том, как мама и папа в первый раз принесли Бена домой, — давно, еще до того, как она сама родилась, — ей нравится слушать, как он был трехмесячным щенком и так жадно ел свою еду, что они было подумали, что он заболеет, ему все еще нравится желе, большие куски мяса, он прямо как ребенок, живущий в чьем-то саду, вначале испуганный, — мама говорит, он думал, что умер и попал на небеса, — а теперь он живет в этом доме, где его так любят, люди могут быть жестокими, представьте себе, он раньше в доме-то никогда не бывал, прожил все три месяца в собачьей конуре, а ведь Бен такой красивый мальчик с этим белым воротничком на черной шее, с белым пятном на животике, — любит, когда ему чешут животик, — сперва он даже боялся выходить на улицу, опасаясь, что его не пустят обратно, и когда он разбегался, чтобы запрыгнуть на диван, у него не получалось, потому что он раньше никогда такого не делал, пробовал снова и снова, пока у него не получилось, он долго пытался понять, как же взбираться по лестнице, мама его приподняла и поставила его передние лапы на ступеньку, и после нескольких шагов он понял и побежал наверх быстро-быстро, как только мог, — вертолет включает прожектор, уже темно, хватит этих воспоминаний.


Руби покидает широкую улицу и бежит вдоль аллеи, срезая путь, начинаются маленькие домики, с которых цемент свисает хлопьями, сосульками, домики похожи на замороженные арктические скульптуры, игрушки из двух частей — древесины и красок, земля под гравием и высушенные рощицы деревьев рядом с домами, квадрат травы, совсем незаметный, — эта однообразная каша заканчивается, и запах рыбных палочек доносится из окна первого этажа дома, электронное биение сердца, новый оранжевый байк и флюоресцирующий скейтборд, брошенные стройматериалы, кирпичи и ступка, червеобразные капли асфальта выглядят так, как будто был отлив, после которого остались фигуры из песка, — Руби останавливается, чтобы передохнуть, может быть, полицейские потеряли ее, она решает, в каком направлении идти дальше — туда или сюда, пот покрывает ее кожу, направо или налево — первый путь быстрее, зато второй безопасней, множество столбов и сужающихся дорожек, на улицах зажигаются фонари, но тускло, две толстые женщины в тренировочных костюмах и кроссовках стоят перед входной дверью и болтают, попивая из алюминиевых баночек диетическую пепси-колу, неожиданно раздается рев, и воздух снова свистит — вертолет нарушает все правила игры, пугает детей, и женщины мгновенно понимают, за кем охотится вертолет, они говорят Руби, чтобы та ныряла вон туда, в узкую горловину темной тропинки, — все будет в порядке, если она пройдет между домами, — долю секунды Руби раздумывает, словно замороженная в луче прожектора, а мозг отсчитывает время.


Старое сердце Бена бьется в его груди — все со временем вырастают и старятся — он лежит себе на диване, розовеет след от срезанной шерсти, ветеринар вставляет иглу шприца в пузырек со снадобьем, наполняет до нужного уровня, выпускает из шприца воздух, наклоняется вперед, — рука мамы лежит на глазах Бена, так что он не видит, что происходит, — и ветеринар втыкает иглу в ногу собаки, секунду Бен пытается вырваться, — но мягкое ощущение маминой руки, гладящей его глаза, почесывающей его лоб, успокаивает, она нежно что-то шепчет, как будто напевает песенку, — хороший мальчик, — его шерсть мягкая, — такой красивый пес, хороший-хороший песик, — ветеринар медленно вводит жидкость, и мама плачет, он убирает шприц и встает, а мама поглаживает голову Бена, всхлипывая и задыхаясь, и почему-то Руби понимает, что Бен мертвый, что он уже на небесах, и ловит в своих грезах кроликов, и носится по огромным полям, но она не понимает, как же так быстро все это произошло, она не уверена, она прислушивается к разговору доктора с мамой, — может, она ошибается, — Руби продолжает наблюдать, ветеринар поднимает обмякшее собачье тело с кушетки и заворачивает его в одеяло, на котором Бен всегда спал, мягкое старое красное одеяло, шерсть на нем скаталась в шарики, и ветеринар уносит сверток из дома, а Руби отправляется обратно в свою комнату и, уставившись в окно, смотрит, как Бена кладут в кузов машины ветеринара и потом эта машина уезжает прочь.


Она бежит между домами так же, как бежала в ту ночь, когда была еще маленькой девочкой, через час после того, как она спустилась по лестнице вниз и мама рассказала ей, что произошло, тогда она проспала в саду до утра и только потом пришла домой, — должно быть, уже прошло лет пятнадцать с тех пор, как умер Бен, это отмечено в ее записной книжке, — много лет назад, а кажется, будто вчера, — для животных не делается ни колыбелек, ни могил, только шприцы, наполненные специальным лекарством, так это называла мама, когда они сидели вместе с Руби на следующий день, она объясняла, что это было гуманно по отношению к Бену, потому что он умирал от боли и все равно бы долго не прожил, — зато теперь он счастлив, он на небесах, мама держала в объятиях свою маленькую девочку, а Руби спрашивала про небеса и про то, что происходит с людьми, когда они становятся такими же старыми, как Бен, и если ты на небе — значит ли это, что ты можешь видеть там всех людей, которые умерли, и можешь ли ты оттуда вернуться или это уже навсегда, и откуда берется специальное лекарство, и был ли тот человек в белом халате ветеринаром, — Руби никогда не говорила маме, что сидела тогда наверху лестницы и все видела.


Руби знает теперь, куда нужно идти, через пять минут уже карабкается на провисший проволочный забор, растянутый вдоль террасы, и срезает путь через бензозаправку по внешнему периметру, мимо домов и лошадиного стойла, выбегает на уходящую резко вверх улицу возле зоомагазина, вертолет высоко в небе, однако все еще видит ее — вот в чем проблема, вертолет проследил весь ее путь, но скоро потеряет Руби из виду, она выскакивает на открытую поверхность на главной улице, и это их последний шанс, если они подтянут туда фургон сейчас же, то ее сцапают, но она быстро движется сквозь тени, у нее нет лица, пола, возраста, человек перед монитором изо всех сил старается не упустить ее, а впереди три паба, и перед ними по меньшей мере сто человек, стоят и выпивают, она направляется в первый, теперь она в безопасности, смеется, задерживается на минутку, музыка и разговоры перекрывают друг друга, запах выпивки, сигарет, духов и пота, Руби вспоминает про Бена, вспоминает, как он умер, как она убежала из дома, но всего лишь на одну ночь, ощущение холодного стекла в руке, и ей хочется напиться в хлам, а вот через дорогу еще паб, где она встречается с друзьями через полчаса, так что Руби уходит прочь, смотрит в ночное небо, а полицейский фургон проезжает по улице, с вооруженными и разочарованными полицейскими внутри, они не собираются втискиваться в переполненный паб и ловить тени, они, вероятно, полагают, что ищут юношу с бритой головой или прическу «конский хвост» — один из стереотипов, — а люди уже подтягиваются к фургону, напряжение нарастает, и полицейские удаляются, вертолет улетает прочь, им надоело, они упустили опасного преступника, а Руби в безопасности среди толпы, заказывает выпить и вдыхает запах малины вперемешку с водкой, бутылка холодная, как лед, и на языке сладкий вкус.

Руби пробирается сквозь толпу и выскакивает на обочину, резкий звук рации сменяется легким жужжанием On The Parish,[3] программы ее любимого ди-джея Чарли-боя, он встречает ее на пороге нового дня. Полицейские сирены — не самый приятный звук, но они заставили ее поднять голову и открыть глаза. Она не может позволить себе проспать. Люди зависят от нее. Она потягивается на матрасе, закидывая руки за голову, слышит, как гудят вены и бьется сердце, и огромные волны энергии накатывают прямо в мозг. Она видит мускулы под кожей, ослепляющие своим цветом, переливающиеся красным и оранжевым, держит правую руку прямо на солнце для правильного получения эффекта рентгена, очертания скелета в пальцах, большом пальце, суставах. Она не религиозна, но нет никакого сомнения, что все это не случайно, ее тело слишком сложно сконструировано, выпилено неведомым лобзиком, и лучшие ученые трудились над этим годы и годы. Солнце питает ее, длинные бамбуковые стебли проникают глубоко в комнату, превращаются в эластичные пальцы и, пока она смотрит, обвивают ее и расслабляют, как на сеансе массажа, хрустят суставы, выходит напряжение, давление на череп отдается в пульсе, это расцвет всего. Она чувствует себя превосходно. Еще нет и 6.30, а она уже разогрета, солнечные лучи ловят миллиарды пылинок, вращающихся, как будто в замедленном фрактале, волны движения заставляют ее затаить дыхание. Она переворачивается на живот и теперь действительно внимает музыке, долгому треку, который скачет вперед и назад вокруг основного ритма, — некоторым он кажется занудным, но ее он вводит в транс.

On The Parish транслируется на одной из лучших пиратских станций, «Сателлайт FM», звук идет с М25, они вещали шесть месяцев, а потом исчезли из эфира. DTI[4] закрыл их раньше, RA[5] свирепствовал вместе с точильщиками и резчиками, у них конфисковали антенну станции и передатчик, так что пришлось им сделать перерыв, но они вернулись в эфир вдвое сильнее. Много работы и практически никакой финансовой отдачи — просто любовь к музыке, и Руби порой хочется узнать, где же находится их студия, как выглядят ди-джеи, она даже может представить вертушки для пластинок, микшерный пульт и микрофон, громкоговоритель, но все это без лиц. Вместе с Чарли-боем там работали ди-джей Хромо и ди-джей Панч, Руби помнит, как Хромо говорил слушателям про FM и средние волны — обычная лекция в «Хромозоне» о том, что со средними волнами стратосфера ведет себя как батут, она отталкивает волны обратно к земле, — и с тех пор Руби чувствует себя в еще большей безопасности, почти что видит этот купол, который ее защищает, держит доброту внутри, а злобу снаружи, мерцание кожи, каждая рыбья чешуйка сияет на ветру. Чарли-бой бывал в эфире пару раз каждую неделю и начинал с полуночи, вместе с полуночниками, страдающими бессонницей, с чудаками, которые гоняют на скорости, маньяками, ночными бродягами и другими придурками, — шок для любого, кому предстоит работать в утреннюю смену.

На мгновение Руби кажется, что Бен лежит под ее кроватью, — она сразу же пробует забыть о нем, но не может остановиться и углубляется в воспоминания, — этот пес действительно любил солнце, летним днем растягивал свое пыхтящее тело на полу и поджаривал свой мех, веки прикрыты, а язык высунут, и когда она просыпалась по утрам, он всегда был готов прыгнуть и лизнуть ее в лицо, стучал хвостом по матрасу, Бен, ее маленький барабанщик, поворачивается почесать за ухом и вылизать яйца, невинный и беззаботный, где-то звенит колокольчик, потерянный среди перестука мелкого дождя, звона бутылок и звуков булькающего молока, человек в белом халате с шестью яйцами в руке, проходит другая фигура с черной сумкой, и она вспоминает о Джеке Потрошителе, профессионал проходит мимо торговца на улице, хирург или мясник — нет, молочник, молочник необычайной доброты, молоко, яйца и порезанный хлеб лежат на твоем крыльце, птицы ударяют клювами по фольге и пьют сливки, и Бен снова пытается лизнуть ее в лицо, маленькая Руби визжит и смеется, отталкивает его прочь — даже не думай целоваться после того, как лизал свою игрушку, — и она спускается вниз, чтобы встретить этого человека со специальным лекарством, волшебным снадобьем, которое заставляет тебя уснуть, когда ты очень болен, мама говорит, это уносит тебя в прекрасный край, туда, где ты будешь жить вечно, где все замечательно, край, где ты никогда не будешь болеть, где все счастливы и всегда улыбаются, где не беспокоятся из-за денег, не сводят себя работой в могилу, — и папа тоже там, кидает любимый каучуковый мячик Бена в ручей, а тот ныряет за ним и хватает его зубами, отряхивает влагу с шерсти, как будто после ванны или дождя, — Руби не следует слишком грустить, потому что в один прекрасный день все мы будем сидеть рядом с Богом, все вместе на небесах, и жизнь будет прекрасна и никогда не закончится, это наша награда за то, что мы были хорошими людьми, пока жили, а вот плохие люди — они пойдут в другое место. В ад.

Руби моргает и передергивает плечами, мурашки покрывают ее кожу, ледяной холод проходит по костям, а голос Чарли-боя возвращает ее в реальность.

— Следующая песня для парней, которые выручили нас однажды ночью. Я знаю, что один из вас сейчас нас слышит, так что еще раз благодарю вас, большое-большое спасибо. И вот вопрос ребятам, которые заварили всю эту кашу, просто вопрос: в чем была проблема? Вы должны знать, вы получили только шлепок, в то время как заслуживали порки. Зачем срать на собственном крыльце, когда вокруг и так достаточно людей, срущих на нас, хотя даже не живут здесь? И даже если вы никогда их не видели, это не значит, что их здесь нет. Если они не появляются огромной толпой и не несутся нас убивать, это не значит, что они десять раз как смертельно опасны. Так что давай успокоимся и будем жить в гармонии, чел. И для каждого, кто думает, что я превращаюсь в вонючего хиппи, и для всех людей, которые продолжают к нам подключаться, — это для вас, и если кому-то интересно…

Руби встает с кровати и отправляется в душ, высушивает волосы и одевается. На одном из ее рабочих ботинок маленькая дырочка, прямо на подошве, и каждый раз она чувствует ступней дорогу, когда та горячая. Сперва Руби решает, что сможет дойти пешком, ведь дождя не было, но гудрон обжигает, стоит лишь ступить на него. От дороги поднимаются тонкие струйки горячего воздуха, а ведь ботинки дорого стоят. Еще рано, но Руби не собирается шататься без дела или сидеть в помещении. Она ничего не ела с прошлого вечера и умирает от голода, а холодильник пуст, если не считать джема и полбутылки выдохшейся кока-колы. Снизу доносится запах пекущегося хлеба, и когда она представляет себе еду, ее рот наполняется слюной.

Руби живет на верхнем этаже, над магазином электротоваров, а в соседнем доме находится «Дилли Дозен», отличная булочная, работающая на всю катушку, — рулеты с начинкой, пироги с начинкой, глазированные булочки и жареные пончики, рулеты с колбасками и мясные пироги, холодильник с холодными напитками и чашечка кофе перед выходом, чайник с чаем и горячий шоколад. Дилли стоит за прилавком, а ее муж Мик занимается выпечкой. Они открываются ровно в шесть для первой волны покупателей — рабочих, едущих в заводские районы. Когда набивается много народу, а выпечка уже приготовлена, Мик выходит к прилавку помогать.



— Забавно, как вы мечетесь между различными стилями, и сегодня композиция Deep South[6] побила всех, и она в пять раз круче и забойней оригинальной версии Brand New Cadillac от Мистера Винса Тэйлора,[7] и благодарим Джима, за то, что подкинул нам ее. Если вам захочется рокабилли, идите и повидайте его, он находится прямо между сари и печенкой, у него также есть винилы с психобилли — отличный сборник от Meteors[8] и Tall Boys,[9] но, возвращаясь к Винсу Тэйлору, если бы вы собирались купить Кадиллак, какой бы цвет вы предпочли? Что касается меня, то я бы…

Руби выключает радио и выходит из квартиры. Убедившись, что дверь заперта, она бежит вниз по лестнице на улицу, поворачивает к булочной и уже начинает скучать по своим больным, рассматривает цвета, изо всех сил стараясь видеть хорошее в плохом, бороться, как делала это всегда. Мик выходит с ведром воды и смывает почти весь мусор в желобок, поводит бровью и кивает.

— Она почти меня достала, пыталась вчера вечером построить этих… — говорит он. — Пятьдесят пять лет, а она хочет, чтобы я разбирался с парой этих бухих тридцатилетних молодчиков.

Он качает головой и уходит обратно в магазин, набрать еще воды. Руби следует за ним.

— Доброе утро, дорогая, — говорит Дилли, сложив руки на груди. — Ты слышала шум вчера ночью? Мы пытались заснуть, а эти чертовы хулиганы зверствовали, бутылки вокруг разбрасывали. Я встала и дала им такой нагоняй, так что один из них прекратил это безобразие. Они все прекратили, я пригрозила, что спущу собак.

Мик возвращается обратно в булочную, и Руби улыбается.

— Что ты хочешь заказать, дорогая?

— Черный кофе и рулет с сыром, пожалуйста. А еще одну из тех булочек, вот ту, которая впереди, с сахарной глазурью.

Дилли — достаточно приятная женщина, но любопытна не в меру.

— Вчера ходила развлекаться, да?

Руби кивает, глядя, как лицо Дилли трепещет перед ней, края ее глаз подернулись красным, затем пурпурным и, наконец, становятся снова желтыми, и Руби представляет пьяных хулиганов, которые задирают головы вверх и видят эту женщину, высунувшуюся из окна, уставившуюся на них горящими глазами, Дилли хорошо сложена, видимо, следит за собой, — не хотелось бы Руби с ней разругаться, — ее волосы уже седеют, огромные глубокие глаза с интересом внимают всему, что ей говорится, Руби думает о двух мальчишках, которых Дилли поймала за взломом пару месяцев назад: одного она огрела скалкой Мика, а другого ударила кулаком в лицо и сломала ему нос, однако полицию вызывать не стала — Дилли верила в сиюминутную справедливость, она сказала Руби, что она не доносчица, но задала им хороший урок, подождала, пока один, худосочный, который сначала было удрал, не вернется за приятелем, и прочла им целую лекцию о вреде криминала, она видела, в каком замешательстве были парни после того, как с ними легко расправилась женщина средних лет. Руби сохраняет вежливую улыбку.

— Занята на работе? Полагаю, что на самом деле это глупый вопрос, ты всегда занята. По крайней мере, здесь ты можешь передохнуть, здесь начало и конец. Рано встаешь, но и рано заканчиваешь. Это не самый плохой способ заработать на жизнь. Совсем не плохой. Посмотри на тех, кто сюда приходит — они ведь работают целый день с металлом, завязли на своих линиях по производству и прочей хренью, а мы счастливы, потому что работаем с мукой и дрожжами. Джемом и чаем.

Лицо Дилли снова принимает нормальное выражение.

— Это никогда не закончится, — отвечает Руби. — Чем больше люди зарабатывают, тем больше устают, приходят домой и валятся без сил в постель. К этому привыкаешь, но нужно помнить, что каждый случай — это отдельный случай. Я бы свою работу ни на что не променяла.

— Ты хорошая девочка. Доброе сердце.

По BBC играет песня, в припеве слова о бунте в свободном мире, и Руби не может удержаться — отстукивает ногой ритм, в то время как Дилли укладывает ее завтрак в бумажный пакет. Руби свободна и влюблена в жизнь, и, глядя на женщину, стоящую с другой стороны прилавка, она снова думает о том, насколько Дилли крупна для своего роста, — должно быть, соблазнительно находиться в булочной, наверное, целый день хочется есть, но Руби никогда не казалось, что толстые люди безобразны, никогда она так не думала про людей, — Дилли большая, и сильная, и добрая.

— Вот.

Руби протягивает деньги, без сдачи.

— Спасибо.

— Увидимся.

— Пока, солнышко.

Руби выходит из булочной и поворачивает направо, проходя мимо витрин. Трое скинхедов-мусорщиков у противоположной стены, рядом со своими дремлющими грузовиками, попивают горячие напитки и жуют рулеты, самый юный умудряется одновременно насвистывать, и она коротко улыбается ему — просто так, и запах мусора висит в воздухе. Руби еще раз проверяет содержимое пакета — только чай, кофе, сахар, рулет, булочка — ей не хочется несвежей еды и грязных салфеток. Она видит этих троих каждую неделю, ей нравятся ежики на их головах, белая кожа, просвечивающая сквозь индивидуальный подшерсток, черный, коричневый и серый, сбритый напрочь подшерсток. Тот, который свистит, — самый привлекательный из них, красный крест красуется на его предплечье, когда он подносит полистироловую чашку ко рту. Парень будто посылает волны энергии другому, старому мужчине, сидящему рядом, с головой-коробкой, но кажется, что тот больше заинтересован фотографиями моделей в газете, чем проходящей мимо медсестрой.

— Удачи тебе сегодня! — кричит молодой скинхед.

Руби снова улыбается и пересекает пустую дорогу, направляясь к больнице. Мимо проезжает машина, запах выхлопных газов ударяет ей в нос. Мусор увозят, а бензиновое марево остается, оно проникает повсеместно, даже через радиоволны, которые везде вокруг, но которые Руби не слышит — пытается, но ничего не выходит. Она чувствует бетон подошвой правой ноги, мягкое трение о поверхность. В обеденный перерыв она пойдет и купит новую обувь. Из-за нехватки денег Руби все время откладывала покупку, но если бы она не так часто ходила к Дилли, а вместо этого готовила бы завтрак сама, то могла бы чуть-чуть сэкономить, хотя… Сэкономленных денег все равно хронически будет не хватать — приходится признать, что домохозяйка она плохая, не хочет утруждать себя готовкой. Возможно, Руби тратит слишком много денег на развлечения, но это — вопрос приоритетов: она не из тех, кто сидит дома, она любит смеяться, слушать музыку и танцевать, болтать со всякими людьми, чувствовать себя живой и свободной, чувствовать себя частичкой этого мира, она действительно это любит, любит, когда земля горяча и жар просачивается в нее, прямо как сейчас, Руби снова думает о меридианах и обо всех разнообразных медицинских системах, которые были разработаны людьми, она хотела бы посмотреть на вспышки энергии, она оглядывается на магазины, на окна квартир наверху, на свой кирпичный дом, — здесь нет ничего лишнего. Нет ни богатых декораций, ни отделанных штукатуркой стен, ни вьющихся виноградной лозы или окон из цветного стекла, — только кирпич и стекло в металлических рамах, облупившихся, покрытых ржавчиной, и это прекрасно, и здесь живет столько прекрасных людей, судя по тем, с которыми она знакома. Это правильный дом.

Путь до работы не занимает у Руби много времени, она приходит рано, садится на траву справа от главного входа и завтракает, пьет кофе и наслаждается тем, как кофеин вливает в нее силы. Рядом пустует автобусная остановка, маргаритки и муравьи населяют траву, похожую на щетину на голове того мусорщика, и она впивается в рулет, — Дилли всегда кладет в них много начинки, толстенные куски чеддера, и это довольно красноречиво говорит о ее натуре, непомерная широта — из той же самой оперы, почему она отпустила мальчишек. Дилли любопытна, но какая разница, она — крепкая женщина со сложенными на груди руками, гоняет своего Мика, который всегда на подхвате, а изобилие сыра лучше всего демонстрирует великодушие ее сердца. И кофе тоже превосходный, Дилли не нужно было так стараться, могла бы не делать его настолько вкусным, если вспомнить, сколько он стоит. Люди и так берут то, что могут получить. Руби объелась рулетом, а ведь еще булочка, такая большая и так долго жуется, — надо думать, Мик не менее великодушен, чем Дилли. Да, с этими двумя все в порядке. Мир полон славных людей, каждый из них со своей собственной историей, со своими странностями, которые заставляют тебя удивляться или смеяться, — она думает о тяжелом взгляде Дилли и о перекошенном лице Мика, его сухом юморе. Как же она удивилась, когда он попытался построить Дилли, Руби один только раз такое видела! Он был булочником всю свою жизнь после национальной службы, — армия научила его ремеслу. А еще у Мика есть хобби — он собирает подставки под пиво. Забавная вещь для коллекционирования, ведь правда же?

Руби сидит на траве, рассматривая забравшегося в ладонь паука, сидит до тех пор, пока не приходит время приступать к работе. Пора — она вскакивает, вбегает через главный вход, торопится по коридорам своей жизни, проходам, которые спланированы так, чтобы разграничить определенные отделения, — самый быстрый путь из точки А в точку Б, чтобы добраться до экспертного отдела, — это место хорошо пахнет, оно чистое и целесообразное, центр непревзойденного мастерства, без снобизма, коридоры самопожертвования и самоотверженности, работа, которую стоит делать, место, в котором стоит быть.

Она видит впереди Боксера, толкающего кровать, рядом с ним медсестра несет сумку. Руби догоняет их, и Боксер, заметив ее, спотыкается и улыбается. Он вдвое больше нее — огромный, великодушный человек, может, даже наивный, некоторые называют таких людей «медленными». Он плохо читает, и у него проблемы с восприятием времени, но для тебя он сделает все что угодно. Боксера любят и носильщики, и медсестры — люди, с которыми он работает, а доктора… Доктора более отдалены от персонала, живут в своем собственном мире. Боксер сильный, он поднимает кровати и каталки, которые другие носильщики едва способны сдвинуть с места, он носит карточку со своим прозвищем — говорит, что так его называли в школе. Руби хорошо относится к Боксеру, а Доун[10] помогает ему с чтением, учит по детским книжкам. Поначалу книжки казались ему глупыми, пока она его не убедила, что это только начало. Иногда Руби так умиляет его наивность, что ей нестерпимо хочется обнять его, затискать, как ребенка. Она показывала ему, как использовать часы, и он почти понял! Конечно, у Доун больше возни с преподаванием чтения — она ведь не учительница вовсе, просто сердце у нее золотое… Даже если она шлюха. Руби улыбается сама себе: эти двое всегда друг друга поддразнивают.

— Ты выглядишь уставшей, Руби, — замечает Боксер. — Ты ночью не спала?

— Я спала и выспалась, просто пришла поздно, вот и все. Я в порядке.

— Ты пила. Тебе не следует много пить. Тебе это вредно.

Медсестра с другой стороны корчит гримасу и наклоняется, чтобы поймать подушку пациента, — лицо мужчины мокрое и красное, а его дыхание сдавлено в перегруженных легких. Руби сжимает его плечо, зная точно, что он испуган и вопрошает Господа, почему жизнь сдавлена в его груди, он не хочет утонуть в собственной мокроте и сейчас не видит красоты этого мира, но ничего — они приведут его в порядок, ведь он в правильном месте, в хороших руках, рукав пижамы больного отсырел в ее ладонях, пока она пыталась его приободрить.

Когда он пройдет обратно через эти коридоры, освобожденный, здоровый, на своих собственных ногах, взрываясь от радости, от начала новой жизни, он будет смотреть на картинки, по которым скучал: всевозможные карандашные домики и люди-насекомые из детских палат, мамы, и папы, и мальчики, и девочки держатся за руки, красный мальчик играет в синий мяч, церковь с кучей куполов, корабль в море и человек на мотобайке, машина с шеей водителя и голова, высунувшаяся из окна, вдвое больше капота, лес с маленькими людьми, сидящими на трех пнях, паук в паутине, а затем там висят доски объявлений с брошюрами о гигиене, о диетах из свежих фруктов и овощей, плакат с информацией о раке кишечника, превентивных мерах, красными кнопками прикрепленный к пробковой доске, цветные фотографии брокколи и салата, ваза со злаками, куски отрубей.

Они проходят через двери палаты гастроэнтерологии, — там неподвижно стоит мужчина, ожидая, просто ожидая, без тапочек на ногах, лысая голова в кратерах, выжженных метеоритными ливнями, — на секунду уставился на Руби, — из кружки в его руке поднимается пар, длинная колонна пластиковых банок заполнила полочку, это путь в палату, и за спиной мужчины она видит Давинду, промелькнувшую, но ее не заметившую, мужчина кивает Руби, у него босые ноги, но и непередаваемое чувство собственного достоинства, он замер в ожидании, что внутри него что-то произойдет. Руби еще увидится с Давиндой во время перерыва на обед.

Когда Руби добирается до своей палаты — это следующая по коридору — то оставляет Боксера и остальных и входит, заметив, что ее ноги одеревенели. Она танцевала до двух, а потом убегала от вертолета, и ей все еще не верится, что это произошло. Может быть, она параноик и зря сорвалась с места, — но нет, им надо было ее поймать, она все правильно сделала. Ей интересно, будут ли они хранить видеозапись, — Руби уверена, что ее записали, — теперь она фигурант архива самых разыскиваемых преступников по всей Британии. Может быть, они отослали запись на телевидение, превратили это в драму, добавили благочестивый комментарий и создали потрясающий выпуск новостей. Ладно, все это было шуткой, вчерашняя ночь в прошлом, а по утрам много работы, — больница просыпается рано, как армия, как некоторые люди в ее палате, достаточно пожилые, служившие когда-то в национальной службе или воевавшие на войне. Видимо, с ними тоже все в порядке. Боевой дух — немаловажная вещь, нужно поддерживать дисциплину, соблюдать порядок. Сестра находилась в другом конце палаты, и когда Доун, опоздавшая на пять минут, вошла вслед за Руби в палату, она была счастлива снова видеть ее здесь. Эту сестру зовут Маурин. По выходным она развлекается на всю катушку со своим мужем в ирландском клубе, но на работе строга до невозможности — сама молитва и распятие в униформе.

— Я таскаюсь с трудом, — удобно усевшись, Доун выдает Руби первое, что приходит в голову. — Прошлой ночью у меня было свидание с Кингом Донгом.[11]

Руби улыбнулась и углубилась в работу, утонула в рутине, забылась в мелочах, которые она выполняла как заведенная, люди — пациенты и персонал — заставляли ее двигаться, она разбирала влажные постели, — мужчина хочет посидеть в комнате с телевизором и, видимо, сам себя стыдится, — это нормальная реакция, Руби не возражает, она уже столько повидала на этой работе — галлоны мочи, крови, кала, слизи, гноя, — все это часть жизни, ее механика и больше ничего, а люди так этим обеспокоены, суетливые персонажи со своими делами, которые они натворили в прошлом, со своими планами на будущее. Руби не слишком много знала о недавно поступившем пациенте, который страдал ночным недержанием мочи, худом человеке средних лет, она продолжала разбираться с его матрасом, точнее с пятном, которое делает каждый, пока еще маленький, и думала о своей собственной кровати в утреннем свете, с такими же желтыми пятнами, старой кровати, которую мама Деза отдала ей, когда она въехала.

С кроватью, подпорченной мокрыми простынями, было покончено, и Руби взялась за новые дела, полная жизни и свежая, держала запачканную наволочку прямо перед своим носом, представляя, что это следы от пролитой кока-колы, только с более свежим запахом, сначала надо было перевернуть матрас, перетащить, потом легонько взбить, — углы прямые, складки вычищены, — ты можешь делать это снова и снова, чистить и приводить в порядок, заботиться о людях. Это вопрос гигиены и боевого духа.

Тележка с чаем въехала в холл, Руби заглянула в комнату с телевизором, — контуры тел на земле, глупые войны не из-за чего, — у нее не было времени смотреть, и без этих идиотов вокруг достаточно болезней и печали, которые создают еще больше проблем, — она сказала человеку в комнате с телевизором, Колину, что если он хочет, то может отправляться обратно в постель, улыбнулась и быстро переключилась на другие дела, и он почувствовал, что все нормально, — теперь Руби знает, что он в порядке и больше не будет заглядывать ей в лицо, она понимала его чувства, она заходит в первую секцию, туда же привозят тележку, голоса становятся тише.

— Доброе утро, сестра, — говорит Перси.

Рон поворачивается к ней, сидя на постели. Он уже какое-то время находится здесь и скоро отправится домой, — правильный человек, он рассказывает истории из своей жизни и у него огоньки горят в глазах. Руби охотно общается со всеми пациентами, но Рон особенный. Когда есть время, она присаживается рядом с ним в комнате с телевизором и просит рассказать ей про Калькутту, Лиму и другие места, которые он повидал, когда служил в торговом флоте. Ей действительно нравится Рон — он сделан из хорошего теста, много знает, но слишком скромничает по этому поводу. Если бы у Руби был дедушка, она хотела бы, чтобы он был таким.

С Перси тоже порядок, ему нравятся медсестры, но он не настолько порочен, как мистер Робинсон, или Тинки-Винки,[12] — так прозвала его Доун. Остальные двое пациентов в этой секции вполне спокойны: Уоррен здесь первый день, прячется под кислородной маской, а мистер Хей ушел в себя, он больше заинтересован в своих кроссвордах, нежели в том, что происходит вокруг, не грубит, а то, что он слегка высокомерен — ничего страшного, это не проблема.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает она Перси и берет в руки градусник.

— Неплохо. Вы мне приснились прошлой ночью, сестра.

— Надеюсь, этот сон не был пошлым.

— Нет, ничего подобного не было.

Руби знает, что он врет, — он слегка покраснел — но пусть так, это было, вероятно, невинным видением, они держались за руки или что-то типа этого. Они видела за эти годы сотни таких Перси — мужчин, приспосабливающихся к своему пожилому возрасту, обнаруживающих, что их тела становятся медленней, что на них больше не лежит ответственность, что мир продолжает двигаться вперед и им придется найти в нем свое место. Они протестовали, хотели остановить ход вещей, надеялись остаться сильными, в полной боевой готовности, ведь дело мужчин — принять вызов мира и решать проблемы, думать, откуда взять денег для своих растущих семей, но в конце концов возраст заставлял их отступить, если они готовы были с этим смириться. Женщине приходится смотреть далеко вперед, с возрастом становиться сильнее. Руби жалеет мужчин. Кто хочет родиться мужчиной? Говорят, что этот мир — мир мужчин, но она в этом не уверена. Она счастлива, что родилась женщиной.

Руби встряхивает градусник.

— Мы ходили в кино. Моя девочка была здесь — вы видели ее, она приходила в часы посещения. Она принесла вон те цветы. Должно быть, много за них заплатила. Я ей сказал, чтобы она так не беспокоилась. Лучше пусть деньги экономит. Но это красивые цветы. Придают некую свежесть.

Букет нарциссов красуется на тумбочке рядом с его кроватью. Руби помнит его дочь — изнуренную женщину с четырьмя детьми, прыгающими по постели деда. Когда они пришли в первый раз, она сильно переживала из-за его увеличенного сердца, из-за того, что его лицо опухает и он теряет самообладание, теряет сообразительность, как рассказывала его дочь, смеясь и плача одновременно. Довольно распространенное явление, но все же пугает, когда ты не понимаешь, что происходит, — так она говорила. Теперь сердце восстановилось, уже не качает кровь так быстро, и жидкость больше не разливается по всему телу, наполняя легкие, урезая порции кислорода, необходимого мозгу.

Люди порой просто не знают, что происходит в их организме. Большинство болезней для них — загадка. Если же им все объяснить, люди приободряются, — вот и Перси пошел на поправку, стал садиться, принимать пищу, отпускать несмешные шутки. Руби видела облегчение на лицах его внуков, когда они приносили деду свои рисунки, похожие на те, которые висят на стенах детского отделения: люди, дома, радуга…

Иногда Руби хочется побольше узнать о докторах — они загадочны, полны чувства собственной значимости, все время перерабатывают, переживают всякие стрессы. Но их способности к общению оставляют желать лучшего. Например, дочери Перси врачи сказали, что у него непредвиденный случай закупорки сердечных сосудов, — вся семья была насмерть перепугана таким диагнозом, а через пару дней Руби объяснила, что этот термин всего лишь звучит страшно, на самом же деле все не так плохо. Близкие Перси немного успокоились. Большинство докторов не умеет общаться с людьми, с которыми им приходится иметь дело, — врачи считают, что раз их специальные выражения понятны им самим, значит, они должны быть понятны и всем окружающим. Впрочем, Руби не придирается к докторам — у них действительно тяжелая работа. Ей надо продолжать улыбаться, даже когда Перси выходит из себя, переживая из-за своей болезни, и она говорит ему, что один из врачей сегодня выходной. Иногда доктора обижают медсестер, но Руби не обращает на это особого внимания. Может, они поступают так из-за прошлого негативного опыта, может — из-за накопившейся усталости. Ее это не волнует, жизнь и так слишком коротка.

— Какой фильм вы смотрели?

— Мы его и не увидели. Один из этих приключенческих фильмов, даже не знаю названия. Они все теперь друг на друга похожи, там одни только спецэффекты. Мы купили попкорн, но потерялись — в этом месте десять экранов, и мы не знали, на каком экране показывают наше кино. Мы там долго блуждали и закончили тем, что просто прошлись по кругу.

— Наклонитесь ко мне, откройте широко рот.

Руби кладет градусник под язык Перси и направляется к Уоррену. Ему двадцать пять лет и у него проблемы с дыханием. Сегодня утром, когда доктора делали обход, принесли результаты его анализов — они были вполне удовлетворительны, Руби пока что не успела должным образом поговорить с парнем, его адаптация здесь займет еще несколько дней, — одно и то же с ними со всеми, скоро Уоррен снимет свою маску и смешается с остальными. Каждый раз она наблюдает за тем, как люди объединяются. Некоторые из них довольно искренни, смеются и шутят, у других уходит больше времени, чтобы вписаться в коллектив. Нечто формируется из ничего. Они все в одной лодке. Приятно видеть, как это происходит, как постепенно рушатся препятствия возраста и жизненного опыта, а потом, когда наступает время возвращаться домой, тем из них, кто одинок, приходится действительно тяжело. Это печально. Всегда есть несколько человек, которые не смешиваются с остальными, но таких не много. Как только пациент вне опасности и чувствует, что идет на поправку, у него появляется шанс отдохнуть, подзарядить батарейки. Ведь за стенами больницы уже поджидает ответственность, роль, которую надо продолжать играть. Постели перестилаются, люди выписываются и отправляются своей дорогой.

Руби любит наблюдать, как люди снова поправляются, набирают силу, как слабость и зависимость сменяются обычными масками. Она легко с ними управляется, и эти старые игроки снова вступают в игру, как будто поменялся счет. Они совсем как маленькие дети — угроза клизмы или слабительного заставляет их вести себя дисциплинированно. Вчера грязный ублюдок Тинки-Винки сунул руку Доун под платье, почти что в трусы залез. Рассказав об этом, сегодня утром Доун отвела его на клизму.

— Что смешного? — спрашивает Боксер, идущий сзади.

— Ничего, — отвечает Руби, отходя от Уоррена и направляясь к комнате, из которой мистер Уилкинс звал ее на помощь, — ничего смешного.

Мистер Уилкинс весит немного, она устраивает его в инвалидном кресле и везет в туалет. Вкатив его в туалетную комнату, закрывает дверь, снимает с него брюки и усаживает на сиденье. Уилкинс еле дождался, пока его отведут опорожнить кишечник, и теперь совершенно забыл, что Руби рядом. Она отводит взгляд и смотрит на ограду, сосредотачиваясь на сладковатом запахе дезинфекции и мыла. Мистеру Уилкинсу восемьдесят шесть и он практически один в этом мире, дряхлеет, страдая раком легких. Если он не умрет, то скоро снова будет как дитя — завершит полный цикл жизни, станет абсолютно зависимым, его силы увянут, а оболочка расколется. Руби никогда об этом не задумывалась дольше, чем на пару секунд. Наверное, он достаточно сделал в своей жизни, просто она не знает, что именно. В любом случае, восемьдесят шесть — это хороший возраст. Руби представляет его молодым мужчиной, выпивающим, любящим и наслаждающимся девчонками, танцами под джаз и всем таким прочим… Надо спросить Рона, что они в то время слушали, что они пили, — наверное, выпивка была очень горькой, они курили «Жимолость», и наркотики тогда были легальны, кокаин и опиум, вот так.

Рон должен все это знать, ему восемьдесят четыре, — он на два года младше мистера Уилкинса, но в миллион раз здоровей, энергичнее. У мистера Уилкинса есть племянник, который его один раз навестил, но кроме него никого. У Рона большая семья, и все время разные поколения родственников приходят его повидать. Он больше похож на шестидесятипятилетнего, чем на восьмидесятичетырехлетнего. Может, дело в генах, но у Рона есть ради чего жить, несколько хороших лет еще впереди. Первое имя мистера Уилкинса было Джон, и Руби представляет Джонни Уилкинса, очаровывающего девушек, сочиняющего истории, — молодое лицо на старых плечах. Волосы зализаны назад, гребень в кармане, глаза ярко сияют, он любит их и оставляет их, вплоть до того самого вечера, когда он встречает девушку своей мечты, — они вместе ходят есть ириски, и он завоевывает ее сердце до тех пор, пока она не соглашается идти с ним к алтарю.

Мистер Уилкинс закончил с туалетом, Руби вытирает его, спускает воду в унитазе, моет руки, усаживает его обратно в инвалидное кресло, переносит на постель, проверяя, чтобы ему было удобно. Потом она смотрит в его затуманенные глаза и видит, как морфин взаимодействует с Альцгеймером. Морщины покрывают лицо Уилкинса, сосуды просвечивают сквозь желтую кожу. Должно быть, раньше он был гордым мужчиной, — это так же очевидно, как и то, что сам себя он не может видеть, и его способности, которыми он когда-то гордился, истощились. Морфин — хорошее лекарство… Все, что облегчает боль, должно быть хорошим, если налицо рак, о котором пациент даже не подозревает. Может быть, дряхлость на самом деле — благословение для некоторых людей? Говорят, болезнь Альцгеймера — тяжкое испытание не столько для больного, сколько для страдающих родственников… Руби гонит тоскливые мысли прочь — не в ее правилах допускать такие мысли. Это воспоминания о Бене вызывают мрачные ассоциации. Руби снова углубляется в работу, скоро уже сбивается с ног, — под жужжание душевых и перестук стерилизуемых ночных горшков утро проходит быстро. Завтрак накрыт, доктора делают обход, выписывают лекарства. Бесконечная череда дел означает, что все в порядке, добродушное подшучивание персонала немного облегчает работу, но к двенадцати Руби уже устала и собирается пообедать.

Она проходит назад через те же коридоры, заглядывает на ходу в пристроенную часовню и видит спину тинейджера, сидящего в одиночестве, уставившегося на ковер. Звуки детского смеха где-то неподалеку, двое мужчин задевают ее на ходу, — внезапно Руби чувствует себя выжатой как лимон. Ее ногам так тяжело, хотела бы она позволить себе сеанс массажа, а еще попить, а еще утолить голод, ничего нет лучше в такой горячий денек, чем сидеть на солнце с холодной пинтой легкого пива. В столовой она заказала пирог и чипсы, ледяную банку кока-колы и йогурт на десерт. Доун прибежала на пять минут раньше и сидела вместе с Салли, эти двое дружески спорили о субсидировании. Пробравшись через лабиринт столов и стульев, Руби присоединяется к ним. Вслед за ней как раз пришла Давинда, так что вчетвером они занимают целый стол.

— Если бы люди не были такими жадными и не возражали бы против того, чтобы заплатить несколько лишних пенни на налоги, им бы не пришлось переживать по поводу листов ожидания и нехватки кроватей. Большинство людей просто толстокожие и не видят дальше собственного носа.

— Я знаю, но у большинства каждая копейка на счету. Они вынуждены быть жадными. Во всяком случае, я не хочу говорить о работе во время перерыва на обед, хорошо? Все равно никакой погоды это не сделает.

Доун высказалась метко, с озорным смешком, искривившим испачканный рот. Салли же гораздо более серьезна, она активно участвует в профсоюзном движении и всегда искренне высказывает свое мнение, если речь заходит о политике. Давинда — девушка спокойная, прямая. Руби любит их, но Доун для нее ближе всех, они общаются не только на работе.

— Хорошо, но ты первая начала.

— Вы видели этого малого, которого сегодня привезли? — меняет тему Доун. — Господи, когда он хотел пописать, мне пришлось держать его перец, и он был размером с артиллерийскую пушку. Парень был без сознания, он даже не понял, что я ему помогала. Если его штука в спокойном состоянии такая, я хочу оказаться на ее конце, когда она отвердеет.

— Окажешься, — улыбается Салли. — Тебе понравится.

Доун опускает глаза, притворяясь скромницей.

— Не видела такого куска мяса со времен Стедли. Помнишь его?

— Я не скоро забуду Стедли, — вздыхает Салли. — Его надо было запереть. Такой же негодяй, как и мистер Робинсон.

— Я зашла как раз, когда Стедли наспех трахал эту тетку из другой палаты — прямо там, на своей кровати, и только занавеска вокруг них. У нее глаза были стеклянные, и я не удивляюсь. Она, должно быть, была под каким-то тяжелым наркотиком, иначе как можно пойти с ним трахаться? И именно я старалась сохранить на лице невозмутимую гримасу и в то же время надавать им по шеям.

— Он всю неделю следующую болтал, какой он герой-любовник, никому покоя не давал. А разговаривал всегда, глядя на твои сиськи, вместо того чтобы в лицо смотреть. Но я с ним справилась. Слабительное в чай — и все дела.

Руби отключается от разговора и разглядывает работников больницы, рассредоточившихся вокруг столов. Перед тем, как снова вернуться к работе, они наслаждаются минуткой покоя, читают газеты или сидят просто так, уставившись в пространство, может быть, мечтая о каких-то других местах и временах. У каждого из них полноценный аппетит, они выбирают дешевую еду, которая отлично набьет желудок. Хороший обед здесь стоит нескольких фунтов, которых хватило бы на целую неделю, если питаться дома. Руби смотрит в окно, на сквер с зеленой травой между строений, — хорошая дизайнерская идея: маргаритки высажены сплошной линией, цепочкой посередине газона. Окна уже открыты — жара, утром в отделении прохладнее, потому что солнце еще с другой стороны. Руби знает, что последние несколько часов на работе будут изнурительными.

Никакого шанса, что в этом году у нее получится отсюда уйти. Ей хотелось бы отправиться в отпуск, но у нее долги. Это очень печально, когда ты не можешь жить на то, что зарабатываешь. Это неправильно. Улыбаясь, Руби слушает, как Доун проповедует сдачу себя в аренду. В ответ она обзывает Доун шлюхой, и все смеются, прекрасно понимая, что в шутках Доун на самом деле слишком большая доля правды. Остроумная потаскушка самым бесстыдным образом не имеет никаких иллюзий. Твое тело — вещь особенная, неотделимая от твоей личности… Впрочем, Руби далека от морализаторства. Давинда, сидящая напротив, вдруг начинает икать. Руби смотрит на нее и обнаруживает, что та вся в слезах — Давинда смеялась чуть ли не до судорог.

— Нет, я справилась с Тинки-Винки в это утро. Ему поставили клизму, чтобы он промыл свой грязный рот, и больше он не лыбится. Теперь последней мыслью в его голове будет мысль о медсестре. Это сослужило ему хорошую службу. Он у меня золотой станет. Я сказала ему, что если он еще раз к кому-нибудь из нас хоть пальцем прикоснется, я приведу своего бойфренда, и тот ему задаст пороху, вышвырнет прямо домой из больницы. Я показала ему Боксера, и у него рожа стала кирпичом. Даже не кирпичом, это было больше похоже на манную кашу.

Все смеются. Доун хватает кетчуп и выдавливает на свои чипсы, пластиковая бутылка всасывает воздух и пукает. Все смеются еще громче.

— Ему это, вероятно, доставляет удовольствие, — произносит Салли через некоторое время. — Робинсон как раз из тех парней, для которых клизма — одно из острых жизненных наслаждений. Он вернется и еще одну попросит.

— Только не он, — задумчиво отвечает Доун. — Я, черт возьми, надеюсь, что, во всяком случае, не он. Не переживайте, девчонки, он всего лишь сраный телепузик. Хочет еще одну порцию — пусть заказывает приватным образом. Здесь все-таки Служба национального здравоохранения, а не блядский салон массажа.

Джонатан Джеффрис промокнул рот салфеткой, затем аккуратно свернул ее, четко пригладив на сгибах, и положил ровно между основанием пустой десертной вазочки и краем тарелки под ней. Он сделал знак официантке и пристально проследил за тем, как она несла ему коньяк, отметив про себя, что она страдает варикозным расширением вен и низкой активностью щитовидной железы. Его сердце сжалось от сочувствия к несчастной женщине. Мистер Джеффрис подождал, пока официантка уберет со стола, и только после этого поднес бокал к губам. Он и так был в превосходном настроении, а от коньяка его ощущение полной удовлетворенности жизнью выросло еще больше. Он был настолько доволен, что даже загрустил, что надо уезжать. Мистер Джеффрис снова пронаблюдал за официанткой, которая прошла на кухню. Женщина средних лет с толстыми икрами и легкой сутулостью. Без сомнения, ее жизнь тяжела, и он ей сочувствовал. Он продолжал сидеть, внимательно прислушиваясь к звукам пианино, доносящимся из бара за соседней дверью, отделенного от гостиничного ресторана стенкой из разноцветного стекла.

Человек, играющий на инструменте, был одет в белый смокинг, подобранный в тон пианино. Ноты достигали слуха мистера Джеффриса в искаженном виде. Если бы он сидел ближе и слушал внимательней, игнорируя все эти разговоры вокруг, то смог бы разобрать мелодию, расслабляющие звуки первоклассного джаза. Он отщипнул кусочек мяты и изумился, насколько всеобъемлющее наслаждение доставляют такие простые мелочи. Обстановка была превосходной, еда — восхитительной. Французская кухня во всем своем великолепии. Пожилая пара прошла мимо стеклянной стенки — хорошо одетые люди с хорошими манерами. Они скрылись за огромным кактусом, и теперь их фигуры превратились в силуэты, купающиеся в мягком голубом свете. Пианист улыбнулся. Видимо, он получал удовольствие от своей работы. Мистер Джеффрис поддался было соблазну заказать вторую рюмку коньяка, но передумал. Он не хотел, чтобы его мыслительный процесс затуманился.

В связи с полученными недавно инструкциями его сфера деятельности оказалась гораздо шире, чем функции простого доктора, поэтому оставаться с ясной головой было жизненно необходимо. На карту поставлены социальное обеспечение населения и стабильность государства — ни больше, ни меньше. И роль Джонатана Джеффриса в этих вопросах была, откровенно говоря, существенна, хотя сам он никогда бы так не сказал и даже не подумал. Он был скромным человеком. Но, как первоклассный профессионал с обширными познаниями в экономике и в медицине, он рассматривал проблемы здоровья нации в полной их совокупности, в отличие от рядовых медиков. Избавленный от ежедневной рутины, он был способен воспринимать гораздо более широкий спектр необходимой информации. Работа мистера Джеффриса заключалась в контроле над распределением средств — внимательно рассматривая каждый фактор, он помогал направлять финансовые потоки в те места, где в них острее всего нуждались. Заботы о больнице — отдельном микрокосме целой нации — легли на его плечи. Самый профессиональный элемент больницы, доктора и консультанты, относились к нему лояльно, поскольку понимали, что он здесь не для того, чтобы урезать финансирование. Низшие уровни персонала, медсестры и санитары, были настроены более скептически. Такое недоверие с их стороны мистер Джеффрис объяснял недостатком образования. Все-таки специалисты сделаны из лучшего теста и способны контролировать свои эмоции, они понимают логическую аргументацию. А рабочая сила пока что не обладает развитым интеллектом, думает недолго и подвержена переменам настроения. Он решил одержать победу над персоналом, воздействуя на него чистым обаянием своей скромности и хороших манер. И ему это вполне удалось — вскоре люди стали относиться к нему мягче. Это трудная работа, но кому-то нужно ее делать. Он усмехнулся этой шаблонной фразе.

Когда официантка появилась снова, мистер Джеффрис сделал знак, чтобы она принесла счет. Она приблизилась, и он снова сосредоточил внимание на бедной женщине. Лицо ее было изможденным, покрытым сетью печальных морщин. Преждевременно слезящиеся глаза — скорее от усталости, чем от возраста. Он попытался представить себе ее жизнь и увидел только долгие рабочие часы, маленькую зарплату и отсутствие пристойного отпуска. Оптимизм юности, разрушенный усмешкой реальности. Да, мистер Джеффрис действительно жалел ее. Он знал, что ее зовут Сандра, так как со времени переезда в отель посещал этот ресторан достаточно регулярно. Конечно, он никогда не называл ее по имени — такая фамильярность могла быть истолкована превратно. Существуют деловые отношения, которые надо уважать. Он видел бизнесменов и туристов, которые обращались с ней грубо, и считал их поведение отвратительным. Мистер Джеффрис аккуратно положил кредитку на поднос и поставил размашистую подпись на счете. Поблагодарил за ужин, улыбнулся. Официантка улыбнулась в ответ и тоже поблагодарила его.

Мистер Джеффрис понимал все механическое однообразие труда официантки. Она прошла по ковру в туфлях, которые слегка шлепали ее по пяткам. Очевидно, она страдала от горячих приливов во время менопаузы. Без сомнения, ее дети отвернулись от нее, употребляют наркотики, но, несмотря на свою тяжелую жизнь, она все равно всегда улыбалась. Делала усилие, которого требовала ее работа. Он это ценил, ведь он и сам так делал, когда обслуживал больных и умирающих, — хилые тела, сломанные сердечной недостаточностью и бесчисленными формами рака. Официантка всегда была дружелюбна с ним. Однажды он случайно подслушал ее разговор с коллегой — она отзывалась о нем как о джентльмене. Мистер Джеффрис этим гордился. Он знал, что в нем нет той самоуверенности, которой страдают многие люди его поколения.

Времена изменились, и теперь нацию нужно было привести к согласию. Британия становилась более честным, бесклассовым обществом. Что ж, поговорка оправдывается — что посеешь, то и пожнешь. Мистер Джеффрис положил щедрые чаевые на стол и покинул ресторан, снова с улыбкой вспоминая об официантке. Ему хотелось бы хоть что-нибудь сделать, чтобы облегчить боль ее существования, но было ясно, что пока это исключено. Его власть реальна лишь в стенах больницы, и пока женщина там не работает, она находится за пределами его компетенции. Мистер Джеффрис остановился у дверей и снова посмотрел на пианиста. Заметив, что музыкант поймал его взгляд, он кивнул в ответ. Напоследок еще раз оценил легкую, изысканную атмосферу бара и абсолютную любовь к хорошей музыке, которая демонстрировалась клиентам.

Мистер Джеффрис прошел через стойку регистрации, улыбнулся девушке за столом, вышел наружу и направился прямо к стоянке такси. Ему понравилось, что таксист оказался пунктуален с точностью до минуты. Мистер Джеффрис остановился в одном из отелей, принадлежащих аэропорту, на близком расстоянии от городка, в котором он работал. Он любил этот ритм жизни в отеле. Постоянная перемена гостей и пустая тишина коридоров. Дорогие ковры под ногами. Качественные таблички, указывающие путь к его номеру. Его кровать всегда застелена, а комната убрана по ежедневному распорядку. Отапливаемый бассейн и первоклассный тренажерный зал. Обслуживание из ресторана с вызовом в комнату, когда бы он ни был голоден, — без разницы, который сейчас час, день или ночь. Мистер Джеффрис любил абсолютную функциональность этого места, безупречное поведение персонала. Если бы только больница смогла отвечать таким стандартам! Возможно, когда-нибудь сможет… Конечно, он мог бы каждый день ездить на работу из своей лондонской квартиры, но такое путешествие вогнало бы его в стресс и только подчеркнуло бы всю бессмысленность ничтожного существования этих окраин. Нет уж, он с радостью готов был платить за номер в отеле. Его профессия значила для него многое, она была сердцем его существования. Он был уверен в том, что следующие шесть месяцев проработает в этой больнице. А может быть, даже дольше. Мистер Джеффрис работал и в других местах, кроме больницы, и в каждом были свои собственные проблемы. Поэтому он привык жить в отелях, вполне довольствуясь анонимностью такого проживания.

Когда машина двинулась, он заметил, что у водителя были коротко остриженные волосы. Скинхед. Как человек впечатлительный, мистер Джеффрис испытывал натуральное отвращение к этим удушающим элементам, существующим внутри общества, но он желал дать каждому индивидууму шанс. С переднего сиденья доносился запах ментола. Из блока сигарет, без сомнения. Этот запах настолько отличается от запечатанных ментоловых пластинок в отеле! Играла кассета с раздражающим ритмом, звучал голос, говорящий на странном языке, которого он не понимал. Примитивный ритм, — он подумал о Вавилонской башне, сравнивая популярную музыку с технически усовершенствованной ее версией. Хотел бы он, чтобы этот водитель послушал великих европейских композиторов, которых обожал сам мистер Джеффрис. Когда машина остановилась на светофоре, он очень вежливо попросил скинхеда, чтобы тот сделал музыку потише, поскольку у него раскалывается голова. Мистер Джеффрис ожидал в ответ вспышку раздражения, однако водитель молча выключил свою какофонию. Доктор всего лишь хотел, чтобы убавили громкость, и тогда он смог бы сосредоточиться на своих мыслях. Невинная ложь о головной боли была просто вежливым средством достигнуть этой цели и избежать ненужного конфликта. Скинхеду пришлось отреагировать и выключить радио вообще. Мистер Джеффрис раздумывал, следует ли ему объясниться, но потом решил не уделять этому внимания. Не его вина, что такая музыка нервирует. Он клиент, а водитель должен обеспечить пристойное обслуживание.

Такси проехало через перекресток, затем по кругу и, наконец, влилось в поток автострады. Мистер Джеффрис любил эту часть дороги, хотя она была всего лишь расстоянием между двумя пунктами. Дома и фабрики справа и слева были покрыты тьмой, и он отмечал про себя безликие формы движущихся рядом машин, сидел, уставившись вперед, желая поскорей достичь финальной точки. Он думал о движении духа, проникновении интеллекта на высший уровень сознания. По крайней мере, для тех граждан, которые проживают свои жизни, творя добро. Он передернул плечами, представив, какой ужас ждет выбравших сторону зла. Пожалел их, несмотря на их преступления.

Темный промежуток дороги закончился, и скоро они въезжали на подъем. Огни города мигали справа. Они маскировали ужасающую монотонность жизни в этом месте. Бессмысленное насилие и истощающая душу наркотическая зависимость. Люди живут и умирают под этими искусственными звездами. Загнанные в эти улицы на всю жизнь. Не делая ничего. Двигаясь в никуда. Хотел бы он посоветовать скинхеду продолжать работать водителем! Далеко-далеко в глубинке. Мистер Джеффрис представил маленькие деревушки и зеленые поля, старинные деревенские пабы и матчи по крикету. В таком понимании это не земля людей — ни здесь, ни там. Это просто кратковременный приступ отчаяния — вот это что. Ничего, скоро пройдет. Он будет продолжать выполнять свой долг. Разбираться с болезнью и смертью, которые оставляют свои отпечатки на всех людях, вовлеченных в вечную битву Добра против Зла. В этом есть какая-то неотвратимость.

Они съехали с эстакады. Водитель притормозил перед очередным светофором. На другой стороне были дома, террасы выходили прямо к проезжей части. Слева громоздились высотки, под ними — череда магазинов. В этих магазинах продавались газеты и инструменты. За светофорами, рядом с железной дорогой, возвышалась фабрика — тупая кирпичная кладка, облупленные рамы оконных стекол. Мистер Джеффрис вздохнул. Над пабом развевался флаг Союза. С этого момента они будут ехать медленнее. Земной ландшафт… Бедным постройкам и пошлым магазинам явно недостает стиля. Болотистая заурядность. Он всегда знал о лохмотьях, в которые одеваются массы, об этих сгорбленных плечах и искромсанных легких пожилых людей. Агрессивность мужчин и женщин среднего возраста. Лишний вес и недоедание. Отсутствие дисциплины у молодых. Как ему жаль всех этих людей!

Цвет светофора сменился, движение возобновилось, и мистер Джеффрис заглянул в салон соседней машины, битком набитой тинейджерами. Мальчики и девочки тузили друг друга, имитируя драку, одна из девочек поднесла бутылку ко рту. Стекло бутылки было коричневым, а ее губы — ярко-красными в неоновом свете. Ничего, кроме отличного настроения. Мистер Джеффрис улыбнулся. Он и сам любил позабавиться, когда был молодым. Это часть взросления. Он помнил свою молодость, помнил, как, будучи еще ребенком, стремился помогать другим, хотя никогда не мечтал стать хирургом, как его отец. Но смерть всегда приводила его в ужас.

Цвет снова сменился, тинейджеры дали газу и улетели вперед. Запах жженой резины просочился в салон через кондиционер. Мистер Джеффрис посмотрел им вслед, надеясь, что ни одной живой души не оказалось у них на пути во время демонстрации этой бравады. Он понимал, что молодежь нуждается в развлечениях, но как медик четко представлял последствия такого поведения. Еще одна внутренняя проблема общества.

Люди всегда куда-то несутся, теряясь в суматохе. Не думают перед тем, как что-то сделать. Или сказать. Неспособны спокойно размышлять о жизни и ее глубочайшем значении. Молодежь — самые опасные преступники, не ведающие ни о своей собственной смерти, ни о смерти тех, кто вокруг них. Это и есть горькая правда жизни. Мозги людей затуманены, действия бессистемны. Только образование правильно распределяет энергию молодых и помогает создавать убедительные примеры для подражания. В свою очередь, это формирует цивилизацию. Без контроля сверху человеческие существа не лучше, чем приматы. Образование мистера Джеффриса было безупречно, он усердно трудился над уроками, подгонял себя и избегал соблазнов. Слишком много молодых людей выбрасывают на ветер хорошие возможности. Он жил в системе, при которой положение человека определяется его способностями, и достиг того, чего достиг, только благодаря абсолютной преданности своей работе и самопожертвованию. Тинейджеры скрылись за поворотом дороги. Он мысленно пожелал им всего хорошего.

Такси тоже двигалось, но в более спокойном темпе. Они проехали паб-стейкхауз. Однажды он здесь пообедал. Когда собирался переезжать. В подобных местах собираются семьи и отмечают дни рожденья и годовщины. Он вспомнил маленькие тарелки со стейком, жареными чипсами и горохом на гарнир. Все это, конечно, подается после коктейля из размороженных креветок. Соус приготовлен из майонеза и кетчупа, купленных в ближайшем супермаркете. На десерт — кусок яблочного пирога и сладкий крем. Еще люди собираются в таких стейкхаузах на поминки. Они попивают легкое пиво из стаканов и едят сэндвичи, сделанные из бесполезного белого хлеба. Маринованный лук. Корнишоны. Рулеты с колбасками. Булочки с сахарной пудрой. Маленькие кусочки чеддера на деревянных палочках — как раз после ананасов из жестяных банок. Все это представляет разительный контраст с той едой, которой он наслаждался сегодня: аспарагус, телятина, французское печенье, салат, спрыснутый девственно свежим оливковым маслом. Дорогой коньяк.

В который раз за сегодня мистер Джеффрис подумал об официантке, которая его обслуживала. Сандра. Ее семья будет поминать ее именно в таком месте. Плакальщикам придется наблюдать сквозь грязное стекло стакана за проезжающими мимо грузовиками вместо того, чтобы любоваться кактусами и картинами в рамах. Попсовая песня заменит утонченный джаз профессионального пианиста. Дешевая стереосистема вместо рояля. Скажут несколько слов, и на этом все. Промелькнуло очередное окно, он заметил в нем рождественскую мишуру. В середине лета, самое время. Печально… Но опять же, каждый может процветать, если захочет. Для этого требуется только решимость. Решимость — безусловная основа успеха. Основа всего того, чем ты хочешь стать. Есть всего лишь два полюса существования, на которые ориентируется человек. Один из них — фатализм, он предполагает неотвратимость смерти, слабость, апатию. Другой полюс — свободная воля, только она ведет к успеху. Мистер Джеффрис всегда боролся с понятием фатума. В результате он поверил, что даже в смерти можно влиять на будущее.

Спортивный центр впереди был тоже без заметных признаков стиля. Глыба из камня. Асфальт доминирует над городом. Полоски стекла восполняют пробелы. Нет красивой архитектуры, чтобы порадовать глаз. Внутри спортивного центра тренажерный зал набит людьми, которые посвятили свою жизнь насилию. Головорезы и громилы. Бассейн полон до краев. Мистер Джеффрис вспомнил свой последний поход в общественный бассейн, вспомнил, как все это время провел, пытаясь спастись от пацанов, которых называют ныряльщиками-бомбардировщиками. Ужасные маленькие мальчишки с бритыми головами и такой белой кожей, что она напоминает мрамор. Эти прыгуны-снайперы никогда не устают. Они баламутили воду и вывели его из себя до такой степени, что он почти лишился своего привычного самообладания. Сын водителя такси, должно быть, такой же бомбардировщик. Это несомненный факт. Каков папаша, таков и сын. Мистер Джеффрис привык к бассейнам в дорогих спортивных клубах. В отеле было все, что ему нужно. Тренажерный зал использовался редко, а бассейн зачастую был совсем пуст. Он мог заниматься спокойно — вокруг не было головорезов и пострелят, которые доставили бы ему неприятности.

Мистер Джеффрис страстно желал мира и спокойствия всему, что его окружало. Конечно, он вел другой образ жизни, понимал это и не хотел показаться самоуверенным снобом. Естественно, ныряльщики-бомбардировщики были всего лишь милыми проказниками, вполне невинными. Просто они плохо воспитаны. Некоторые люди самовыражаются физически, а у него это происходит на интеллектуальном уровне. Он вообразил головорезов и бомбардировщиков в качестве пациентов своей больницы, увидел этих мужчин и мальчишек под капельницами. Колонны бритых голов и бледные лица. Он представил биение детского сердца, скачущий уровень сахара в крови, нежный укол релаксанта дает больному покой, в котором он так нуждается. Настроение мистера Джеффриса улучшилось. Вот уже выздоровевшие мужчины и мальчишки воссоединяются со своими близкими. Женами и сестрами. Плачущими матерями. В честь их возвращения дома приготовят праздничный обед. Будут есть горох, и чипсы, и гамбургеры. Поливать все это кетчупом и коричневым соусом. Уксус будет впитываться в чипсы… Способность помочь каждому была самой прекрасной вещью в работе доктора. Он посвятил свою жизнь тому, чтобы у этих людей все было хорошо. Звучит как серьезное заявление, но оно от чистого сердца. Спасибо таким, как мистер Джеффрис! Именно благодаря им ныряльщики-бомбардировщики могут прыгать в бассейны бомбочками. А волны, которые они создают, — что ж, это наименьшее зло.

Зеленый свет озарил лобовое стекло, и они проехали еще одну каменную глыбу. Затем — вечно переполненный супермаркет, тележки на асфальте. В месте, где ничего никогда не происходит, супермаркет был центральным пунктом. Мистер Джеффрис увидел детей, которые ждали на одной стороне улицы, пока дорога освободится и можно будет перебежать на другую. Они дышат выхлопными газами. Свинец накапливается в мозгу — надежда на здоровое будущее мизерна… Стоп, это уже недостаток веры в себя. Доктор опустил голову и закрыл глаза.

Мистер Джеффрис представил, что он в отпуске. Как он сидит на берегу моря на Мальдивах. Он ходил рыбачить и возвращался домой вместе с обедом, а затем расслаблялся в джакузи с освежающим коктейлем в руке. Бродил бы по тропинкам, чувствуя, как солнце греет спину. Ночью наслаждался глубочайшим сном, а его комната была бы прохладной и удобной. В течение дня читал классическую литературу и болтал с каким-нибудь новым приятелем из числа гостей. Забыв о боли за человечество хотя бы на короткий отрезок времени, занимался любовью с красивой женщиной, попивал шампанское. В общем, подзарядил батарейки. Сбежав ненадолго от своей ответственности, он нашел бы удовольствие даже в обычной тишине.

Голос скинхеда прорезался через его идиллические видения. Они прибыли в больницу. Мистер Джеффрис дал щедрые чаевые, и это вызвало смущенную улыбку на лице водителя. Хорошие отношения восстановлены. Не нужно позволять негативным эмоциям гноить тебя изнутри. Непонимание существует только для того, чтобы его устранять, — это было одним из основных правил доктора.

Мистер Джеффрис прошел через первые стеклянные двери больницы и был внезапно поражен ужасным, невозможно сильным запахом старых книг. Справа находилось два книжных магазина. В первом продавались газеты, блокноты, конверты, газированная вода и не в меру засахаренные леденцы. Он был закрыт. Во втором стоял пустой прилавок и два ряда складных столиков. На них грудами лежали подержанные диски, видеокассеты и книги. Этот магазин был открыт, а распродажа предназначалась для того, чтобы собрать средства в пользу больницы. Поддавшись соблазну, доктор зашел внутрь. Легкая музыка, в основном кантри и вестерн, ирландские баллады и саунд-треки к фильмам плюс небольшое количество поп-исполнителей, чьих имен он не знал. Книги выглядели месивом из разваливающихся рассказов о войне и дешевых любовных романов. Он осмотрел кучку видеокассет. Загорелый качок стреляет из автомата прямо в него. Мистер Джеффрис был удивлен количеством выложенных на продажу товаров, но отнюдь не их качеством. Он улыбнулся волонтеру, который собирался закрывать на ночь магазин.

Из магазина доктор проследовал в главный зал регистратуры сквозь вторые стеклянные двери. Он сказал «Привет!» женщине, сидящей за столом, и слился с толпой последних посетителей этого дня, заметив худую девочку, сидящую на одной из лавок. Она спорила с пожилым мужчиной, который мог быть ей отцом. Выглядела она как зависимая от наркотиков. Естественно, доктор подумал не о моральном аспекте. Героиновая зависимость — это болезнь, и страдающие ей люди заслуживают сочувствия, а не порицания. Тем не менее, это заболевание является ярким примером личностной слабости, которая поражает определенную группу граждан, большинство из которых вынуждены выполнять тяжелую работу. Проходя мимо, он улыбнулся девочке, и она улыбнулась в ответ.

Кафетерий был закрыт. Здесь он часто сидел, наблюдая за людьми, которые пришли повидать родственников и друзей. Это было важной составляющей его работы — знать ритм повседневной жизни. Больные значили для мистера Джеффриса гораздо больше, чем обслуживающий персонал. Здесь он видел своих пациентов в их наилучшей форме. В их славе. Кстати, в кафетерии превосходно обнажалось и поперечное сечение работников больницы.

Разные больницы — разные потребности. До своего сегодняшнего назначения он работал на южном берегу, больница обслуживала самую разную клиентуру. Местное население в основном составляли пожилые, и это отражало природу заболеваний, с которыми имели дело. В свою первую зиму на этой работе доктор Джеффрис был свидетелем эпидемии гриппа, прокатившейся по стране, — больше всего от нее пострадали старики. Величайшая растрата ресурсов и неотвратимый результат. Персонал находился под невыносимым давлением. В самые короткие сроки необходимо было наилучшим образом разобраться с ситуацией. Просчитать любые непредвиденные обстоятельства. Случались и вспышки других заболеваний, которыми страдают люди в пожилом возрасте. Он изучал их природу и результаты, его экспертиза была неоценимой. Средства были вовремя мобилизованы, деньги сэкономлены и разумно распределены.

По дороге в офис мистер Джеффрис почувствовал прилив гордости. Коридоры вокруг него скучны, лишены жизни, но в офисе он сделал все по-своему. Его кабинет выглядел настоящим прибежищем, тем местом, где он мог работать, зная, что его не побеспокоят. Интеллектуальный рай в материальном мире. Он отпер дверь и вошел внутрь. Маленькая, но удобная комната. Просители много чего могли сказать в адрес Министерства здравоохранения, но оно тем не менее работало. Против недовольных, конечно, это акт примирения, и пересматривать ситуацию уже поздно. Особенно после того, как государство справилось с проблемой.

Мистер Джеффрис включил лампу и на мгновение замер, чтобы полюбоваться видом Акрополя на своем календаре, он обожал этот вид. Затем он дотронулся руками до колонн на изображении. Представил ауру Афин и подумал о клятве Гиппократа. Вспомнил кондиционированную прохладу «Хилтона». Включил компьютер и уселся за работу.

Это был тяжелый день, и Руби выбилась из сил, когда добралась до дома. Прошлой ночью она спала всего несколько часов, и сегодня ей следовало бы оставаться дома с пультом в одной руке и кружкой с какао в другой, вместе с командой телеведущих патрулировать самые известные улицы Британии, следить за самой собой из прицельного окна вертолета, стрелять в паб в шоппинг-центре, выгонять криминальные элементы, но ее не волновали эти войны рейтингов, завтра у нее выходной, и теперь она пойдет развлекаться. Она приняла душ и вымыла голову, накрасила ногти на руках и на ногах, нарядилась перед зеркалом. Вне работы ее жизнь била ключом, она жила полной жизнью, усталость уходила прочь, сладкий мандраж приходит ровно в тот момент, когда она запрыгивает на заднее сиденье, усаживается рядом с Полой.

Машину вел Дез, его брат-близнец Дон сидел на пассажирском сиденье, и когда они сорвались с места, радио орало на полную громкость. Дон был наглым мальчишкой, всегда строил какие-то планы, мошенничал с картами, путал королей и королев, черви и бубны, готовился к новой жизни и карьере международного карточного шулера. Скоро он отправится в Монте-Карло, чтобы помочь этим денежным мешкам без подбородков избавиться от излишков своих миллионов, и пока что он еще не ошибался в своем шулерстве. На той неделе ни гроша, а завтра золотой алтын. У него всегда были мечты, он все время ждал каких-то приключений. А поскольку Дон всегда был наглым Перки, то Дез был умеренно-либеральным Пинки.[13]

Для Руби и Полы близнецы были просто парочкой отличных ребят, любителей повеселиться.

Руби не слышала слов Полы, потому что музыка была оглушительной, но они все же кивали друг другу и вертели головами, заранее точно зная, что подразумевалось в разговоре. Так оно и происходило, в пабе или клубе, они говорили часами, не слыша ни слова, вместо этого просто читали мысли друг друга. Пинки и Перки ничего не понимали в этих экстрасенсорных штуках, они просто были сделаны из другого теста, и даже если они выглядели одинаково, их невозможно было спутать. Нельзя отправиться куда-то погулять с Дезом, а под конец по ошибке оказаться с Доном. Не то чтобы Руби представляла кого-то из них в своих женихах, они были просто ее друзьями, но она знала, что так тоже иногда происходит, тогда, когда она еще училась в школе, и ее лучшая на тот момент подруга, Вив, встречалась три месяца с парнем, а потом узнала, что тот делил ее со своим братом-близнецом. Это было отвратительно, это было почти что изнасилованием, но Вив над ними сама потом зло подшутила, просто растоптала их, это выглядело как злая шутка над ними обоими, она рассмеялась в лицо своему бойфренду после того, как занималась сексом с его братом, и притворилась, что она все это знала с самого начала и предпочитала секс с его братом, а самое смешное было, что он начал ревновать и оскорблять ее, не смог перенести того, что дичь поменялась ролями с охотником, а потом она рассказала своему собственному брату о том, что случилось, добавила несколько лишних подробностей — что они оскорбляли ее и разболтали про это всем на свете.

Брат Вив, Бобби, был из того сорта психов, у которых много таких же знакомых-психов, так что она заранее имела некое представление о том, что последует за этим. Бобби разыскал близнецов и изрезал ножом от Стенли. Руби не видела, как это произошло, но она очень хорошо знала, что такое порезанное лицо, знала, какие ужасные вещи может сделать одно человеческое существо другому, не говоря уж о шоке, которым сопровождается такая травма. Она ненавидела насилие. Это было неправильно — то, что близнецы сделали с Вив, но нет никакого оправдания резать кого-то и калечить на всю жизнь.

Бобби был симпатичным парнем, она даже когда-то была в него влюблена, по крайней мере, до тех пор, пока он не покалечил близнецов. Она встретила одного из них на улице месяцем позже, и шрамы на его лице привели ее в ужас. Теперь она уже не думала, что это выглядело безобразным, но в пятнадцать лет у нее были совсем другие представления. Когда работаешь медсестрой, на многие вещи начинаешь смотреть по-другому. Теперь шрам для нее значил только след от процесса заживления раны, нечто магическое, почти волшебство. Дело в том, что Вив не переживала о том, что с ней случилось. Она представляла себе близнецов фактически одним человеком. Она этим даже гордилась. Но вся эта жестокость, ножи и стекла, это все-таки редкие случаи, если сравнивать с тем добром, которое продолжает твориться, с тем, как люди помогают друг другу и общаются друг с другом.

Насилие не было только физическим проявлением, это было еще и ментальным процессом, да, и ей нужно верить в мир и любовь, и это совсем не значит, что она тупица. Ты легко можешь понять, что палки и камни могут сломать тебе кости, но их можно срастить, а слова — они действительно ранят твою душу. Слова разрастаются у тебя в памяти как раковые клетки, глыбы протухших мыслей, которые просачиваются в твою кровь и разносятся по телу, разрушая все на своем пути. Насмешка от кого-то из знакомых, горькие и хлесткие до боли слова, но каким-то образом преподнесенные якобы с любовью, и когда ее мама заболела, у нее начались неожиданные и яростные приступы гнева. А есть еще просчитанная злоба, яд незнакомцев, снобы, которые смотрят на тебя с высоты своего носа. Те, облеченные властью. Некоторые люди используют кулаки, другие — язык. Она хотела бы знать, что сейчас с близнецами и что думают люди, глядя на их шрамы. По меньшей мере, ты можешь поработать над своими манерами, сделать себя лучше. Вот это она и пыталась сделать, старалась изо всех сил, чтобы никого не разлюбить, видеть во всех только хорошее и понимать причины человеческих поступков.

Дез и Дон совсем не были похожи на тех близнецов, теперь она даже не помнила их имен и считала, что хорошо разбирается в людях. По крайней мере, в большинстве случаев. Дезмонд и Дональд — это старомодные имена, может быть, так в их семье называли много поколений мальчиков, и она представляла, как она назовет своих детей, если, конечно, они когда-либо у нее будут, если она встретит любовь своей жизни, и Пола наклонилась и спросила, права ли она, Руби кивнула, она чувствовала себя превосходно, прекрасно, искренне, и они широко улыбнулись друг другу, ей так стыдно, что она не принесла с собой диск, ей не нравилась вся эта чушь, которую крутят по радио, это более тяжелая музыка, чем та, которую она обычно слушает, но она не ныла, вовсе нет, она была из тех женщин, которые легки и обходительны, ей казалось, что она ставит мальчишек в затруднительное положение, когда просит подбросить ее до дома. Она верила в равные возможности, свет вокруг глаз Полы дрожал, как мыльный пузырь, который ты, взболтав жидкость в чудесной бутылочке, надуваешь сквозь соломинку, кружки света выходили из ее глаз и наполняли атмосферу, выпадали из окна, и сама Пола была солью земли, для нее было пыткой бороться за себя в этой жизни, но она никогда не жаловалась, она старалась, старалась.

Дез кивал в такт музыке, с наглой, как никогда, миной, и Руби догадалась, что это он просто пытается скрыть застенчивость перед Полой. В машине стоял запах вишневого освежителя воздуха, и она знала, что Дез специально купил его сегодня, для этого вечера, для Полы.

Для начала они поехали выпить в паб на часок, а потом в «Детройт». Она не была там уже несколько месяцев и очень скучала по этому месту.

— Ебаный свет, — сказал Дон, когда Дез затормозил перед образовавшейся впереди пробкой. — Вы посмотрите на это.

На другой стороне центральной резервации был королевский «Теско», а на парковке машин что-то горело, большие хлопья дыма улетали в небо, запах пепла и бензина висели в воздухе, звуки мотора… Дез припарковался на автобусной остановке, и они вышли наружу, полиция перекрыла дорогу на круговом перекрестке. Пламя разгоралось, дым уходил все выше в небо, огонь выбрал правильное направление, взорвался бак с топливом, раздался громкий хлопок.

Руби видела, что это была машина, и понимала, что ей надо выйти и посмотреть, нет ли там раненых. Скорая еще не приехала, и она не стала терять времени, снова превратилась в медсестру и побежала, срезая путь через кустарник, к сервисному центру, переживая, с волнением и страхом представляя, что она может там увидеть. Огонь горел недалеко от бензиновых насосов. Она надеялась, что никто не сгорел, эти ужасные раны, которые так трудно лечить, и рядом стояла еще одна машина, рядом с той, которая горела, и она тоже начинала дымиться в тех местах, где огонь успел лизнуть ее и прососаться в обивку. Руби подбежала к одному из полицейских, но тот был занят, он говорил в свою рацию об угоне машины и о поджоге, так что она стала действовать по своему усмотрению, но никого из пострадавших не обнаружила, машина была пуста, и она пошла к выходу из супермаркета посмотреть, может, кто-то дополз туда, но пострадавших там тоже не было, и она не чувствовала своего веса, она просто летела.

Еще она чувствовала тепло от огня, чувствовала всем телом, и дым бил в ноздри, и она была так рада, что никто не кричит и не зовет на помощь своих мам, огонь был прекрасен, но глупо выбирать это место, чтобы поджигать машину, люди приходят сюда за покупками, а рядом насосы с бензином, и она не могла удержаться — посмотрела на ярко освещенную обочину, огонь не причинял реального вреда, огонь уходил в никуда, просто в небо, и запах был фантастическим, а цвета нереальными, как будто на шабаше костры разожгли, Гай Фокс[14] веселится, грузит награбленный черный порох, украденный у «B&Q»,[15] показывая свое шоу, празднуя жизнь, прямо перед ней длинные языки оранжевого, не хватает только фейерверков и фургона с хот-догами.

Толпа быстро сгущалась, люди выходили из паба с другой стороны дороги и подходили посмотреть, работники почтового отделения, из отдела сортировки, покупатели с сумками и тележками, прохожие, толпы детишек, катающихся на велосипедах вокруг парковки, и все это превращалось в спектакль, Руби чувствовала такой же восторг, как и в детстве, на пятое ноября, только не хватает холодного воздуха, изморози и влажности темной ночи, она завернута в пальто и обмотана шарфом, держится за мамину руку, ноги замерзли, в руке бенгальский огонь, шипение белых искр, как будто прямо сейчас она смотрела на кончик бенгальского огня, в машине что-то несколько секунд прошипело белым, падающие звезды и блистательные мечты, и она была такой счастливой, ей почти что захотелось плакать, и после этого все эти годы она была спокойна, а небо не становилось снова черным, смоляным, приехала еще одна пожарная машина, а из первой достали шланг и стали лить в огонь воду, в тот же момент дымящаяся машина взорвалась огнем, полиция скомандовала всем отодвинуться назад на случай, если произойдет еще один такой же взрыв, и все просто смотрели на огонь, действительно получали удовольствие от этого зрелища, и она могла поспорить, что они думали о том же, о чем и она, Гай Фокс со своим соломенным сердцем внутри булочного тела, накрепко связанный доктором Франкенштейном, улыбающееся лицо, старомодная шляпа, счастливый дурак рад, что его сожгут, люди будут этому радоваться, она слышала, как кто-то прокричал — ДАЙТЕ ПАРНЮ ПЕННИ! — и все засмеялись, она была права, они все думали то же самое, у них одинаковые воспоминания, Руби почти что была уверена, что кто-то сейчас выйдет из супермаркета с тележкой, полной картошки, завернет картофелины в фольгу и начнет их жарить на огне, но напор воды из шлангов сильный, и она снова, увы, разочарована, потому что первый язык огня погас, она стояла рядом с тремя ребятами, и в момент, когда все отвлеклись, они стащили пиво из магазина, успели подсуетиться, вспенивали его и поливали друг друга пеной, и когда взорвалась вторая машина и все, охая и ахая, отодвинулись назад, они чокнулись, но потом пришел полицейский и ударил своей дубинкой одного из этих ребят, так что Руби расценила это как знак и отошла, приехал фургон с еще одной командой полицейских, те присоединилась к коллегам, которые уже находились там, первая машина вымокла так скоро, от нее остался только каркас, груда костей, от черной рамы шел пар, вторую машину быстро потушили, и теперь все наблюдали не за пожаром, а за полицией и ребятами, толпа, которая собралась из ничего, все больше молодежи и мужчин из соседнего паба подтягивается к этому месту, в этом нет необходимости, она надеялась, что ничего плохого не произойдет, все всегда идет своим чередом, и как только огонь погас, люди стали расходиться, а полиция, казалось, тоже потеряла интерес к происходящему, вторую машину потушили, и восторг от этого зрелища прошел.

Руби подождала еще пять минут, наблюдала за тем, как полицейские и пожарные продолжают наводить порядок, вот и скорая, приезда скорой она даже не заметила, некоторые задержались, стояли по двое, по трое. Внезапно она почувствовала приступ тоски, направилась обратно к машине, пробка рассосалась, можно было ехать дальше.

— А ты задержалась, — сказал Дон. — Для чего ты туда побежала?

— Я думала, что там есть пострадавшие. Я не могла стоять здесь и смотреть.

Он кивнул.

— Где Пола? — спросила она.

— Она пошла искать тебя. Ты ее видела?

— Нет.

— Может, мне стоит пойти ее поискать, — сказал Дез.

— Она вернется через минуту. Давай лучше здесь подождем. А потом поедем.

Дез уселся на капот, а Дон играл со своей карточной колодой. Руби посмотрела на него, пришлось признать, что он совсем неплох. Прошло десять минут, а затем появилась Пола, она тащила пластиковую сумку, наполненную банками со спагетти.

— У них специальное предложение. Дети это любят. Одна из девчонок-кассирш пошла посмотреть на пожар, так что я задержалась дольше, чем думала. Извините.

Им больше не хотелось в паб, они поехали сразу в «Детройт». Дез припарковался, и они вышли из машины пройтись, Руби подбежала к одному из вышибал и устроила перекличку, и это произвело на близнецов впечатление, люди, стоящие в длинной очереди, смотрели на них, оставались спокойными. У двери стояло четыре человека, и вышибале было около сорока, парень с золотым кольцом из монетки на среднем пальце и волосами до плеч, высокий воротник и крестик в левом ухе, выражение лица человека, который испробовал в этой жизни все, трудные времена, старая школа для настоящих мужчин, которые ни от кого не потерпят дерзостей, но когда он увидел, что Руби идет к нему, то растаял, Руби работала в его палате, когда-то доктора положили его на пару дней в больницу, привезли однажды утром, и она ухаживала за ним, когда он лежал в больнице, в этом замкнутом пространстве, и она наблюдала за ним, какой он на самом деле, вне работы, кусок стекла прошел рядом с глазным яблоком, к счастью, ничего не задел, его вытащили.

Руби провела пальцем по всей длине его шрама, очень медленно, и он смутился, и покрылся румянцем, и отвернулся от своих напарников, которые привстали на пятках, того же возраста, но другие, бритые головы и «Стоун Айленд»,[16] руки сцеплены на груди, когда он лежал в больнице, он рассказывал о них Руби, пили вместе, и тренировались вместе, и работали вместе, отличная команда, сколоченная на долгие годы, в состоянии зарабатывать хорошие деньги. Она попыталась вспомнить их имена, но помнила только Терри. Он говорил ей, что собирается сделать с тем человеком, который ранил его стеклом, хороший враг — мертвый враг, и она изо всех сил старалась его успокоить, какой смысл калечить людей вот так, она была тем человеком, который может исправить, и он согласился, но она все равно знала, что он сделает, как и задумал, понимала, что это вопрос его самоуважения — месть, а потом убедила себя, что все-таки он прислушался к ее словам.

Ты видишь кого-то на больничной кровати, мучительно раздумывающего, что с ним будет дальше, будет ли он калекой или умрет, и этот человек снова начинает вести себя как ребенок. Самый мужественный из них повергнут, если ты вытаскиваешь из-под него утку. Они полагаются на тебя так же, как когда-то полагались на своих мам, и с этого момента вас связывают особые узы. В детстве мамы подтирали им задницы, они уже не удивятся их капризам. Вот так это было с Терри. У нее был его телефон, ей нравилась его цепь и волосы, крашенные в желтый цвет, лицо семидесятых, рок, громкие звуки Mad и Hot Chocolate.[17]

— Она с тобой? — спросил он, глядя на Полу, которая стояла позади, остальные же вышибалы, облизывая губы, уставились на ее задницу.

— И эти двое тоже. Мы все вместе.

На мальчишек он посмотрел совсем другим взглядом:

— Проходите.

— А как же мы? — не удержался кто-то из передних, стоящих в очереди.

— Отъебись, не пори чушь, — наклонившись, сказал он.

Руби видела, что Терри поражен, его сердце разбито и истекает кровью, но после Бобби с близнецами было покончено, она надеялась, что с Пинки и Перки никогда ничего подобного не произойдет, улыбалась их кличкам, но она никогда не называла их так среди незнакомых людей. Они впрыснули Терри инъекцию и причинили ему боль, а тогда он был почти без сознания, не мог встать с постели и не понимал, где находится, все рассказывал, как работал машинистом, когда вырос, как Кейси Джонс,[18] и она знала о его пристрастии к бутылке, но пыталась открыть для него другой мир. Она теперь улыбалась, заглядывая в его глаза, и он как будто понимал ее мысли и снова краснел, взрослый мужчина, но такой же как Боксер, за исключением того, что у Боксера не было подобной напряженной жизни и он не мог жить по-другому. Ей было жалко их всех, каждого в этом мире, она не обвиняла никого и ни в чем, она всегда знала, что жизнь прекрасна, но в то же время помнила, что на свете есть и сума и тюрьма, все они просто делали этот мир лучше, добавили вкуса к этой жизни, делали так, чтобы все хорошее было выдающимся.

Она не могла остановиться, подтягивалась на цыпочках и целовала его лицо в знак благодарности, как раз в то место, где был шрам, пахнущий лосьоном после бритья, она хотела провести языком по всей коже и все залечить, всем людям со шрамами на лицах и в душах, но не сделала этого, прошла за всеми, заплатила деньги и попала внутрь.

Она стояла вместе с Полой, а Пинки и Перки отправились к бару, они ощущали пульсацию музыки и слушали, как шипит дым, теплый воздух пенился у нее в ушах, и когда она выбиралась с друзьями развлечься, она была так счастлива, никаких забот о мире, как будто бы она зарабатывала только затем, чтобы веселиться, делать, что хочется, она что-то уже вложила в этот мир, все эти часы нежности-любви-заботы, она убеждала людей, что им необходимо выздоравливать, дарила им радость и вела за собой, подставляла плечо, на которое можно опереться в трудный момент, а теперь все это возвращается, если кто-то заслуживает веселья, так это она, и Доун, и Салли, и Давинда, и Боксер, и Маурин, и все остальные, и она смеялась, вспоминая об их совместной рождественской вечеринке, тогда как раз Боксер напился, а Доун этим воспользовалась, она жить не могла без секса, а Боксер не привык выпивать, выдул пару банок, и Доун утащила его в женский туалет, и там они занимались любовью в одной из кабинок, Руби об этом не знала, пока Доун не рассказала ей все на следующий день, и Доун, возможно, даже было немного стыдно за это, но все равно приняла это, сказала, что ни с кем ей не было так хорошо, только с этим дурачком, не самая веселая тема для разговора, но когда ты имеешь дело с ампутациями, или раком толстой кишки, или опухолями мозга, или сердечными заболеваниями, способ укрыться от этого — только создать настроение, и все становится веселым, как будто в мире не осталось больше ничего святого, так это понимала Доун, пьяная, как и Боксер, она любила его так же, как и все медсестры, и Доун звала его дурачком из-за одного идиота, который у них как-то раз был, стонал и жаловался: ему не нравилась еда, не нравились ирландцы и не нравились пакистанцы, не нравились пидоры, которые о нем заботятся, — никто и ничего ему не нравилось, и Руби так старалась ему угодить, а потом все-таки поняла, что ему просто-напросто не нравилось жить, она всегда очень по-доброму с ним говорила, но когда он назвал Боксера дурачком, было обидно, потому что Маурин, и Давинда, и Клайв не могли с этим ничего сделать, но — только не Боксер, и однажды, когда Боксер ушел, она пошла и дала изо всех сил пациенту пощечину и сказала ему все, что о нем думает, прямо перед всеми.

Он настучал на нее. Это грозило неприятностями, но белая ложь Маурин спасла ее от увольнения, она сказала, что тот первый начал приставать, а Доун закатила ему такую клизму со слабительным, что он неделю не вылезал из туалета. Хотела бы она, чтобы Доун сейчас была с ними, они могли бы сейчас быть все вместе, а самое смешное, что Боксер очень волновался, не задел ли он чувств Доун после вечеринки, сказав, что он предпочитает, чтобы она учила его читать и писать, а не спать с ним.

— Поберегитесь! — сказал Дон, соскальзывая на пол, почти что падая.

Руби смотрела на людей вокруг, подтянутых и здоровых, не понимающих, как сильно им повезло, мандраж перетекает из одного зала в другой.

— Я умру, пока дождусь, чтоб меня обслужили, — сказал Дез, протягивая ей бутылку.

Мужчина, одетый от «Бена Шермана»,[19] забрался на стол и начал танцевать стриптиз, расстегивал пуговицу за пуговицей и делал при этом характерные движения, похлопывая запястьями по ляжкам, соблазняя дам, а его спутники скандировали — КТО СЪЕЛ ВСЕ ПИРОГИ?! — он вытянул руки вверх и сорвал с себя майку, стал обольстительнейше размахивать ей вокруг себя, а потом швырнул ее в толпу, кому-то из своих друзей, они хором кричали — ТЫ ЖИРНЫЙ УБЛЮДОК, ТЫ ЖИРНЫЙ УБЛЮДОК! — это было адресовано его мерцающему животику, жирок светился голубым, и он был счастлив этому расколбасу, он говорил: «Смотрите, девочки и мальчики, я большой жирный пузырь, мне нужно избавиться от шести камней, иначе в один прекрасный день мое сердце лопнет, и я курю очень много сигарет и выпиваю в день столько, сколько не должен пить в неделю, каждое утро своей жизни я ем свой жирный завтрак, и ем чипсы с маслом на ночь, и мое лицо в масле, и лоснится, и помятое, и я никогда-никогда не пойду по подиуму, никогда не буду страдать анорексией, но дело в том, что меня, черт побери, это не волнует, меня ничего не волнует, я слишком занят тем, что трачу время на переживания и ожидания чудесной таблетки, которая сможет сделать так, чтобы я протянул до ста, зачем выбрасывать лучшие годы и планировать жизнь вперед?» — и Руби видела, что двое вышибал уже направлялись туда, пузатый танцор сбивает столик, на котором наставлены стаканы, и расстегивает пуговицы, приспускает джинсы на дюйм вниз — и вверх, на два дюйма вниз — и вверх, на три дюйма вниз, в конце концов джинсы повисают вокруг лодыжек, и он показывает шортики «Юнион Джек»,[20] он еще не закончил, хочет довести шоу до конца, не разочаровывать девчонок, но у него проблема с тем, чтобы стянуть джинсы через ботинки, он подпрыгивает на носке одной ноги и секунду покачивается, стол наклоняется, и он падает вперед, а его спутники не дают ему упасть, и он заканчивает шоу уже на полу, забирается на другой стол, и тут подходят вышибалы, Терри первым, на сцену, где ему и следует быть, это просто его работа, нет нужды паниковать, они просто веселятся, и вышибалы перемолвились словечком и пожали друг другу руки, все здесь друг друга знают, и все спокойно, и прекрасно, и чудесно, и она смотрит на этого парня, который двигается так легко, вы никогда не подумаете, что он носит в себе все эти кости, а еще тысячи миль нервных клеток, соединяющихся через галлоны воды, тебе нужно продолжать выпивать, ты же не хочешь обезвоживания, и она смотрит на бурлящую лаву в кружке Перки, подходят люди и говорят: «Привет», некоторых она знает, некоторых нет, их губы движутся беззвучно, и она танцует так, как она всегда танцует, чувствует себя такой счастливой, какой она всегда себя чувствует, прекрасная и мягкая музыка, без сюрпризов, ей просто нравится танцевать, не хочется думать, реальность ли то, что она видит, и чувствует, и слышит, ей нравилось это место, потому что здесь под музыку показывали картинки, кто-то через видеомагнитофон подключил канал с мультфильмами, поэтому она может танцевать вместе с Микки-Маусом[21] и Дональдом Даком, аплодировать, когда главный Кот увертывается от Офицера Кола, с Папаем на двери, который растягивает мышцы, а самое прекрасное, что она может обнять Пинки и Перки и радоваться, что они в другой команде и не были пойманы большим страшным волком, который пыхтит, и кряхтит, и сдувает их домик, и огни прыгают, придавая повседневным вещам необычный вид, когда ты работаешь с телами, есть два выхода, она видела, как некоторые из медсестер-студенток не могли этого вынести и бросали учебу, но она пошла дальше, для нее было самым большим чудом — прийти и смотреть, как работает тело, какое оно сложное, от мозга и сердца до ногтя на пальце, который, если его состричь, отрастает заново, и кровь течет и качается тем самым мускулом, который общепринято называть символом души, она любила это все, циники скажут, что это просто орган, часть механизма, который отработает свое и сломается, но для нее это было магией, частью которой являешься ты, твои чувства выражаются в том, как ты выглядишь и движешься, и она делала свою работу и шла домой, пила свой чай и снова выходила, может, она была эгоисткой, что так хорошо о себе думала, думала, что она изменяет мир к лучшему, но она действительно в это верила, не в том смысле, что она являлась важной особой, она ей не была, она была одним из этих маленьких людей, но это же хорошо — быть обычной, она не хотела быть знаменитой, это совсем другой мир, а она имела дело с тем, что было прямо под рукой, прямо сейчас и здесь, вот такой она была, частью своего генетического вида, смеха, отпечатков пальцев, Фреда Флинстоуна и Барни Раббла, усмехающихся, рука того человека, который ставил пластинки, поднялась, и клюв доисторической птицы лег на синюю кассету, Фред и Барни веселятся так же, как Пинки и Перки и Скуби Ду, она любила Флинстоунов, хотела бы жить в Бедроке, иметь детей, таких, как Бам и Голыш, говорить с Уилмой и Бетти и поднимать скалы с помощью динозавров, а не подъемными кранами, это был всего лишь город фантазий, Бедрок был там, где мужчины были мужественными, а женщины очаровательными, Фред и Барни спорили на экране так, как они всегда это делали, ты споришь только с теми, кого ты любишь, а потом этот спор прекращался, они мирились, они выходили на улицу, вечером, чтобы съесть гамбургер, не вылезая из авто, ночь проходит секундными вспышками, мультяшное время, и Руби не может поверить, она была в мультике и говорила до свидания персоналу клуба — вышибалам у двери — нежность, вбитая в твердую скалу, это будет длиться вечно — ветерок и громкоговорители — залезть в машину Фреда — в машину Деза — его рысаки никогда не устают — Дез умирал от голода — и теперь они все вместе, четверо — Фред, Барни, Уилма, Бетти — Дез, Дон, Руби, Пола — мультик прекращается, они едут по английским улицам, в конце концов паркуются и идут в забегаловку на круговом перекрестке, надо съесть что-нибудь, быстро покупают еду и возвращаются в машину, все голодные, умирают с голоду так же, как и Дез.

Руби и Пола ставят пластиковые тарелки на колени, рассыпают рис и фасоль, теперь ветерок успокаивает ее, близнецы на переднем сиденье вгрызаются в кебабы, Руби считает свои фасолины, красные и зеленые малышки, смятые в желе, когда она досчитывает до двадцати трех, она теряет след и начинает счет снова. Она вилкой разгребает рис по краям тарелки, вспоминая, как ее мама, миллион лет назад, сидела за столом и показывала ей, как надо правильно пользоваться ножом и вилкой, так, как подобает большой девочке, и когда ты был маленьким, ты скорее хотел вырасти, стать большим и взрослым, а потом, когда ты вырос и стал взрослым, ты снова хочешь стать маленьким.

Радио тихо ворковало, и Дон включил его громче, как раз передавали криминальные новости, возбужденный мужской голос сказал, что рейд был успешным. Трое находятся под стражей. Сотни таблеток конфискованы. Также был обнаружен крэк-кокаин. Как раз то время суток, когда пора ставить чайник и доставать печенье. Скоро они вернутся на станцию. Также лучше позвонить в скорую. Один из заключенных ранен в голову. Еще один голос вклинился и спросил, нужно ли ему лечь в госпиталь? Первый голос сказал — нет. Потрескивание в конце сообщения.

Дон снова стал щелкать, ища станцию, голос, говорящий на немецком, затем французский, под аккордеон, затем под ситар, рагга, гараж, звучащая как молитва арабская песня, в конце концов звук хора обрывается, а проповедник энергично читает свою проповедь о грехе, и возмездии, и о власти Господа, устрашающей, если ее узреть.

Он скоро прогневается на мир, и такой же урок, как в Содоме и Гоморре, будет преподан вновь, но гораздо в больших масштабах, лед растает и потом пожрет несчастных человечков, все четверо перестали слушать, потому что капли дождя застучали по крыше, они закрыли окна, и Руби представила этого маленького толстого мужичка в пропотевшем костюме, танцующего на приделе храма, на пике божественного откровения, ноги быстро движутся, а туловище остается на месте, прямо как более благочестивый Барни Раббл, вода стекает с его черепа, и он говорит об огне, и сере, и вечном проклятии, только повернувшись спиной к грехам своей плоти — только тогда можно наслаждаться Его наградой вечной жизни, потому что земля — это поле боя Добра и Зла, и демоны в темноте сидят и усмехаются, отдыхая в паузах между атаками на человечество, Бог сотворил Человека по своему образу и подобию и ждет, что тот выполнит его работу, и Руби отключается от этого и думает о Терри, охраняющем Жемчужные Врата, Святой Петр у бара продает таблетки, колеса, экстази, и она понимает, что такая проповедь может быть совсем другой, действительно порочной и темной, такое можно предположить, Дон читает ее мысли и переключает станцию, теперь из приемника раздается кантри и вестерн.

— Спасибо, — говорит она, и Дон точно знает, что она имеет в виду.

Когда они закончили с едой, Дез повез домой Полу, и Руби поехала к ней. Было три часа ночи, и Пола пошла посмотреть, как там дети, ее мама сидела с ее детьми, спала на кровати Полы. Она пришла вниз с одеялом и прошла на кухню взять банку колы, в полном молчании поделилась ей с Руби, затем пошла обратно. Руби выключила свет и прикрылась одеялом, лежала, а перед ней проносились и разворачивались мириады образов, мультики вертелись в голове, в конце концов она заснула.

Мистер Джеффрис был романтиком, но тем не менее достаточно здравомыслящим человеком, способным проникнуть в суть страданий. Конечно, не посредством личного опыта, а через глубокие духовные переживания. Он чувствовал, что его знание о страданиях было более чем истинным. Человек с достатком не будет бороться за пособие для менее успешных людишек, но он сам выбрал для себя этот путь. Служение обществу для него было важнее стремления к богатству.

Рабочий с фабрики или клерк вступает в профсоюз и борется за более высокую зарплату и сокращение часов работы, а работающие на себя убегают от налогов и обманывают систему. Не волнуясь о последствиях для общества. У профсоюзов привкус зависти. Политика зависти преследует курс национальных интересов. Он знал, что для большинства людей жизнь — это битва, но должны же быть и пожертвования. Это нормально для каждого человека — стараться улучшить свою жизнь. Он вполне понимал это, но победы этих людей незначительны, если сравнивать их с победами настоящих героев. Он желал, чтобы человечество перестало страдать, но оставался реалистом. Битва — это путь мира. Национальный отбор — базовый закон. Это избито, но, правда, жизнь несправедлива. Никакое количество революций не изменят этого факта. В мире всегда будут лидеры и всегда — благодарные ведомые. Без образованных людей, готовых к самопожертвованию, цивилизация рухнет.

Та же самая безнадежность и в самой жизни. Которая без исключений заканчивается смертью. Теперь он понимал, что именно смерть обусловила жизнь. Что было труднее принять, так это то, что человечество атаковали болезни. Конечно, не он один придерживался такого мнения, но чувствовал это более остро, чем большинство. Гниение тела и духа приводило его в депрессию. То, как люди тратят свою жизнь, слепо стремясь к Богу в рай, было постыдным. Лишь немногие задумываются о том, куда идут они и куда идут их спутники. Расходуют энергию на тривиальные вещи, а сама картина мира остается незамеченной.

Несмотря на то, что он рос и воспитывался христианином, и изучал Библию, и посещал в юности церковь, у него все равно оставались претензии к Богу, который позволил существовать таким болезням, как рак, позволил убивать маленьких детей. Создатель, который смотрит, как мужчины и женщины, которые вкалывают всю свою жизнь, гибнут от старческого слабоумия в свои преклонные годы. Никакого благоразумия и дальновидности. Их потомки поднимают мятежи. Пьют и принимают наркотики. Смеются, когда нет причин для веселья. Где здесь справедливость, если самоотверженный человек заканчивает свои дни на небесах вместе с эгоистичным животным, и оба они наслаждаются вечным благословением? Несправедливость — это самое горькое.

Он кликнул мышкой и просмотрел список несчастных случаев по скорой помощи в прошлом году. Кому-то требуется пристальное внимание, остальные могут подождать. Он вообразил приемную. Грубая комната с детским манежем и всевозможными старыми игрушками. Шипящий телевизор, выплевывающий в пустоту мыльные оперы. Красные пластиковые кресла и грязь, как на железнодорожной станции. Люди кидают сладкие обертки и окурки прямо на пол, слишком тупые, чтобы понять, что куча мусора не улучшит состояния ни больных, ни докторов. Что после этого нужно нанять кого-то, кто будет убирать этот беспорядок. Маленький пунктик. Может, он был педантом, но чувствовал, что все это показывает, насколько большинству людей недостает уважения. Он испытывал сильное разочарование, потому что в основе всего была нехватка людей, готовых к помощи и сотрудничеству. Его планы срывались только потому, что никто не хотел помогать.

Но ничего страшного. Он стал работать над списком. Пожилая женщина с проблемами дыхательных путей. Растяжение ноги. Автомобильная авария. Маленький мальчик, проглотивший отбеливатель. Пневмония. Сильная головная боль. Драка в пабе. Ожоги от вылитой на себя кастрюли с кипятком. Сердечный приступ. Все это мистер Джеффрис пометил перекрестными ссылками, указав время и причину поступления, создавая таким образом некий шаблон. Чтобы понять, чего можно избежать, а чего нельзя. На весь следующий час работы он полностью погрузился в это. Потом сохранил документ и откинулся назад в своем кресле, дав глазам отдохнуть от экрана. У него было хорошее настроение.

Мистер Джеффрис предпочитал работать по ночам, когда больница отдыхала, коридоры ее были пусты. Его офис располагался в центре, тем не менее в тихом месте. Был отдален от главных артерий. Вне офиса происходят совсем другие вещи. Трудно свободно передвигаться. Персонал вечно занят, и он не хотел мешаться под ногами. Чтобы быть в курсе происходящего, он проводил в больнице один день в неделю, но пришел к выводу, что его ночная работа дает самый лучший результат. Он был способен размышлять трезво, и его разговоры с персоналом не прошли даром. Теперь люди были заняты меньше, а отдыхали больше. Больше радовались ему, нежели выносили его присутствие. Его работа требовала сбора информации, сбора мнений из первых рук. Перед тем, как начинать действовать, он слушал. Ночные медсестры были преданны и мудры. Он уважал их наблюдательность. У них была трудная работа. Он видел, что они более чем счастливы поговорить с ним. Конечно, их работа заключалась не в этом. Они с радостью рассказывали об основных проблемах. Мистеру Джеффрису было приятно общаться с персоналом, и он надеялся, что это взаимно. Естественно, он никогда ни во что не вмешивался. Он смотрел. Слушал. Узнавал.

Когда он приступил к работе в больнице, первое, что он сделал, — выучил наизусть ее планировку. Несколько дней он запоминал план, а затем сел и пометил разные отделения, аудитории, лаборатории и склады на схеме. В таких делах нельзя спешить. Ему нужно было запомнить каждый коридор, сервант и туалет. Первый месяц ушел на изучения, открытия и размышления. Тогда же он знакомился с новыми товарищами и коллегами.

Он полностью ухватил суть проблемы. Те люди, которые посвящают свои жизни заботе о больных, неохотно готовы принимать аутсайдера, который, как они полагали, поставлен свыше для того, чтобы урезать финансирование. Но его работа заключалась не в этом, и он терпеливо объяснял, в чем именно суть его работы, убеждал персонал, что все идет ровно и гладко. Он постарался проявить себя как личность, а не как ставленник на данную должность. Личное общение сильно облегчило его работу. В конце этого месяца он чувствовал, что изучил больницу и принят коллегами. Он не был самодоволен, не останавливался на достигнутом, никогда не переставал учиться, все это время открывал для себя новые грани. Прямые пути. Связующие звенья. В своей работе он все изучал досконально.

Больничные звуки стали привычными. В отличие от той больницы это здание было новым, атмосфера совсем другой. Почти в молчании он двигался по тихим этажам. Любое эхо отзывалось мягче, чем в больницах старой постройки, старые здания строились по военному образцу. Но многие звуки были схожи. Человеческий элемент. Звуки страдания. Этот госпиталь был построен около двадцати лет назад по современному образцу. Основное правило архитекторов — обеспечить простоту доступа в любой конец здания. На результативность и эффективность было потрачено достаточно средств.

Снаружи госпиталь выглядел незаметно, кому-то покажется, что даже тягостно, и явно не выдерживал никакого сравнения с кирпичной конструкцией столетней давности в плане дизайна и архитектуры. Джеффрису нравились огромные старинные подъезды, но он понимал, что отталкиваться нужно от практической пользы. Деньги теперь важны, как никогда. Речь шла о здравоохранении. Больше не существует огромных палат с длинными рядами кроватей. К уединенности и индивидуальности пациентов нужно относиться с должным почтением, кровати стояли маленькими группами. Более интимная атмосфера облегчала работу.

Теперь он полностью был принят в коллектив. Один из команды, так сказать. Он не представлял никакой личной опасности и был на хорошем счету у ночных медсестер. Между ними существовала некая связь. Он был частью обстановки и знал всю эту рутину. Он знал, в какое время медсестра Хопкинс пьет вторую чашку кофе, знал даже тот факт, что она пьет его с молоком и тремя кусочками сахара. Крупная женщина около сорока, полная сил и великодушная. Пару раз он сам делал ей кофе. Она нашла это очаровательным. Также он знал, что медсестре МакКенна не хватало самоорганизации. Если он торопился, он мог пройти мимо, не потревожив ее, поскольку она любила читать дешевые любовные романы. На самом деле, находясь на работе, она не имела права читать, но пациенты спали, и поэтому это было неважно. Они шутили насчет этой любви к романам. Когда медсестра Даливал об этом узнала, ее реакция была негативной. Видимо, из-за разницы культур. Она была более сдержанна, но в конечном счете он и ее к себе расположил.

Прозвенело приветствие компьютера. Сладкие колокола Моцарта. За последний час он много сделал. Мистер Джеффрис выключил компьютер, встал, погасил свет и покинул офис. Ноги затекли, а спина болела. Голова вдруг стала тяжелой. Быстрая прогулка, и все это пройдет. Коридоры — застывшие и пустынные. Давление слегка отпустило. Мускулы потянулись, и голова начала проясняться. Он мог пройти милю, если бы захотел. Стоял ободряющий запах дезинфекции, жизненное оружие в продолжающейся войне против инфекции. И это война, которая никогда не прекратится. Как только находили лекарство против одной болезни, появлялась другая. В течение дня голоса больных не смолкают. Необходимости жизни требовали внимания. Еда принималась и вытеснялась, тела мылись, а раны лечились, постели менялись, а простыни стирались, рассматривались симптомы и ставились диагнозы. Проводились курсы лечения. Так много факторов надо было рассмотреть. Без всякого сомнения, его работа была напряженной, но он справлялся. Длинный список поправок, над которым он работал, начал уменьшаться. Каждый заслуживал отдыха.

Он абсолютно не был бумажным пройдохой. Не был привязанным к столу теоретиком. Воспетые время и движение требовали начинать работу издалека. Мистер Джеффрис не был чистюлей. О нет. Это было бы слишком легко и одинаково неприемлемо и глупо. Общение с людьми — вот что делало его работу такой замечательной. Он мог напрячь административные силы, если бы захотел, но он этого не делал. Он был более чем удовлетворен ходом дел. Прогресс налицо. Все работники больницы работали на одну благую цель, и даже неквалифицированный персонал заслуживал того, чтобы быть выслушанным. Носильщики, уборщики, добровольцы. Согласие было важнее всего. Добрая воля — половина успеха. В его власти было помогать им в делах, но без подчеркнутой внимательности. Его офис был маленьким, но удобным. Настолько, чтобы он мог уединиться. Местонахождение в центре делало легким доступ в любую часть больницы. Он работал с открытым забралом. Проблема была в том, что слишком много людей занимали ключевые позиции, были самодовольны и ни с кем не общались. Им хватало должности, зарплаты и престижа. Их решения были нечистоплотны. Он сам уже стал состоятельным человеком, и зарплата, которую он получал, не слишком влияла на качество его жизни. Должность и престиж получить легко. Только дураки жаждут титула. Объятий надменности. А его работа была призванием свыше.

Мистер Джеффрис прошелся по направлению к западному крылу больницы, развернулся влево, затем свернул к отделению Патологии и сделал петлю, которая заняла у него тридцать минут. Теперь его путешествие завершилось, мысли утихомирились. Он сменил направление как раз перед тем, как дойти до детского отделения, и неожиданно обнаружил, что смотрит глаза в глаза босому человеку, одетому в полосатую пижаму. Они стояли несколько секунд, уставившись друг на друга. Лицо мужчины было буквально обтянуто кожей вокруг черепа, а пижама напомнила Джеффрису узника концентрационных лагерей. Глаза казались очень большими из-за впалости, череп можно было рассмотреть в подробностях. Из-под мертвого пергамента кожи выступали кости. Этому несчастному было где-то между сорока и шестьюдесятью. Мистер Джеффрис не знал, что сказать этому ходячему скелету, просто плохо чувствовал себя от одного его вида. Человек был гротескным, от него плохо пахло, но его глаза нервировали Джеффриса больше всего. Его пронизывающий взгляд казался насмешкой над слабым гниющим телом. Ненатуральная улыбка разрезала лицо старика.

— Вы в порядке? — в конце концов спросил Джеффрис. — Похоже, вы заблудились.

Скелет не ответил. Глаза просканировали Джеффриса от головы до пяток. Это было долгое, злобное рассматривание.

— Бог видит все, что происходит здесь, — в конце концов сказал этот человек. — Он везде, смотрит и ждет.

Голос звучал мстительно, и мистер Джеффрис похолодел от его мощи. Рука скелета вытянулась вперед и схватила его за запястье. Человек был силен, и доктор странным образом испугался. В случае необходимости он легко мог бы дать отпор этому пациенту, но ненавидел насилие. Человек, очевидно, смутился, по всей вероятности, лечение обострило самые худшие черты его натуры.

— Не думайте, что вы можете дурачить меня. Я вижу все, что происходит в этом месте. Бог дал мне глаза. Я знаю, для чего вы здесь, чтобы ползать ночью и шпионить за женщинами, воровать их трусы и нюхать их в своем болоте. Вы грязная сука. Могу поспорить, что вы на них еще и дрочите, или вы идете до конца и пристаете к женщинам? Рубите их и топите в туалете? Во что вы играете? Что делаете?

Мистер Джеффрис был в замешательстве. Его ноги ослабли, и он не знал, что делать дальше. Этот человек дряхл, очевидно, слаб умом и вытаскивал свои глубинные страхи из гниющего мозга. Медсестра из его палаты давно уже должна была его выписать. Это неприемлемо. Мистеру Джеффрису было интересно узнать, в какой палате лежит этот человек, но едва он успел прочистить горло, чтобы заговорить, как заметил ужасную вспышку в глазах больного. Доктор не хотел стать причиной беспокойства. Он был мягким человеком, а этот пациент, очевидно, нет.

— Пойдемте. Вы не в себе. В какой палате вы лежите?

— Ооооооооооооооо, — отрубил человек. — Ла-ди-ла. Но я могу видеть вас насквозь. Веселый тон не производит на меня впечатления. Бог примет всех одинаково. Я его служащий, и я получил ваш номер. Вы вырываете кишки у бедных работающих девочек, а потом развешиваете их наизнанку по комнате. У вас есть опыт хирурга, и вы думаете, что можете использовать его так, как вам захочется, есть печень и пить кровь. Так вот, вы не можете, вы ебаный идиот. Я, черт возьми, прекращу все эти сраные изнасилования. Даже у шлюх есть семьи. Вы замаскированный Люцифер.

Мистер Джеффрис откинул руку мужчины. Он не чувствовал ничего, кроме отвращения. Чтобы его сравнили с убийцей. С демоном, который причиняет боль, в то время как вся его жизнь была подчинена облегчению этой боли. Его собственный отец был хирургом. Образцом благородного поведения. Джеффрис увидел медсестру в конце коридора, за спиной скелета. Человек был больше чудовищем, чем невинной жертвой, гнилостный запах его тела и давящая одежда, — все это топило здравый смысл.

— Эндрю!

Мистер Джеффрис увидел, что это была медсестра МакКенна. Человек обернулся на ее крик и смотрел, как она идет им навстречу. Она шла, понурив голову. Без сомнения, ей было стыдно за пациента, которому позволили скитаться без присмотра. Не упоминая о том, что Джеффрису было все известно о ее пристрастии к любовным романам.

— Подождите там, Эндрю.

Мистер Джеффрис хотел, чтобы она поторопилась. Коридор был очень длинным, и казалось, что медсестра еле плетется. Но ее шаги были все громче. Она не могла прийти быстро, а ему было жаль этого человека, который потерял чувство собственного достоинства и остался только разбухшей оболочкой. Ужасный способ окончить свои дни — разгуливая в изумленном умопомрачении. Странно, что люди с проблемами мышления поворачивают в сторону религиозного символизма. Видимо, это обусловлено, сознательно или подсознательно, церковью, школой или, может быть, телевидением. Но пусть так. Странно, что кто-то может принимать в таком возрасте свое воображение всерьез. Люцифер был удивительным созданием, но все же мифом. Неужели эти люди не понимают, что это всего лишь сказка? Джеффрис был рациональным человеком и не имел времени на суеверия. Он имел дело с проверенными фактами и точными числами.

— Пойдем, дорогой, — сказала МакКенна, когда добралась до них. — Пора в кроватку.

Она старательно избегала смотреть мистеру Джеффрису в глаза.

— Он сбежал, пока я отвечала на звонок.

Мистер Джеффрис улыбнулся. Кивнул. Продемонстрировал, что все о’кей. Он понимал, что не стоит обвинять медсестру в пристрастиях к романтическому чтиву. В других обстоятельствах она отлично работала. Немного, видимо, расслабилась, но сердце все еще такое же прекрасное. Неумение — это всего лишь человеческая слабость.

— Все в совершенном порядке.

— Лекарства плохо на него действуют, но он на самом деле чудесный человек, правда же, Эндрю?

Мистер Джеффрис улыбнулся и собрался уходить. Это была не самая счастливая случайная встреча. Казалось, запах, исходящий от этого человека, становится все более зловонным.

— Они хотят, чтоб я умер, да? Я знаю, они хотят, чтобы я умер.

— Мы здесь, чтобы помочь вам, — сказала медсестра МакКенна. — Мы просто хотим помочь вам. Пойдем, пойдемте обратно в палату. Я не могу тратить свое время на то, чтобы отлавливать вас тут и там по коридору. А как же другие пациенты?

Скелет повернулся и уставился на стену. Джеффрис изумился терпению медсестры. Она подбадривала его, как будто он был ребенком.

— Вы думаете, что я или другие медсестры хотят причинить вам вред? Вы так думаете?

— Нет. Но кое-кто хочет. Плохие люди не любят меня, потому что я могу видеть, что они делают. Они хотят изрезать меня на мелкие куски. Они меня ненавидят.

Медсестра МакКенна повернулась к мистеру Джеффрису.

— Он успокоится, когда я отведу его обратно в постель. Он в помешательстве. Пара дней, и он вернется в норму.

Хотел бы мистер Джеффрис знать, что такое в данном случае норма. Этот человек, без сомнения, катился в пропасть. Потом, позже, он проверит его данные, но прямо сейчас он хотел бы от него избавиться. Подкатывала тошнота. Он все еще улыбался, глядя на обнаженные ноги скелета. Ногти были сломаны или вросли внутрь. То, что оставалось на коже, было покрыто грязью. Под этой грязью должны быть все виды ссадин и бактерий. Кости даже больше проступали на ногах, чем на лице. Запах был отвратительным. Запах из его рта. Одежды. Тела.

— Поторапливайся, — сказала медсестра МакКенна скелету. — Горе ты мое. Все время меня не слушаешься.

Она улыбнулась мистеру Джеффрису. Хорошая работница. Основательна, но достаточно чувствительная к пахнущим, дряхлым людям, которые, если бы они жили в более натуральной среде или, к примеру, лет двадцать назад, то уже лежали бы в могиле, а не в больничной палате. Ученые работают изо всех сил, чтобы продлить жизнь, но, горько это сознавать, часто приносят в жертву разум пациентов. Эта медсестра хотела лгать и говорить своему больному, что все в порядке, хотя это, вполне очевидно, не было так. Она заботилась о том, чтобы облегчить страдания умирающего человека. Скелета. У нее была тяжелая работа, и Джеффрис уважал ее за это.

— Я голоден, сестра.

Она неодобрительно покачала головой. Маленький мальчик.

— Нужно подождать до завтрака, как и все.

Человек неожиданно двинулся к Джеффрису, выбрасывая вперед лицо.

— Вы хладнокровный убийца-ублюдок. Они поймают вас и повесят. Надеюсь, что вы сгорите в аду. В аду, где живет рогатый дьявол, где сонмы бешеных огней. Красные ящеры с раздвоенными хвостами. Черти и скотоложцы.

Мистер Джеффрис был шокирован этим выпадом, даже слегка обиделся. Это не есть красиво — чтобы тебя оскорбляли на глазах у медсестры. Но он оставался профессионалом. Его сочувствие вернулось.

— Простите. Он не имел этого в виду. Это лекарства.

Доктор смотрел, как скелет уходит вдоль по коридору вместе с ворчащей на него медсестрой. Она была несколько выше, но не полной. Даже когда он исчез из виду, его запах все еще стоял в воздухе. Органы гниют внутри тела, мозг также разлагается. Это было так печально. Он размышлял об этом в течение нескольких минут.

В конце концов мистер Джеффрис продолжил свою прогулку. Теперь он понимал, что страхи, которые испытывал больной, были просто следствием шока глубин подсознания, в которых он блуждал. Конечно, он много раз до этого наблюдал этот тип дезориентации, но таким образом его никогда не оскорбляли. Он засмеялся. Мистер Джеффрис был не настолько толстокожим, как сам про себя думал. Работа в больнице закаляет человека, показывает ему самые жесткие реалии жизни, но этот инцидент напомнил ему о собственной уязвимости. Удивительное всегда где-то рядом.

Он пошел быстрым шагом и скоро добрался до офиса. Закрыл дверь и поставил чайник. Приготовил себе чашечку чаю и уселся за работу На мгновение задумался, были ли конкретные случаи того, что мужчины воровали женское белье, чтобы на него мастурбировать? Нюхали ли они материал? Он был романтиком и надеялся, что все это только лунатический бред. Все это кажется невероятным, но в городе никогда нельзя утверждать, что такого не бывает. Этот город — не самое культурное место в мире, и, видимо, такая извращенность встречается часто. Не хотелось думать о таких вещах, и он погрузился в рабочие дела.

Руби не проснулась, когда Пола кормила девочек завтраком, ворча на них, чтобы те поторапливались, одевались, чистили зубы, затягивали шнурки, и провожала их до школы. Руби не шевелилась, пока с ее лица не сорвали одеяло, и солнце брызнуло ей в глаза, а парой секунд позже сочный запах кофе донесся до ее носа, и она встала, чтобы посмотреть на Полу, стоящую на коленях у кушетки и держащую на вытянутой руке чашку с кофе с бешеным зеленым драконом, выпускающим из пасти красное пламя прямо на нее, пар от кофе понесся вперед, когда Пола подвинула чашку, дым в огне, а хитрость была в том, что этот грифон был трехмерным и выглядел, как голограмма, как будто он был живым или вроде того, удивление длилось пару секунд, затем прошло.

Она быстро села, увидев гримасу страдания на лице Полы, чашка обжигала ей руку, ручка была отколота, и она держала чашку за середину. Для этого нужно иметь толстую кожу, мама Руби была такой, могла взять что угодно, никогда не казалось, что ей горячо, и Руби протянула руку и успела схватить кофе до того, как он капнул на ковер, еще один цвет добавился бы к еде и грязи, грязные ботинки, которые девочки забывают снять, когда приходят, неважно, сколько раз им об этом говорили, Руби почти что проливает эту превосходную, черную, как смола, жидкость на диван, тоже неожиданно обжигается, наклоняется и ставит чашку на пол, кровь приливает к голове, когда она встает, вздрагивает, чувствуя слабость в шее. Она спала на кушетке в углу, а теперь стоит и разминает пальцы, чтобы они остыли.

Кровь течет в одном направлении, и она представляет, что по ее спине в другом направлении течет антифриз, прямо по спине и вниз, туда, куда во сне ей впилась деревяшка. Она ворочалась всю ночь, вертелась и крутилась, пытаясь устроиться поудобней. Диван был старый, но именно мама Полы отдала ей его, она такая счастливая, ее мама всегда рядом, Ирен много делает для своих детей.

— Ты выглядишь так же, как я себя чувствую, — сказала Пола, отошла и села на краешек кресла напротив. Совсем на край.

— Ага. — Руби улыбнулась, потирая глаза, чтобы прогнать сон. — Моя голова меня доконает, похоже, мне надо промыть кровь.

— А ты это делала — чистку крови? — спросила Пола, смеясь.

— Но не для того, чтобы снять похмелье. Крепкий кофе.

— Так и есть, я купила по специальному предложению, такой аромат, когда размалываешь зерна. Знаешь что — я ушла и забыла эти банки, которые вчера купила. Я оставила их у Деза в машине.

— Когда он их найдет, он завезет.

— Хорошая была ночь, особенно как мы вошли туда, прямо в начало очереди, очень важные гости вышибал. Не думаю, что всех, кто там стоял и ждал, это порадовало.

— Это было несправедливо, ага. Я об этом тогда не задумалась.

— Ну и что, я не против чуточку побыть привилегированно обслуженной. Ты помнишь, как мы гуляли с кузеном Джерри, Гари? Когда он взял нас с собой в «Медовый Чайник» как своих гостей, на мой день рожденья?

Руби все это прекрасно помнила. Гари был мошенником, у него была доля в одном ночном клубе за городом, в большом пошлом заведении рядом с резервуаром. Внутри все было шикарным, почему-то даже вышибалы казались одетыми лучше, чем везде, но расположение клуба было отвратительным, и музыка дерьмовая, джаз-фанк в худшем его варианте и говенное диско. С подачи Гари их обслуживали как королей, и пока это было в новинку, Руби веселилась, сидела на подиуме с бесплатной выпивкой, которую всю ночь приносили официантки, все бесплатно, по желанию готовые поставки наркотиков, но они не были теми женщинами, которые смотрят в зубы дареного коня, она, Пола и Доун, закончив работу — и до конца ночи, и Гари постарался, проверил, что они добрались домой, даже когда Доун, вроде бы в шутку, предложила сделать ему минет в благодарность за такую ночь. Он просто посмеялся, и погладил ее по голове, и сказал, чтобы они по этому поводу не переживали, как уважаемый бизнесмен он имеет легкий доступ к любому оральному сексу, который он закажет, спасибо большое, и это была та вещь, которая не совмещалась с Гари, его манерами, ему было трудно ввести в свой лексикон слова, которые он прочитал в словаре, самоучка и жулик с бриллиантами на воротнике, совсем другие предпочтения в одежде, которых она просто не понимала.

— Тебе было плохо, когда мы сели в машину, помнишь?

Руби кивнула и застонала от того, что тупая боль сдавила голову, отголоски прошлой ночи, она так не хотела, зубы в какой-то дряни, потому что, когда ночью она добралась сюда, она их не почистила, и зубную щетку она не захватила с собой, забыла, обычно она засовывает ее в свою сумку, или, если не берет сумку, то кладет ее в карман, а если нет кармана, она запихивает ее в лифчик, помнит, как-то раз она танцевала, уже хорошенько разгорячившись, и ее зубная щетка упала, закрутившись, между сотнями танцующих ног, и она ползала кругом, пытаясь ее отыскать, розовая щетка, которую она позавчера купила, и в итоге она ее схватила, а когда они возвратились к бару, Доун ее вытащила и размешала ей свой напиток, давясь от смеха, медленный коктейль, а они пили только водку, и на следующий день, когда она проснулась, ее розовая зубная щетка была вся в грязи, а самое ужасное было то, что этой щеткой она все-таки вычистила зубы, когда приехала домой к Доун, и от этой мысли ее чуть не вырвало, так что она стала думать о другом, представила их всех, сидящих на заднем сиденье в машине Деза прошлой ночью, они едят, с этим проповедником по радио, библейский голос прямо из Дикси мучает микрофоны и восхваляет Бога, стараясь, как может, вызвать в воображении дьявола, который раскладывает по тарелкам общественное здоровье, предостерегает, вечное проклятие и истязающие огни сомнительного ночного клуба, прямо рядом с центром Земли, глубоко внизу, где стены горячи как уголь, скалы дают отблески за крутящимся столом, когда этот хитрый маленький чудак накручивает воск, и у него воняет рог, два рога, которые стукаются друг об друга у него на голове, радиоволны на поверхности ловятся фундаменталистом, у которого нет чувства юмора.

Солнце вокруг и всюду, и из-за этого мысль об аде не производит должного впечатления, просто шутка о том, что Гари — звездный гангстер, Пола пьет из кружки с Покемоном, она тоже знает все эти названия, бойцов из мифологии компьютерного мира. Руби трет глаза и пьет кофе. Он крепкий и густой, как раз то, что ей надо. Она положила ногу на ногу, и ноги затекли, она и Пола сидят долгое время молча, наслаждаясь кофе.

— Девочкам надо было встать сегодня утром, — в конце концов произносит Пола. — Мне было плохо, когда я встала, но я сделала им завтрак и вовремя отвела их в школу, как хорошая мама. Моя мама рано ушла, и мне нужно было все это сделать.

Она рассмеялась и опустошила свою кружку.

— Я опять пойду залезу в постель, Руби. Ты ведь не против? С тобой все будет в порядке? Сделай себе тосты, если хочешь, хлеб на столе, джем в холодильнике, кукурузные хлопья в шкафу.

— Не беспокойся насчет меня.

Пола пошла обратно, к себе наверх, а Руби отправилась на кухню, сделала себе четыре тостика, потому что она была прожорливой коровенкой, намазала их медом, который она отыскала в холодильнике, рядом с джемом, а затем вышла в сад. Был прекрасный день, и она почувствовала себя лучше, слабость более или менее прошла. Снаружи, за дверью, стоял садовый шезлонг, и она поставила его, откинулась назад и ела свои тосты на солнце, долгие капли меда стекали на тарелку, она медленно прожевывала их и наслаждалась вкусом.

Ворона села на крышу дома, который находился за домом Полы, такая большая, что было понятно — это не ворон, когти вцепились в материал, когда она уселась на надувной детский бассейн внизу, пластик провис и медленно начал выпускать воздух, длинные пластиковые трубы, наполненные чьим-то дыханием, и она много раз это делала — надувала шарики, а после этого у нее побаливали челюсти. За домом напротив была клетка для кроликов, вне поля зрения вороны, солома рассыпана прямо по траве, которую надо бы давно уже подстричь, не сравнить с соседним домом, где трава была скошена прямо до земли, и она могла видеть все дома и сады с того места, где она сидела, и еще заборы, сделанные из проволоки. Пола могла бы много чего натворить в этом садике, если бы захотела, но она не любила возиться с землей, однажды попробовала посадить растение карри, которое ей дала мама, а потом забыла его полить.

Руби долго наблюдала за вороной, ее тело такое сильное и красивое, маслянистые перья сияют на свету, как будто вода, стекающая с утки — такое было впечатление, за исключением того, что ворона была более грубой птицей. Руби любила кормить уток вместе с мамой, в парке, селезни — красивые мальчики, черствый хлеб разбросан по воде и швыряется в этих простофиль, иногда прилетает стая чаек, и мама говорит, что на море надвигается шторм, утки крякают, когда хлеб промокает и раздувается в два раза больше.

Закончив в тостами, Руби резко поднялась и пошла внутрь за сумочкой, затем села снова в шезлонг и скатала отличный толстый комок, ворона повернула голову влево и вправо, может, рядом был хищник, она не знала, какой вид птиц охотится за воронами, во всяком случае, их здесь нет, нет ни орлов, ни ястребов, кружащих в небе, она знала, что говорят про ворон, говорят, что у них омерзительный характер и что они бьют клювом в головы других птиц, воруют яйца и обезглавливают цыплят. Они прячутся в засаде в вересковых кустах, открытый пейзаж, если только ты находишься снаружи и следишь за ними, ожидая самого худшего, то же самое, как в городе или мегаполисе, в любом месте, на самом деле, это все происходит внутри самого наблюдателя. Руби все это хорошо знала. Это способ видеть вещи. А здесь не было вересковых кустов, но, может, когда-то они и были, лет сто назад, ты не можешь этого знать, поколения ворон, слишком тупые, чтобы переселиться, приспосабливаются к тому, что все со временем меняется, лазают по мусорным ящикам и клюют еду. Лисам тоже здесь нравилось, она их видела, ей не хотелось думать о долбанных дьявольских птицах, вместо этого она с обожанием смотрела на форму и цвет вороны, на золотой мех лисы.

Руби прикурила сигарету и втянула в себя дым, еще дальше откидываясь в кресле, подставив лицо солнцу, как раз под нужным углом, и оно согревало ее руки и ноги. Она расслабилась, последствия прошлой ночи исчезли, кофе тает своими частичками у нее на зубах, Пола купила хороший кофе, он был дорогой, но хороший, стоил какого-то лишнего фунта, и тосты заморили червячка в животе, все начинало закипать, тонкие облака, сладкий воздух, ворона кидается сама на себя, размахивает крыльями с ленивой развязностью, хлопает и скрежещет, летя над домами туда, где стоят многоэтажки с их голубенькими оградками и белыми деревянными панелями, за крышами скрывается из виду.

Птица была сильной, и медленной, и в движении, а Руби никуда не направлялась. Она развалилась и вытянула ноги, теперь легко могла бы просидеть здесь еще лет десять. Она ударила ногой о траву, представляя внизу землю, веки ее прикрылись, и она полетела без сна по длинным туннелям, кишащим червяками и кротами, под землю по направлению к ночному клубу дьявола с его вурцитовым музыкальным автоматом и упадническими звуками, счастливые песни, которые по каким-то причинам назвали злом, стены этой пещеры движутся и угли сверкают на электрической плите, как ремикс тех мыслей, которые приходили ей в голову до этого, Руби отворачивает лицо в сторону, наслаждается теплом, счастлива, что ей не надо сегодня идти на работу, видит очаги в крематории, который построен глубоко под больницей, ампутированные руки и ноги, и это уводит ее от света, пластиковые куклы с витрины магазина, и она снова карабкается по ступенькам, ей не нравится сидеть на сцене с мужчиной, который рассказывает бесподобные небылицы, куски булыжников и поломанные доски валяются на земле, клей и штукатурка стянуты воедино золотой проволокой, сад идет под наклоном там, где раньше побывали бульдозеры, ассоциация владельцев домов заинтересована в быстром получении денег, именно мама Полы купила дерн через шесть месяцев после того, как въехала, на гравии гвозди длиной в шесть дюймов, один из ее внуков проколол таким гвоздем ногу, Руби одним прыжком через годы оказывается на детской площадке, которая существовала миллион лет назад, погружает голову в фонтан, чтобы набрать полный рот воды, — жаркие летние дни, лучшие в ее жизни дни.

Какое-то время все было бесцветным, никаких забот о мире, только крики в школе во время игр, это годы и годы от той школы, в которую ушли дети Полы, за несколько домов отсюда, площадка на другой стороне за деревянным забором. Она слышала возгласы, и смех мальчиков и девочек, и удары мяча об доски. Еще два дня, и у них начнутся летние каникулы. Пола ждала этого, ждала, когда ее дети окажутся дома, но в то же время боялась той энергии, которую они готовы выплеснуть на нее, она смеялась, когда говорила это Руби прошлой ночью, попивая свое легкое пиво, а в глазах стояли мысли о детях, семейные ценности сильны, как и всегда, звук возгласа, еще один удар о забор, Руби уплывает прочь, футбольный мяч перелетает и прыгает в нескольких футах перед ней.

Она смотрит в сторону школы и видит, что появляется маленькая белая головка, восьмилетние пальчики держатся за деревяшку, лицо-дыня с короткими волосами и широкой усмешкой, у него под подушкой лежит монетка в один фунт, и Руби встает и ловит мячик, подбрасывает его и пытается отбить обратно, промахивается, мальчишка смеется, и теперь его голова умножается, еще три такие же выскакивают, ухмыляются, один из мальчишек восхищенно присвистывает, Руби за секунду хватает мяч и закидывает его обратно через забор. Она горда этой подачей, если честно, она могла закинуть его куда угодно. Она кивает.

— Спасибо! — кричат они.

Головы падают вниз, исчезают из поля зрения.

— У тебя сексуальные сиськи.

— Озабоченный малыш, озабоченный.

— Ебарь-террорист.

Она смеется над маленькими мальчишками и этими словами, значения которых они не знают, еще один удар мяча о забор, убегают, говорят о свободном времени, ей хотелось пить, и она отправилась на минутку в дом, за стаканом воды, когда собралась с силами, потом услышала звонок, крики удалились и затихли, за забором молчание, и снова наступило умиротворение, только звуки мотора достигали ее слуха, а затем радио где-то там, и она снова услышала звонок, но только этот звук был как телефон, она услышала щелчок и голос мамы Полы на автоответчике, спрашивающий, где она, пошла ли она в магазин или нет, может быть, она развешивает белье в саду, голос стал громче, донесся до сада, до головы Руби, там он превратился в голос ее собственной мамы, женщина растит ребенка, она думает об ответственности, которую несет этот факт, у Руби ничего такого не было, она была свободная, ничего, что ей приходится работать и зарабатывать столько, чтобы платить за съем, покупать еду, с этим все нормально, она может заплатить за свои развлечения, так что она не из тех женщин, которые смотрят на мужчин, как будто это ходячие кошельки, а такой тип женщин существует, она просто не из них, в ее понимании равенство значит равенство.

Ситуация Полы была другой, чем у Руби, она это понимала, это трудно, но по крайней мере у нее есть мама, которая ей помогает, а еще и папа, Руби летит над желтой травой и через прошедшие годы представляет свою собственную маму, которая складывает ее кукольную одежду, рубашки, и платья, и джинсы, и носки, и нижнее белье, и бантики, и все остальное. Одежда мамы и папы оседает под весом воды, Руби — маленькая девочка, наблюдает за мамой, держит ее крючки, пытается увидеть, как испаряется вода. Мама рассказала ей, как она тает при жаре, прямо там, перед ее глазами, но ты только видишь немножко пара, температура поднимается, жаркий день, а потом легкий бриз продувает одежду и дарит ей неповторимый запах. Она хотела бы вдохнуть запах одежды своей мамы вот прямо сейчас, прижать джемпер к носу и всасывать тепло женщины, и там еще были яркие пластиковые крючки и деревянные тоже, и они выпадали из щели в пластмассовой сумке и втаптывались в землю, погружались все глубже и глубже, пока в один прекрасный день не стали экспонатами в музее, произведением искусства, новым хитроумным изобретением, чем-то из прошлых лет.

Теперь кто-то живет в их доме. Он был такой же, как и этот, более или менее похож, но Руби не хотела возвращаться туда со своими воспоминаниями, она хотела оставаться счастливой.

— Да, хорошо, мам.

В доме послышался голос Полы, она говорила громко, громче, чем обычно, дверь была закрыта, чтобы соблюсти интимность, с одним из таких телефонов можно гулять, нажимать клавиши и пытаться найти частоту, ультрасовременные штучки, которые не фурычат, а Руби беспокоили ее собственные дела.

— Вот ты где, — сказала Пола, через десять минут выйдя из дома, протягивая холодный напиток, апельсиновый сквош с изогнутой соломинкой. — Мама позвонила и разбудила меня. Хорошо, что она это сделала, а то бы я и дальше спала. А ты не хочешь чахнуть внутри, когда такая погода.

— Тебе повезло, что рядом кто-то есть и так о тебе заботится.

— Думаю, да.

— Думаешь — ты просто этого не знаешь.

— Нет, я знаю, конечно, я это знаю, я бы то же самое для моих детей сделала. Люди выручают друг друга, ведь правда?

Пола сидела на траве, и муравей укусил ее за ногу. Она вскочила и посмотрела на землю.

— Он меня укусил. Посмотри.

Кожа стала распухать. Руби улыбнулась.

— Все будет в порядке.

Пола ушла и принесла пластмассовое кресло, уселась на него, подтянув под себя ноги. Она выглядела лучше, и Руби было жаль ее, Джерри сбежал с секретаршей со своей работы, девчонкой, которая носила чулки и короткую юбку и свела его с ума. Пола ходила к ней, исцарапала ей лицо и хотела выцарапать глаза. Она обвиняла себя в том, что ей долгое время не хотелось секса после того, как она родила второго ребенка, принимала вещи такими, как они есть, думая, что нет никакой разницы, если она, неухоженная, ходит и играет с детьми среди таких же мамочек и папочек. Иногда она обвиняла эту девушку с работы. Руби никогда ее не видела, но ей рассказали, что за сволочь и расчетливая скотина она была, и она только кивала. Обвинять надо было на самом деле Джерри, но она ничего не могла сделать, только оставаться преданной своей подруге.

— Подлый мелкий ублюдок, подобрался в траве и вот так и укусил меня, а потом уходит и теряется. Делает гадость и не признается.

Пола смеялась, а Руби начала чесать кожу, Пола выглядела нервной.

— Вот там, в том доме, живет драгдилер, — сказала она, смеясь, — а вот в том — полицейский, омерзительная работа, он покупает эту дрянь у другого парня, но он, видимо, если его схватят, назовет меня. Они, вероятно, забирают детей и запирают их дома.

Руби почувствовала себя виноватой и перестала чесать кожу.

— Извини, но приходится думать на такие темы, когда у тебя дети. Его машина там, значит, он дома.

Пола пошла в дом и через пять минут вернулась с подносом с едой, Микки-Маус нарисован на пластике, Гуфи улыбается от уха до уха, и вся диснеевская сказка прошлой ночи оживает. Она ставит поднос на землю, щелчком откидывает муравья и поднимает поднос на кресло, в котором она сидела, на тарелке груда сэндвичей с сыром, холодные мини-рулеты из холодильника, она протянула руку и взяла один. Их нужно быстро съесть, а то растают на солнце. Пола снова пошла в дом и вышла с одеялом в руках, уже в купальнике, с двумя банками сидра. Пола прошла, и занавеска на окне полицейского пошатнулась.

— Видимо, у него сейчас сеанс мастурбации, смотрит на нас в бинокль, — рассмеялась она.

Руби надеялась, что это не так, почему-то так не думала, и это была обычная нормальная жизнь, сидеть на пикничке в свой выходной день. Неважно, что она вспотела и не почистила утром зубы. Они были обычными неряхами. Руби вытерла сухой пот, оставшийся от танцев, и от сна, и солнечной ванны, ее руки покраснели. Солнце стояло высоко в небе, а они пили свой сидр и ели свои сэндвичи, джем в губке шоколадных рулетов, Руби и Пола и один из самых прекрасных дней.

Солнце стояло высоко в небе, когда мистер Джеффрис очнулся от дремоты. Он оставался в больнице до пяти утра, где-то в шесть устало забрался в кровать. Такси ждало его, когда он проходил через двери больницы, улицы оставались без движения, и он доехал до отеля за пятнадцать минут. Скинхед оказался дружелюбным парнем, полным сочувствия, он понял, насколько устал его пассажир. Их связывали общие узы тружеников в ночную смену. Джеффрис вполне уверенно попросил его переключить радио с едва слышимого кантри и вестерна на волну с каким-нибудь мягким джазом. Скинхед сделал это с дружеской улыбкой. Если он слушал станцию, по которой крутят хилли-билли, то Джеффрис этого никогда не делал, но судя по всему, водитель и не намеревался его нервировать, просто вообще забыл о включенном радио.

Кружиться по пустым улицам под мягкий саксофон — это была награда за тяжелую ночную работу. Чтобы успокоиться после такой долгой и интенсивной вспышки активности, требуется время, и успокаивала его как раз дорога. Когда они приехали, он дал водителю щедрых чаевых, забрал ключ от своего номера у человека за стойкой регистрации. Лифт был на первом этаже, и его в мгновение унесло наверх. Глядя в зеркало, расположенное напротив двери, Мистер Джеффрис изучал свое лицо. Зеркало было сверкающим и чистым. Его отражение множилось в дальних зеркалах на другой стороне лифта. Как будто лифт был полон его копий. Как будто он был успешно клонирован. Джеффрис рассмеялся, но лицо его было слишком усталым. Двери открылись, и он пошел к своему номеру, мягкими коврами устланы даже прихожие. По возвращении в номер он почувствовал голод и тут же заказал клуб-сэндвич и две бутылки холодного американского пива в ведерке со льдом. Человек, который незамедлительно принес заказ, был очень вежлив, и Джеффрис дал ему чаевых.

Оставшись один на один со своими мыслями, мистер Джеффрис откупорил первую бутылку пива, воспользовавшись открывалкой, которая была в номере, и с жадностью отхлебнул. Он многое сделал, и ему нужно было время на то, чтобы развеяться, а потом уже прийти в себя. Он не был большим любителем пива, но ему нравилась именно эта марка, такое пиво специально привозили для американцев, которые останавливались в отеле. В этом пиве был небольшой процент алкоголя, и оно очень освежало. Мистер Джеффрис допил бутылку и откусил свой сэндвич. Вкус был превосходный. Пришло время отдохнуть. В отеле все отвечало самым высоким требованиям, клуб-сэндвич был приготовлен с любовью и красиво сервирован. Он любил, когда с сэндвича снимали корки, и это было сделано с абсолютной аккуратностью. Он сидел и наслаждался сэндвичем, гармонией формы и содержания. Он смаковал его вкус между глотками из второй бутылки пива. Когда закончил с едой, то смел крошки в маленькую кучку. И тоже их съел. Внимательно рассмотрел поднос. Опустошил вторую бутылку. Посмотрел на часы и обнаружил, что до шести утра осталось три минуты. Подождал. Когда часы начали бить шесть, растянулся на кровати и положил голову на подушку.

Сейчас, проснувшись восемью часами позже, поначалу он чувствовал слабость, но, вспомнив объем работы, которую закончил этой ночью, приободрился. Ничего нет лучше трудного задания, которое выполнено, и на следующий день это приводит человека в бодрое состояние духа. Так же и любое дело в этой жизни, и он совсем не хотел заниматься самовосхвалением. Вовсе нет. Это похоже на отряд десантников, который отправили с трудновыполнимой миссией. Успешно решенная задача приносит долгожданный покой. Тогда нервы были на пределе. А теперь чувство удовлетворения было безмерным. Естественно, он скорее человек мира, чем войны, и даже временами слишком чувственный человек. Эта встреча с бредящим лунатиком в коридоре больницы задела его, но проделанная большая работа все уравновесила, и к тому же его связывали хорошие отношения со всеми, от медсестер в больнице до персонала отеля и терпимого к джазу водителя такси, и он почувствовал, что наконец отдохнул и пришел в себя. Нормальное течение жизни возобновилось.

Он выскочил из кровати и прошел в ванную комнату. Там он помочился, опорожнил кишечник, помыл руки, почистил зубы и затем принял душ. Он вытерся, надел плавки. Сделал перед зеркалом несколько упражнений на растягивание, работая над различными группами мышц рук и ног. Медленно повращал головой, восстанавливая кровообращение в шее. Разложил свои принадлежности и вынул из видеомагнитофона кассету, положил ее в свою коллекцию документальных фильмов. У него было несколько часов стоящих просмотра видеозаписей, но он не торопился отсмотреть программы. Это имело отношение к его работе и не было срочным, хотя он никогда не оставлял без просмотра более шести часов метража видеопленки. Он всегда хотел быть в курсе происходящего, предпочитал ценные для общества документальные фильмы блокбастерам и мыльным операм. Эта образовательная программа в будущем поможет ему понять этот мир. Он хотел узнать обо всем, о чем возможно было узнать, и наблюдать, как все меняется и какое место занимает в обществе.

Он оделся и собрал спортивную сумку, повесил ярлычок на дверь, который возвещал о просьбе немедленно убрать комнату, и большими шагами направился к лифту. Лифт прибыл через секунду, и он нажал кнопку первого этажа. Обошел вокруг стоек администрации, приветливо кивнул девушкам, которые были заняты толпой нагрянувших из Японии туристов, прошел через холл, ведущий в спортивный центр, к бассейну и тренажерному залу. Были свободны два корта для сквоша, но хотя ему и нравился этот вид спорта, у него не было постоянного партнера. Иногда он играл на корте один. Иной раз, завязав разговор с кем-то из гостей и найдя тему для дискуссии, договаривался о совместном матче. Это был забавный вид спорта, правда, не слишком полезный для его колен, но, тем не менее, практически безвредный. Оборудование в отеле было действительно первоклассное, и он плавал в бассейне, занимался на весовых тренажерах и посещал сауну.

Когда мистер Джеффрис забирал свое полотенце, мужчина за столиком ответил на его улыбку. Мистер Джеффрис прошел в раздевалку, которая находилась рядом с бассейном. В огромных окнах сияло солнце. Он прошел в бассейн и погрузил свое тело в воду. Надел и подправил очки. Поплыл. Скоро забылся в перманентном движении своих рывков, разрабатывая сердце и легкие. Он плыл кролем, который, как он полагал, лучше подходил к его метаболизму, чем более свободный брасс. Он хорошо двигался в воде, всегда занимался плаванием, даже выступал на праздниках своей школы. Тренировался по полчаса в день. Не больше. Плавание было спортивной нагрузкой, которая очень хороша для его здоровья. Многие профессионалы знают, что сидячий образ жизни требует определенных усилий, чтобы оставаться в форме. Мозг всегда упражняется, вынужден достигать все больших и больших результатов, а тело нет. Этого не замечают, к несчастью для людей. Без определенных физических нагрузок Джеффрис, и он это точно знал, не смог бы достигнуть максимума работоспособности. Его острый ум заснул бы летаргическим сном и забылся болезнью. Он мог бы допустить нежелательные ошибки. Скомпрометировать свой профессионализм.

Он мельком подумал об общественном бассейне и тех милых ныряльщиках-бомбардировщиках, которых он встретил в свой первый и последний визит туда. Он почти что рассмеялся и заглотнул воды. Снова восстановил ритм. Что его удивило больше всего — так это то, что кожа этих мальчишек была безжизненно белой. Как будто из них высосали кровь и цвет. Как будто никогда в жизни они не загорали. Он знал, что как только солнце начинает греть, люди сбрасывают майки и обжигают себя лучами, не зная, что применение солнцезащитного и увлажняющего кремов весьма существенно. Не только для того, чтобы загар оставался дольше, но и для сохранения здоровья кожи. С этой озоновой дырой риск возрастал в десятки раз. Ныряльщики-бомбардировщики стали бы красными, а затем содрали бы с себя кожу и обнажили белизну своих костей. Он видел, что их белые, рыжие и черные волосы сбриты наголо. Беззубые ухмылки и тонкие ребра. Пытаясь казаться крутыми перед своими приятелями, они громко шутили и выпендривались на мостике. Пока спасатели не внушили им, чтобы те вели себя подобающе.

Толстые мальчишки, разгуливающие безо всякого стыда по бассейну. Жиры огромных мужчин покачивались на свету. То же самое и у женщин. Складки жира приводили его в ужас. Более худые женщины, видимо, страдали анорексией. Здесь вопрос образования и самодисциплины. Конечно, он смотрел на это с профессиональной точки зрения. Тип людей, которые никогда не смогут оставить работу в офисе. Сердце — это мускул, который должен работать для своей же поддержки. Скажем так. Существует работа, которая должна выполняться. Надо относится к ней ответственно и уважительно.

Посещение местного бассейна было само по себе большим переживанием. Мистер Джеффрис должен был признать, что вышел оттуда в шоке. У него не было проблем в общении с людьми, но спортивные центры в основном посещали этакие мачо. Если Британия планирует влиться в более культурные слои общества Европейского континента, такое поведение молодежи подлежит коррекции. В комнате, где занимались штангисты, играла громкая музыка, а мужчины поднимали ненормально тяжелые штанги и свистели вслед любой несчастной женщине, которая появлялась в поле их зрения. Эти мужчины демонстрировали свои мускулы и татуировки перед длинным открытым окном, выходящим в бассейн. В котором вода выплескивалась на черепицу и крики детей и подростков вибрировали под ярко освещенным потолком. Люди носились без всякой мысли о своей собственной безопасности. Или безопасности других. Из парадной части здания доносился сочный запах жарящейся еды. В раздевалках были переломаны замки, а относительно новые стены расписаны граффити. Молодые толкали друг друга и матерились, их выражения были грубы, часто упоминались сексуальные отношения. Царил хаос. Мистер Джеффрис покинул это место с больной головой. Оно сильно отличалось от спокойствия отеля. Там его не беспокоили. Его физическое здоровье и умственное благополучие поддерживались постоянным отсутствием ныряльщиков-бомбардировщиков.

Когда время плавания закончилось, он принял душ и растер тело. Вымыл голову с антихлориновым шампунем. По крайней мере, он спокойно переносил этот запах. В бассейне больше никого не было, и хотя хлорин не дал бы распространиться инфекции, он сильно сомневался, что люди, создавшие этот отель, позволили бы себе мочиться в бассейн. В запахе чистящих химикатов было нечто, вселяющее уверенность, будь это хлорин, отбеливатель или другие средства, которые использовали в больнице. Он приходил в ужас от мысли, что эти ныряльщики-бомбардировщики добавляли в воду, в которой купались, не говоря уж о грязи и заболеваниях, которые скапливались в самих спортивных центрах. Мистер Джеффрис оставался под душем около десяти минут. Гель для душа подходил его коже, а вода была горячей. Он смывал все грехи, которые мог непредумышленно совершить. Тут же посмеялся над этой мыслью. Представил Понтия Пилата, моющегося после очистительного плавания. Вытерся и быстро оделся.

Мистер Джеффрис записался на массаж и пришел в кабинет минутой раньше. Женщина, которая заведовала этим отделением, была очаровательной, но с грубым акцентом, от которого она пыталась избавиться, но, видимо, безуспешно. Она была очень неформальна в общении, но он не находил такой стиль обидным. Отель предлагал широкий спектр услуг и для мужчин, и для женщин. С одной стороны был салон красоты, и он отметил про себя пухлую женщину, которая пришла на маникюр. Его массажистка слегка опоздала, но из-за этого не стоило раздражаться и суетиться. Она была дружелюбной молодой женщиной из южной Испании, дочерью довольно известного художника, который переехал в Лондон и устроился фри-лансером. Мистер Джеффрис уселся и не нашел ничего стоящего, чтобы почитать. Женщина за столом предложила чашечку кофе, но он отказался. Улыбнулся, показывая, что не ее вина, что массажистка опаздывает. Он ждал. Сверил время с часами на стене. Затем свои часы. Отсчитывал каждую минуту. Он ненавидел, когда люди не были пунктуальны. Но себя контролировал. Через девять минут после того, как его сеанс массажа должен был начаться, эта женщина появилась, задыхаясь. Всего лишь пробка на дороге. Он улыбнулся и сказал ей, чтобы она не переживала.

Мистер Джеффрис прошел в комнату и снял свои боксерские шорты. Улегся лицом вниз на стол, его лицо высовывалось через специальную дырку, и он смотрел прямо на ковер внизу. Он заметил длинный локон светлых волос. Кто-бы ни пылесосил эту комнату, этот локон они забыли убрать, впрочем, массажный стол сегодня уже использовался. Видимо, это самое подходящее объяснение. Он подумал о мертвых клетках, которые отделялись от любого, кто был здесь до него. Эти волосы принадлежали женщине. Она должна быть чистой и здоровой. В другом случае она бы не останавливалась в этом отеле. Джеффрис хотел бы знать, из какой страны приехала эта женщина. Цель ее визита. Видимо, скандинавка. Фотожурналист элитного модного журнала? Или американка. Жена богатого финансиста? Или даже из Бразилии. Жена отдыхающего политика? Все это было гипотезой, и он прогнал из мыслей мягкий образ холеной, обнаженной блондинки, обеспокоенный тем, что его пенис может возбудиться. Конечно, мужчины из низших слоев могут пойти в салон массажа, чтобы получить услуги сексуального плана, но для себя он находил эту идею неприемлемой, не упоминая уже о непочтительности к своей собственной массажистке и ее многолетнему опыту. Печально, что так много вещей в обществе было опошлено кучкой эгоистов. Он свесил руки и покорился профессиональным пальцам испанки. Она была превосходной массажисткой.

Они общо поговорили несколько минут в начале сеанса и несколько минут в конце каждой сессии. В первый раз они разговаривали долго, но чем лучше чувствовали себя в компании друг друга, тем меньше им надо было слов. Теперь основное время каждой сессии проходило в расслабленном молчании. Она была профессионалом, который не позволит себе болтать о несущественных вещах. Она понимала реальные преимущества хорошего массажа. Теперь мистер Джеффрис мог ненадолго отключиться от мира. В бассейне происходило нечто иное, ему нужно было работать, чтобы забыться в движении, отогнать блуждающие мысли. При хорошем массаже ему не надо было делать ничего. Это спокойствие на массажном столе разительно отличалось от лихорадочного рабочего расписания, невыносимо давящей ответственности. Так много надо было сделать, так много взвесить. Жизни человеческих существ были у него в руках. Массажистка работала над его мускулами, а в конце повертела и потянула его конечности. Она побрызгала маслом, втерла его в кожу. В конце получасового сеанса мистер Джеффрис окончательно расслабился. Оделся, заплатил и оставил ей чаевые.

Он вернулся в свой номер и быстро переоделся, снова вызвал лифт, нажал кнопку первого этажа, проследовал в кафетерий отеля. Заказал капуччино. Официант поставил его заказ с почтительным уважением, и теперь мистер Джеффрис сидел и смаковал вкус кофе. Действительно превосходно. Он оглянулся и оценивающе оглядел столики. Мужчины и женщины сидели парами и по одному. Спокойная, тихая атмосфера. Приятный аромат перемолотых зерен кофе. Кресло, в котором он сидел, было сплетено из прутьев, а столик сконструирован по модному дизайну из отделанного железа и стекла. В этой особенной итальянской атмосфере чувствовался с умом добавленный оттенок Японии. Японские мотивы в орнаменте и свете ламп. Очень изысканно и впечатляюще.

Выпив кофе, мистер Джеффрис прошел через соседнюю дверь в ресторан. Было еще достаточно рано для ужина, но он не мог выбиваться из рабочего ритма, сегодня вечером ему нужно было возвращаться в больницу. Он попросил место рядом с окном и уселся изучать меню. Захотелось лобстеров. Он заказал лобстер с томатами, высушенными на брусчатке под солнцем. Бутылка «Перье» утолит его жажду. В ресторане сидели люди, но тем не менее было тихо. Он услышал отдаленную органную музыку и посмотрел в сторону музыкального бара, не удивился, увидев, что рояль стоит закрытым. Видел людей, сидящих в баре, но пианист пока что не приступал к работе. Принесли томаты, и он уселся, чтобы принять заслуженную пищу.

Мистер Джеффрис вовремя вернулся в свой номер, бодрый и собранный до предела. Его дыхание было ровным, а мускулы в тонусе. Он отправился в ванную и последовательно счистил с зубов вкус лобстера. Прекрасно приготовленного лобстера. Отличная еда в отличном отеле. Отличная жизнь, которой он наслаждался. Все-таки он был очень удачливым. Мистер Джеффрис разделся и вытянулся на кровати. Поставил будильник на четыре часа.

Стив был семейным человеком, все, что он имел, он заработал тяжким трудом… начиная с машины, которую он водил для того, чтобы заработать на жизнь, заканчивая домом, в котором он жил со своей женой и маленькой дочкой… и для Стива его дом был настоящим дворцом… его жена королевой… его дочь принцессой… они были единственным, что имело значение… дом — это то место, где его семья в безопасности… и в тепле… и счастлива… и это давало ему уверенность, когда он работал ночами…

водил машину… подвозил пьяных… которые не хотели платить… или нарывались на драку… на всякий случай он брал с собой дубинку… после того, как однажды ночью его ограбили и избили… когда он в первый раз сел за руль такси-малолитражки… он не хотел, чтобы его снова поймали… но все в порядке… он сможет постоять за себя… он не дурак… у него много друзей… ласковый великан… а что бросается с первого взгляда в глаза — насколько он был довольным… и все, чего он хотел от жизни, так это жениться на Кэрол и жить счастливо до конца своих дней… это было его единственной целью… ничего другого не нужно… они встречались с пятнадцати лет… а он все еще трепетал, когда делал предложение… через шесть лет… боялся, что она скажет нет… выглядел нервным, но не подумайте, что он думал о чем-то пошлом… и он отвел Кэрол в кино… на следующий день, в пабе, попросил ее выйти за него замуж… кольцо стоило больше, чем он мог себе позволить… но он не беспокоился насчет долга… Кэрол стоила каждого пенни… и он завернул это кольцо и сунул в пакет, когда она протянула ему сухарики… затем сел и ждал, пока она его найдет… она пила медленные напитки… все заканчивалось тем, что пока она пила свой коктейль, он успевал выпить две пинты пива… а она все медлила со своим коктейлем… и то же самое с сухариками… вытаскивала их один за одним… она была леди… невозможно представить ее жадно пожирающей эту еду… или чавкающей с открытым ртом… и когда она нашла кольцо, он наклонился вперед… подождал, пока она его разглядит… затем спросил ее… и мечта стала реальностью, когда она сказала да… Кэрол любила рассказывать сказки… и Стив выглядел пораженным… и в то же время обрадованным… кольцо и сухарики… это было так романтично… и каким было его лицо… она никогда не забудет его лицо, когда она сказала да… она выйдет за него замуж… и он всегда будет относиться к ней с обожанием… ничто этого не остановит… для нее он придерживал дверь открытой… слушал каждую мелочь, которую она говорила… чувствовал то, что чувствует она… и в первый раз они пошли в тот же самый кинотеатр… так что было здорово, что он сделал предложение в том же самом месте… шестью годами позже… в тот день… он просто выходил с ней погулять… и это работало в пользу обоих… она любила Стива, как никого больше, он был для нее всем… ее жизнью… это был один из тех браков, которые заключаются на небесах… настоящая любовь… они никогда не спорили… были значимы друг для друга… это было прекрасно… и Стив стал еще более счастлив, когда она почувствовала, что беременна… он не верил, что с ним это случилось… потом он готовился стать папой… клал руки ей на живот и надолго так оставлял, и они перебирали все имена… маленькие ножки пинались изнутри… вертелись и крутились… он говорил, что крошка хочет поторопиться и скорее родиться… и его руки были большими, так что он все чувствовал… и как их жизнь стала даже лучше, чем раньше… пока воды не накопились и Кэрол не попала в больницу… сложности во время родов, которые могли убить их обоих… Кэрол нужно было переливание крови, и все это время Стив провел в больнице… в ожидании… ходил домой только для того, чтобы помыться и поспать… перестал ходить на работу… а если он не работал, то ему не платили… им нужны были деньги на ребенка, но он не хотел быть вдали от Кэрол на случай, если что-то случится… и он был испуган… однажды ночью разминал ноги… гуляя по коридору… прошел мимо часовни-пристройки… зашел внутрь и сел… начал молиться… вот так это случилось… он даже об этом не думал… он был там один… наклонился вперед в своем кресле… посмотрел на кровавые шипы, впивающиеся в пластмассовую голову Иисуса… красные реки текут из-под спутанных волос… а ниже белая чистая кожа… пластмасса выглядела больше похожей на фарфор… хрупкий… на то, что ты можешь найти в старом магазине… потерянная фамильная драгоценность… освещенная лучом… страшный отблеск на грудной клетке… а Стив никогда не ходил в церковь… он не помнил, чтобы когда-нибудь молился… но вспомнил все из уроков Закона Божьего в школе… женщина, выросшая из ребра… сад Эдема и запретный плод… и он подумал о ворах, которые были рядом с Иисусом… солдаты переломали им ноги, и их вес держится за счет сердца и легких… медленная пытка, приносящая удовлетворение садистам… он не понимал, почему люди могли быть такими злыми… их ненависть и извращенность были за пределами его понимания… и Иисус звал Бога, а его веру проверяли… он хотел знать, почему его покинули… Иисус не осуждал проституток и преступников… он любил каждого… видел хорошее во всем… в конце концов… они все созданы Богом… как мог Бог дать своему ребенку умереть и не вдохнуть воздуха… Иисус налагал свои руки на хромых, и они начинали ходить… а слепые прозревали… он показал все чудеса… он не отворачивался от прокаженных… он ворвался в синагогу и перевернул их столы… чтобы вход оставался свободным… легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богачу пройти в царство Божье… все это он прекрасно помнил… надо об этом подумать… и все это вернулось к Стиву, когда он сидел в молельне… Иисус собирался взяться за эту систему… большие в годы перемен… сначала отправить людей… теперь они заперли его в сумасшедшем доме… сказали, что он был безумцем… Иисус кричит в ночи, ждет Бога-отца, который о нем позаботится… чтобы попасть на небеса, надо этого ожидать… Стив многое об этом знал… и Иисус спасся… был вознагражден… он был прав, а его лицемеры и судьи были неправы… просто вот оно так… и по этой причине они построили церкви… приделы, в которые можно прийти погреться… царила ободряющая атмосфера, и Стив стал уверенней думать о Кэрол и малышке… и он неистово молился… целый час… и был счастлив, что никого рядом не было… а в любом случае насрать на это… его не волновало, что кто-то его мог видеть… не здесь… здесь было так же, как если бы он был дома… он начинал отдыхать, как только закрывал входную дверь… рассказывать Кэрол всякие вещи… о своих страхах… и это было немножко похоже на молитву… за исключением того, что он ни о чем не прост… и есть несколько вещей, про которые ты не можешь говорить… нужно оставаться сильным… говорят, что все эти молитвы слышат… он действительно верил, что Бог сделал ему подарок… с его женой и дочерью было все в порядке… и даже после рождения свой дочери он остался сильным, и здоровым, и не превратился в церковного молельщика… ничего подобного… но он был из того типа людей, которые никогда не забывают о своих друзьях и семьях… всегда помнят доброту… честно-честно… об был труженик… гордый своими достижениями… домом и семьей… так что он не забывал… он никогда не будет груб с религиозными людьми, которые приходят и стучатся в дверь, пытаясь спасти его… он уважал их верования… и теперь он был не только муж, но и отец… он взял на себя эту роль так серьезно, что его приятели над ним посмеивались… но его это не волновало… это все было добродушным… а дело в том, что он мог позаботиться о себе… никто не мог сбить его с толку… а если Стив был счастлив, он этого не скрывал… у него была дочь… беззащитная маленькая девочка, которая полагается на него на все сто процентов… это большая ответственность, но он в состоянии с этим справиться… он знал, что некоторые люди слабы, но он сильный… жалел их за эти слабости, но контролировал свои собственные… стал столько работать, сколько никогда раньше не работал… все часы ездил… он действительно поклонялся своей дочери… был с ней мягким и играл в любую игру, в которую она хотела играть… брал ее с собой на прогулки и в паб… сажал к себе на плечи… слушал все, что она говорила… когда она уже научилась говорить… точно так же, как он слушал ее мать… и он переживал за нее… они поклялись, что если их дочь умрет, то они оба покончат с собой… вместе… но для начала надо убедиться, что в мире существуют небеса… каким-то образом они должны это узнать… а если небес нет, то они проживут вместе до конца своих дней… невозможно было представить свою жизнь друг без друга… и они прогнали страх… на какое-то время… и Стив хотел, чтобы у его дочери было все… это было, как будто у него появилась миссия… они хотели иметь много детей… пятерых или шестерых… мальчиков и девочек… кошек и собак… чем больше детей, тем больше радости… но после первого ребенка это было невозможно… Кэрол не могла больше родить ни одного ребенка… к стыду своему, они родили только одну свою особенную маленькую девочку… в пять или шесть раз более особенную… один ребенок в миллион раз лучше, чем ни одного… и они вылили всю свою любовь на нее… никогда не оставляли ее без любви… и кто-то мог смотреть на Стива извне и видеть его татуировки и бритую голову… может быть, клеймить его… по он был хорошим человеком… одним из лучших… и пока она не пошла в школу, он часто брал ее с собой на качели и каток в течение дня… делал большую часть своей работы ночью, чтобы видеть ее, когда она не спала… смотрел, как она растет… он сажал ее на карусель и кружил столько, сколько она хотела… а потом, когда ей надоедало, он ловил рукой карусель и останавливал… как будто каждая секунда отсчитывалась… и он будет помнить, что сказала его жена, когда он взял ее погулять… не делать так, чтобы она каталась до головокружения, а то она заболеет… как в тот раз… он купил для нее очень много сладостей… он не должен ее избаловать… и он хотел с ней быть каждую секунду… подниматься по лесенке на горку, пока она не повисала на ней… следить за старшими детьми… которые толкаются и пихаются, не контролируя собственной силы… нужно следить за качелями… ребенок легко может выбежать перед ними, и его ударит… Кэрол нервничала, когда он с ней уходил… ты должен смотреть за ней, Стив… не упускай ее из виду… в одну секунду оборотень схватит ее и утащит прочь… будет издеваться над ней, а потом выбросит ее на свалку рядом с обочиной… он выбросит ее с обрыва, и она будет плавать в море, и ее никогда не найдут… он порежет ее на кусочки и выбросит в мусорные корзины… у него менялось лицо, когда он представлял, что происходит что-то ужасное… если бы он поймал кого-то, кто попытается ее схватить, он его убьет… ебаный дебил… не перед ней, Стив… ты ее напугаешь… она знает, что нельзя никуда ходить с незнакомцами… но я это сделаю… я убью его на хуй… грязная ебаная педофильская мразь… плюс те, которые не забавляются с детьми, а просто их убивают… мужчины, которые гуляют и насилуют женщин… насилуют других мужчин… ублюдки, которые нападают на стариков… вламываются и избивают стариков в их собственных домах… крадут их пенсию… животные — извращенцы и раненые люди, которые не могут позвать на помощь… ты знаешь… любой, кто не может сам себя защитить… я ненавижу, мать твою, это все, Кэрол… я это ненавижу… я от этого охуеваю… и она соглашалась и успокаивала его, и ужас уходил, и снова все было в порядке… прости, любимая… это просто меня бесит… что не в порядке с этими людьми?., и Стив был семейным человеком… выпить с приятелями один или два раза в неделю… он ходил на работу и оплачивал счета… делал обычные дела… но его семья — это то, что сделало из него того человека, которым он был… его жена, и его дочь, и все остальные… их родители… братья и сестры… кузены… племянницы… племянники… соседи… он никогда не хотел заниматься чем-то другим… он действительно был самодостаточным… я не вру… он никого не трогал и не ожидал, что его кто-то будет задевать… Стив был счастливым человеком… вот так просто.

Руби остервенело отмывала один из своих ботинок, когда Салли наклонилась и сообщила ей о Роне Доузе. Сначала она не поняла этих слов, кивнула и продолжала тереть ботинок. Двадцать пять фунтов, и она их в первый раз одела, а пациент испачкал, Папа разбрызгал кожуру от морковки и фасоли. Она не могла в это поверить. Она только две минуты как на работе. Папа был плох, и она знала, что рвота — это очень больно, потому что у него в животе эти острые боли, и операция по исследованию брюшной полости в таком возрасте опасна. Она не могла на него сердиться, да плюс еще один из его сыновей вчера вечером заплатил за ее ужин, вспомнил ее по своим посещениям в больнице. Она хотела заплатить, не любила быть обязанной людям, но закончилось все бесплатным кебабом и маленьким ореховым кексом, политым медом. Папа очень старался, но не всегда мог успеть в туалет. Это не его вина. Нетвердо стоящий на ногах, он нуждался в руке, на которую можно опереться, и когда он исчез за дверцей туалета, она знала, что ему безумно стыдно. Она уговаривала его не переживать, она все это уже видела. Сколько раз за день она все это говорила? Она оставила Папу с его проблемами наедине, пошла к раковине, схватила полотенце и бутылку дезинфицирующего средства.

Но она все равно напевала, топала по жизни с мелодией в голове и весной в шагах, пораженная идеей, что весь мир — это звук, вибрация прямо в ее мозгу, мозжечок как струна, ди-джей Хромо говорил ей это прошлой ночью, а она улеглась в кровать и выключила свет, растянулась, открыла окно и включила радио, Хромо говорил, что ничего нет постоянного, просто иногда выдается случай увидеть правду.


Знала ли она о том, и сигнал был настолько ясным, что казалось, он сидит в углу ее комнаты, знала ли она, что однажды ученые доказали, что слепые атомы, из которых состоит сама жизнь, считались постоянно твердыми частицами, до тех пор, пока ученые наконец не заглянули внутрь и не обнаружили, что каждый из этих атомов состоит из вибрирующей энергии, и сидя в своем тайном уголке, он выразительно рассказывал о преимуществах относительной атомной массы, которая не отдает свой ареал, что последняя вылазка стоила спутника, и на чем он заострял внимание — на том, что было вокруг Руби, и все это не было таким, каким казалось, это вибрировало быстрее и быстрее, и это была музыка, волна, звук, который сотворил мир, как тот ящик с рисунками с червоточинами прямо перед ее глазами, и она могла видеть за формами, знала, что все это раскалывается на маленькие частички, так много, несметное количество возможностей, и ты никогда не сможешь их сосчитать, и это уже было внутри нее, понимание жизни Джонни Хромозона, это пришло из работы в госпитале, и не было конца этой работе, в трудные минуты — словно на конвейере, который никогда не выключается, вирусы, которых ты даже не видишь, лишают сил могучих людей, любители подраться, которые у них лежали, были убиты микробами, двадцать пять лет — и все накачанные мускулы не могут его спасти, не было счастливого финала, но если рассматривать вещи в частном порядке, то был, большинство пациентов выздоравливало, так что когда Хромо сказал, что мир вокруг них был дыханием вовнутрь и наружу, и этим достигаются разные цели, она поняла, могла видеть, что это правда, смотрела, как движутся стены, волны идут прямо к Поле, прошлой ночью, когда она стояла с бутылкой, торчащей изо рта, и терла зубы об стекло, пена стекала по шее, мокрые полотенца наконец вытерли блевотину больного с ее ботинка, после пяти минут оттирания, спустилась Доун и побрызгала ее ботинки духами. Руби держала ботинок перед носом, рвотой не пахло, и она снова пошла в туалет и постучалась к Папе.

— Там у вас все в порядке?

Раздался приглушенный звук, и она отступила назад. Она не могла думать о Роне, мистере Доузе, прямо сейчас, все что угодно, кроме этого, сконцентрировалась на ди-джее Хромо, будто и сейчас она могла его слышать, раз ничего не было постоянным, то ничего не имело значения, нереальное, ничто из этого не было реальным, слезы были не нужны, и не нужны машущие крыльями бабочки в ее животе, и не нужно было сдерживать тошноту.

Дверь открылась, и Папа стоял, держался за раму, глядя на пол. Она помогла ему дойти обратно до постели. Он стоял, понурив голову, опустив глаза от стыда, она хотела бы, чтобы он посмотрел, как все вокруг них движется, эти протоны снуют туда и обратно, и она хотела бы, чтобы он понял, что запахи и цвета не были такими, какими казались, это была только морковь и фасоль, не надо об этом переживать, это еда, дающая энергию, и она почти рассмеялась, думая об этом, и уложила его обратно в постель. Он взял свои четки и стал их перебирать, постоянные щелчки печалей Папы.

— Спасибо, сестра, — сказал он.

Теперь работа была сделана, и она подумала о Роне. Торопливо выходя из палаты, она услышала, как Салли говорила, что ему было восемьдесят четыре года и это отличный возраст, а Руби заплакала невидимыми слезами. Была тишина. Просто ее дыхание, тяжелое, как перепуганный старик сзади в кислородной маске, задыхающийся. Никто не умирает от старости, на самом деле нет. Руби знала, что имела в виду Салли, он мог жить дольше, чем другие люди, ну и что с этого? Просто никто не думал, что его время пришло. Насчет таких вещей испытываешь некоторое предчувствие.

Рон был таким бодрым, таким интересным человеком, он сделал в жизни больше, чем любой другой человек из всех тех, кого она когда-либо встречала, география и история слились в одно, прыжок в другое измерение, которое было более странным, чем жизнь в Хромозоне, и когда Рон стал ходить, Руби сидела в комнате с телевизором с ним и пила чай, это было почти что трансом, тем же самым, как и проснуться под песню «On the Parish». Он тоже слушал, заинтересованный в каждом человеке и каждой вещи. Ей так это в нем нравилось. Вот так она чувствовала. Когда ты стар, воспоминания гораздо более важны, чем куча денег. Это были его слова, и они затронули струны ее души. Она знала, что он подразумевал. Это было очень личным, и за это она его любила, встретила его только три недели назад, а чувствовала, будто знала его всю жизнь. Нужно крепко держаться за воспоминания. Самое ужасное, когда ты обнаруживаешь, что столько лет ты впахивал, а потом их украли, и ты заканчиваешь свои дни усталым и без награды. Она думала о своей маме и чувствовала, как холодные мурашки бегут по телу, ее кожа была почти ледяной, хотя в больнице жарко, вентиляторы лязгали в палатах, мимо которых она шла.

Руби нырнула в один из туалетов в коридоре, для посетителей и прохожих, заперлась изнутри, в кабинке, и залилась слезами, смывая всю свою показную строгость. Она всхлипывала, пытаясь успокоиться. Как будто умер ее родной дедушка. Так тоскливо. Рон был счастлив, бодрее многих людей его возраста, и он был достаточно здоров, был почти что готов выписаться и отправиться домой. Она никогда не видела его дома, но знала, как он проводил время. Не похоже, чтобы он кому-то мешал, был один, покинут.

Она просидела там добрых десять минут, вытерла лицо бумагой и пришла в себя, вышла обратно в коридор. Салли ждала ее там.

— Я видела, как ты туда пошла, — сказала она. — С тобой все в порядке?

— Думаю, да. Это правда глупо. Я едва его знала. Это просто… я не знаю…

— Маурин сказала, что тебе надо пойти выпить чашку чаю. Она знает, как ты его любила, сидела с ним у телевизора во время перерывов. Как будто он был твоим дедушкой. Он прожил долгую жизнь. Тебе стоит об этом помнить.

— Я знаю, но это все несправедливо. Я знаю, что он был старым, но такое чувство… меня не волнует, кто что скажет. От чего он умер?

— Похоже, что сердце остановилось. Оно было слабое, ты знаешь. Он умер во сне. Не мучился.

— Да, это хорошо, но я не могу даже поверить. Тебе кажется, что ты знаешь, что тебя ждет. Некоторых привозят сюда, и с этого момента они уже больше не думают о возвращении домой. Ты понимаешь, о чем я?

Салли кивнула, задумавшись. Она всегда старалась все сгладить, по меньшей мере между людьми, которых она знала, но была строга, когда это касалось общих дел. Она сама несколько раз разговаривала с Роном, о движении профсоюзов в былые времена, а Руби предпочитала слушать о странах, в которых он бывал на своем корабле. Салли больше была бойцом, чем она, не любила многих докторов, классовость и сексизм, Руби держалась подальше от этого, знала, что слишком много докторов смотрит на медсестер свысока, но полагала, что каждому стоит дать шанс.

— Давай, Руби, он не мучился и не стал дряхлым. Он был остроумным до самого конца. Его час настал, и он отправился в лучшие места. Хуже было бы, если б он мучился, ведь правда? Он умер самым лучшим способом из всех возможных, в мире со всем миром, без страха и паники. Пойдем…

Руби снова стала плакать, и Салли обняла ее. Руби знала, что нужно оставаться в здравом уме, и согласилась с тем, что он достиг зрелых лет, но почему-то ее это не успокаивало. Она хотела быть твердой, но не могла. И знала, что все это выглядит глупо.

— Иди посиди, — сказала Салли, когда она перестала плакать.

Неожиданно пришла еще и Доун и стала гладить Руби по голове.

— Давай я тебе помогу вытереться.

Она достала салфетку и стала промокать глаза и щеки Руби.

— Мистер Доуз? — спросила Доун, и Салли кивнула.

Руби посмотрела куда-то вдаль.

— Ты глупая коровушка, — засмеялась Доун, но очень по-дружески. — Он прожил дольше, чем многие люди. И умер во сне.

Руби надоело слушать про то, что он был стар и поэтому его смерть не была неожиданностью. Было много разговоров про то, что пожилые пациенты плохо обслуживаются Министерством здравоохранения, но экспертиза показала, что никто не хотел этого исправить, — вот такие дела. Выглядело так, что отъехать ночью во сне было хорошим концом жизни, которая изжила себя. Она знала, что Доун и Салли так не думают, они просто пытались ее успокоить, но то, что они говорили, напомнило ей весь этот бред. Ничего нельзя было сказать или сделать, так что она поблагодарила их и спустилась вниз, в кафетерий, и отодвинулась подальше от персонала столовой.

Она стояла за женщиной средних лет с мальчиком двенадцати или тринадцати лет, который неуклюже двигался, проблема с голенью, специальный аппарат на ноге, ждет маму, пока та подойдет к прилавку и заплатит Пегги. Он стоял позади своей мамы, превращающийся из мальчика в подростка, и Руби не могла удержаться от улыбки, вспомнив, какой она была в этом возрасте, и снова подумала о маме. Она купила банку колы и яйцо со сливками, уселась за стол и попивала газировку через трубочку, сорвала фольгу и откусила кусок с верхушки яйца, желтая капля в белых сливках, она заметила рассыпанный сахар на столе и смела его на пол, из этого сделаны маленькие девочки, сахар и специи и все смешные штучки, смотрела на мальчика, который спорил со своей мамой, и думала о черепахах, и змеях, и щенячьих хвостах. Такие вещи зависят от твоего настроения. И приняла решение.

Она не пойдет к бедному Рону, она относилась к нему как к человеку, с которым ничего не может случиться, и она думала о тех похоронах, на которых родственники постараются превратить этот досадный случай в праздник жизни, благодарить Бога за лучшие времена, — это было все, что ты можешь сделать, так что вместо мертвого человека в морге больницы она представляла наглого и очаровательного молодого морячка, с важным видом идущего по улицам Шанхая, он поворачивает в тихую аллею, следует за ребенком с босыми ногами к белой двери, платит мальчику и заходит в умело спрятанный опиумный притон, на стенах кривые доски и стеклянные ящики, драконы с огненными языками и портреты предков в рамках, раскрашенные китайские девушки сидят на подиуме, покрытом горой шелковых покрывал, витиеватая трубка передается ему.

Проводя время в надувном кресле в комнате с телевизором, он забирал Руби и рассказывал, как курил опиум, принесенный прямо с макового поля, сжимал ее руку и говорил, что это был чистый опиум, не героин, и то же самое он делал в Гонконге и Гуачжоу, перед тем как приехать в Шанхай, позднее он посещал опиумные притоны в Сан-Франциско и Нью-Йорке, Восточном конце Лондона, но с Шанхаем ничто не сравнится, настоящее богатство похоронено от мира, он мог это вдохнуть в те времена в месте с запахом чая. Он был молодым и рисковал, проводил все свое свободное время в портах, когда служил во флоте, после месяцев ничегонеделания на море они пьянствовали на пристанях, и в этих местах знали, как обращаться с матросами, во всех местах, куда они приходили, были бары и девушки, но нужно следить за собой, он бывал в каких-то грязных старых отелях, абсолютная бедность, которой ты никогда не встретишь по возвращении в Англию.

Они потеряли в Калькутте одного из своих парней, его оттащили на задние улицы и перерезали ему горло, но другой моряк побывал в тех местах в Шанхае и сказал, что это было разрешено законом, Рон не дружил с наркотиками, просто посетил несколько притонов, а когда оказался в другой части света, забыл об этом, и она могла прямо сейчас почувствовать его пальцы, мягкие в ее руке, и она сейчас путешествовала вокруг всего глобуса на «Шанхайском Экспрессе», ехала в Эпсом,[22] потому что Рону нравились скачки, у него была особая система ставок, он ставил на лошадь, если ее имя напоминало ему что-то из его жизни, он никогда не обращал внимания на внешний вид, может быть, что-то ему напомнило его деньки, проведенные в навигации, «Шанхайский Экспресс», место и время, или год его работы в Англии, когда он уже обустроился и осел, сизифов труд в Эйнтри,[23] или сына и дочку, или одного из его внуков, или любимый напиток, или паб — что угодно, что ему нравилось, и от «Шанхайского Экспресса» она отправилась к лошади, которую звали Бирманский Денек, Рон рассказывал, как они застряли на месяц в Бирме, тяжелый воздух, а волны вздымаются под муссоном, так влажно, что он был мокрым двадцать четыре часа в сутки, мириады насекомых впиваются в него, повсюду москиты, а еда настолько прекрасна, он ничего подобного раньше не пробовал, это было очень давно, до того, как карри привезли в Англию, и она засмеялась, вспомнив, как мальчишки с корабля наелись орехов бетеля и их рты стали красными, как будто окровавленные после драки, но бирманцы были приветливы, золотые люди, буддийские монахи шагали со своими чашами — это первое, что происходило по утрам, а поскольку им пришлось ждать, он мог выехать из Мьянмы и поехать в глубь страны, Мьянма — довольно большой город, с множеством золотых величественных зданий в главном дворцовом комплексе, о котором он прочитал много лет спустя, и его видно отовсюду, и в Бирме были самые красивые женщины, которых когда-либо видели его глаза, а еще персианки, бразилианки, девушки с берега Слоновой Кости, но было и еще кое-что, он и его лучший друг Фред сели в поезд в Мандалае, потом поехали в Паган, город дворцов, расположенный рядом с рекой Иравади, и это было одно из тех приключений, которые бывают только раз в жизни, дворцы, окруженные тысячами забытых ступ и пагод, устремлялись ступеньками к горизонту, ему сказали, что там было таких около десяти тысяч, и много лет спустя Руби смотрела в его глаза, сияющие воспоминаниями, а тогда Фред и Рон пошли гулять в этот пустынный город, после полудня, и забрались на одну из самых высоких пагод, уселись и смотрели, как солнце заходит над рекой, и на Востоке солнце действительно выглядит как пламенный шар, чем ближе к экватору, тем ближе к солнцу, и они спали эту ночь на вершине замка, было холодно, но оно того стоило, потому что утром они увидели, как солнце всходит снова, свет выстрелил над камнями и песком, заброшенные замки были красными, он такого никогда не видел, фантастический вид, который он никогда не забудет, и если бы через неделю он умер, он все равно знал, что был настолько удачлив, что он видел такое, некоторые люди просто не догадываются, что такое существует, у него мурашки шли по спине, когда он вспоминал это видение, ясно представлял его снова, волшебное место в волшебной стране, он чувствовал себя таким живым, когда смотрел на восход солнца, как будто он узнал все, что нужно узнать о жизни, в одну эту секунду.

Руби любила, когда Рон вот так рассказывал. Его невинность маленького мальчика, все еще широко распахнутые глаза, он был открыт всему, в нем не было ни цинизма, ни горечи, ни одной злобной черты в характере. Он продолжал рассказывать, вспоминать свои лучшие деньки, как ставил на лошадь по кличке Девочка Лима, она не могла вспомнить, на каких скачках бежала эта лошадь, он ей об этом не рассказывал, вместо этого она представила его в Перу, влюбленного, роман на одну ночь, который длился всю жизнь, она знала, Рон был мальчишкой, понесся смотреть мир, он везде побывал и, наверное, все перепробовал, да, в свое время он успел увидеть настоящие красоты этого мира, Сиам до того, как он стал Таиландом, девушек Южной Америки и Африки, порты в Средиземном море, и он любил этих девушек из Бирмы в Мьянме, что за восхитительное место, девушек в Маниле и Гонконге, список продолжался и продолжался, и он вдруг вспомнил, кому он это все рассказывает, и смутился, оборвал рассказ, вместо этого стал рассказывать Руби, как искал эти места, старался понять обычаи и религии. Он видел пирамиды Египта и дворцы Пагана, сказал ей, что египтяне верили, что душа возвращается в покинутое тело, после смерти они сберегали тела, обмазывали специальными химикатами и заворачивали, потому что они снова могли понадобиться, не только фараонов, хотя о них ты слышала, там миллионы мумий вокруг, лежат и ждут. И засмеялся, поглядев на выражение ее лица.

Он был в Нью-Орлеане, сказал, что там был культ Вуду, все эти зомби ждут, когда они вернутся к жизни и будут пугать местных жителей, но Руби не нравились страшные истории, и она прогнала дурные мысли, он только играл с ней, а теперь она думала о смерти и религии, Рон рассказал ей об огромной мечети в Стамбуле, индуистских дворцах в Бомбее, и она рассмеялась, вспомнив, как он удивил Давинду, назвав имена трех главных индуистских богов, говорил о другом боге, который был наполовину мужчиной, наполовину слоном, он побывал в Палестине до того, как она стала Израилем, ездил в Иерусалим, видел старый дворец крестоносцев, и в этих местах было жарко, в десять раз хуже, чем в самый жаркий день в Англии, везде мухи и дизентерия, москиты жалят твою кожу, попрошайки хватают за ноги, и он побывал в Скандинавии, девушки из Осло и Стокгольма были среди самых красивых, которых он когда-либо видел, он говорил это обо всех, а здесь, в больнице, были медсестры изо всех стран мира, из Англии, Ирландии, Ямайки, Тринидада, Индии, Пакистана, Бангладеш, Шри-Ланки, Филиппин, Австралии, Новой Зеландии, мир полон красивых женщин, но ни одна из них не была такой красивой, как Руби, она вспыхнула и сказала ему, что он старый чаровник, а теперь она думала, что хотела бы услышать гораздо больше, так много историй, которые умерли вместе с ним, она любила его чувство юмора, когда он рассказывал ей об этих местах, то всегда сам над собой подшучивал, но в этих рассказах гораздо больше, чем просто повествования о путешествиях и флоте, а какое у него было выражение лица, когда он был окружен Торопышкой Гарри, и Шантель, и Джимми Джимми, так звали его внуков, у него их несколько, и он выглядел таким счастливым, говоря что-то об игровой приставке или школьной команде, качал головой, они скоро вырастут, время проходит так быстро, он бормочет несколько секунд, качает головой, а потом улыбается Руби.

Она старалась, старалась, как могла, но это не сработало. Истории смешались в одну. Та ночь, которую он провел в Пагане — таким она и хотела его запомнить. На вершине мира, на вершине дворца, глядя на закат солнца, которое восходит на следующее утро. Она закончила со своим яйцом и втянула последние капли газировки через трубочку, укусив ее. Она снова плакала, искала салфетку, и тут к ней протянулась рука, предлагающая ей носовой платок. Она подняла глаза и увидела мистера Джеффриса, до этого она разговаривала с ним единственный раз.

— Вперед, — сказал он, улыбаясь. — У меня таких еще много.

Она взяла платок и вытерла глаза. Она хотела высморкаться, но не могла, по крайней мере, не в этот платок и не при нем. Он сел и стал ждать. Она возьмет платок домой и постирает перед тем, как вернуть.

— У тебя все в порядке? — спросил он.

У мистера Джеффриса была хорошая улыбка, его спокойствие на нее подействовало. Его кожа была очень чистой, волосы опрятно зачесаны. Он был джентльмен. Это чувствовалось в его манере говорить и в том, как он двигался, сдерживался, чтобы не обидеть ее, очень осторожно подбирая слова. Она видела, как он раздумывал над тем, что бы значило ее такое поведение, старался не расстроить ее еще больше. Он ей нравился.

— Надеюсь, я не назойлив… — его голос стих.

Она дотронулась до носа:

— Один из пациентов моей палаты умер прошлой ночью, я его немножко знала. У него было такое видение мира, которое мне нравится. Я почему-то чувствовала себя близкой к этому человеку. Я не знаю почему, я всего лишь три недели его знала. Он был на последнем пути, и вот ушел. Мои бабушка и дедушка умерли, когда я была маленькой, так что, может, поэтому. Иногда случается прыгнуть через поколения, сблизиться с людьми, которые намного старше.

Мистер Джеффрис кивнул. Она не ожидала, что его это заинтересует, в конце концов, он никогда не был знаком с Роном, но видно было, что он ей искренне сочувствует.

— Что у него было не в порядке? — спросил он.

— Вода в легких, но он уже выздоравливал. Когда привезли, он плохо себя чувствовал, бредил, но скоро пришел в себя. Его должны были выписать через несколько дней.

— Он был старым?

— Восемьдесят четыре.

Мистер Джеффрис кивнул. Он был серьезен и уважителен, как будто не ожидал, что от такой ерунды умирают, но это же очевидно, просто ей нужно понять это и принять.

— Я знаю, ты, вероятно, не захочешь меня слушать, но это большая удача. Это гораздо лучше того, что происходит с другими людьми. Может, тебе кажется, что я так тебя успокаиваю, но вспомни мои слова. Иногда смерть в пожилом возрасте — это освобождение.

Она все это знала, но просто его время еще не пришло, она действительно думала, что скоро он поедет домой, и то, что говорил мистер Джеффрис, было правильно, и Салли, и Доун были правы, это просто ее тупость, она слишком привязывается, а ведь надо беречь себя. Она должна с этим справиться, жизнь продолжается, и всегда есть работа, которую нужно делать, работа заставит ее думать о чем-то другом до тех пор, пока она не придет в себя и не сможет смириться с тем, что произошло.

Мистер Джеффрис сделал глоток и поморщился, как если бы напиток был слишком горячим. Он выглядел смущенным, будто думал, что ему не стоило присаживаться рядом с ней, но ведь это так галантно с его стороны, ему не стоило этого делать, он явно был сконфужен, такой же застенчивый, как и Рон.

— Это не есть неправильно — расстраиваться, ты это знаешь. Все, кто здесь работает, по сути своей сиделки. Если бы мы иногда не грустили, мы бы не были людьми. Просто этот случай выбил тебя из равновесия. Если кто-то мучается от боли или страдает, смерть может быть освобождением. Или если они одиноки, иногда они хотят смерти. Я всегда пытаюсь смотреть на это в позитивном аспекте, даже если я и сам в это не верю. Если ты можешь контролировать мысли, тогда ты можешь создать что-то позитивное из негативного. Подумай обо всех сотнях тысяч людей, которые изо всех сил помогают другим. Можно вернуться в древний Египет или Грецию — поверь, там происходило то же самое. Мы движемся вперед огромными шагами. Одну вещь мы можем сказать наверняка — о твоем пациенте заботились наилучшим образом. Теперь ты для него ничего не можешь сделать. Пусть это будет утешением.

Руби кивнула и улыбнулась. Как раз это она и пыталась сделать, посмотреть на вещи с яркой стороны, пыталась превратить несчастный случай в празднество, это все, что ты можешь сделать, они с мамой пытались это сделать, когда умер папа, и чем больше они пытались, тем хуже становилось, он не пожил так долго, как Рон, умер молодым, когда она была ребенком, так что она едва его помнила, и сидеть с Роном было как сидеть с папой, которого у нее никогда не было, он старше, но тоже рассказывает ей истории, ей так этого не хватает, и она помнит, как они плакали и плакали после службы, папа был так молод, это было несправедливо, все приходит слишком рано, часы тикают, а потом останавливаются.

— Я лучше пойду. Надеюсь, что тебе станет лучше.

Она посмотрела, как мистер Джеффрис пересел за другой столик, уселся со своим кофе. По сравнению с тем, в каком состоянии она пришла в кафетерий, она чувствовала себя уже лучше, решила пойти работать дальше, улыбнулась мистеру Джеффрису, проходя мимо, это было приятно, что он грустил вместе с ней, умный человек, и она прошла, снова думая о том, что он сказал, и заставляя себя посмотреть на яркую сторону вещей и вспомнить, как много хороших людей вокруг заботятся о своих товарищах, тоже человеческих существах, посвящают свои жизни, чтобы помогать им.

Что касается здоровья, то все сидят в одной лодке. Страна инвестирует миллиарды фунтов в здравоохранение и исследования, и ученые продолжают трудиться, никогда не останавливаются и не бросают работы, все время настойчиво продвигаются вперед, больше никто не будет раздумывать и пережевывать сопли, если пила распилит тебе руку, и паразиты больше не распространяются с такой интенсивностью, как в прошлом. Болезнь не выглядит как божье наказание, просто раньше так думали, думали, что любая болезнь, которая у тебя есть — ты ее заслужил, и лечение намного сложнее, чем астрология, магия и яды, теперь хирурги используют лазерные скальпели, и ультразвук, и микрощипцы, никто никому не разбивает голову кусками острых камней, чтобы выгнать злых духов, нет Великой Чумы или Черной Смерти, и она попыталась представить вздутые бубоны на своей шее и под мышками, дверь ее дома помечена крестом, и еще оспа с этими язвами и ранами, передающаяся через дыхательные пути, эта удушающая смерть уничтожена вакцинацией, туберкулез атакует легкие, он все еще существует, далеко, за границей, и здесь иногда бывают случайные вспышки, по ничего похожего на то, что было, корь — детская болезнь, но она убила миллионы, и, не прекращаясь, шла эпидемия гриппа, двадцать пять миллионов погибло после первой мировой войны, хотя был прогноз, что нечто распространяется на Дальнем Востоке, все готовы к тому, что смерч пройдет по планете, и она подумала о Роне, и Шанхае, и Гонконге, все эти болезни он мог подхватить в молодости, тогда против них не было средств, и она пела про колечки и розы, затаив дыхание, карман полон цветов, думала об эпидемии, а-тишу, а-тишу, все падает вниз, и бинты, и чистая вода, которой надо заменить кипящее масло, чтобы лечить раненых, и она подумала об Александре Флеминге, открывшем пенициллин, о том, как плесень осела на его бактерии и убила их, и она подумала о Джозефе Листере и антисептиках, Эдварде Дженнере и вакцинах, Марии Кюри и Энтони-Генри Беккереле и их вкладе в радиотерапию, поражающую раковые клетки, и она думала о сканерах и визуализаторах, что-то такое простое, как рентген, может легко проходить сквозь мышцы и нервы, и она думала о тех профи, которые потратили годы, чтобы стать экспертами в своей области, невропатологах, акушерах, гериаторах, кардиологах, педиатрах, они все здесь, в больнице, проводят исследования и заботятся о больных, и она снова возвращалась, думая о препаратах и технологиях, которые разрабатывались годами, антибиотиках и антисептиках, химиотерапии, так много она получает бесплатно, она подгоняла себя, думала про горячую воду, и электричество, и туалеты, а если посмотреть в микроскоп, можно даже увидеть зародыш, и они планировали создать программу по иммунизации, боролись с полиомиелитом, столбняком, корью и даже такой редкой болезнью — атипичной пневмонией, детей кладут в стерильные помещения, а раньше они бы просто умерли, и она могла бы продолжать и продолжать, все дело в том, что все идет к лучшему, они побеждают, и она этим гордилась, действительно гордилась, это странно, но настроение ее улучшилось.

Руби хотелось выйти и напиться, праздновать и плакать одновременно, до нее донесся запах из проезжающей тележки, яблочный пирог и сладкий крем, и коридор был огромной артерией, качающей белые кровяные тельца, с сердцем посередине, он освежает те части, до которых никакое пиво не достанет, мысленно она была уже пьяна, рисунки карандашом на стенах, она подходит ближе к палате и надевает дежурную улыбку, замедляет ход, потому что впереди какая-то семья несет цветы, бархатистые лепестки роз, покрывала из опиумного притона, и она думает о белых голубях, которые хлопают своими крыльями, тысячи перьев, которые разбиваются в мельчайшие частицы, больше и больше, Руби в норме, еще одна тележка гремит тарелками, ди-джей Хромо в голове, он и мистер Джеффрис, два очень разных характера, но с одинаковым посылом, остатки еды и зеленые растения в маленькой прихожей, ведущей в палату, в которой умер Рон, пыль осела на подоконнике, Салли и Доун впереди, в своих накрахмаленных халатах, часики на их запястьях тикают снова и снова, маленькие цепочки и длинные ладони, пакеты с плазмой и стетоскоп на столе в приемной, можно видеть каждую точку пульсации на рисунке ребенка, красным карандашом нарисован отплывающий корабль, рядом с кроватью умершего человека.

Медсестра Джеймс была старательным работником и серьезной молодой женщиной. Она приняла близко к сердцу смерть пациента, но мистер Джеффрис полагал, что эту слабость можно простить. До тех пор, пока такие эмоциональные взрывы не войдут в привычку. Она явно была эмоциональна. Видимо, даже немного нестабильна. Но такое можно ожидать. Она скоро забудет о смерти мистера Доуза. Чтобы эффективно выполнять работу в больнице, нужно смириться со смертью пациента. Если доктора или персонал будут привязываться к каждому пациенту, с которым они работают, то система рухнет. Эмоции, конечно, естественны, но недопустимы, когда надо работать с таким количеством больных. Персонал должен держать дистанцию. Ради пациентов работники должны оставаться безучастными. Но даже эти слезы показывали, насколько ответственно медсестра Джеймс относится к своей работе, и он надеется, что скоро она смирится с потерей Доуза.

Профессионализм требуется на всех уровнях. Каждая должность важна. Неквалифицированные работники, такие, как медсестры, должны работать так же эффективно, как, скажем, хирурги. Нет пользы, если уборщицы будут почивать на лаврах, а носильщики напиваться. Что случится, если диагност поддастся эмоциям, из-за которых поставит неправильный диагноз? Или позволит себе сантименты, которые плохо отразятся на его работоспособности. Он стукнул по столу и проследил, как медсестра Джеймс поднялась и вышла из кафетерия. Она возвращалась на работу, и ее ботинки громко стучали, а его платок все еще был зажат в ее руке. Проходя мимо мистера Джеффриса, она с благодарностью улыбнулась, и он смягчился, ему было приятно, что он смог помочь и успокоить ее.

Медсестра Джеймс была странно привлекательна. Даже еще красивей, чем, к примеру, медсестра Кук, но он полагал, что та неразборчива в связях. У Джеймс была застенчивость, которой так не хватает в настоящее время. С другой стороны, ему не нравился ее выговор, который, грубо говоря, он считал слишком вульгарным, но это не важно. Если бы он искал партнершу, он точно не стал бы искать ее среди медсестер. Разница привычек и ожиданий вызывает разногласия. Он не был снобом, он просто был реалистом.

Джеффрис на мгновение подумал о Мими, своей бывшей партнерше. У них было десять лет упорядоченного счастья, два человека, настолько подходившие друг другу, что почти готовы были оформить свои отношения. Прожить с одним человеком десять лет — это долгий срок, вероятно, только из-за напряженных графиков их работ пришлось расстаться. Он первым признал, что предан службе здравоохранения, и в этом его можно было обвинить, но она тоже была виновата в том, что долгие часы проводила в Сити. Но их разрыв прошел по-дружески, особенно если учесть тот факт, что она оставила его ради одного из своих коллег. Он об этом не жалел, хотя время от времени скучал по ее компании, и интеллектуально и физически. Пусть так — он с благодарностью принял свою вновь обретенную свободу. Работа для него важнее всего, даже важнее Мими. Слава богу, в этих отношениях не было замешано детей.

Мама и сын уселись рядом. Мальчик около тринадцати. Он был большим для своего возраста, с огромной ногой. Пластиковые белые ортопедические ботинки торчали под столом. Мальчишка был в дурном настроении. Набивал рот чипсами. Муха приземлилась на столик, за которым сидел мистер Джеффрис, и он отмахнулся от нее. Она отлетела и понесла нечистоты к тарелке толстого мальчишки. Без сомнения, оставила часть фекалий на корочке его пирога. Он передернул плечами. Вспомнил о микробах, кишащих в воздухе, и услышал сухой кашель мужчины. Нет ничего стерильного. Ни пыли, ни почвы, ни воды. Мужчины и женщины вокруг него переносят миллиарды инфекций на своей коже. Растения в горшках вскармливают почву для развития бактерий. Одушевленные, неодушевленные, вирусы — это мразь божеского создания, засоряют планету корью и гриппом. Муха снова прилетела, зажужжала над его ухом.

Он представил себя на Мальдивах. Муха — это москит, сосет кровь и переносит заболевания, заражает невинных людей малярией и скрытыми болезнями. Он видел блох. Вшей в детских волосах. Эпидемии начинаются с подходящих погодных условий. Микробы ждут своего шанса, чтобы учинить опустошение. Всегда ждут. Чтобы жить. Расти. Оставить потомство. Умереть. Конечно, то же самое происходит и у людей. Но люди живут дольше. Отмеряют свои жизни годами, а не минутами. У мальчишки были пухлые щеки. Он растет. Джеффрис подумал о страдающих детях. От краснухи. Рожи. Астмы. Ветрянки. Пузырного фиброза. Кори. Тонзиллита. Дифтерии. Эти испытания длятся бесконечно, это война, в которой невозможно победить.

Он представил терапевта, который кормит мальчика огромными кусками сахара, пухлый рот громко чавкает, он накалывает еще больше чипсов на вилку. Он представил, как смотрит в глаз мальчика через офтальмоскоп и видит, как сосуды качают кровь. Бьется сердце. Давление крови в венах. Мальчик вырастет и станет мужчиной, у него будет столько проблем, от которых невозможно убежать. Он подумал о докторах, которые исследуют слюну. Мочу. Гной. Берут кровь. Жидкость тела. Так много новых скрытых заболеваний. Жизнь — это суд божий.

Кофе, который здесь делали, был поистине отвратительным. Он понимал, что многие люди пьют растворимый кофе, но что насчет тех, которые предпочитают свежие крупные зерна? Он изучил еду, которая здесь предлагалась. Чипсы. Разогретые пироги. Сэндвичи с белым хлебом. Сухарики. Сладости. Непитательные газированные напитки, которые употреблялись в бесчисленном количестве. Господи, вообще-то здесь предполагалось быть больнице. И это значит, что еда тоже должна быть полезной. Сбалансированная диета избавит службу здравоохранения от такого объема ненужной работы. Вместо карбонизированных химикатов детям следует пить свежевыжатый апельсиновый сок. Перекусывать яблоками. А не сухариками. Вместо пирогов и чипсов людей нужно заставить питаться печеной рыбой и слегка припущенными зелеными овощами. Их вкусы скоро изменятся. Свежий салат гораздо лучше непропеченного пудинга.

Он улыбнулся сам себе. Он и в самом деле не был дураком, верящим, что все это возможно. Пока такое питание устраивает обе заинтересованные стороны и государство, большинство людей будут есть для удовольствия, а не для пользы, это рабы своих желудков. Они неспособны даже на такие простые жертвы. То же самое с сигаретами и алкоголем. В этом суть проблемы, столкнулись задачи здравоохранения и корпоративные интересы. Тщетны попытки что-то изменить, но это подвиг, который он с радостью совершает.

Он забыл о толстом мальчишке, вместо этого стал думать о Рональде Доузе. Разговаривая с медсестрой Джеймс, он притворился, что никогда не слышал об этом человеке, но это была не совсем правда. Конечно, он не знал этого пациента лично, но был осведомлен о его существовании и его смерти. Он солгал ей, но из самых лучших побуждений. Джеймс так переживала, так что сочувствующие уши — гораздо более действенно, чем безразличное наблюдение. Доуз был пожилой человек, у него было слабое сердце, и вода в легких была причиной его определения в больницу. Это не был экстраординарный случай, но человек был уже в летах, в почтенном возрасте. Неприятный факт — что жизнь подошла к концу, и Доузу было нелегко это принять.

Уныние — обычная вещь среди людей такого возраста, их суставы болят от артрита, а органы с трудом выполняют основные функции. Если повезет, у них есть маленький садик. Он вообразил старика, одинокого, сидящего день за днем в плохо построенном доме, почти без денег, его приятели умерли, жена уже долгое время больна. Так недостойно провести свои последние годы. Он представлял, как мужчина трепещет от страха, напуганный юными хулиганами, швыряющими камни ему в окна и засовывающими собачьи экскременты в его почтовый ящик. Соседи отворачиваются от него, потому что боятся конфронтации. Мусор грудами насыпан на кухне, раковина завалена грязными тарелками. Он питается по минимуму, одежду нужно стирать. Постепенно он перестает бриться и мыться. Его семья слишком занята своими собственными делами, и старик забыт. Он оставляет свое пособие государству. Незнакомцам, которые тем не менее трудятся на благо народа. Вот таким он увидел мистера Доуза, а медсестра Джеймс не желала ни бороться со своим горем, ни внимать тому, что смерть — это неизбежные последствия его возраста.

Медсестра Джеймс видела хорошее в любой ситуации. Видимо, потому что она так боялась ужаса реальной жизни. Но он обожал ее оптимизм. Она всегда убеждала себя, что надежда существует, хотя надежды не было. Конечно, она не была таким же, как он, реалистом, но все понимала правильно. Пациентам надо, чтобы те, кто заботится о них каждый день, имели позитивное мировоззрение, а в это время на заднем фоне профессионалы имеют дело только с холодными фактами.

Он не мог критиковать медсестру. В самом деле, он не будет этого делать. Медсестры обязаны иметь дело с будничной, но важной частью жизни больницы, и это неблагодарная работа. Его роль была более сложной, хотя тоже неблагодарной. Все нуждались друг в друге. Без его умения больница бы в скором времени перевернулась вверх ногами и в ней воцарился бы хаос. То же самое касалось и медсестер. Он не хотел, чтобы она переживала из-за смерти мистера Доуза. Этот человек прожил долгую жизнь, сделал много дел и, без сомнения, получил много радости. Через несколько дней печаль пройдет, и этот пациент будет забыт. Медсестра Джеймс найдет других людей, которые нуждаются в помощи. Жизнь продолжалась.

Он сделал глоток кофе. Подавил порыв тошноты. Этот кофе так отличался от того ароматного напитка, который он привык пить, прошлой ночью кофеин помог ему справиться с недосыпом. Было трудно приспособиться к работе в течение дня, к тому же он провел большую часть прошлой ночи, занимаясь исследованием, а в конце концов посмотрел документальные фильмы, которые записал на видео. Это была существенная часть работы, хотя иногда порядком его угнетала. Но важно было знать о пациентах от и до, быть в курсе постоянно меняющихся тенденций.

Он отсмотрел целых шесть часов пленки, начав с часовой программы про отдыхающих на Ибице, не меняющееся курортное направление для молодежи. Фильм был снят на вибрирующую портативную видеокамеру, и этот просмотр позволил ему взглянуть изнутри на жизнь сегодняшней молодежи. В течение часа Мистер Джеффрис слушал пьяных подростков, которые несли сущий бред, но он отказался от того, чтобы осуждать людей, хотя считал, что эти ребята грубы и неинтересны. Увлеченные несущественными мелочами, они кричали и кривлялись в камеру, одна девица почти довела его до тошноты. Она спала с мужчинами, которых не знала, и хвасталась этим перед всей страной. Она что, никогда не слышала о венерических заболеваниях? СПИДе? Он представил себе медсестру Кук, развлекающуюся подобным образом, вероятно, спящую с двумя мужчинами одновременно, как делала девушка в фильме. Даже животные ведут себя с большим достоинством.

Мистер Джеффрис был рад, когда программа закончилась. Вызвал обслуживание в номер и заказал тарелку пасты с соусом из базилика и бокал вина, чтобы смыть неприятные впечатления. Требования к еде и обслуживанию в отеле так сильно отличались от стандартов кафетерия, в котором он недавно сидел. В дверь постучали, и женщина принесла его ужин. Она была хорошо одета, и у нее был совсем другой цвет волос, чем у девушки на видео. Ее кожа не была загорелой, но он не смог удержаться от того, чтобы не сравнить этих двух женщин. Рассмотрел ее, когда она ставила поднос на стол, аккуратно сдвинув его бумаги в сторону. Он представил ее вовсю развлекающейся на Ибице с мужчиной, который проникает в нее сзади быстрыми толчками, а она делает минет его другу. Эти мужчины грубы, их тела покрыты татуировками. Вначале они были белыми. Потом черными. Потом комбинация двух рас.

Многие из диск-жокеев документального фильма были черными, поэтому возникла такая ассоциация. Это действительно было омерзительным. Конечно, не расовый элемент, а животное совокупление с незнакомцами. В этом было насилие, которое раздражало его, и лучше бы эта девушка никогда не упоминала данный случай перед камерой. Когда официантка поставила перед ним поднос, он щедро наградил ее чаевыми, без намека на эти малодушные мысли. Некрасиво проецировать такие вещи на невинный обслуживающий персонал. Она поблагодарила его и слегка покраснела. Видимо, она находила его привлекательным. Долю секунды он подумал, не завязать ли с ней разговор, но воздержался.

Когда она ушла, мистер Джеффрис взял тарелку и переместился в кресло. Он хотел поесть, держа тарелку на коленях. Как будто сидишь в хорошем ресторане и заказываешь фасоль на тосте. Иронично. Если бы фасоль и тост были дешевыми и предлагались в кафе, заполненном обычными людьми, вкус был бы отвратительным, но пристойные условия хорошо влияли на аппетит. Он попробовал повторить то, что видел по телевизору. Практически все семьи ставили тарелки к себе на колени, когда смотрели свои любимые программы. У некоторых даже не было собственных столиков, или так просто показалось. За маленькими детьми шли пенсионеры, родители тянулись к бутылке с соусом, трясли солонками над едой, которая уже и так была пересолена, что вредно для здоровья. Когда они ели, то рассыпали на одежду жареные хлебные крошки и кусочки вареной картошки. Поэтому он испытал такой способ поглощения пищи на себе. Это было не так трудно. По меньшей мере не с первого раза. Но вскоре он устал от экспериментов.

Мистер Джеффрис переместился к столу. Запах полировки был сильный и ароматный, он почти мог его вдохнуть. Совсем не то, что сидеть за дурацким пластиковым столиком в больнице. В его отеле был хороший стол, с ноутбуком, на нем лежали справочники, диски, лампа и неиспользованные конверты с маркой отеля. Он засмеялся и, подавив соблазн, углубился в еду. Запомнил вкус базилика на языке, вперемешку с растворимым кофе.

Мистер Джеффрис еще раз подумал о записях, просмотренных прошлой ночью, завершив анализ своих сиюминутных впечатлений. Рассказывая о гедонизме, творящемся в Ибице, авторитарный голос раскрывал скрытые стороны тамошней жизни. Это место было похоже на разбомбленное пространство, и ни один человек не проявлял никакого интереса к работе, не хотел зарабатывать на жизнь. Пять молодых людей в фокусе документального фильма, и каждый из них вел себя самым постыдным образом, некоторые были пьяными или под наркотиками. Они плохо выговаривали слова и были зациклены на самих себе, но благодаря фильму он получил представление о ночных кражах, героине и подростковом сексе. Рядом с клубом для молодежи произошло нападение, и тинейджер получил легкие травмы черепа. Когда съемочная группа вместе с полицией приехала на место происшествия, он сам смог разглядеть, что у мальчишки порезы на голове. Его светлые волосы перепачканы кровью, кожа была белой и бледной. У его рыжеволосого друга синяк под глазом, и съемочная группа взяла у него интервью. Он кричал, и ругался, и пытался обвинять всех, но только не себя самого. Его выражения прерывались писком. Сотни непристойностей были старательно вырезаны редактором. Мистер Джеффрис сочувствовал профессионалам-телевизионщикам. Мало веселого в работе в такой обстановке. И если в целом искренне посмотреть на страну, это была неоценимая работа. Легко сопоставить эти лица с теми, которые он видел у себя в госпитале.

Так что он продолжил анализировать просмотренное прошлой ночью. Еще в одном документальном фильме показывалась работа полиции по борьбе с преступлениями. Это была леденящая кровь запись драки футбольных фанатов в Лондоне. От вида побоищ, снятых на центральных улицах по всей стране, от этой жестокости его сердце сжалось. Мелькание бритоголовых фанатов, пинающих друг друга в пьяном запале. За этим последовала программа, освещающая использование кабельного телевидения и оборудования для наблюдения и патрулирования пользующихся дурной славой районов красных фонарей. Проституток показывали, замаскировав им лица. Это он счел глупым, хоть и информативным.

Далее следовал фильм о визите в Соединенные Штаты, где судебные эксперты вынесли приговор киллерам, найденным по образцам ДНК. Это он нашел очаровательным, технология будущего. В конце посмотрел фильм о матерях подростков, но в тот момент он уже дремал. Все, что отсмотрел, слилось воедино. Воровство и злоупотребление наркотиками в районе смешалось с центральными улицами страны, проститутками и падшими нравами. Недостаток семейных ценностей. Это действительно порочный круг. Все дело, конечно, в образовании. Длинный прыжок в обратную сторону от цивилизации, но дело в другом. Эти фильмы поднимали насущные вопросы, это был кусок реальной жизни, показанной экспертами.

Он вернулся к настоящим проблемам и покинул кафетерий. Спрятавшись в полной безопасности в офисе, он сделал чашечку чаю и жадно ее выпил. Это помогло быстро избавиться от привкуса кофе. Освежившись, он уселся за стол и вскоре погрузился в работу. Внешнего мира более не существовало. Ужасы кинохроники исчезли. Мистер Джеффрис спокойно раздумывал, изучая данные и подготавливая месячный отчет.

Ему нужно было помочиться, но вместо того, чтобы выходить из офиса и идти до ближайшего туалета, он достал бутылку. Это практиковалось в больнице и экономило драгоценные минуты. К тому же в коридорах было полно народу, толпы больных и умирающих, тоска и одиночество. Туалет был для особых случаев, в основном им пользовались посетители и персонал. Однажды он случайно подслушал, как какой-то мужчина производил акт дефекации. Отвратительно. Тогда ему стало плохо от этих звуков. Он поставил бутылку в шкаф. Перед тем, как уйти, он ее выльет и вымоет. Он поспешно вернулся к работе.

В офисе было жарко, и он открыл окно. Включил вентилятор. Принес с собой сэндвичи и съел их, сидя за своим рабочим столом. Ему хотелось закончить отчет. Ноги затекли, и он знал, что следует прогуляться по коридорам, но там шумно, это помешает ему сосредоточиться. Вместо этого мистер Джеффрис прошелся по узкому проходу в офисе. Еще несколько раз помочился. Выпил чаю.

В какой-то момент он подумал о просмотренных фильмах. Показали ли в этих фильмах тяжело работающих, заинтересованных в обществе людей, от которых это общество отказалось? Затем он снова уселся за работу. Продолжил дальше. Температура упала, и свет за окном затухал. Из его окна не было никакого вида, только маленький асфальтовый квадрат и кирпичная стена. Хотя через окно поступало много света, так что жалюзи были наполовину прикрыты. Самое худшее из этого дня было позади, и скоро в больнице настанет покой. Последние посетители уйдут, а пациенты улягутся отдыхать. Они выпьют свои дежурные чашки чаю и примут предписанные лекарства. Они расслабятся. Большинство персонала уже дома, на заслуженном отдыхе. Тишина придет в мир.

Его бутылка была полна, он решил опорожнить ее и прошел в туалет. Пара человек прошли мимо, но никто не заметил спрятанной бутылки. Сейчас было девять часов. Он дошел до туалета и опорожнил мочевой пузырь в кабинке. Вытряхнул содержимое бутылки. Кто-то нарисовал на стене картинку с пенисом. И женщину с открытым ртом. Он подумал о девушке из Ибицы. Кто-то еще, а может, тот же человек, написал призыв к занятиям голубым сексом. Он дернул цепочку. Туалет нуждался в уборке, но он не собирался жаловаться. Каждый работал изо всех сил. Он это понимал. Мистер Джеффрис вымыл руки над раковиной и представил себе сотни рук, которые трогали это мыло. Подумал о бактериях. Собрался и быстро вышел. Погрузился в свой отчет. Почти что религиозное переживание.

Прошло еще три часа, и будильник на его компьютере пропищал полночь. Много лет назад люди называли это время часом ведьм. Время суеверий до того, как люди превратили его в эпоху науки. Народ верил в волшебство, ведьм, колдунов. Сверхъестественное. Он улыбнулся своим мыслям. Его отчет был более-менее завершен. Максимум еще один час. Сейчас он уже не мог сделать больше. Коридоры опустели, и он стал выполнять свои упражнения. Сколько людей работает так же интенсивно, как он?

Мистер Джеффрис отправился на прогулку по коридорам. Он не останавливался на поворотах, проходил мимо спящих палат и пустых операционных с чувством удовлетворения человека, который закончил сложную работу. Машины стояли в молчании. Сохраняющие жизнь наркотики ждали своего часа. Больше не было шума. Не было смятения. Только благословенная тишина. Бредящий маньяк, встретившийся прошлой ночью, был случайностью. Он знал это. Беспрерывно прогуливался следующие полчаса, затем направился к отделению скорой помощи. Проходя мимо детской палаты, он подумал о маленькой Дэйзи. На прошлой неделе одна из медсестер рассказала ее историю, и он знал, что все закончится хорошо. Больница специализируется на том, чтобы все заканчивалось хорошо. Он подумал о женщине, которая приходила играть с малышами. Таких называли специалистами по играм. Они рассказывали сказки и помогали ухаживать. Представьте себе. Это показывает, насколько развивается система. Он заглянул в кафетерий, где был днем. Теперь он не мог себе представить того уныния, которое испытал. На выступе перед ним лежала мертвая муха, по другую сторону стекла. Он не знал, была ли это та же самая муха, от которой он отмахивался. Как знать? Но эта была дохлая.

Скоро он дошел до отделения скорой. Вот здесь оно и было, печально, но многие факты из видео происходят в жизни. Автомобильные аварии. Передозировка наркотиков. Уличные драки. Он видел все это много раз за год. Комната ожидания была пуста, но до него доносились голоса. Он пошел на звук. Кивнул дежурному персоналу, но не стал отрывать их от работы. Он встал у стены и стал разглядывать троих только что доставленных мужчин. Один был залит кровью, и у мистера Джеффриса заняло некоторое время, чтобы определить их характеры. Он представил их стоящими на выходе из ночного клуба на центральной улице, они размахивают кулаками над головами других молодых мужчин. Кто-то упал на землю, и это стало поводом для драки. Лицо лежащего использовали как батут. Эта картина поразила его больше всего. Это были улицы без названий, такое может произойти где угодно. Конечно, это частный случай, и все люди разные. Они просто казались одинаковыми. Но эта разница ничтожно мала.

— Ебаный свет. Час: ты в порядке, приятель? — сказал один из мужчин.

Это был коренастый парень с толстым золотым кольцом на среднем пальце. Желтая майка выпущена поверх джинсов, на ней были написаны буквы YSL.[24]

Что бы это значило? Когда мистер Джеффрис с близкого расстояния рассмотрел руки этого мужчины, он увидел кольцо: круглый золотой монстр, залитый запекшейся кровью. Его волосы были коротко острижены, как и у двух его друзей. Мужчина рядом с ним был ниже ростом. Серебряная цепочка выпущена из-под воротника спортивной рубашки. Он сидел на корточках и был мрачен. Медленно покачивал головой из стороны в сторону, но не произносил ни слова. Плоские ботинки с кисточками. Белые носки. Из заднего кармана торчал мобильный телефон. В другом кармане можно было разглядеть толстый бумажник. Мистеру Джеффрису это напомнило телевизионную комедию о кокни[25] в Пекаме.[26]

Забыл ее название. Она никогда не казалась ему смешной.

— Конечно, он не в порядке, толстяк, — с усмешкой сказал мужчина, сидящий на корточках.

Он заговорил в первый раз. Мистер Джеффрис наблюдал. Очарованный абсолютной животной приверженностью этих людей к какой-то своей группировке. Он говорил как кокни, хотя жил в новом городке рядом с Лондоном.

— Этот хер уже стопудово мертв, я тебе говорю. И он, и его ебаные дружки. Мы почти их достали. Этот лысый мудак получил нормальный пинок перед тем, как его вышвырнули за дверь. Мы их достанем, не переживай.

Мистер Джеффрис размышлял над тем, стоит ли ему передавать этот разговор полиции. Они определенно говорили об убийстве. Как медик он отказался от этой идеи. От любого типа насилия ему становилось дурно.

— Пройдите и подождите здесь, пожалуйста, — сказала медсестра.

Двое амбалов переминались с ноги на ногу. Щурились.

— Пойдемте, пойдемте скорее, или вам придется пройти и посидеть в комнате ожидания.

В первый раз мистер Джеффрис должным образом разглядел доктора и медсестру, которые занимались раненым мужчиной. Медсестра была худенькой и маленькой, кожа да кости под халатом. Ее волосы были собраны в маленький пучок, а на губах не было помады. Часы казались неестественно большими на тонком запястье. На вид она весила не больше пылинки и была далеко не импозантна. Амбалы возвышались над ней и, к его удивлению, делали в точности то, что она говорила. Может, на них так подействовало присутствие охранника, сидящего в дальнем углу комнаты, но ему так не казалось. Трудно понять, почему они так ей подчиняются. Он ожидал бранных слов и угрозы физического насилия. Непристойных предложений сексуального характера. А они были почти что смиренны.

— Он ранен? — спросил доктор.

Доктор-азиат. Где-то под тридцать. Осматривал пациента. Мистер Джеффрис посмотрел еще внимательней и попытался увидеть еще что-нибудь, кроме крови и коротко остриженных волос. Трудно было выявить характерные черты. Через лицо пролегала глубокая и отвратительная рана. Казалось, медсестра вела себя дружелюбно по отношению к раненому, улыбалась и кивала. Он не слышал, что она ему говорила. Они разговаривали спокойно. Двое амбалов прислонились к стенам напротив, хотя он сомневался, что они не могут удерживаться на ногах. Это было больше похоже на демонстрацию наглости. Если так, этого никто не заметил. Низкорослый бульдог смотрит в пространство, его мозги промаринованы алкоголем. Молокосос с буквами YSL на майке некоторое время безучастно оглядывается, потом таращится на своего раненого приятеля, затем на доктора и медсестру. Мистер Джеффрис следовал за его взглядом, но это было весьма непросто. Казалось, он уставился на ягодицы медсестры. Мистеру Джеффрису было противно думать о том, что происходит в голове амбала. Казалось, он знал этих мужчин. Понимал их. Даже больше, чем Рональда Доуза.

Доуз по сути олицетворял прошлое. Индустриальная эра второсортной политики. Он жил в серьезные времена, но эти времена ушли. Запад уже стабилизировался и большими шагами идет вперед. Британия теперь сформирована и менее расточительна. Организованное сопротивление далее невозможно. Он знал, что Доуз был активным участником движения профсоюзов, и хотя профсоюзы разогнали уже более десяти лет назад, Доуз все еще полагал, что эти мужчины и женщины будут иметь шанс отстоять свои права. Профсоюзы вынудили нацию встать на колени. Конечно, он уважал права каждого мужчины и каждой женщины на собственное мнение. Они жили в демократическом обществе, и право личности было основополагающим. Но эта демократия должна быть чтима как левыми, так и правыми.

Естественно, в движении профсоюзов Доуз был второстепенным лицом. Несущественным. Без сомнения, многие, очень многие работали только для того, чтобы насладиться жизнью на пенсии. Государство выполняло свой минимум — снабжало их пенсией, но тем не менее протягивать руку помощи нуждающимся было делом тех, кто его окружал. Заботился ли он, например, о том, чтобы вложить в пенсионные фонды частные инвестиции? Теперь ожидания изменились. Что-то из прошлого умерло вместе с мистером Доузом. Он печалился о личностях, потому что считал личностями всех людей. Видимо, думал, что государство — это нянька.

Если Доуз олицетворял собой прошлое, то эти амбалы, стоящие перед мистером Джеффрисом, — настоящее. Их отпрыски будут представлять будущее. Толпа без культуры, потребители, которым плевать на своих сограждан. Никогда не жили хорошо, всю жизнь бьются в асфальтовых битвах. Потребляют запрещенные наркотики и выгоняют на панель беззащитных женщин. Это прямой результат многих лет недисциплинированного либерализма. Это тип таких безмозглых хулиганов, которые сбросили бы мистера Доуза с тротуара прямо в водосточный желоб. Они бы не заметили его боли, не подумали бы о том, что он одинок и нелюбим. Что за способ жить?

Странным образом такие амбалы демонстрируют естественную деградацию, начавшуюся с профсоюзного движения, хотя они живут во времена политической апатии. Они были толпой, да, но весьма опасной и организованной толпой. Он снова подумал о том документальном фильме, в котором показывались подробности использования приборов наблюдения для предотвращения уличных преступлений. Эти мужчины, несомненно, собираются в футбольные команды и организуют стычки посредством мобильных телефонов и Интернета. Профсоюзные амбалы выбирали путь насилия и дрались с полицией, которая просто пыталась исполнить волю народа. Сегодня организованные банды будут драться против чего угодно. Наркотики — источник дохода.

Такой вердикт мистера Джеффриса, естественно, не распространялся на развитие общества в целом, но как личность он имел свою определенную точку зрения. Его интересы сводились к упорядочиванию качества лечения в больнице. Бессмысленные конфронтации, такие, как вот эта, стоили больнице многого. Это элементарно чистые убытки. Если бы только они могли себя контролировать.

Дело не только в амбалах, еще и наркоманы, проститутки, алкоголики и курильщики. Каждый должен нести ответственность за свои действия. Он ни в коем случае не придерживался реакционных взглядов. Фактически, он очень далек от них. Суть его работы в том, что он имеет дело с этими реалиями. Например, он не испытывал ничего кроме сочувствия к жертвам СПИДа. Очень много людей презрительно относятся к больным СПИДом. Конечно, если бы только люди могли контролировать свое сексуальное поведение, правильно пользоваться шприцами, тогда проблема бы исчезла. Но по каким-то причинам они не могут этого сделать. Это было печально, но это не значило, что он ненавидит гомосексуалистов и зависимых от наркотиков. Люди воюют сами против себя. Паранойя и истерия. Он этого не понимал.

— Нет, его покоцали, его заштопают за минуту, — сказал бульдог в свой мобильный телефон.

Мистер Джеффрис скользнул взглядом по доктору и медсестре. Рядом с доктором лежал пустой шприц. Хотел бы он знать, употребляет ли сам пострадавший наркотики. Он не мог сказать. Эти люди сливаются воедино. Страшно признаться, но он устал. Работал весь день.

— У тебя все нормально, Чарли? — прокричал бульдог.

У мужчины, казалось, было сотрясение мозга. Он просто кивнул. Теперь медсестра обняла его рукой за плечо. В ее взгляде не было неодобрения. Она легко с ним обращалась, а он, казалось, отвечал тем же. С ее стороны это было явной попыткой предупредить любую скрытую агрессию. Она пыталась обнадежить мужчину, помочь ему оправиться от ранений, зеркальное отражение медсестры Джеймс и ее привязанности к мистеру Доузу. До тех пор, пока это не превратилось в серьезную привязанность. Он рассмотрел медсестру более внимательно и не смог найти личного мотива такого отношения к пациенту.

— Ему нужно побыть здесь эту ночь. Мы подождем, пока ему наложат швы, и поможем ему оправиться. Это невесело, но доктор сказал, что он выживет. Будет шрам, но могло быть гораздо хуже.

— Дай мне с ним поговорить, — сказал амбал с YSL.

— Держи. Нет, приезжай, если хочешь, но он тормозит, как на кумарах. К тому же ему только что впрыснули. Дело твое, — продолжал бульдог.

Мистер Джеффрис не стал прислушиваться к разговору, так как ничего интересного сказано не было. Он смотрел, как накладывают швы. Два амбала скоро уселись в кресла. В молчании. Устали, скорее всего. Медсестра была занята перевязкой пострадавшего мужчины, когда внесли женщину с сердечным приступом. Доктор подошел к ней, и амбалы испуганно посмотрели в их сторону. Казалось, они расстроились, глядя на лица женщины и ее паникующего мужа. Мужчине и его жене было около шестидесяти, женщина завернута в одеяло.

Мистер Джеффрис направился к выходу. На мгновение он занервничал, подумав о бредящем скелете прошлой ночи. Это было самое страшное оскорбление, которое он когда-либо получал на работе. Всегда все было хорошо. Он шел спокойным шагом, и тишина поглотила его. Амбалы были забыты, заперты на видео. Иногда ему казалось, что он может взять пульт управления и промотать эти сцены назад и вперед. Из видеомагнитофона в реальную жизнь и обратно в виртуальную. Он был в курсе случаев, творящихся на скорой, и мог вывести тип людей, которых привозили в больницу. При этом трудно не стать циником. Оставаться начеку. Коридоры были пусты и безопасны, и его раздражение прошло. Он поработает еще час, а затем уедет.

Дойдя до офиса, Джонатан Джеффрис полностью расслабился. Он был всего лишь человеком. Закрыл и запер на два замка дверь, сел за свой стол и уставился в светящийся экран компьютера. Все вокруг него — мужчины, женщины и дети — шли на поправку. Спокойные и в безопасности от осознания того, что за ними присматривает и заботится преданный персонал. Он подумал о медсестре Джеймс и носовом платке, который он отдал ей, чтобы та вытерла слезы. Это было хорошее знакомство. Она чувствовала такую тоску из-за смерти пациента, старого человека в конце своей жизни. Мистер Джеффрис забыл его имя, но тут же вспомнил. Доуз. Конечно.

Он нажал на клавишу и подождал, пока в нижней части экрана компьютера не выстроилась цепочка символов. Он кое-что вспомнил и отпер ящик. Подумал о своем отце и на секунду сравнил его с мистером Доузом. Отец был хорошим человеком, он умер за четыре дня до своего семидесятилетия. Всю жизнь работал с максимальной отдачей, и сын верил, что идет по его следам. Он вспомнил похоронную службу и почести, отданные отцу как человеку, безотносительно профессии. Он был хирургом и за свою жизнь спас многие жизни. Мистер Джеффрис очень гордился достижениями своего отца. Он многое сделал и заслужил награды в старости.

Мистер Джеффрис отпер ящик и достал оттуда карманные часы. Открыл их и стал смотреть, как секундная стрелка отщелкивает свой путь в шестьдесят секунд, вынуждая двигаться и минутную стрелку. Цифры были римские, стрелки с тяжелыми наконечниками. Даже если они сломаются, все равно будут отсчитывать столетия. Вероятно, в один прекрасный день они остановятся или испортится колесико. Механизму свойственно изнашиваться. Время застынет, пока отыщется какой-нибудь старый часовщик. Интересно, будет ли такой человек существовать через два столетия. Постоянный оборот потребления говорит о том, что ежедневные вещи создаются для краткого использования. Этого нельзя изменить. Время идет постоянно, не важно, отсчитывают его или нет. Только смерть может остановить течение времени. Он был твердо уверен, что после смерти времени больше не существует. Только бесконечность и вечная благодать для праведных, хотя он не стал бы это описывать такими библейскими терминами.

Компьютер загрузился, но мистер Джеффрис еще долгое время сидел, уставившись на часы. Он думал о своем отце и о судьбах мира. Наконец щелкнул крышкой часов и положил их обратно в ящик, запер его и положил ключ в бумажник. Он дорожил антикварными вещами, но ценность этого отдельного хронометра была не в деньгах. Это было очень личным, талисманом, чем-то вроде сокровища.

Стив был удачлив… он женился на Кэрол и устроился в жизни… а для Перл[27] все было по-другому… но все это вранье — о том, что говорят, что она несчастная женщина… разочарованная… садистка… лесбиянка… извращенка до мозга костей… ну и пусть… это просто озлобленность… говорит больше о человеке, который такое думает, чем о Перл… ничто не может быть глубже истины… она была потрясающая… жемчужина… и я смеялась… почти что плакала… она была преданна своей работе… учительница, которая пылала к образованию такой страстью, она не хотела уходить на пенсию… она действительно очень старалась, чтобы детям, которые находятся под ее опекой, в школе было весело… видела в этом их большой шанс учиться и развиваться… направить их энергию в правильное русло… и когда испуганный ребенок в первый раз приходил в школу, Перл ждала его с улыбкой… она была строгой… но дружелюбной… и справедливой… она так много отдавала… привязывалась к своим маленьким мальчикам и девочкам… и не имело значения, были они хорошими или плохими… она заботилась о задирах так же, как и об обиженных… любила и забияк и тихонь… верила в дисциплину, но в то же время была очень мягкой… просто находила то, что им интересно… было ли это чтением… писанием… рисованием… футболом… мячом через сетку… всем, что угодно… не имело значения… а с трудными детьми ей приходилось добиваться своего уговорами… все сплеталось… взаимосвязь — вот что она использовала… рассказывая мне о своих детях… и для маленького мальчика, который любил футбол, это был способ подтолкнуть его к чтению и писанию… ему хотелось знать, что случится в его футбольных комиксах… и она просила его рисовать своих любимых футбольных игроков… писать об игре на площадке… одну игру он видел по телевизору… и важно было, как дети сходятся друг с другом… и Перл старалась поощрять дружбу так же, как интерес к знаниям… если девочка была все время одна на детской площадке, она подсаживала к ней разных девочек из класса… пока они не сходились и она не находила себе подругу… и они начинали играть на улице вместе… она действительно любила детей… их широко распахнутые глаза и невинность… и хороших и плохих… были и ангелы, и маленькие монстры… и она рассматривала их мам и пап, когда те приходили на родительские вечера… большинство из них заботились о своих детях, а некоторые нет… она этого не понимала… она смотрела на тех, кто не заботился, и пыталась догадаться, что же там не так… не могла видеть, как они разрушали то, что было бесценно… и она так расстраивалась из-за мальчиков и девочек из плохих семей… несколько раз в год этих детей избивали… это действительно ее расстраивало… у нее в глазах стояли слезы, когда она мне об этом рассказывала… рассказывала об одной девочке, с которой жестоко обращался ее отец… она была слишком напугана, чтобы что-то рассказать… социальная служба слоняется без дела со своими опекунами… ничего не делает… так что Перл переоделась после работы, и поехала домой к этому человеку, и постучала в дверь, и когда он открыл, она ударила его в лицо со всей силы… у его крыльца началась суматоха… и когда быстро собралась толпа, она рассказала его соседям, что тут случилось… и его жизнь стала ужасной… более сильные люди стали следить… и она поехала домой и стала пить чай… и вскоре девочку взяли под опеку, и все закончилось тем, что ее стали растить приемные родители… Перл общалась с ними все эти годы, и девочка выросла, и вышла замуж, и счастлива… Перл всегда желала, чтобы людям сопутствовал успех… это был особый случай, но она все же оставила и там свой след… Перл была преданна… и только потому что она никогда не была замужем, это не делало ее лесбиянкой… это стереотип… старая дева — лесбиянка… старый холостяк… и то, что она была худосочной, но это не делало ее безжизненной… она просто была хорошая женщина… любила посмеяться… не в школе, а со своими друзьями… у нее было хорошее чувство юмора… несколько стаканов виски ночью, когда она садилась проверять тетради… бесконечные часы неоплачиваемых переработок… эта работа незаметна, но существенна… ее основная зарплата была совсем не радужной… особенно если принять во внимание важность хорошего образования… те, которые зарабатывали больше, в самой меньшей степени заслуживают своих больших зарплат… грабители… а учительство всегда было тяжелой профессией… политики бастуют уже десять лет, требуя повышения зарплаты… а теперь еще и инспекторы приходят, строго все проверяя… учиняют разрушение со своими секундомерами… на все смотрят только с точки зрения цены… она говорила, что то же самое происходило с медициной и полицией… в этих трех службах самая большая необходимость… не то чтобы она думала о таких вещах, когда была моложе… нет… она ненавидела школу и никогда не бывала в больнице… она думала, что была неукротима, как и Чарли… и то же самое с полицией… что ж… они провели много времени, обманывая их, когда были тинейджерами… особенно тех, из Уэмбли, которые докучали им в «Эйс Кафе» на Северной окружной… это все началось в пятидесятые… когда Британия проснулась и стала воплощать в жизнь американскую мечту… когда рок-н-ролл пришел вместе с Билли Хейли[28] …когда «Rock Around The Clock»[29] был впервые показан в кинотеатре, и все стулья разломали и порезали… она никогда не была домашней девочкой… это было, когда страна набирала обороты… «Эйс Кафе» было центром ее жизни, когда она была девчонкой… в этом месте она встретила Чарли… он был одним из настоящих рокеров… модный мальчишка в «Левайсах» и коже… со смазанными гелем волосами… и рокеры только копировали все у «Тедс»,[30] так как они были более вульгарны… Перл могла бы рассказать тебе все о мальчишках из Лондонского дворца архиепископа и мальчишках с угла Ноттинг Хилла… она росла, слушая об этих хулиганах, запугивающих общество… но она предпочитала новый стиль… рокеры со своими «Триумфами» и «Нортонами»[31]… она любила запах бензина… мощь мотоциклов, ревущих у порога «Эйс»… Элвиса в вертушке… у нее шли мурашки по спине, когда она сидела внутри и пила с друзьями кофе… и теперь мурашки, когда она вспоминает… смотреть на мальчишек и мотоциклы… и она была такой живой, когда сидела и смотрела, как они проезжают мимо… скорость и сила покоряли ее… все было в движении… и она влюбилась в Чарли с первого взгляда… он был настоящим наглецом… крепкий орешек… всегда у него проблемы… носился с дьявольской скоростью… рисковал… у него был «Тритон»… переделка из «Триумфа» и «Нортона»… все время работал над своим мотоциклом… и гель с его волос капал на «Тритон»… и снова… Перл смеялась… да… она действительно его любила… хотела выйти за него замуж, но он не был к этому готов… но в один прекрасный день… они это решили… и он брал ее с собой, вез сзади, и они могли поехать куда хотели… она чувствовала себя такой свободной… они оба так себя чувствовали… и в тот раз, когда он взял ее с собой, прокатиться за слепой поворот на ста милях в час… они оба наклонились к машине, и искры взлетали вверх от дороги, так сильно наклонился мотоцикл… и она чувствовала его кожаную куртку на лице и глубоко вдыхала этот запах… этот запах всегда останется с ней… сырой и живой… ветер свистел, обжигая ее уши… Чарли всегда все делал на пределе… он сделал пару раз слепые повороты… она ругалась с ним из-за этого… но он сказал, что это было особенным… и она кричала ему в ухо, а он давил на акселератор, и они смотрели смерти прямо в лицо… они принимали вызов… это самая страшная гонка, если ты только не на войне… это не выглядело так, что она не делала раньше такое… она делала… но сделать вот такой поворот было совсем по-другому… потрясающе… и они ездили везде… через весь Лондон… пили чай на мосту Челси… рев мотоциклов на дороге… если их пятьдесят или шестьдесят, такое чувство, что никто не посмеет до тебя дотронуться… она любила это… и когда Джин Винсент и Эдди Кокрейн[32] приезжали, она видела это… одна из ее любимых песен — Винс Тэйлор «Черная-черная машина»… она спросила у меня, слышала ли я ее когда-нибудь… но я ее никогда не слышала… и за эти годы было еще несколько других мест… «Кафе Теда»… «Винный погреб»… «Трудолюбивая пчела»… и она еще ходила в клуб «59» в Хакни… они все туда ходили… потом в Паггинтон, когда клуб переехал… и Чарли никогда не хотел взрослеть… он был из тех, которые навсегда остаются молодыми… и они действительно любили друг друга, как никто никогда никого не любил… он не хотел нормальной жизни… дом и машину… но он хотел ее… Перл была его девушкой… они жили сегодняшним днем… у них не было планов… он фанател от отчаянных гонок и драк больше, чем дети… она никогда не могла за ним уследить… и это было одним из тех качеств, которые она любила в Чарли… но когда ей исполнился двадцать один, она поняла, что хочет семью… а он еще не был готов… у них была куча времени… они были молоды, и вся жизнь была впереди… Чарли был парень с характером, но не забияка… она не могла влюбиться в забияку… и она к тому же могла постоять за себя… теперь она была учительница, но такая же свободная, как и когда была девчонкой… и она так смеялась, что даже сейчас это можно представить… и я подумала о том отце-извращенце и о том, как она решилась ударить его по лицу… ты никогда не знаешь, что скрывается за внешностью… а может, Чарли хотел умереть… она сказала, она неожиданно почувствовала на себе чей-то мрачный взгляд… но она любила его за все его промахи… Чарли был одним из настоящих… они были юными… такими юными… и мальчишки играли в «Эйс» в такую игру… и Чарли был одним из мальчишек, нормальных мальчишек… и многие другие равнялись на него, потому что он никогда не проигрывал битву… и не отказывался от вызова… и однажды ночью он поставил «Скачки с дьяволом» Джипа Винсента в свою вертушку, и выбежал, и запрыгнул на свой «Тритон», и его мотоцикл заревел по дороге, понесся по направлению к круговому повороту… он должен был доехать туда и обратно, пока не вышло время… и когда она мне об этом говорила, я представил себе Перл, нарядную, в этом своем улье друзей… она ест сэндвич с колбасой и печенью… доедает и выбегает на улицу… смотрит, как он уезжает прочь, и машет ему вслед… как будто из песни… красиво и романтично… и Перл ждет, когда он вернется, и поет эту песню… она называла это пластинкой смерти… действительно пластинка смерти… никто из твоих девчонок не любит песни… до этого момента она любила Джина Винсента… никогда больше не возвращалось к ней это ощущение… дело в том, что 45 секунд вышло, а Чарли не было видно… она никогда не думала, что он разобьется… он падал несколько раз до этого… сломал пару костей… но они думали, что они бессмертны… а потом кто-то пришел и сказал, что с Чарли все плохо… и один из мальчишек забрал ее туда… и там был ее Чарли, лежащий на Норс Орбитал, а его мозги были разбрызганы по всей дороге… она держала его на руках и плакала, и плакала, и не могла перестать плакать два или три года… она была подавлена… теперь ее жизнь закончилась… но приятели ее не бросили… и мальчики и девочки… похороны — это уже другая история… а затем она остановилась… не хотела в это углубляться… но она пришла в себя… да… неважно, что происходит в жизни, ведь ты всегда продолжаешь идти вперед… ты должен идти… а Перл никогда не верила в небеса… а они были рядом… и Чарли был с ней… она была с ним годы, и его душа жила внутри нее… она думала о нем каждый божий день… и со временем она вернулась к жизни… выучилась на учительницу, и ее классы были ее детьми… каким-то образом… это не то же самое, как если иметь собственных детей… но все равно хорошо… в школе она была любимой… уважаемым учителем… ей уже минуло шестьдесят, а она продолжала работать… она была председателем совета… отказалась от должности директора школы… Чарли был бы рад… она хотела сосредоточиться научении, а не на администрировании… и она больше никогда не плакала… выплакала все за те годы… у нее были свои интересы… она никогда не бросала танцевать… они с Чарли любили ездить, выпивать и танцевать всю ночь… теперь она танцевала медленнее… ходила к байкерам на вечеринки… сохранила почти всех своих друзей… многие старые приятели приходили раз или два в год… она была на съезде рокеров в Баттерси пару лет назад, когда умерли двое мальчишек… это было так ужасно… и в эти дни они были бабушками… она снова смеялась… слушала Джо Брауна и «Бруверс»[33]…учила тому, что снова заставило ее жить… у нее были бойфренды за эти годы… но это никогда не было таким же… она никогда больше не хотела выходить замуж… Чарли был любовью ее жизни… и она дотянулась рукой до шеи и вынула медальон… маленькое серебряное сердечко с крышечкой… открыла его и протянула мне… показала лицо молодого человека с прядями черных волос, держащегося за лоб… с боков волосы зачесаны назад… это был Чарли… жесткий снаружи и нежный внутри… она улыбнулась и спросила меня, кажется ли мне, что он красив… и я сказала да… он действительно был красивым… и если бы я была на ее месте, я бы тоже в него влюбилась… танцевала бы с ним рок-н-ролл… и она смотрела на медальон долго… она всегда носила с собой фотографию Чарли… она никогда не ходила на его могилу… нужно двигаться вперед… и он был таким нежным, когда они были вместе… так к ней относился… как к леди… а потом она вернулась к «Тритону»… рассказала об одной ночи, которую она никогда не забудет… через несколько месяцев после того, как она сделала первый слепой поворот… они иногда выбирались на берег… по та ночь была особенной… самая лучшая… это было лето, и они ехали в полночь… приехали на южный берег как раз вовремя, чтобы посмотреть рассвет… сели вдвоем на обрыве, и куртка Чарли была на ее плечах… чтобы ей было тепло… а потом первый кусок апельсина появился над морем, и солнце начало всходить, и они смотрели, как оно становилось больше и наконец стало шаром… осветило этот мир… мягкий бриз колыхал высокую траву… и они занимались любовью на обрыве… это было потрясающе… она хотела бы забеременеть в тот момент… носить его ребенка в животе после того, как он умер шестью месяцами позже… а может быть, это бы его успокоило… и он бы прекратил эти скачки с дьяволом… но это только может быть… и она сказала, что за те годы, которые они провели вместе, она прожила больше, чем многие люди… она смотрела на некоторых молодых в настоящее время, и ей казалось, они потеряны… там, где мощь, и сила, и всплеск адреналина, ты это можешь почувствовать только на дороге… на пути к берегу… в Вест Энд… вокруг Норс Орбитал… в Вест Кантри… они часто ездили в Уилшир… по воскресеньям… на пикники… и она щелкнула, закрывая медальон… и убрала его на грудь… у Перл никогда не было грусти… у нее была своя жизнь и мужчина, с которым она регулярно виделась… она сказала, что никогда не будет с ним жить… Чарли был любовью ее жизни, и в этом ей повезло… у большинства такого никогда не бывает… она была замужем за Чарли… в болезни и в здравии… просто думая о юном Элвисе… гель на волосах и улыбка… он ездил на мотоцикле, а потом стал знаменитым и богатым и стал коллекционировать «Кадиллаки»… и она думала, что было с ней и Чарли, что заставляло их так рисковать… вся эта энергия, как она предполагала, должна была куда-то уйти… она научилась этому и направила свою энергию на преподавание… и это заставляло ее чувствовать, что ее жизнь чего-то стоит… и это никогда ее больше не беспокоило… и она засмеялась и сказала, что все это было сделано для того, чтобы было лучше… по меньшей мере, они с Чарли не выросли, не состарились, и не стали злиться друг на друга, и не стали друг другу в тягость… и на самом деле я не думаю, чтобы она сама верила в то, что говорила… но думаю, что понимаю, что это значило.

Было еще рано, но Руби уже настолько проснулась, что не могла ждать лишние полчаса, пока внизу откроется кондитерская. Она скользнула вниз, с босыми ногами и в той майке, в которой спала, украдкой выглянула на улицу, чтобы убедиться, что рядом никого нет, а потом заглянула к Мику и Дилли в окно, постучала по стеклу, чтобы предупредить их.

Мик вышел и с лязгом шурупов и звоном открыл ей дверь, и она вошла внутрь, голодная от запаха цветов в ее квартире, вокруг дрожжи и мука, здесь в десять раз лучше, и она всегда оставляла открытым окно на ночь, насколько можно широко открытым, и никогда не думала о грабителях. Она жила над магазинами и чувствовала себя в безопасности, знала своих соседей и, если бы кто-то влез к ней, закричала бы изо всех сил.

Ей нравился бриз, овевающий ее кожу летом, когда жара идет от асфальта, горящие бочки, красный уголь, жаркие скважины, этот черный асфальт пахнет горячим хлебом, где-то между бензином, разлитом на шоссе, и свежевыпеченной сдобой, ее рот наполнился слюною, а мысли сквозь радиоволны улетели прочь.

— Привет, — сказала Дилли, зевая. — Ты сегодня рановато. Не можешь спать?

Ее глаза сфокусировались и увидели, что Руби одета только в майку, но это, казалось, ее не беспокоило, она продолжала говорить.

— Можно мне кофе и рулет с сыром, пожалуйста. И пончик с джемом.

Дилли отвечала через плечо.

— Ты знаешь Норму, которая живет на углу, рядом с Эйлин? Пухлая женщина с маленькой девочкой, которая лишилась пальца? Ну так вот, она пошла и выиграла тысячу фунтов в лотерею. Она мне это рассказала вчера. Они хотят поехать с детьми на каникулы в Боннор.

Руби забрала свой завтрак, когда он был готов, и щелкнула выключателем на радиоприемнике, уселась в кресло и начала есть свой рулет, хлеб такой свежий, еще горячий, сахар на пончике сияет, как миллионы ярких искр, и она кайфовала, действительно настроение стало превосходным, закончила с завтраком и стала курить, чтобы внутри все улеглось, играет долгая-долгая композиция Чарли Боя, уже подходит к концу, причудливо заканчивается в унисон ее мыслям, она удивлена, когда в эфире появляется ди-джей Хромо.

Секунду ей кажется, что она спутала время, она проверяет часы и вспоминает, что кондитерская еще не открыта, они пока что готовились к открытию, осознает, что не ошиблась со временем, но хочет знать, что происходит, и в долю секунды догадывается, что и ди-джеи могут смотаться на каникулы, на недельку посидеть на берегу и попить холодного пива, то, что доктор прописал, она могла бы уехать в отпуск, она никуда не уезжала черт знает с какого времени, и вот только что об этом подумала, потому что Норма выиграла деньги.

Голос ди-джея Хромо был настолько встревоженным, что она вздрогнула.

— Прошлой ночью кто-то порезал нашего приятеля Чарли. Вы знаете, кто вы есть, ребята, и то, что я вам сейчас хочу сказать — будьте осторожны. Вы должны понять, что прятаться вам негде. Вы причина, а мы следствие. Ваше время скоро наступит, так что следите лучше, что происходит у вас за спиной. Мы знаем, кто вы, и вам повезло, вы сбежали до того, как ребята, которые были с ним, смогли действительно задать вам трепку. Мы знаем, где вы живете. Вы убежали прошлой ночью, но это только начало. Так что знайте…

Руби не любила, когда ее ди-джеи говорили грубости, предпочитала счастливую музыку, считая, что без телевидения в этом есть оттенок загадочности, что радио добавляет больше пластов восприятия, но она была расстроена из-за Чарли. Она знала заранее, что ему порезали именно лицо. Вот так было, когда она думала о вышибале Терри. Она вспомнила, как однажды эти ребята попытались снять скальп с человека. Это чистое зло. Она избегала проблем, всегда была миротворцем, даже на детской площадке.

Руби скатилась с кресла и прошла в кухню, открыла холодильник и почувствовала холод, вытащила пакет с апельсиновым соком и налила в стакан. Витамин С поможет ей нормально работать. Она пила долго, большими глотками, а потом сходила в туалет и приняла душ, электрический свет в ванной комнате без окон отражался и сиял на металлическом полотенцесушителе. Вода освежала. Разбрызгивалась из душевой насадки, и тело покрылось мурашками, каждая капля наполнялась светом и взрывалась, падала вниз и в сток, исчезая в мыльном водовороте. Красивое зрелище.

Она старательно вычистила зубы, промыла рот ментоловым ополаскивателем и помазала под мышками дезодорантом с запахом вишни. Поры защипало, и запах защекотал у нее в носу. Она представляла, как распространяется этот аромат. Он быстро поднимается, затем развеивается вокруг ее лица, и она стояла и смотрела, ждала, когда видение рассеется, облако от горячей воды и пара слились вместе, цвета смешались, как будто гроза, но она не могла целый день только и думать, что жизнь прекрасна, она пошла обратно, к себе в комнату.

— Чарли наш приятель, и шрам на его лице останется до конца его жизни. Он потерял кровь и…

Она выключила радио, ей казалось, что она ближе к Чарли Бою, чем ко многим людям, которых она знала лично, он часто был последним человеком, которого она слышала, когда ложилась спать, и первым, когда она просыпалась, почти как если бы он спал рядом с ней, не в сексуальном плане, она даже не думала о нем как о мужчине, для нее у него не было лица со шрамом, и когда она спала, он проигрывал записи, как будто работал на заводе в ночную смену, вероятно, он сам так не думал, любовь заставляла его это делать, и она хотела бы знать, платят ли деньги на пиратской станции, думала, что весь следующий день он отсыпается, знала, что это не случайно, он работал где-то еще, она была уверена, а радио — это просто хобби. Но плохо, что его ранили. Она надеется, что все будет в порядке.

Руби быстро оделась и ушла из дома, пошла к больнице по другой дороге, одной из двух, сегодня мимо кирпичного здания, в котором молились евангелисты, несли слово Божье в мир, стены покрыты крупными граффити, лабиринт из лазерных оружий и странных лиц, стена — это огромный мольберт для белых детей, и ее внимание привлек рисунок с перекрещенными кирпичом и минометом, и все это было нарисовано числами, так же, как и человеческое тело с его клетками и грудами мышц, и все постоянно в движении, и лица на стене были счастливыми, улыбались лучами света, выходящими из-под серебряных зубов, окна в этом районе украшены цветным стеклом, покрыты пылью, ни в аббатствах, ни в соборах ты не найдешь ничего подобного, ни в старых церквях, здесь все такое разноцветное, и с одной стороны была футбольная площадка, а с другой дома, ряды машин сияли в свете утра.

Пока что вокруг не было народу, те, которых она видела, спешили на работу или слишком устали, чтобы обращать на нее внимание, один пожилой мужчина точно так же, как и она, наслаждался происходящим, пенсионер шел к лавочке безо всякой спешки, скоро он купит себе газету, а когда откроется кафе, выпьет чашку чаю, и у нее тоже было время, она подумала, что было бы, если Рон Доуз выходил на прогулку так же рано, как и этот пенсионер, но ей не хотелось думать о нем прямо сейчас, она бы тут же загрустила, Руби не хотела слышать о беде Чарли Боя, хотела видеть в людях только хорошее, это все, чего она просила. Люди живут и любят, и когда что-то случается, убийство или катастрофа поезда, это не обычный случай, это история, из-за которой поднимаются тиражи газет, вот так она видела суть дела, ты можешь слушать сказки и переживать, если оставляешь открытое окно на ночь, можешь думать, что к тебе залезет насильник или убийца спрячется в тени аллеи, но такие вещи происходят очень, очень редко.

— Доброе утро, — сказал мужчина, когда она проходила мимо закрытых ставен магазинчика.

Она кивнула и улыбнулась, не зная, кто это был, но догадывалась, что это один из старых пациентов, и такое случалось часто, и обычно она их помнила, но через много лет их число возросло, и было приятно, что они помнят. Руби срезала путь через газон больницы, прошла и села на одну из лавочек рядом с крылом психиатрии, и там было так хорошо, как будто кусты и цветы были созданы для того, чтобы снимать психическое давление, и она села на солнце, чтобы немножко понежиться под его лучами, представляя, что она на пляже в Бонноре, просто слушала, как поют птицы, жужжат насекомые, вдыхала свежий воздух перед тем, как приступить к работе.

Когда время подошло, она вошла вовнутрь, и скоро ей стало ни до чего, она работала с людьми, о которых заботилась, и они смеялись от ее шуток, а она наблюдала за их поведением, были ли они открыты, или напуганы, и они любили свои газеты, Руби не могла запретить им читать, это давало им повод чуть-чуть пожаловаться, и они жаловались на то, какие на самом деле противные эти политиканы, просто анекдот какой-то, куклы-марионетки, которые можно прикрепить булавкой, у них были свои смешные доводы, и в палате никто ни от кого не отдалялся, и она перекурила с Доун на выходе, на солнышке. Вся в работе. Как всегда.

Чуть-чуть позже одиннадцати Руби узнала знакомое лицо, тинейджера, который постоянно посещал Рона. По его глазам поняла, что он плакал. Он пытался быть сильным, и она могла видеть в нем самого Рона, маленький мальчик с летящей походкой, и если бы она не знала, что это внук Рона, Эдди, об этом можно было догадаться. Он нес охапку гвоздик с длинными толстыми стеблями и очень пушистыми головками.

— Просто пришел сказать спасибо за все, что вы сделали для дедушки, — сказал Эдди. — Я принес их всем, а еще хотел забрать его вещи. Мой папа хотел прийти, но я сказал, что сам схожу. Он очень переживает, если честно. Мы все думали, что через несколько дней он вернется домой.

Руби вдохнула запах цветов. У них был сильный аромат. Салли вернется через минуту и найдет вазу, и они пойдут к кому-нибудь, кто никогда не дарил им цветы, просто так, в ближайший скучный угол, который нужно оживить свежим запахом и взрывом цвета. Ты никогда не знаешь, сколько будут жить лепестки. Иногда они вянут через день-два, и ты ничем не можешь их оживить заново, даже если меняешь воду и выставляешь их на солнце, а потом обратно в тень, никакого эффекта, а в другой раз они стоят неделями, расцветают и продолжают стоять, как будто никак не хотят сдаваться, цветы, которые выглядят такими нежными, что тебе кажется, дуновение воздуха может их унести, и все же они сильные, и стоят, и не готовы умирать. Хотя в конце концов они постепенно увянут, потеряют свою силу, цвет станет тусклым, а листья скрутятся, зачахнут, так случается каждый раз, и ты можешь наблюдать за тем, как это начинается, всегда видеть, как это начинается.

— Посиди минутку в комнате с телевизором, — сказала Руби. — Я принесу вещи. Иди, сейчас там никого нет.

Эдди сел в кресло, откинулся назад и уставился в потолок, затем подвинулся вперед и уставился в пол. Вещи Рона лежали в простой матерчатой сумке, которую принесли его родственники, когда Рон попал в больницу. Там были самодельные карты с мужчиной и домиком, лошадьми, скачущими по дороге, цветами и желтым солнцем, как будто садящимся за горизонт. Руби принесла сумку в комнату с телевизором и почувствовала, что мальчик хочет что-то ей сказать. Она села напротив него, на рубашке карт были изображены различные знаменитости, они смотрели в потолок, рассыпанные по дешевому столику для кофе.

— Не могу поверить, что он умер, — сказал Эдди. — То есть я знаю, что он не мог прожить долго, он начинал задыхаться и все такое, но ему пока что не надо было умирать, да? У него было все, что он хотел. Он любил свой сад, всегда весной ждал, когда расцветут крокусы, часто ходил в книжные магазины, вообще по магазинам, ну и… у него все еще были приятели. Он смотрел дома телевизор. Он не был беспомощным. Папа поставил ему спутниковое телевидение. Кто-то все время приходил, каждый день с ним хотели увидеться, он всегда был рядом, мы живем через дорогу. Он заходил к нам на обед каждое воскресенье. Если бы он захотел, ему бы всю его еду готовили. Он был в форме. Я не могу понять, почему он вот так взял и умер. Они сказали, что сердце. Ну то есть я знаю, что такое бывает со старыми людьми, но для нас это шок. Он был не из тех, кто умирает.

Руби только улыбнулась и кивнула, потому что когда она услышала о его смерти, она почувствовала то же самое, но теперь она думала, что в конце концов ему было восемьдесят четыре, и чуть было не поддалась соблазну повторить то, что тогда ей сказали Салли и Доун, но не стала, потому что все было точно так, как сказал Эдди, его дедушка был таким человеком, который никогда не собирается умирать, он собирался жить всегда, но он не стал жить, он жил долго и оставался сильным, красивым, а потом умер, так же, как и цветы.

— Моя сестра вытирала у него пыль, а я стриг газон, и это занимало у нас всего пять минут. Он собирался жить до ста лет. Он так сказал. А я ему верил. Как будто он решил умереть, и поэтому так все случилось.

Руби видела, как по коридору прошла чья-то семья. У большинства людей есть кто-то, кто их любит. Семьи и друзья помогают. Вот так в настоящей жизни. Вот это реальность.

— Я помню, когда я был маленьким, он все время рассказывал мне сказки и истории, и эти сказки были лучше, чем в книжках. Я не знал, было ли это по правде, только пару лет назад узнал, он мне никогда не рассказывал, и я попросил его рассказать мне опять, и вот теперь я знаю больше. Как будто время вышло. Просто хорошо, что я услышал о тех вещах, которые он сделал. Мне хотелось бы, чтобы он их записал, так было бы правильно. Я не хочу это забывать.

Ты все еще можешь сам их записать, — сказала Руби. — Пока они свежи в памяти.

Она посидела с ним некоторое время, выслушивая его, а потом они попрощались. Руби смотрела, как Эдди с поникшей головой идет по приемной. Как хорошо было с его стороны принести цветы, так быстро после того, как умер Рон. Ей показалось, что он хотел с кем-то поговорить. Обычно они забирают больничные карты через неделю или позже, иногда приносят цветы. Она видела, что ему тяжело, у мальчика с дедушкой были очень близкие отношения.

Когда Руби вернулась в палату, гвоздики стояли в вазе на подоконнике рядом с мистером Дэвисом, мужчиной пятидесяти семи лет, его жена приходила к нему каждый день, но приносила только крекеры.

— Это был внук Рона Доуза, да? — спросила ее Салли, когда она подошла. — Он ушел?

— Да, он просто пришел забрать одежду и карты, мелочи из его шкафчика. Я дала ему сумку.

— Какой ужас, я как раз собиралась посидеть с Роном и поговорить о его участии в профсоюзном движении. Нормально поговорить. Он пригласил меня пройтись и выпить чашку чаю, когда его выпишут. Никогда не догадаешься, да? Всегда думаешь, что завтра придет, а оно не приходит.

— Я знаю.

— Теперь ты в порядке?

— Приходится, куда деваться. Спасибо. Я тогда глупо себя вела.

— Да ладно, не будь дурехой. Мы все друг с другом связаны, и сейчас и потом. Ненормально, если бы было по-другому.

Руби улыбнулась и сжала руку Салли.

— Кто теперь на его кровати?

— Мистер Париш. Он вчера был в драке и получил порез на лице. Его зашили, но еще его ударили в голову, поэтому положили, из предосторожности. Он сейчас спит.

Несколько мгновений эта информация переваривалась, а затем Руби вспомнила радио, ди-джея Хромо и его объявление, что Чарли Бой ранен. Ей стало интересно, был ли это тот самый мистер Париш, потому что его программа называлась «On The Parish». Это могло быть простым совпадением, но она хотела проверить, подошла к кровати и открыла карту, увидела, что его имя Чарли. Он выглядел нахалом, это точно, но опять же, не составляет никакого труда умножить два на два и выяснить реальное имя человека, работающего на пиратской станции, которую надо расшифровать, и определенно это не задача для DTI. Потасовка фанатов, рвущих на себе волосы, если они когда-нибудь это узнают, и она стояла еще минуту в ногах у его кровати и смотрела на то, что могла увидеть, одна сторона головы, перебинтованная, была видна, другая зарыта в подушку, короткие волосы и тело, спрятанное под одеялами.

Она знала, это всего лишь программа на радио, и в основном Чарли только ставил музыку, но еще он говорил, и как будто она знала его, она думала об этом много раз, не то чтобы ей было интересно, кто его семья, его друзья и так далее, куда он ходит выпивать и общаться, но она знала его мнение по некоторым вопросам и определенно знала его вкусы в музыке. Как будто он был давно потерянным братом или кем-то наподобие, братом, которого у нее никогда не было, как много раз по утрам она просыпалась и щелкала выключателем, который звуком его голоса перекрывал полицейские сирены. Это действительно маленький мир, если честно, мир в одной минуте. И он оказался прямо в той кровати, в которой умер Рон. Если бы только это была другая кровать… и хотя она была обрадована тем, что видит, как выглядит на самом деле Чарли Париш, она чувствовала себя непочтительной по отношению к Рону за то, что испытывает какую-то радость в тот момент, когда его еще даже не похоронили.

Она посмотрела на других мужчин и увидела, что они расстроены, сидят в мрачном размышлении. Они знали Рона так же, как она, может, чуть-чуть лучше, он был один из их команды, даже если они побыли вместе короткое время. Она вернулась к столу.

— Ты его знаешь? — спросила Салли.

— Нет, на самом деле нет. Я просто узнала его имя.

— Ведешь себя, как будто его знаешь.

— Все нормально? — спросила Доун, проходя мимо, она тащила бутылку с мочой и сладострастно облизывала губы.

Руби и Салли засмеялись и пошли каждая в свою сторону. Руби всегда будет их помнить, никогда не забудет старика с тонким телом и острым языком, сидящего в комнате с телевизором, но пусть так, она не смогла сдержать улыбки, адресованной самой себе, и подумала, что это безумие, как в мире все движется вперед, только одного человека отправили на тот свет, и тут же привезли другого, Чарли Париша с радио, топ-ди-джей «Сателлайт FM», который ставил записи для пары сотен местных жителей, в ее глазах он знаменитость, человек без лица, разрезанного по щеке, и когда они говорили, что жизнь для того, чтобы жить, она знала точно, что именно это значило. Доун прошла обратно по коридору, виляя задом, опять с бутылкой для мочи, и она смотрела на эту бутылку таким жадным взглядом, как будто в ней было вино или что-нибудь вкусненькое.

— Что за сраная работа, — прошептала она в ухо Руби. — Мы точно все ебанутые.

Мистер Джеффрис решил ездить на работу на машине. Для перемены впечатлений. Говорят, что разнообразие — это соль жизни, и разве он мог с этим не согласиться? Он мог полностью расслабиться, а заодно избежать созерцания тупой головы скинхеда в клетчатой футболке. Вместо шоссе он решил добираться до работы местными дорогами. Он предпочитал главную трассу, но путешествие по этим мрачным туннелям было одним из аспектов его исследования. Город, в котором он работал, не то место, где хотелось бы остановиться, а если бы он поехал по шоссе, то мог поддаться соблазну мчаться до самого пригорода. Мягкие зеленые поля. Эти темные сатанинские мельницы существовали только в покоробленном разуме революционера Блейка.[34]

Представь, что ты видишь ангелов в Пекаме. Он думал о чае со сливками и разваливающихся фермах, обедах с жарким и элегантных огромных домах. Естественно, это были тоскливые раздумья. Он был предан своей работе и волей-неволей не мог от нее скрыться. Мистер Джеффрис получал удовлетворение от того, что служил людям, хотя эти люди были пусты и приводили его в отчаяние.

Бесконечные дома обрамляли гудрон, как будто стояли сплошной белой стеной. Он проезжал мимо витрин магазинов, станций техобслуживания, пабов, дворов, прилавков с фаст-фуд, бильярдного зала, заплаток-пустырей. Сгоревшие остатки машины на спуске. Не было индивидуальности, слишком мало цвета, который должен радовать глаз. Дороги были продолжением мертвенных коридоров больницы, в ее палатах и комнатах ожидания отражалась тупость этого города. Персонал старался из всех сил, но был сделан из того же теста, что и остальные безмозглые жители.

А даже и так, у мистера Джеффриса было хорошее настроение, и он наслаждался мягким гудением своего нового мотора «БМВ». Немецкие автомобили определенно сконструированы для удовольствия. Тевтонская эффективность и американская свободная предприимчивость представляют идеальную комбинацию. Добавить хорошую французскую еду, и он был более чем удовлетворен. Проезжая мимо автобуса, он взглянул налево. Был потрясен видом такого количества тел, втискивающихся внутрь. Его чувство благополучия было покороблено, когда он своими глазами увидел людей безо всяких средств и был вынужден продолжать поездку вместе с этой массой. Заключенные в автобус. Прижатые друг к другу мужчины и женщины в прогорклой одежде, которые уставились вперед и не говорили ничего. Окруженные подростками, которые говорили слишком много. Подонки школьного возраста, которые плевались и матерились. Издевались над его манерами. Их волосы растрепаны, а зубы сломаны. Отвратительное дыхание вывернуло его желудок. Он мог почувствовать их одежду на своей коже, материал, пропитанный из чана пота. Эти объятия были прямо со страниц Шекспира. Болтающие проститутки прижимали к повисшей груди пластиковые игрушки. Присутствие шмыгающих носом внуков, которые отплачивали старикам преступным насилием и потерей морали. Куклы для девочек и пистолеты для мальчиков. В тинейджерском возрасте мальчики начинали угонять машины и грабить пенсионеров, а девочки кололи друг друга иголками для шитья. Все время под наркотиками, перебегая от одного сексуального партнера к другому. Передавая дальше по цепочке сифилис и герпес с таким безразличием, которое казалось ему непристойным.

Видение, на которое вдохновил документальный фильм, разворачивалось, когда он представил юную мать, стучащую по коленям пластиковой сумкой. Злой возраст тинейджеров ударил, словно ножом, по его мироощущению. Отсталый ребенок дернул его за руку и попросил пятьдесят пенсов. Ногти обкусаны. Из носа течет. Улыбка на его лице. Такая деградация. Он не отваживался представить, что творится дома у этого ребенка. Нет сомнений, что отец был задирой с татуировками, окружающими пупок. Тип человека, который будет сидеть в баре на незнакомой улице и кидать пивные бутылки в мирных местных жителей. Любитель амфетаминов и крепкого пива. Мать более чем обычная шлюха, диккенсовская потаскуха с бескровной кожей и серыми глазами. Вполне готова спать с любым мужчиной, который займет ее воображение. Вообще без стыда. Впалые щеки и любовь к крэк-кокаину. Ее брат — еще один пьяный скинхед, который уставился на него через весь автобус. Отравленный ненавистью к красношеим особям. На лбу татуировка в виде свастики, в руке нож. Мистер Джеффрис с трудом заставил себя забыть впечатления от фильма и очнуться, вдавил педаль акселератора. Автобус остановился, в него влезла толпа ревущих и обезумевших крестьян, размахивающих пластиковыми сумками. Как будто бы он мельком заглянул в ад. Но ничего страшного. Он был человеком рассудительным.

Общественный транспорт, конечно, имеет смысл. Если каждый одинокий человек должен будет водить машину, тогда вскоре дороги просто встанут. Полиция должна остановить беспредел этих новых водителей-лихачей. Разумная стратегия дорожного движения в том, чтобы права на вождение получали только те, чья работа важна для общества. Если такое правило будет выполняться, он сможет сэкономить десять минут на свое путешествие до работы. Когда он будет приезжать, он не потеряет драгоценные минуты, ища место для парковки. У других работников есть зарезервированные места, а он почему-то должен постоянно сталкиваться с этой проблемой. У него было разрешение, но он полагал, что это несправедливо, что он вынужден парковаться на одной стоянке с посетителями. Дежурный был, конечно, идиотом, с бестолковой улыбкой и постоянно передергивающимися плечами. Человек анархии. В машинах полно скинхедов и крашеных блондинок. А их дети — их точная копия. Дежурный разрешал, чтобы машины ставили на желтых полосах тротуара вместо того, чтобы выгнать их на улицу.

Мистер Джеффрис сохранял самоуважение. Он не сердился на себя, вовсе нет, просто речь шла о неумении. Вместо того, чтобы ездить туда-сюда, ему следовало бы уже сидеть в своем офисе и работать. Это не было фаворитизмом по отношению к другим людям из персонала больницы. Нет, просто ошибка в системе. Парковка для машин персонала требует расширения, тогда возрастет результативность. Он часто боялся, что его машину поцарапают.

Некоторые водители на дороге ведут себя совершенно бесстыжим образом. Они отравляют атмосферу и пугают других людей за рулем. Разваливающиеся автомобили, которые водят медленно думающие люди. Амбал сжался над рулем фургона, мимо которого проезжал мистер Джеффрис. Кузов заляпан грязью, а над колесами разводы коррозии, мотор пытается выжать из себя пятьдесят миль в час. Лицо водителя небрито, у него свирепое выражение. Голова неандертальца повернулась, чтобы посмотреть мистеру Джеффрису прямо в глаза. Амбал поднял грязную руку в жесте, имитирующем член. Рот скривился в усмешке, губы произнесли непристойность. Мистер Джеффрис почувствовал трепет страха в зоне ягодиц и нажал на педаль акселератора, задумался о запахе изо рта амбала, о состоянии его зубов. Самая худшая из догадок, что эти губы поражены герпесом. Из болячек течет гной. Он подумал было записать номер машины и передать в полицию, позвонив по мобильному телефону, но уже уехал далеко вперед и не мог разглядеть номера. Ему не хотелось замедлять ход и вызывать на себя гнев других водителей. Его могут ранить. Или даже убить. В настоящее время такое происходит слишком часто, это символ времени. Он ограничил дистанцию между двумя транспортными средствами и теперь, как только проскочил мимо мигающего светофора, мог расслабиться, аккуратно вычеркнуть амбала из своих мыслей. Он отказывался спускаться до уровня этого человека даже посредством размышлений о нем. Фильм о мелких воришках и забияках снова проигрывался у него в голове. Мошенники и грабители, которые рискуют попасть в тюрьму из-за незначительной наживы. Такие качества, как честность и правила хорошего тона, они не постигнут никогда.

Настроение мистера Джеффриса улучшалось. Он был благожелательно настроен к другим водителям, но обеспокоен отсутствием организации. Нужны твердые решения. Не только служба здравоохранения и общественные дороги вопиют к реформе, но все общество. Это одна из его любимых тем. То, над чем можно подумать вне работы. Система правосудия — это область, которая требует немедленного внимания. Для начала наказания должны быть ужесточены. Относительно преступников должна проводиться политика нулевой терпимости, будь то убийцы или малолетние магазинные воришки с дурными наклонностями. Если для этого нужно построить больше тюрем, пусть будет так. Корни этого недомогания глубоки, и иногда быть жестоким значит быть добрым. Сурово, но справедливо. Конечно, это только оборот речи, но от правды отказываться нельзя, как бы громко ни кричали либеральные защитники добра. Он не был жестоким человеком, он видел себя и добрым, и деликатным, вероятно, временами даже слишком податливым, не делал громких высказываний, поскольку изо всех сил стремился установить с людьми хорошие отношения. В этом было его образование. Его прошлый опыт. Высокоцивилизованный и культурный стиль поведения.

Он увидел нужный перекресток и показал, что сворачивает вправо. Перед тем, как проехать к маленьким домишкам, подождал, пока движение машин уменьшится. Он припарковался на обочине дороги и прошел обратно, позвонил в дверной звонок и стал ждать. Послышался звук шагов. Кэнди не сняла цепочки, пока не узнала Джонатана. Он улыбнулся и последовал за ней по лестнице.

Он нашел ее по объявлению в местной газетке и посещал раз в неделю. Ей было около тридцати, светлые волосы. Джеффрис не знал, была ли она натуральной блондинкой, потому что на самом деле он никогда не видел ее обнаженной. Она дала ему представление о природе женщины, живущей в этом проклятом богом городе. Ему приходилось играть роль «клиента», чтобы по крупицам собирать информацию для своего актуального исследования. Она была одета в фартук с морскими картинками. Раковины и все такое. Она сняла его и повесила на спинку кресла. Он сомневался, что Кэнди — ее настоящее имя, может, она его использовала, чтобы придать себе некий американский шарм. Он полагал, что настоящее имя было Кэрол, но это не имело значения. Процедура всегда была одна и та же. Простая, но действенная. Вскоре она предложит ему чашечку чаю, и они пойдут гулять. Может быть, она сделает ему тосты. Это будет неплохо.

Кэнди одевалась просто, какие-то дешевые блузки и широкие брюки, он часто встречал такое в больнице. Она на коленях присела на ковер и наклонила голову. Мистер Джеффрис подошел и встал в дюйме от ее лица. Он погладил ее по волосам. В них были бактерии, но он не беспокоился. Чувствовал грязь на ладонях. Пару минут гладил Кэнди по голове. Когда закончил, то поднял руку к носу и вдохнул запах. Он осмотрел комнату вокруг и расстегнул брюки. Вынул пенис. Пузырь был наполнен чаем, которого он попил в отеле перед отъездом. Очень хороший вкус «Дарджилинг». Скоро он будет пить «ПиДжиТипс». Кэнди открыла рот, и он пододвинулся вперед. Держал пенис под правильным углом. Моча брызнула из его мочеточника, но она успела поймать и проглотить ее, не проронив ни капли. Она не должна была пачкать одежду, которая, без сомнения, была куплена на центральной улице. Он посмотрел вниз, на ее волосы. Белые пряди, под ними белая кожа. Но он не был скотиной. Каждый раз он сжимал пенис, чтобы сдержать струю. Поэтому она могла поймать ее. Он наклонился вбок, чтобы посмотреть на ее глотательное движение. Продолжил. Контролируя. Сегодня действительно было много. Он великодушно улыбнулся, хотя Кэнди не могла этого видеть. Он контролировал сексуальную потребность и контролировал работу мочевого пузыря. Она была им околдована. Пленена. Под его контролем.

Когда он закончил, то стряхнул капли и засунул пенис обратно в трусы. Ни под каким предлогом он не дотрагивался до рта Кэнди. И у него никогда здесь не было эрекции. Он застегнул брюки и постоял пару минут, оглядывая комнату и дешевую мебель. Это был естественный акт, и он почувствовал себя лучше. Кэнди встала. Ее дыхание было несвежим. Фактически отвратительным. Как будто кто-то помочился ей в рот. Она последовала в ванную комнату, и он услышал, как из крана побежала вода. Двумя минутами позже она вернулась и снова встала перед ним. Он наклонился вперед и вдохнул. Теперь ее дыхание пахло сладко. Паста и сильнейший ополаскиватель для рта делают чудеса. Он подошел к дивану и сел.

— Будешь хорошенькую чашечку? — спросила Кэнди, заметно подчеркивая свой выговор, звучащий как голос жизнерадостного кокни в «Шоу Дик Ван Дайка».[35]

Ему нравилось, когда она так говорила.

— Это было бы чудесно.

Она прошла на кухню, чтобы поставить чайник. В ожидании ее возвращения Джонатан стал рассматривать ее коллекцию дешевых безделушек. Лицо королевы украшало несколько кружек. Дешевые брелоки выложены в длинный ряд на подоконнике. Ракушки склеены в форму лошади, стоящей на крышке электрического камина. Он почти ожидал увидеть наполовину съеденный водой кусок камня, мягкий от осевшей на него пыли. Это было действительно абсурдно. Но это опыт. Ирония — здесь ключевое слово. У него не было привычки посещать трущобы, но это был чистый бизнес. Определенно в этот бизнес не было вовлечено сексуальное возбуждение. В этом отношении женщина уходила от него холодной. Вероятно, она работала в салоне массажа, но была отставлена в сторону несколькими более молодыми девицами. Для Кэнди эти девицы были тинейджерами-шлюхами, готовыми за деньги делать что угодно. Его поражало, когда она проводила такие сравнения. Как будто у нее были более высокие стандарты. Но ничего страшного. Мистер Джеффрис не делал суждений. Она была человеческим существом с чувствами, которые он уважал.

— Я сделаю тебе тостики, — пропела она, просовывая голову в комнату. — Тебе нравятся тостики, правда?

Какое невезение, что он был быстро пойман. Какая удача, что у него был такой друг, как Кэнди. Она сказала, что однажды в шутку сослалась на него как на «пис-стоп». На самом деле это грубый комментарий. Но это то, чего он и ожидал. Сначала она не хотела позволять ему такую форму облегчения, но в конечном итоге он смог ее убедить. Тогда он был удивлен, даже слегка раздражен. Сто пятьдесят фунтов — это хуева туча денег, чтобы помочиться в рот обычной проститутки, но это подтвердило, что в протухших застройках этого ужасного города не существовало понятия чести. Чтобы договориться о сделке, понадобилось совершить три визита. В их первые две встречи они просто разговаривали. Он предложил предмет обсуждения и получил категорический отказ. С третьей попытки согласие было достигнуто. Процедура была всегда одна и та же. Мистер Джеффрис не искал разнообразия. Это был шаблон. Мир прогнил. Прогнил до сердцевины. Больное сердце, погрязшее в оскорблениях, неспособное нормально перекачивать кровь. Это было очень печально. Но он должен был об этом знать. Он был одним из нескольких человек в этой стране, которых нельзя было купить. Он был так же честен, как день был ясен. Его душа действительно являлась только его собственностью.

— Ну вот. Хочешь «Мармит»?[36]

— Нет, спасибо. Все замечательно.

Он ел тосты. Дешевый белый хлеб. Текстура напоминала ему картон. Хлеб был насквозь вымочен маргарином.

— Нравятся бисквитики?

Он взял печенье и обмакнул в чай. Чай был с молоком, а печенье мягким. Как люди могут есть такую дрянь, это было выше его понимания.

— Превосходно, — сказал он, с трудом проглотив склизкий кусок.

Джонатан провел с Кэнди ровно полчаса. Когда подошло время ехать на работу, он быстро сходил в туалет, чтобы не причинять ей неудобств. Клюнул ее в щеку и сунул в руки конверт с заработком. Он знал, что у нее есть дочь, о которой нужно заботиться, большое лицо девочки усмехалось из серебряной рамки, остальные фотографии в комнате были заключены в пластик. Мистер Джеффрис сделал вывод, что это была ее дочь. Сам он никогда не видел ребенка. Может быть, он ошибался. Но его это не волновало. Он знал, что у Кэнди не все в порядке с нервами и что она нуждается в доверии. Это она сказала ему, когда они сели пить чай. Джеффрис не хотел этого слышать. Это не то, о чем разговаривают обычные люди. Они говорят о футбольных матчах и своих лучших временах. Его ни на йоту не волновала Кэнди и ее проблемы. Сто пятьдесят фунтов — это, черт возьми, хорошие деньги. Но она была благодарной. Ждала его визитов. Джонатан знал, что она дрянь и не имеет принципов, но ему нужно было подтвердить этот факт. Он заплатил, чтобы сломить ее сопротивление. И все подтвердилось. Они были двумя взрослыми людьми, согласившимися вступить во взаимовыгодную сделку. Мистер Джеффрис улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. Он чувствовал тепло внутри. Он помогал ей деньгами. Простой акт извинения он совершает с великодушием. Не желая, чтобы она думала, что этого умоляет его. Рука протянута — достоинство потеряно.

Джонатан Джеффрис шел по улице и чувствовал себя счастливым. Ступал как будто по воздуху. Компания хулиганов стояла у обшарпанного магазина и переговаривалась. Без сомнения, ничего хорошего они не замышляли, но такова была жизнь. Они даже не посмотрели в его сторону. Его роль в обществе была сконцентрирована в больнице. Он не был офицером полиции. Он был рад, что его машина припаркована вне поля их зрения. Дай им шанс, и они снимут колеса. Выбьют стекло и утащат стереосистему. Сигнализация сработает, а они убегут.

Он завел мотор и двинулся прочь от этого грязного маленького уголка мира, включил по радио дискуссию о самых крупных ошибках правосудия. Так называемых. Он не верил, что полиция сфабриковывала очевидные факты. Видимо, они обошли стороной некоторые процедуры, но это не было намеренным. Судья предложил независимое расследование. Конечно, много из так называемых судебных разбирательств с нарушениями были просто справедливостью, творимой другими средствами. Эти люди пришли из преступного прошлого. Блеяли о том, как в юном возрасте они попали в плохую компанию. Всем известно, что в чем-то они виновны, даже если это нельзя доказать. Правовая система создана для выгоды преступников. Суд присяжных сам по себе слабое звено. В очень маленьком числе случаев он мог признать, что были, возможно, допущены ошибки, но без злого умысла, и об этом факте стоит помнить.

В сфере своей деятельности он был и судьей, и судом присяжных, и эти стороны в его случае были далеки от взаимной конфронтации. Юридическая система базируется на твердых идеалах. Человек невинен, пока его вина не доказана. Легко сказать это преступнику, но служба правосудия вынуждена рассматривать мотивации, выбрасывать средства на долгие и дорогостоящие судебные разбирательства. Необходимое зло, конечно. Он определенно не был ни фашистом, ни коммунистом. Однако главная проблема в том, что присяжные выбираются беспорядочным образом из основной массы населения. Единственная благодать — это судья, опытный и нейтральный профессионал. Он способен вести присяжных в правильном направлении. И даже в таком случае судебная концепция была с изъяном. Определенные люди полагали, что в судебном разбирательстве следует урезать права присяжных, и, по его скромному мнению, это было чудесной идеей.

Дюжина сентиментальных хулиганов, служащих мессу на каждом решении суда, не ведала вопросами, относящимися к работе мистера Джеффриса. Ничего никогда не будет достигнуто. Он взвешивал очевидные факты и выносил решения под свою и только свою ответственность. Всякий раз он оставался непричастным и судил, соотносясь только с фактами. Не было никакого шанса ошибиться, и он не ошибался. Временами напряжение было невыносимым. Его приговоры должны были быть незапятнаны, иначе люди будут страдать.

Когда он доехал до больницы, было около семи, и у него не возникло затруднений с парковкой. Группа малолетних азиатов швыряла теннисный мячик об стену. Он нашел это раздражающим, но не сказал ни слова, не хотел быть обвиненным в расовой нетерпимости. Субконтинент в течение года поставлял национальной службе здравоохранения много хороших докторов и медсестер. Он считал их обычаи странными, и их пища была отвратительна, чеснок и специи сочились из нечистой кожи. Но как профессионал он этично уважал этих людей за их работу. У них есть удивительная способность долгое время терпеливо переносить нападки со стороны малообразованных белых. Выходцы из Западной Индии заполнили рабочие места для низшей касты вместе со своими английскими дубликатами. Эти люди были ближе к природе, более спонтанны и менее трудолюбивы, чем пакистанцы, индусы и бангладешцы. Затем следовали, естественно, ирландцы. Многие девушки из Ирландии приезжали в Англию работать медсестрами. Они трудились вместе с азиатами и карибцами. Большое количество приезжих смешалось с местным населением, как и азиаты, и западные индусы. Ирландцы были здесь дольше, и их ДНК просочился в общий генетический бассейн. Многих теперь невозможно узнать. То же самое начинало происходить с этими людьми с коричневой и черной кожей. Без сомнения, это хороший знак в плане стабильности, и хотя у него не было и намека на предубеждения, это тем не менее отражало, насколько низки нравы обычных белых. Это обнаруживало отчетливую нехватку самоуважения. Пока более образованные белые молят о расовой терпимости, он был полностью в курсе того, как они исподтишка проводят в жизнь сегрегацию, хотя они, вероятно, никогда бы не признали этого факта.

Мистер Джеффрис прошел через регистратуру и улыбнулся членам персонала, он понимал разницу их положений, но принимал каждого работника как себе равного. Не имеет значения их этническая принадлежность или прошлый опыт. Он презирал слепую приверженность к чему-либо во всех ее проявлениях. Омерзительные и бестолковые предубеждения базируются на различиях в цвете кожи и культуре. Слишком многим из этих белых мужчин и женщин не хватало знаний, и они получали удовольствие от ложного чувства расового превосходства. Мужчины сбривали волосы до черепа, таким образом демонстрируя свою индивидуальность. Этот обычай перешел границы возрастов. От старых мужчин до юных мальчишек они принимали тот факт, что были чуть лучше роботов. Женщины одевались в дешевые вещи, слишком тесные для раздувшихся тел. Макияж замаскировывал их отличительные черты лица, слои пудры создавали плотную маску, и они верили, что это может скрыть их врожденное уродство. Нет никаких причин быть нечестным в таких фактах.

Они были обычными людьми. Обыкновенными. Подверженные сантиментам и взрывам гнева и радости. Они жили, и они любили, и им казалось, что этого достаточно. Где были их амбиции? Реальные амбиции. Не мелочные надежды, а огромные и радужные мечты. Он понимал, что у этих людей есть какие-то мечты, но они были такими маленькими, совсем незначительными. Они тратили свои жизни на то, чтобы заработать на скромный дом, как будто их это отличало от тех, кто снимает квартиры. Они жили в квартирах. Домах с террасами. Делали различия между ручной и офисной работой, хотя выросли на одной улице. Этот снобизм, конечно, был удивителен, но нелеп до невозможности. У этих масс не было сил, но они были настолько глупы, что воевали против хлебных крошек, которые давались им свыше. Это короткое раздумье вызвало в нем отвращение.

Парус его жизни был несоизмеримо больше, чем у кого-то из этих обыкновенных мужчин и женщин на улицах. О да, улица, ее образ схвачен камерами лучше, чем палитрой. Улица запружена мусором, который не забирают, и выброшенными холодильниками. Обрамлена магазинами фаст-фуда и сальными ложками. Наполнена зловонием горящего масла и жареной курицы. Нежные уши будут изнасилованы постоянным грохотом басов и вибраций. Страх внушается бандами безмозглых хулиганов. Везде, куда бы он ни посмотрел, были чертовы скинхеды. Как будто каждый мужчина в этом страшном городе брил голову. Шрамы и царапины от электробритв. Запах лосьона после бритья. Запах чернокожего мужчины с дредами, стоящего с бандой скинхедов и попивающего апельсиновый сок из картонного пакета. Он швыряет картонный пакет на землю и давит его своей пяткой. На улицах сплошь драг-дилеры и сутенеры. Трущобы обрамлены рваными газетами. Ставни захлопнуты. Спасают свою пеструю бижутерию, которой он не выносил со времен Рождественского взломщика. Зимой здесь нет цвета. В течение лета красный и голубой просто смываются и вянут.

Нет, эти улицы, которые он вынужден был видеть, были беспощадны и закрыты для цивилизованного человека, такого, как он. Его мечты были гораздо более глобальны. Конечно, ему не нужно было беспокоиться о деньгах. Он был богат настолько, что они в самых смелых мечтах не могли представить такого богатства. Нет, это не было правдой. Мечты этих людей простирались до Национальной Лотереи. Они мыслили абсолютно нереалистично. Он был изумлен тем, что значение Национальной Лотереи управляло их жизнями. Пациенты стали бояться, что они прощелкают удачу, лежа в палатах и умирая. У них были свои любимые номера, и они боялись, что именно их выберут в тот момент, когда они лежат в больнице. Этот страх уничтожал их. Посетители быстро вовлеклись в процесс. Они записывали священные числа и покупали важные билеты. Пока эти номера для лотереи не оказывались в сохранности в их руках, его пациенты продолжали тревожиться. Это было применимо и к мужчинам, и к женщинам, и к людям всех возрастов. Он сам был очевидцем этого и разговаривал с одной из ночных медсестер об этом феномене. Это действительно его изумило. Люди, которые с болезненным усилием могли позволить себе потратить фунт, тратили за раз целых десять. Глаза безработных сияли при мысли выиграть миллионы. Пожилые страстно ждали новостей на эту тему. Для них было слишком поздно, но они хотели оставить удачу своим детям и внукам. Это выглядело абсолютно жалким. Полагаться на счастливый случай. Так унизительно.

Одна из медсестер объяснила — чтобы лотерея работала, многие люди должны играть. Лотерея предлагает надежду. Опять это слово. Она достала свою сумочку и показала свой собственный билет. Если она выиграет джекпот, она больше никогда больше не будет беспокоиться по поводу денег. Все неожиданно может стать возможным. Он кивнул, показывая, что понял, поскольку не хотел показывать, что он не имеет об этом представления. Но это было за гранью его понимания. Любой из этих людей мог выиграть миллион, и это не изменило бы их сути, того, чем они были. Корень их сущности останется тем же самым. Они все так же будут тупы и безлики, внезапные взрывы эмоций будут так же приводить их к неприятностям. Они будут грустить, слушая истории о большой удаче. Плакать над нелепой драмой, залитой сантиментами. Они сгноят друг друга, если выиграют несколько фунтов. Растратят наличные по мелочам, на еду в фаст-фуде. На поход в кино. Невозможно купить породу. Это не для продажи. Ни за какую цену. Это вообще не о деньгах. В этом проблема с маленькими людьми, которые думают, что смогут сами выбраться из трущоб. Мистер Джеффрис видел их в больнице. Надутых и гордых. Он ненавидел их больше, чем недочеты устройства общества. Они дурачат сами себя. Не понимают, что деньги — это не выход.

В тот день, когда он родился, он стоил больше, чем все эти идиоты под конец своей прожитой трудовой жизни. Богатство дает человеку ранг власти, но это грубое выражение. Суть работы мистера Джеффриса давала ему огромную власть надо всем. Он имел власть над жизнью и смертью. В то же время он был способен служить обществу и помогать тем, кто был менее удачлив, чем он сам.

Он презирал многих людей этого общества за их недостаток самоконтроля, за их равнодушие и жадность, и в то же время любил их, как любят глупого ребенка. У солдата есть власть над жизнью и смертью, но он лакей. Идиот, который убивает согласно приказу. Солдат не думает о том, в кого целится. Его это не заботит. Он трус, разрушитель жизни. Мистер Джеффрис не питал уважения к армии. Он посвятил свою жизнь служению обществу, а не участвовал в его разрушении. Отец был таким же, и сохранил тысячи жизней за долгие годы карьерного роста. Джонатан Джеффрис просто следовал по его бесценным следам.

«Зеленый Человек» — это местный паб в районе Данни… напротив молочного завода… машина парковалась далеко от Церкви последних дней Святого баптиста Джона… паб из желтых кирпичей с машинами для фруктов и бильярдными столами в открытом зале и кучкой столов и стульев в другом конце… много места, чтобы стоять и выпивать… экран телевизора показывает все, что угодно, от «Мельницы Бренфорда» по вечерам пятниц до «Старой жестокой игры» в обеденное время по воскресеньям… и в «Зеленом Человеке» всегда продолжалась игра… Данни присосался к лимонаду… этот паб в двух минутах ходьбы от его квартиры… так что он всех здесь знал… его здесь любили… в начале жизни смотреть в будущее, которое растянется еще на половину столетия… перекрестить пальцы… перекатывающиеся апельсины и лимоны в машине для фруктов… начертить свое прозвище Восковая Шляпка на доске между Буббой и Полем П… серебро на столе… он ждет своей очереди… выбирает дыру и бьет по черному… следующую игру испортил Гал… он смотрит на меня и передергивает плечами… передает кий Стиву со стеклянным глазом… он идет к машине с пинболлом и выкатывает большой и пухлый косяк на стекло… ночной колпак для Восковой Шляпки… он выходит наружу, чтобы посидеть на одной из лавочек, затянуться дымом трассы… откидывается назад и думает о судьбах мира… о том, как иногда может повезти… «Зеленый человек» смотрит с эмблемы паба… голубые глаза выглядывают из зеленого мха и коричневых листьев… Бубба, стоящий внутри, поднимает кружку пива ко рту… ритуальное движение… он празднует жизнь… облизывает губы… осушает стакан… в пабе такие огромные окна, что сквозь них все видно… не было прятанья по темным углам… свет горит ярко… под подоконниками валяются все сорта дряни… воскресное жаркое для «Старой жестокой игры» и обычный кусок говядины с карри в течение недели… получишь бесплатных чипсов, если сделаешь заказ до начала игры… гаснущие английские лампы на газетных вырезках… флаеры на четверг на ночь гаражей у Джаббли… и еще был цирк раз в год с фотографиями слонов и львов, которые больше не путешествуют… резкие буквы на мягкой бумаге… печать желтая и облупившаяся… Бубба поднимает свежую кружку к губам… Данни Восковая Шляпка смотрит на улицу, на «Карачи Кебаб»… «Рыбный магазин Билли»… и он любил сидеть на улице по ночам и восполнять силы… лучшее время — после того, как пройдет дождь, и тогда бетон сияет… летом, когда не темнеет до десяти… улицы утихают к восьми… он просто сидел там и наблюдал… пенсионер гуляет с собакой… трое мальчишек катаются на велосипедах… женщина ест пирог с мясом… запах горящего масла… чипсов… бензина… семья переходит дорогу, и маленький мальчик гладит собаку старика… это продолжалось и продолжалось… никогда не останавливалось… и Данни сидел там бесконечно, а потом шел еще за одним стаканом лимонада… пишет на доске «Восковая Шляпка»… двадцать три года, а трезв за двоих… он смеялся, когда говорил тебе такое… говорил как жеманная женщина в карамельной деревне… сплошь зубные протезы и пирожное с желе… попивает чай на деревенском празднике… и ему нравился его чай… «ПиДжиТипс» плюс все эти травяные привкусы… имбирь для пикантности… сумки под эту дрянь… они дорогие, но их легко сунуть в карман… эти супермаркеты выпускают таких по миллиарду каждый год… они не замечают пропажи нескольких пакетов чая… хорошо выпить настой ромашки перед сном… это помогало ему заснуть… хотя, если честно, в то время, когда он приходил, в одиннадцать, после сигаретки он был готов ко сну… и по субботам он выпивал свою особенную чашечку… что-то, чего стоит ждать… приятная вещь в конце недели… еще один ритуал… он не работал, но все так же ждал уик-эндов… привычка со школьных времен… и он делал странную работу… когда ее находил… но избегал подписывать контракты… ему не надо было много, чтобы прожить… корпорации вываливали дешевую еду… собственная марка… макароны… фасоль в масле… хлеб… печеная фасоль… специи, которые хранятся годами… он платил аренду с разницы в жилье… счета были маленькими… его членство в спортивном клубе закончилось… он много не пил… пару стаканов лимонада на ночь… он не покупал одежду… ему интересней было жить, нежели работать… что ты получишь за пятьдесят лет постоянного «да-сэр-нет-сэр»… оштукатуренный дом и пенсию на жизнь… если тебе очень повезет… к тому времени, когда ты уволишься, тебя успеют выжать как лимон… банки высосут из тебя все силы… и даже если ты сможешь скопить какие-то деньги, ты будешь слишком измучен для того, чтобы их использовать… нет… эта ноша абсурдна… он сохранял свою силу… любой из нас завтра может умереть… и обычно субботним утром он жарил еду и читал газету… заканчивал все это с отличной чашечкой чая свободы… название говорит само за себя… волшебные грибы лучше называть «чашечками свободы»… это все, что можно сделать со свободой… к ним не привыкают… это было важно… он был также знаком и с медицинскими терминами… в то время это было его единственным наркотиком… это не считается… Данни сопротивлялся… закон присудил его к шести месяцам в тюрьме за то, что слишком много думал, и там его выебли по полной… и все это за экстази, который они выставили героином… от экстази до героина путь в шесть раз длиннее… короткие… месяцы… было несправедливо сажать его в тюрьму… он никого никогда в жизни не обидел… совсем не был дилером, снабжающим друзей… как сказала полиция… это было, как будто Данни крепко подсел… жрал ненормально больше экстази… заглатывал метилендиоксиамфетамин, как будто это были конфеты… он был обречен… и это все… искал ответов на те вопросы, большинство из которых было предано забвению… и с этим экстази он был отправлен в тюрьму только за свой неряшливый вид… за то, что у него были длинные волосы, связанные в хвост… это была часть его… Данни пытался объяснить свое мировоззрение судьям… что он был человеком духовным… по они не понимали, о чем он говорит… у них не было никаких догадок… у них были пустые лица… он пробовал еще… рассказал, насколько близки наркотики и музыка… это обряд… это поднимало его, и он видел жизнь лучше… более чистой… по они отказывались ему верить… это было выше их понимания… и фишка с Данни была в том, что его выставили зависимым от наркотиков, а это сделало его тем, кем он стал… нет сомнений по этому поводу… его энтузиазм иссяк… волнующая грань его натуры… но это повлекло за собой проблемы для него… неважно, была ли это выпивка… наркотики… музыка… место… девушка… ему нужно было это все… прямо сейчас… он был так рад, что он живет, и он хотел девушку до тех пор, пока его голова не разбухнет от любви и не лопнет… все усиливается… был ли это паб, в котором он сидел каждый вечер… или это был наркотик, который он всасывал щепоткой, пока не приканчивал его… времена перемен… умеренность не подразумевается… он был неконтролируем… делал, что хотел… когда хотел… и все это время вопросы изводили его… почему он был самим собой, а не кем-то еще… почему он был рожден и почему ему надо умирать… все это было у него в голове… детские вопросы, о которых он не мог молчать… и он продолжал рассказывать это судьям… о вине, которое использовалось веками на религиозных церемониях… сравнил рэйв с рождественской службой… гимны и кровь Христа… он искал той же эйфории… места, где все было бы значимым… он призывал их вспомнить свой собственный опыт, но до последнего момента не осознавал, что у них не было такого опыта… это были люди без знания… или фантазии… они сжимали Библию, потому что были напуганы… все это прописные истины… они делали то, что, как они думали, им говорилось… считали, что Данни пытается скрыть свой болезненный способ существования… считали, что он аморален… гедонист… для них гедонизм был преступлением… и они верили в жертвенность… до тех пор, пока кто-то еще не пожертвует собой… Христос был идеальным образцом… и Данни сказал, что они из той категории людей, которые верят в накопление денег и контроль над чувствами, потому что углубиться дальше они боятся… и это их ожесточило… они хотели отомстить за то, что тогда почувствовали… за то, что никогда не были пьяны… и он был еще одним, которого стоит наказать за крушение их надежд… ревность… они выбрасывали свои жизни в ожидании лучших времен, которые никогда не наступят, потому что эти лучшие времена уже пришли, а они их не заметили… они были теми же людьми, которые сидели в суде и распяли Христа… так что они дали Данни шесть месяцев… и потом он засмеялся и сказал мне, чтобы я забыла об этом… им просто не нравились юные идиоты-укурки… их доводы в самом деле ничего не значили… это было предубеждение… репрессия… они все еще верили, что духовное отделено от физического, болтается наудачу… если что-то наподобие экстази дает им понимание сути вещей, это значит, что их жертвы были сделаны напрасно… и он стал жалеть их… до тех пор, пока не переключился на героин… и после этого он просто о них забыл… Данни верил, что жить надо по полной, и когда он вышел из тюрьмы, ему было плохо как никогда… теперь он наркоман… катится без тормозов под откос… и это было, как будто наркотики поставлялись в тюрьму специально, чтобы довести их всех до смертельного помешательства… власти добивают заключенных, пока они отбывают срок, а затем отправляют таких же, как Данни, обратно домой, с привычкой, которая в конце концов убьет их… и он сказал, что это выглядело, как будто кто-то выдумал план, который не мог быть проведен в жизнь в открытую, но выполнялся втихую… и они перекладывают вину на заключенное… каким образом ты вообще можешь доказать, что это была государственная полиция… никто тебе не поверит… это все смешали с обвинением и наказанием… и через год или около того, когда он вышел, его диагноз на ВИЧ оказался положительным… следующие шесть месяцев были худшими в его жизни… он умирал… жизнь была дерьмом… у него не было надежд… не было будущего… пока в один прекрасный день он просто не проснулся — и снова обрел свою личность… он вылез из кровати и пошел гулять по пустым улицам… мог дышать этим миром и чувствовать ветер на лице… видел, как солнце встает над домами… знал, что незнакомцы будут против него, но хотел жить… он собирался бороться с вирусом… и в голове щелкнуло… он прошел через отвыкание и бросил эту привычку… один… чистым усилием воли… его подверженная привычкам натура это сделала… сделала из ебанутого наркоши человека, живущего основательной и правильной жизнью… он стал следить за собой, потому что слабым он бы не выжил… но будучи сильным, он мог выжить… и он разработал соответственный режим… выпивка и наркотики были исключены, вместо этого полагался фруктовый сок… свекловица для его крови… морковь для каротина… сельдерей для железа… он мог перечислить длинный список этого всего… он вставал рано и шел на пробежку… через год он был уже серьезно подготовлен… это было тяжело, но у него был внутренний стержень… говорил, что упражнения были ключом к счастью… впрыскивали эндорфины в кровь и приносили истинную радость… ты много видела несчастных спринтеров?., смеется… однажды они откроют лекарство против ВИЧ, и он хотел быть рядом, чтобы насладиться этим… и все-таки… не у всех, у кого есть ВИЧ, он вырастает в СПИД… если он будет следить за собой, у него есть шанс… если он будет идти по тому же пути, по которому шел раньше, он умрет… представь себе смерть от холода… смерть сжимает человека, и он лишается сил… у него есть воля к жизни… это должно его спасти… Данни принимал это как факт… классифицировал его… столько газированных напитков, сколько хочется, и один раз в день покурить… ему всегда было трудно засыпать… не спал допоздна с бессонницей… и теперь он жил днем… в постель в одиннадцать… он был духовным человеком… так что волшебные грибы были жизненно важными… с ними он мог смотреть на вещи с другой точки зрения… они делали мир мягче… с ними он понимал вещи правильно… он никогда не переставал думать о жизни… женщины любили его за это… толпились вокруг него… он никогда ни о ком плохого слова не сказал… оставался позитивным… спокойный человек, у которого есть все, что нужно… теперь он был фундаменталистом… ложка оливкового масла утром… девственный продукт… дорогой… но грибы были бесплатны, а сколько он потратил на героин?.. секунду припоминал… он знал, что было слишком поздно менять то, что произошло… он не переносил мысли об игле, которая заразила его… впрыснула яд в его кровь… что чувствует человек, приговоренный к смерти, когда его стягивают ремнями и успокаивают… палач выступает вперед и впрыскивает ему смертельную инфекцию… Данни спросил у меня об этом, и я не знала, что сказать… это чистое зло, одетое в цивилизацию… это было спланировано, а поэтому оно хуже всего того, что происходит спонтанно… доказательство и убийство… это то же самое, когда серийный убийца выслеживает свою жертву… педофил в сиротском приюте… это все извратили… но Данни долго раздумывал… стал регулярно плавать брассом… вдыхать и выдыхать, погружаясь все глубже в бассейн… хлорка в волосах… он оттирает кожу под струями душа, и струи буравят ее… он представляет, что так вирус будет счищен, вымыт наружу… а если он поднимал тяжести, он напрягал мышцы до предела… выжимал вирус с потом… и всеми способами он собирался выиграть эту битву… все вещи, о которых раньше он переживал, были теперь неважны… каждая секунда теперь в десять раз ценней, чем раньше… и он пытался отхватить от жизни столько, сколько мог… боялся смерти, боялся, что наступит конец, который всегда приходит со слезами… он планировал вперед… много читал… сидел в библиотеке часами, до закрытия… каждый день… питал свой мозг… сосредотачивался… просто того факта, что он дышит, было достаточно… и он говорил о том, как отъявленные христиане навязывают свой стиль поведения в странах, где люди пьют, и дерутся, и целуются, и красятся… и теперь он ненавидел, когда ему говорили, как надо себя вести… границы ставятся на те вещи, на которые он может их ставить… и не может… делать… подразумевалось, что в этой стране необычных людей принимают с радостью… часть традиции… и основная проблема была в том, что эти христиане разделяли тело и душу… всеми гонимые, забытые строгие правила иудаизма в стране, в которой всегда влажно и зелено, и это ферментирует все виды волшебных снадобий… споры плывут по деревьям и по полям… гнилые фрукты и хмель растворяются в алкоголе… «Зеленый Человек» — это место, где мальчишки пьют, а девчонки снимают главный зал для проведения девичников… стриптизеры одеты как викинги… и вот так он видел суть вещей… волшебные грибы открывали ему глаза… давали ему истинное представление о жизни… они не были произведены… не были состряпаны в пробирке для анализов… и военные химики к этому не привлекались… ни фармацевтические компании… ни ЦРУ… споры грибов летят по ветру, как хороший ди-джей… и однажды Данни включил его треки, а его не было… эксперт в этом вопросе… любил поговорить о грибах… и была не просто волшебная вариация… он отобрал все виды… съел больше, чем поставлялось… он знал его стафф… мог рассказать о шляпке василькового гриба… он должен был… от некоторых грибов тебе будет плохо… другие ты можешь съесть… и он рассказал бы тебе об оврагах и всем таком… цветах и фактуре… где они растут… на открытом пространстве или в лесах… так что в «Зеленом человеке» они прозвали его Восковой Шляпкой… есть такой вид грибов… и все они, в пабе, интересовались только волшебными вариациями… не интересовались теми, которые можно съесть… зачем волноваться?.. вокруг полно еды… Данни засмеялся над Буббой и остальными мальчишками… стал рассказывать, как однажды он аккуратно подогрел немного масла и добавил свежих грибов-дождевиков… обычная разновидность… порезал несколько зубчиков чеснока… он был Данни, охотник за лисичками… человек-земляная-звездочка… собиратель веселок… начальник грибков… он питал свой мозг и питал свое тело… и грибы были дорогостоящими… зачем выбрасывать большие деньги, если ты сможешь собрать себе сам… собрать свежими… и он ждал весны и осени, когда они росли в избытке… ездил в лес на окраину города… на своем байке… привязывал его цепочкой к забору, окаймляющему основную дорогу, и скоро терялся в соснах… постоянное жужжание шоссе на отдалении… и еще было озеро, куда летом люди приходили поплавать… чайный магазин, продающий мороженое… фургон с гамбургерами, живо торгующий рулетами с беконом… но это все было на парковке, и ему не составляло труда потеряться среди деревьев и папоротника… особенно тогда, когда лето заканчивалось… никто не ходит в лес осенью и зимой… по меньшей мере, не туда, куда ходил он… он знал маленькие тропинки и новые высадки… старые деревья закрывали свет… яма, куда они скидывали мусор… и он шел дальше и дальше… гулял, когда уже стоял мороз и выпадало немного снега… один, а вокруг только деревья… он никогда не видел бродяг, которые построили перекошенную палатку… он любил там бывать… тени черного… серого… коричневого… белый цвет холода… было одиноко, но хорошо… полезно для здоровья… замерзшие следы под его ногами… стеклянные листы покрывают лужи… иногда он раскалывал лед и доставал большие куски битого стекла… а поскольку там было так много сосен, там росло много грибов… так что когда наступало время, он искал их, глядя сквозь груды иголок и листья папоротника… тяжелый запах земли… богатый… из гниющих колод и стволов деревьев все виды грибов бьют струей… они огромных размеров, они похожи на мозги, эти многоцветные убийцы… с грибами главное знать, хорошие они или плохие… могут сгноить лесоматериалы или заставить хлеб взойти… создать антибиотики, такие, как пенициллин, или вызвать неурожай ирландского картофеля… грибы сами по себе должны распыляться… чтобы воспроизвести себя… главный гриб под землей… вне поля зрения… он откармливал всех предвестников… споры прячутся в трубочках под шляпками… однажды он сказал мне, что видел в лесу гоблинов… в другой раз ведьм… в третий раз бесов… это было нехорошее путешествие… иногда летом он проводил целый день, отдавшись просветлению… это было на середине высадки… туда не было пути, надо было пробираться через колючую проволоку… и он всегда к ночи возвращался домой… ни малейшего шанса, чтобы он когда-нибудь остался там на ночь… но у просветления была длинная сочная трава… а на ней древесное полено… солнечный свет проникает туда… и он был счастлив… вдали от асфальта города… на выходных… путешествие за один день… Данни смеется… и деревья плотно стояли, блокировали звук шоссе… он был в другом мире, где не было дорог и фабрик… машин… грузовиков… он знал всех игроков… Джек Фрост… Херн Охотник… Уилл Шептун… и ему это было просто интересно… ты не будешь называть его хиппи или кем-то подобным… когда он погружался во что-то, это было до самого предела… но в основном все его дни были спланированы… он пытался сохранить здоровье… суббота была наградой… то, что видел Данни, зависело от его окружающей среды… он понимал, как направлять и вести… никакого намека на то, чтобы посадить себя в темный угол, где ждет Смерть… держать шприц с кружевом грязной крови… Смерть смеется над Данни, а он не может двинуть ни единым мускулом… спокойный… гибельный случай… а когда на улице было мрачно, он сидел при запертых дверях и смотрел видео… смотрел счастливые фильмы… комедии… эти видеофильмы выписывали ему авансом счастье, и он следовал этому курсу… и он изгонял из своей души трусость… знал, с кем поговорить об определенных вещах… он никогда не рассказывал Буббе, или Полю П., или кому-то еще из мальчишек в «Зеленом Человеке» о просветлении в лесу… ведьмах… но он был духовным… глупое слово, которое не раскрывает всей истории… вонючие идиоты… лицемеры… он придумывал по этому поводу анекдоты… знал, что есть что… и тогда его настроение менялось, и он печально качал головой… один ебаный шприц… это был тот самый… сидеть в камере… и почти все заключенные колются наркотой… истязая самих себя… но ему нужно идти дальше… он называл себя тупой сукой… но потом он становился сильным и верил, что победит… зависимый от умеренности… делал правильные вещи… он был избранным… знал, что ему нужно жить, чтобы увидеть лекарство… собирался умереть стариком… прожить целую жизнь… он мог ясно видеть суть вещей… так же, как видеть то, что Бубба поднимает эту пинту ко рту… Поль П. с кием для бильярда в руке… образы и звуки… в это время его не слишком интересовало, почему он здесь… почему он был тем, кем он был… он просто хотел, чтобы все оставалось так, как и было… и в воскресенье он будет сидеть там, снаружи «Зеленого Человека», с жарким на обед в животе и косячком в руке… крест церкви Святого Джорджа летит над крышей соседнего паба к «Черепу и Костям»… рев мальчишек из паба в те моменты, когда мяч ударяется о штангу… мили и мили в Глазго… спор, который никого не волновал, по предложи им выпить, и они счастливы продолжать… пару часов наслаждаться возбуждением… бар перемещается… тела прижались к стеклу… Бубба держит свою пинту в воздухе, пытается держать равновесие с ней на голове… танцевать для девушек… которые одобрительно смеются… Стив Роллингс рядом с ним… может быть… ухмыляется от уха до уха и выглядывает из паба, чтобы проверить, что с его женой и дочерью все нормально, и ему не нужно догоняться выпивкой… они двое с другой женщиной и двумя мальчиками… Кэрол машет Стиву, а затем улыбается Данни, который кивает в ответ и снова смотрит на улицу… полицейская машина перемещается мимо паба… водитель заглядывает в «Зеленого Человека», а его напарник сидит с опущенной головой… занят вгрызанием в биг-мак… окно открыто… запах гамбургера заглушает запах наркотика.

Руби подтянула Агги на себя и взбила ее подушки, поддерживая вес женщины одной рукой, поскольку другой она расправляла простынку и подтыкала ее под матрас, затем опустила больную так, чтобы она лежала под углом, у Руби тонкие, но сильные руки. Агги все еще было неудобно, и Руби еще пару раз подвинула ее назад и вперед, увидела артиста на трапеции, высоко на крыше тента цирка, трико отражало свет, блестки сверкали, стразы и бриллианты, а ниже клоун, загипнотизированный этим блеском, пудра талька сыплется на вечернее платье Агги, ты видишь с верхушки тента печальные улыбки химиотерапии, смазки и инъекции морфина облегчают боль.

Агги была рыхлой, уже достала Руби своим острым язычком, но она сидела там часами, и Руби это не раздражало, она была в цирке вместе с балеринами и укротителями львов, улыбалась, кивала, сидела рядом со своей мамой, держала ее за руку, была изумлена костюмами и животными из джунглей, нюхала тальк, и ей нравилось, что он делает кожу женщины белой, как у гейши, она говорила своей маме, что в один прекрасный день хочет стать гейшей, смотрела на клоунов и мечтала, чтобы у нее было такое же белое лицо и перевязанные ножки, но когда она стала старше, она стала плакать от вида клоунов, такие они были печальные, вытатуированные капли слез на печальном лице человека, кожа Агги розовая и смята как раз на том месте, на котором она спала, порезы уже не яркие, веснушки на переносице и маленькие жемчужинки в ушах.

Не то чтобы Агги отпускала дерзости. Руби не позволила бы такому произойти. Как только пациент начинает отдавать тебе ненужные приказы, можно тут же заканчивать с ним дело. Этот урок она усвоила рано, осознала, что глубоко внутри они хотели, чтобы она управляла их жизнями. Как дети, они нуждаются в том, чтобы чувствовать себя в безопасности, им нужно верить, что ты приходишь, чтобы наблюдать их болезни и в итоге отправить их выздоровевшими домой. Они пытались командовать, но как только начинаешь играть не по правилам этой игры, они тут же расслабляются. Они тебя проверяют, и когда ты получаешь с их стороны доверие, это ни с чем не сравнимое чувство, самый большой комплимент, который можно получить. А это просто — брать и давать, то же самое и в жизни, облегчать горечь, которая может задавить человека. Доброта не имеет стоимости, но если пациент груб, как могла бы быть Агги, у Руби было достаточно опыта, чтобы увидеть за этой грубостью страх или глубокую горечь, но она не была дурочкой, она поставила границу и держалась ее, поправляла низ кровати этой женщины, у которой рак угрожал органам, и смотрела в окно прямо на небо.

— Когда я была маленькой, — сказала Агги, и ее голос зазвучал неожиданно по-другому, так мягко, что Руби вздрогнула, — у меня была подруга по имени Дорис, и летом мы часто ложились на спину и смотрели на небо, смотрели, как плывут облака. Дорис сказала, что когда ты умираешь, твоя душа превращается в облако и ты вечно плывешь над миром, так что можно увидеть рай прямо там, над нами. Мой папа умер, когда я была младенцем, так что я никогда его не знала, но вот Дорис — ее папа умер, когда ей было шесть или семь, и она его знала. Я только видела лицо своего папы на фотографиях. Думаю, она это переживала тяжелее, чем я. Что касается меня, я всегда всему удивлялась.

Руби стояла рядом с ней, и ей хотелось плакать, протянуть руки и обнять эту женщину, как будто она была маленьким ребенком, как будто она была ее собственной мамой.

— Я не помню, поверила ли я ей вначале, но потом я стала об этом думать, и мне казалось, что это хорошая идея, лучше, чем быть засунутой под землю в гробу. Мне это нравилось, и мы вместе ложились на траву, и я видела лицо своего папы. Он всегда был там, высоко над нами, смотрел на меня, когда я шла в школу, плыл над горизонтом всю ночь и возвращался на следующий день. Он всегда был со мной, присматривал, и в один прекрасный день я тоже стану облаком и поплыву к нему, и мы двое сольемся в одно.

Вместо того, чтобы грустить, Руби собралась с духом, она подумала, что это была хорошая идея — создать свои собственные небеса вот так, сила позитивного мышления, и она представила Агги на траве, солнце сияет, а она мечтает.

— Я никогда не хотела быть звездой. Некоторые дети говорили, что ты превращаешься в звезду, но это слишком далеко, это просто точка, мерцающая светом. Они выглядели такими маленькими. По крайней мере, облако движется и меняет форму и цвет, как и человек. Мой папа умер от туберкулеза. Если бы он родился позже, он бы жил и я бы его знала.

Агги терпеть не могла находиться в больнице, и Руби ее в этом не обвиняла. Она перенесла две операции и химиотерапию, ложилась в больницу пару раз в год. Иногда нервничала, пыталась командовать, но когда ты видишь, что кто-то вот так страдает, имеет реальные шансы умереть, ты прощаешь ему большинство его проступков.

— Я не люблю грозы, весь этот гром и молнии, а еще крыша начинает течь, и тебе приходится выносить ведро. Я боюсь, что молния ударит в электропроводку, и тогда дом выгорит дотла. Томми об этом заботится, никогда не переживает по такому поводу, забирается на крышу и что-то там делает, но я полагаю, что если ты — облако, ты к этому привыкнешь.

Может быть, Агги оставалось жить недолго. В данный момент ничего определенного, кроме того факта, что скоро она отправится домой, и вот так это было с раком, тебе нужно ждать и смотреть, злокачественная или доброкачественная опухоль, вот так определяли эти вещи, вся эта терминология, которая классифицирует болезни и делит их на категории — врожденное или приобретенное, химическое или механическое, генетическое или полученное от воздействия окружающей среды. На все есть причины. По крайней мере, у нее есть Томми и семья.

— Выше нос! — сказала Агги, снова грубо, но шутливо. — Вряд ли ты нас порадуешь, если начнешь реветь.

Руби услышала, как везут тележку с обедом, для большинства пациентов под конец суматошного утра обед — это основное шоу, каждый прием пищи — это событие, и она знала, что Вики напевала под нос калипсо, даже если Руби не видела и не слышала ее, у нее в голове крутилась одна и та же мелодия с тех пор, как она в первый раз съездила в Тринидад увидеться с дедушкой, и все завидовали ей, потому что она ходила на пляжи и на карнавал, и Руби хотелось бы поехать туда в отпуск, но в этом году не получится, и то же самое она говорила прошлым летом, и калипсо играет у нее в голове, она идет, звеня тарелками и ножами, а собственный оркестр Вики подает на стол пасту, картофель, фасоль.

Руби снова посмотрела на Агги и мысленно пожелала ей победить, преодолеть рак и снова подумала о своей маме, она примерно того же возраста, что и Агги, и нигде здесь ее нет, ее нет среди здоровых людей, она представила свечи на день рождения и шляпки из салфеток, и ее мама проживет до ста лет, хотя она сама не понимает, по какому поводу ей приносили этот торт. Руби надеялась, что мама не будет жить так долго, что она вырвется и уплывет прочь, наверх и в небо, и там ее засосет струя теплого воздуха, и она будет летать вокруг глобуса, следуя за солнцем, возвращаться и улыбаться каждое утро в окно, с душой, свободной от болезни, которая сгноила ее мозг и активизировала всю эту озлобленность, сделала ее язык таким едким, хотя она всегда была такой мягкой, смяла ее личность и впустила внутрь монстров, расстроила ее память, и Агги здорово все это придумала — взять и улететь вместе с ветром.

— Сегодня у нас яблочный пирог, — сказала Агги, облизывая губы, как будто, перестав командовать, она стала совершенно другим человеком, открылась и расцвела.

Руби улыбнулась, чувствуя себя виноватой за то, что ей вдруг захотелось, чтобы ее мама вот так взяла и умерла, ужасная мысль, ей было стыдно за себя, она просто ненавидела ходить к маме в дом престарелых. Она знала, говорили, что болезнь Альцгеймера значит то, что мама не знает, где она находится, что она не переживает ни о прошлом, ни о будущем, потому что она даже не знает, что существует прошлое и будущее, и тем хуже для Руби — видеть, как мама дряхлеет с каждым днем у нее на глазах, и Руби попробовала привыкнуть, но у нее не получалось. Да, она ведет себя как эгоистка, и если бы это было физическое заболевание, она могла бы сидеть со своей мамой, даже если это было бы болезнью на конечной стадии, по крайней мере, она могла бы за ней следить, пока та не отправится в мир иной, как Томми следит за Агги, готовый к самому худшему, и она бы постаралась, действительно сделала бы все, что от нее зависело, сносила бы вспышки злобы и приступы гнева, постоянную едкость, въевшуюся в ее мозг, а потом мама начинала смешивать все понятия и называть ее всеми именами, которые существуют в мире. Руби не хотела возвращаться к этому, думать о пробелах в памяти, которые медленно увеличиваются, это раздумье все равно ничего не изменит, нервные клетки погибали в коре головного мозга, так какой смысл в этих раздумьях? Ей было больно, когда она видела, что ее мама потеряла свою личность и память, даже не помнила, что Руби была ее дочерью.

— Старая страдалица удобно устроилась? — неслышно спросила Вики.

— Она в порядке, — сказала Руби. — Она мне нравится. Просто боится умирать. Не надо ее обвинять, ладно?

— Сегодня ее любимое лакомство, яблочный пирог на десерт.

Руби пошла вниз по холлу, зашла в один из туалетов и села на опущенное сиденье. Ее мама всегда была где-то рядом, что-то распиливала лобзиком с какой-то женщиной более зрелого возраста, картинка Биг Бена без часов, ради шутки убрали стрелки, якобы какой-то приколист забыл про секунды, а может, это не юмор, а какая-то мерзкая издевка.

Мама сияла, вертела в руках тот же лобзик, с которым Руби помогала ей управляться в последний свой визит, уже месяц назад, а после каждого визита Руби ходила разбитая целыми днями, какой смысл туда ездить, если мама даже не знает, кем она ей приходится, но Руби все же ездила, сама для себя, причиняя себе этим боль, Биг Бен сменился каменным мостом, мост ссутулился над потоком, поток журчал вокруг маслянистых черных скал, Руби могла представить, как чувствует их руками, сидя в своем стерилизованном мире почечной недостаточности, окостенения, ударов, голубая вода говорит на разных языках, шепчет сладкую чепуху, которая на самом деле вовсе не сладкая, языки белой пены, которые не движутся, и ты не можешь увернуться от этого чертова потока, все стекает вниз, к морю, и они никогда не закончат с лобзиком, ее мама теряет интерес к жизни, превращается из ребенка в старую ведьму, изрыгает горький поток оскорблений, ругает платье Руби, ее ботинки, волосы, набирает больше и больше личностного, пока кто-то из медсестер не придет и не успокоит ее, они знают, что сказать, они строгие, как с маленьким ребенком, у них есть сноровка, и Руби просто сидит в туалете и плачет, обхватив себя за плечи, а потом встает и умывает лицо, смотрит в зеркало, чтобы проверить, все ли в порядке, идет к Маурин и говорит, что уходит.

Она вышла из больницы и отправилась на автобусную остановку, заплатила и уселась на заднее сиденье, сидела, окруженная сладкими обертками и погнутыми банками, рядом с аварийным выходом с его предупредительными знаками и предупреждениями о штрафе, в третий раз наступала на бутылку под ногами, когда та покатилась на повороте автобуса, подобрала ее, вытерла салфеткой с руки липкую глюкозу. Автобус полз вперед, останавливался и двигался снова, Руби заставила себя думать о Чарли Бое, мистере Парише, лежащем в больничной палате, и воспользовалась случаем — уговорила Салли разрешить ей самой перебинтовать его, она узнала голос, она была счастлива встретить человека за голосом, он лучше любой раскрученной звезды, потому что он создавал свои собственные плэй-листы и ему не надо было отчитываться перед программным директором. На пиратском радио не платили денег, но это держалось в тайне. Как только будут замешаны деньги, радио перестанет существовать.

Она не была заинтересована в знакомстве с ним, такая мысль никогда не приходила ей в голову, были голос и музыка, которые помогали ей жить дальше, и Чарли подшучивал над ней, когда она сказала, что слушает его программу, в основном ранним утром, но еще иногда по ночам, когда она не может заснуть, обычно она устает, целый день на ногах, и ей нравились записи, которые он ставит, комбинации, и он сам ей нравился, она чувствовала дрожь в животе, стоя рядом с его кроватью, спрашивала его, хотел бы он поработать на больничном радио, там работали всякие-разные добровольцы, ставили много популярной и легкой музыки. Он сказал, что слушал Долли Партон и это выглядит слегка полоумно, пьяный стиль, и он был спокойным, но в то же время резким, по крайней мере таким он ей казался, и Чарли сказал, что он удивлен, что кто-то, кого он не знает лично, смог настроиться на эту волну, он стеснялся, ему всегда казалось, что половину времени он проигрывает эти записи для себя, выбрасывает песни в ночь как ракеты, и она подумала о ночи костров на парковке, печеный картофель в фольге, она, еще маленькая, вместе с мамой и папой, два вида сосисок, жареные колбаски и взрывающийся черный порох, Гай Фокс улыбается сквозь огни, сидит рядом с магазинами, ракеты выстреливают в ночь, зажигают небо, облака, все эти духи пролетают над Бали и Бирмой, и тогда глаза Чарли вспыхнули и он сказал ей, что нет ничего лучше, чем сидеть перед деками и смотреть на летний восход солнца, пить кофе и проигрывать пластинки.

Он рассказал ей, как солнце всходит сквозь здания, плиты серого и белого бетона становятся оранжевыми, и желтыми, и красными, каждый восход выглядит совсем по-другому, смотря какие облака, местонахождение, люди смотрят на это, когда солнце показывается над крышами, освещает антенны, как будто это длинные стебли травы, тонкие молодые деревца, и он сидел там и думал, как прекрасна эта жизнь, счастливый оттого, что сегодня не надо идти на работу. Это что-то особенное. Многие люди вообще никогда не видели восхода солнца. И Руби любила его за это, она почти его любила, по крайней мере, понимала, что он имел в виду, и в животе у нее порхали бабочки.

Она смазала все его швы так нежно, как только могла, почувствовала, как он вздрагивает, почувствовала, что кто-то на нее смотрит, обернулась и увидела Доун, она стояла за углом, и Чарли не мог ее видеть, она подняла руку и сделала вид, что делает кому-то минет, стала вращать глазами и дрожать своими длинными черными веками, и Руби почувствовала, что краснеет, прямо как Боксер, Доун действительно прикалывалась, а потом вдруг неожиданно повернулась и пошла прочь, а секундой позже за ней прошла Маурин.

Чарли был устроен удобно, и у нее было время поговорить, так что она спросила его, что он такого сделал, что получил эти шрамы, он рассказал, как подрабатывал ди-джеем на какой-то вечеринке, думал, что это будет легкая ночь, а потом эти ребята стали издеваться над его музыкой, и когда он попросил прекратить это, один из них его порезал, а другой ударил так, что он свалился, и тогда они уже били его по голове. Вот так все просто. Приятели выбежали и спасли его. Эта война уже развязана. Глупый бред. Руби поняла, что настроение у него меняется, и уложила его, спросила о других ди-джеях, о музыке, которую он ставил на радио.

Ее снова тряхнуло в автобусе, и подсознание сказало ей, что вот сейчас будет ее остановка, и она поблагодарила водителя, вышла и направилась по улице под жужжание дверей в ушах. Зашла в магазин со сладостями, купила пакет мятных леденцов и понесла их в дом престарелых. Старое здание с газоном перед главным входом, не классический викторианский стиль, а больше похожее на что-то военных лет, а позади другой большой газон с маленьким прудом, и когда была теплая погода, она там сидела со своей мамой, и мамин мозг был способен справиться с этой смешной девочкой, которая притворяется ее дочерью. Руби нащупала в кармане пачку витаминов цинка, надеялась, что ее мама приняла последний курс таблеток, которые она отдала одной из медсестер. Она где-то прочитала, что болезнь Альцгеймера может возникнуть от недостатка цинка. Еще она прочитала, что это может быть от недостатка фолиевой кислоты, и поэтому нужно есть зелень. Было много теорий, и она видела в больнице достаточно пациентов, закормленных лекарствами, ищущих ответы на эти загадки, и она сама это делала, ждала, пока ученые придут и спасут всех этих людей, заключенных в тюрьмы своих болезней, и она прошла через передние двери и заставила себя успокоиться, так же, как всегда заставляла себя успокаиваться, приходя на работу. Руби должна быть храброй ради мамы, такой же храброй, какой ее просили быть, когда она была маленькой, ходила на игровую площадку, глотала лекарства, когда ей делали уколы. Она была сильной, и она вошла в приемную, а затем вдоль по коридору, поздоровалась с медсестрами, пошла в правильном направлении, в комнату с телевизором, где на экране шел фильм «Скуби Ду». Она села рядом со своей мамой и погладила ее по руке.

— Ты заблудилась, дорогая?

— Это я, мам, это Руби.

Ей было только пятьдесят шесть, а выглядела она гораздо старше, ее вьющиеся черные волосы расчесывали снова и снова, пока они не стали прямыми и ровными, и кудри обрамляли лицо. Руби терпеть не могла ее гладко зачесанные волосы, потому что когда ей было три, и четыре, и пять, до тех пор, пока она помнила, у ее мамы были волосы, которые торчали во все стороны так, будто были наэлектризованы, и она отпрыгивала, это было не смешно, они называли это электрошокотерапией, не в прямом смысле, это просто волосы вились так, как будто были полны статического электричества, точно такого же, когда папа потер надувной шарик о свой свитер и выпустил его к потолку на вечеринке на ее день рождения и она бегала вокруг и играла со своей мамой, эти волосы принимали любую смешную форму, и ее глаза снова полны слез.

Руби была девочкой, прыгала на кровати, и мамины руки подбрасывали и щекотали ее, потом она уставала и ее лицо становилось красным, она задыхалась, потому что много смеялась, и тогда они ложились на спину, и мама держала на весу ее руку, а потом отпускала, и она шлепалась так и сяк, а ее задача была отнять руку и перестать хлопать ей по кровати, удержать на весу, и мама несколько секунд держала ее руку, а потом начинала вертеть ею, описывая маленькие круги, которые медленно становились все шире и шире, делали петлю на кровати, мама крутит ее рукой быстро, а потом еле-еле, и одна секунда проходит быстро, а другая тяжелая и медленная, и когда в конце концов ее рука падает, Руби останавливается, долю секунды ей очень тяжело остановиться, а потом легко, и тогда она чувствовала, что была сильной, но на самом деле знала, что это мама держала все под контролем, просто подыгрывала ей, и они забавлялись, пока не уставали, и тогда их руки начинали болеть, и она клала голову маме на плечо, и мама пела песенку, Руби приходилось думать над словами, «подарить вишенку любви, без косточки», ей хотелось припомнить все остальное, хотелось спросить у мамы, но не хотелось, чтобы мама посмотрела на нее как на серое пятно, как на сумасшедшую, не хотелось убивать хорошие воспоминания, это были воспоминания Руби, и она не желала их портить. В конце концов, это только слова песни. Запах пересчитываемых простыней и одеял, талька и шампуня ее мамы.

— Ты пришла починить телевизор? — спросила она Руби. — Мы не можем настроить спутниковые каналы. Они говорят, что мы должны за них платить, но я думаю, что это передатчик. Они не хотят тратить никаких денег, правда? Мой муж придет сюда через минуту. Мы идем за покупками.

Руби улыбнулась и нащупала мятные леденцы в кармане. Болезнь Альцгеймера несправедлива. Если тебя выселили из твоего дома, выбросили на улицу и ты каким-то образом потерялся, по меньшей мере у тебя есть память, и это делает тебя живым, но без памяти ты не существуешь. Она подчинялась правилам игры, убеждала себя, что никогда не потеряешь того, чего у тебя никогда не было, всю прописную чушь, и чего она действительно хотела от мамы — так это взъерошить ее волосы так, как было раньше, бесконечные расчесывания делали ее лицо острым, как у ведьмы с ручкой от щетки в этом мультфильме, в «Скуби Ду», и от этого ее лицо было правильным, чопорным, злобным, бесчувственным и сдержанным, а она всегда была теплой и смеялась, смех заставляет чувствовать себя живым, и это было так, как будто гладко зачесанные волосы были другой стороной медали, отражением ее болезни и помутненного рассудка, спасибо Господу, что Руби такая, спасибо Господу, что Руби все помнит.

— Ты видела падения метеоритов прошлой ночью? И поэтому ты пришла?

— Я никогда не видела метеоритов, мам. Хотя я купила тебе вот это.

Руби отдала ей леденцы. Ее мама всегда любила мятные леденцы.

— Как это хорошо с твоей стороны, но я не люблю мятные леденцы. Хотя ты не знала. Можно, я раздам их? Может быть, позже, когда ты уйдешь.

Рядом с ними сидели мужчина и женщина и смотрели телевизор.

— Пойдем на улицу, мам? Там солнце. Пойдем и посидим у пруда, как в прошлый раз.

Ее мама весело на нее посмотрела, медленно покачала головой, как будто Руби казалась ей сумасшедшей, мама не осознавала, что она ничего не помнит, и, видимо, она уже забыла про метеориты и спутниковые каналы, вот так это было, но, по крайней мере, она не была сердита, не сдирала с нее одежду, как будто часть ее сознания знала, помнила, чем можно обидеть Руби, и она втиснула свою руку в ее и немного посидела так, пока мама смотрела на Скуби, убегающего от привидения, который на самом деле был профессором в простыне, и она хотела знать, видят ли эти больные так же, как и здоровые, но никто не боялся мультфильмов, и пока ее мама все смотрела «Скуби Ду», вошла медсестра с напитком и улыбнулась ей сочувственной улыбкой, и «Скуби Ду» тут же сменился фильмом Лоурела и Харди, в котором Стан и Олли упали и намокли, потому что шел дождь, столкнулись большие машины, и каждое мгновение мама оглядывалась на Руби, а затем на ее руку.

— Почему мы не идем посидеть на улицу? — через какое-то время сказала Руби.

— Нет, дорогая, — сказала мама, глядя на экран и сжимая руку Руби. — Там дождь. Давай посмотрим фильм, как мы смотрели тогда, в старые времена. Минутку, я приготовлю пышки. Ты знаешь, как мы всегда смотрели.

Руби была ребенком, сидела на диване в воскресный полдень со своей мамой, прямо рядом с ней, и телевизор работал, и на улице шел дождь, и ветер дул в окна, и падал снег, и гром, и молнии, и папа был на работе или ушел с друзьями на футбол, и у нее, и у мамы стояло по тарелке с горячими пышками, и у мамы была кружка с чаем, стояла на полу рядом с ней, и Руби пила апельсиновый сквош и должна была следить, чтобы не перевернуть его, если она вдруг встанет, и пышки хрустели по краям, и дырочки стали коричневыми в том месте, на котором они пеклись, и как только вынули их из духовки, сверху положили маргарин, так что он быстро растаял, и пышки размякли, и иногда она клала сверху клубничный джем или лимонный творог, но обычно оставляла их масляными, и они сидели так часами, смотрели старые черно-белые фильмы, в основном это были мюзиклы, и Джин Келли пел под дождем, танцевал под дождем, и когда она наедалась до отвала, то прислонялась к маме, и ее голова лежала на толстой коричневой шерстяной кофте, в которой мама всегда ходила по дому, той самой кофте, которую мама однажды связала, с крупными черными пуговицами, и в доме было тепло, и пока они ели, Бен лежал в корзине, а потом он забирался к ним, и иногда, если было действительно холодно, они накрывались одеялом, чтобы удержать тепло, мохнатое одеяло со скатавшейся собачьей шерстью, и было так тепло, и она была так счастлива прижаться к маме и Бену, она хотела, чтобы фильм продолжался и продолжался, чтобы она могла остаться здесь навсегда.

— Пока, — было следующее, что сказала ее мама, когда Руби собралась уходить под конец «Лоурела и Харди», и мама удивилась, что Руби обняла ее, потому что думала, что Руби только что пришла, но это не имело значения.

Руби с поднятой головой пошла обратно к автобусной остановке. Сегодня был хороший визит, самый лучший из всех, и она была рада, что пришла сегодня. Она не любила ходить в дом престарелых, особенно когда ее мама начинала на нее злиться. Сегодня в какой-то момент это действительно было как в старые времена, для мамы секунду-другую, но для Руби — все это время перед телевизором, пока она сидела и держала маму за руку.

По расписанию оставалось двадцать минут до следующего автобуса. Руби хотелось выпить, и хотя она обычно никогда не ходила в пабы в одиночку, она сделала на этот раз исключение и направилась к одному заведению через дорогу. Внутри пахло плесенью, сырой запах исходил от ковра, какая разница, что это — это пролитое пиво или какой-то больной пролил дезинфицирующее средство. Там было почти пусто, два старых чудака сидели у двери и смеялись над анекдотом, сплошь десны и костлявые челюсти, три почтальона в дальнем конце бара, все еще в своих униформах, наклонив голову, обсуждали то, что казалось им важным, странные уплывающие слова, не имеющие сами по себе никакого смысла.

Руби купила пинту пива у барменши, усталая улыбка на начинающем стареть лице, образ меняется, придает ей какую-то странную привлекательность. Она забрала пиво и пошла к окну, выглянула посмотреть на автобусную остановку и на дом дальше, внизу улицы.

Руби улыбалась и вспоминала, как они вместе ходили за покупками, первое дело субботним утром, ранним утром, неважно, идет ли дождь или солнечно, и это как поход, хотя поход за покупками сам по себе был работой, которую надо сделать, и она чувствовала запах еды, помещенной под железную крышку, на рынке, кружки с чаем и дым сигарет, морской привкус из рыбного отдела, она любила моллюсков и мидий, которых ей покупала мама, любила ощущать пластиковую кружку на своих губах и хруст алтея на зубах, слушала взрослых, которые были вокруг нее, их разговоры о скумбрии, и она переворачивала моллюсков, таких соленых на языке, и в отделе овощей и фруктов была радуга цветов и звук шипящего на огне бекона, воспоминания такие яркие, что они затмили мрачность паба, и она уходила с рынка и шла в прилегающее здание с забавными экранами и панельным потолком, пропускающим больше света внутрь, чем на старом рынке, мама смотрит в окна и рассказывает ей о платьях, которые она однажды, когда папа выиграл в бильярд, собиралась себе купить, и секции стелются по новому зданию, в этих секциях продаются футбольные полотенца и блестящие трусы, альбомы для коллекций и рамки для картинок в форме сердечка, плюшевые медведи и мишура, бежит банда мальчишек, а за ними пожилой человек из магазина, и мама оттаскивает ее с прохода, они приходят в большие магазины и просматривают бесконечные вешалки с одеждой, Руби ведет по ним рукой, один или два раза в год они заходили в обувной магазин и садились вместе с продавцом, он измерял ее ногу, у нее всегда были дыры в ботинках, кое-что никогда не меняется, она не могла ждать, когда вырастет до одного размера с мамой, чтобы одеваться как она, иногда мама давала ей помаду, чтобы она была нарядной, и Руби взлохмачивала свои волосы, чтобы они распушились, но у ее волос никогда не было этой наэлектризованности, и она любила ходить за покупками, они покупали еду, и Руби несла две сумки, по одной в каждой руке, она никогда не говорила, что у нее болят руки, и они делали множество дел, играли в игры и сидели вместе на диване, мама мыла ей голову в раковине, Руби изо всех сил зажмуривала глаза, и тогда их не щипало от шампуня, мама сушила ей волосы полотенцем и завязывала его большим узлом на голове, и это выглядело, как будто на ней тюрбан, а потом мама расчесывала ее волосы, укладывала их, снова и снова проводила пальцами сквозь волосы и рассказывала о прекрасном принце, которого она однажды встретит, и Руби корчила гримасу, потому что она ненавидела мальчишек, думала, что они глупые, и мама сказала, что у Руби будут детки и она будет бабушкой, и это были хорошие времена, у Руби было куда оглянуться, и этих нескольких секунд сегодня было достаточно, мама сказала, что это было как в старые времена, и так оно и было, неважно, что скажут, это было внутри нее, где-то внутри, хорошие времена, и она допила пиво, и поставила стакан на стойку, и вернулась на автобусную остановку, счастливая.

Стоя у окна своего номера, Джонатан Джеффрис налил себе бокал шампанского и осмотрел пейзаж. Слева раскинулся аэропорт с бесконечными терминалами и складами, неразбериха кирпичных бункеров и дворов с выбоинами, пропитанными пролитым бензином. Работяги-муравьи вламывали весь день, а ночами ругались из-за незначительной разницы в зарплате. Плоть их слаба, но мозг еще слабее.

Эти дураки-карлики казались еще меньше из-за машин, роскошные самолеты пролетали над их головами, изрыгая выхлопы. Кабели проводили ток к заброшенных углам постройки, где ленивые люди прятались под плоскими кепками и выпивали бесконечные чашки чая. Эти бездельники и тунеядцы играли в карты и рассказывали скабрезные анекдоты о секретаршах, которые проводили часы, раскрашивая ногти. Пылесосы и швабры оставались неиспользованными, а грязное здание многоэтажной парковки шокировало посетителей, зловоние от пролитого моторного масла и протекших труб вызывало тошноту.

Мистер Джеффрис осмотрел вид справа. Угарный газ, заполняющий все уровни парковки, был достаточно неприятен, но пятна невытертой мочи и груды мусора заставляли его чувствовать стыд за Британию. Это была не центральная автобусная остановка города, ради всего святого, это международный аэропорт!

Что подумают иностранные бизнесмены и туристы? Это не производит хорошего впечатления. В промежутке между машинами на парковке просматривались шрамы дороги, а дорожные рабочие сидели без дела за колоннами оббитых конусов. Барьеры замедляли движение и создавали пробки. Десять тысяч человек работает в аэропорту, и они не могут даже поставить лифты, забыв об организации нормального подъема багажа. Единственным достойным оазисом были комнаты для отправляющихся, где магазины дьюти-фри продавали роскошные товары. Он мог отдохнуть в гостеприимном зале в ожидании предстоящего путешествия в Нью-Йорк или в Рим, золотых пляжей Карибских или Мальдивских островов.

Джонатан Джеффрис перенесся в свое последнее путешествие, его моментально захватили воспоминания о коротком отдыхе, которым он наслаждался в Нью-Йорке. Четыре дня, чтобы посетить Бродвейские постановки и навестить старых друзей в Манхеттене. Ожесточенная жизнеспособность города, который он ценил. Они не боялись издержек, относились к ним со здоровым пренебрежением, были готовы отравлять бедные районы, барахтающиеся в собственной нищете. Не было присвоенной британской фальши, которой он, к сожалению, шел на уступки. Путешествие в Нью-Йорк также подразумевало, что он увидится с Донной, с которой познакомился в те три недели отпуска на Мальдивах. Как же ему нужен отпуск. Не только чтобы перезарядить батарейки, но чтобы восстановить самообладание. Он позволял себе перерабатывать, и это отразилось на его собранности. Он слишком сильно подгонял себя, забыв, что постоянный поиск безупречности тоже требует жертв. Всего было слишком много, и он балансировал на краю бездны. Делал ошибки и ставил свою карьеру под риск.

Его жилье в этом путешествии на Малдивы было превосходным. Просто было очень комфортно. Экраны защищали от насекомых, а кондиционер — от жары. Коралловый остров, на котором он жил, был только минуткой. Отдаленной и спокойной. В час прибытия домой тяжелая ноша ответственности снова легла на его плечи.

После прощупывающего жаркого солнца бассейн был прохладным и освежал, так что его кожа быстро загорела. От регулярного плавания мышцы растянулись. Еда была бесподобной, и он наслаждался самой вкусной рыбой, которую когда-либо пробовал. Умеренно выпивал. Съездил в несколько лагун на зафрахтованных лодках. Этот курорт был исключительным, персонал избаловал мистера Джеффриса. Пальмовые деревья закрывали палубу за окном его бунгало, с нее он мог смотреть на море, которое отличалось от того, другого моря, на южном берегу Англии.

Джеффрис отвлекся от этих приятных воспоминаний о Мальдивах и вспомнил те два года, которые провел на южном берегу, когда работал в забытой богом больнице, вынужденный жить на загнивающем курорте, заполненном до отказа пенсионерами, жалкими местными жителями и отбросами Лондона, посланными жариться туда отчаявшимися врачами, которые больше не могли с ними справиться. Он не мог пройти по улице и не заметить следов нищеты, будь это облупившаяся картина пустого отеля или турбазы или безработные со своими пластиковыми сумками и особенно бесполезной, просроченной едой. Мистер Джеффрис остановился в лучшем отеле города, но это ничего не меняло. Летом было немножко лучше, но остальное время года прошло жутко.

За две зимы его пребывания больница перенесла страшные эпидемии. Это было нелепо, и с самого первого дня он был под неимоверным прессингом. Не то чтобы он жаловался, не то чтобы он не справлялся. Просто в таких обстоятельствах ему приходилось быть более сосредоточенным, чем раньше. Больница несла тяжелую ношу, персонал перерабатывал, так что ему приходилось принимать действительно жизненно важные решения. Ресурсы использовались до предела, и ему пришлось работать быстрей, чем он привык. Он чувствовал себя некомфортно, полагал, что его репутация рискует быть подмоченной. Но он определенно многое изменил, и в этом было некоторое утешение.

Мистер Джеффрис глотнул шампанского и снова мысленно перенесся на Мальдивы, вспомнил курортный роман с Донной, несчастной девушкой, нуждающейся в таком же перерыве от лихорадочного расписания. Джонатан чрезвычайно уважал американские ценности, касающиеся организации работы. В основном он считал их культуру ограниченной, основанной не на качестве, а на количестве, да и американская приверженность к традициям свободного рынка была больше чем законченной тупостью. Недостатка качества следовало ожидать. Если не пойти на компромисс с качеством, нельзя достигнуть потребительской свободы. Массы должны были выражать себя через потребление, и деловой мир просто поставлял средства, понимал и упаковывал товар в угоду дешевым вкусам общества. Нехорошо метать икру перед свиньями, поскольку животный мир не в состоянии оценить такую изысканность. Люди схожи со свиньями. Зачем скармливать простому человеку перепелиные яйца, если он разобьет их на кипящую салом сковородку и намажет получившиеся в итоге экскременты на кусок гренки?

Донна сама по себе была умная, красивая женщина. В тот вечер, когда они познакомились, она призналась, что она делает фильмы для идиотов. И это точные слова. Люди диктуют, что ей надо делать, и она их слуга. Джонатан нашел ее хорошим собеседником и очаровательной женщиной. Если два человека приезжают на отдых в одиночестве, видимо, это естественно, что они должны найти друг друга. Они плавали вместе в бассейне и ели ланч в тени пальмы. Ездили на рыбалку и поймали детеныша акулы. Плавали в масках под водой в лагуне между кораллами. Занимались любовью у Донны в номере.

Это была романтический перерыв для них обоих, но Джонатан не думал, что эти отношения перерастут во что-то более длительное. На самом деле он ждал их рандеву в Нью-Йорке, но не тосковал по этой женщине. Им было приятно в компании друг друга, и этого было достаточно. Он ценил ее достижения и жизнеспособность, а на нее произвело впечатление, что он напоминает актера Хью Гранта. Естественно, это типично по-американски — сказать такое. Донна ценила его самообладание и скромность, плюс тот факт, что он четко выражал свои мысли, и его тело было в тонусе, подтянутое и загорелое. Она говорила, что если бы он был американцем, у него бы была одна вещь — собственное богатство, которое нельзя купить. Если бы он обанкротился в трудные времена, проиграл изменчивой фортуне или отдал бы все на благотворительность, он бы все еще сохранил породу. Быть состоятельным — это как быть замороженным тортом. Он засмеялся и провел языком по краю бокала.

Донна прекрасно выглядела, так же, несмотря на загруженность в работе, придерживалась своего спортивного режима, но в этом и была ее жизнеспособность, которую он больше всего обожал. Отсутствие национальных традиций освобождало ее от необходимости в секунду принимать жесткие решения. Это он находил почти невозможным, увяз в болоте, поскольку сам запутался в истории и ее прецедентах. Донна была из хорошей Нью-Йоркской семьи и получала образование в лучших школах и университетах, но в ней все еще сохранился дух первопроходцев.

Мистер Джеффрис отвернулся от аэропорта и посмотрел вправо. Там раскинулись пригороды Лондона и городок, в котором он работал, монструозный карбункул на теле великой столицы. Еще один спутанный клубок, в котором не было романтики аэропорта, по меньшей мере открывающего ворота в Нью-Йорк, Рим, Париж — культурные центры наравне с Лондоном. В городе, где он усердно занимался своим делом, запах «Шанели» и капуччино был заменен вонью сухариков с сыром и луком и бочек с пивом, выворачивающий наизнанку желудок запах масла и пудры карри въелся в саму кирпичную кладку. Гноящийся мир без цели или желания изменить массу тупых людей, которые идут по непрерывному кругу, слишком глупы, чтобы понять, что их жизни прожиты напрасно. Что они ничего не значат, как бы ни пытались себя обмануть.

Такие вещи определяются рождением. Ему было интересно, читали ли они классиков. Тексты Сократа, де Сада и Ницше? Если каким-то чудесным образом так случилось, что они читали, был ли рядом с ними сиятельно профессиональный разум, который мог растолковать им истинное значение слов? Слушали ли они великих композиторов, творения которых играли лучшие оркестры мира? Видели ли они шедевры живописи? Пили ли чай в «Ритце»? Осмеливались ли ходить в театры в Вест-Энде и бутики в Найтсбридже? Нет, они пили кока-колу в «Макдональдсе», и смотрели футбольные матчи, и искали пива со скидкой, и делали покупки на дешевых базарах. В этом разница между высокой и низкой культурой, последняя точка, суммирующая качество, которого на самом деле нет. Там нет культуры, только высасывающая энергию посредственность, разряженная в пестрые сантименты.

Джонатан Джеффрис пребывал в созерцательном настроении. Он еще раз поднял бокал, выпив за удачный год. Он был благодушен. Огни, мерцающие на отдалении, маскировали так много обыкновенных жизней, и он почти смирился с ощущением масштабности, абсолютным размером и запутанностью Вселенной, вечной битвой между человеком и природой, постоянной войной за безупречность.

Он прижался лицом к окну, и когда наклонял голову под определенным углом, его отражение сливалось с аэропортом и городом. Это был странный эффект, и лучше всего он смотрелся мельком, оба мира — внутренний и внешний — стали видимыми. Он высоко поднял бокал и выпил за свой успех. Его жизнь была хороша и могла продолжаться еще долго. Он позволил себе помечтать.

Когда он был маленьким, родители подарили ему щенка. Маленький зверек незамедлительно намочил ковер. Мама избила его палкой, чтобы показать, что так поступать неприемлемо. Она была злой, вместо того чтобы быть доброй. Даже сейчас он мог четко вспомнить звук ударов деревянной палки о кости. Тогда он посмеялся, но все же нервничал, не знал, как на это отреагировать. Звук вибрирующего черепа щенка под ударами остался с ним, этот визг, резкий, первобытный, несколько выводил его из себя. После этого инцидента он успокоил животное и был удивлен произведенным эффектом. Животное вскоре забыло про наказание, но больше не пачкало ковер. Все это было в течение каникул, и, когда Джеффрис вернулся в школу, одна из служанок стала присматривать за щенком. Он терпел животное, но никогда не чувствовал себя привязанным к нему, никогда не разрешал ему спать в его комнате и не гладил его по шерстке. Он смутно помнил период парой лет позже, когда действительно ударил животное, чтобы вызвать в нем страх, а потом пожалел его, успокоил и восстановил доверие к себе. Все дети проходят в своей жизни через стадию, когда они демонстрируют такую жестокость, и теперь он сожалел о своих действиях, но был заинтересован идеей доверия, тем, каким образом оно так быстро может быть завоевано.

Потом, когда заинтересовался наукой, он использовал бедную собаку для своих детских экспериментов. В паре случаев его снадобья вызывали у животного рвоту и вращение глаз. Он осознал, что такие эксперименты надо проводить тайно, и легко смог это сделать. Вой пса грозил ему наказанием, а не спокойным порицанием. Потом Джеффрис пустил по телу щенка электрический ток, от которого тот вздрагивал. Теперь, думая об этом, он содрогался. Это делалось безо всякой необходимости, он был еще так безрассуден. Собака выла бы на весь дом, моля о пощаде, но он замотал ей пасть, и слышно было только слабое скуление. На какое-то время собака стала его бояться, но она была слишком глупой, и поэтому ее легко было обмануть. Знание о доверии очаровало его. Естественный детский интерес к науке, конечно, мог быть интерпретирован как жестокость, но он точно знал, что это был не тот случай.

Массы были безграмотны и, следовательно, рассматривали такие вещи как вивисекцию. Животные были объектами, которые не испытывают боль в том же смысле, что и человеческие существа. Наделять животное человеческими чувствами — нелепость. Сентиментальные орды имели такие же реакционные взгляды на генетически модифицированные культуры, аборты, генетику, даже использование пестицидов. По этим причинам власть, которая заставляла общество работать, проявляла большую тактичность. Это постыдно, но это цена общества, которое пока неспособно контролировать свои эмоции. Сентиментализм приводил в гнев Джонатана Джеффриса. Даже будучи тинейджером, он считал его идиотизмом. Те, которые протестовали против абортов и вивисекции, действительно раздражали его. Скотобойни не находились на всеобщем обозрении, а гарантии говорили, что мясник был гуманным, как будто это не было явным противоречием фактов. Лицемерие и непосредственный самообман людей действительно удивительны. Мультинациональные компании понимали это и нанимали агентов по общественным отношениям, а затем продолжали действовать беспричастным образом. Так же, как и государство. Неудачники, посвятившие свои жизни протесту, были арестованы и посажены в тюрьмы, воля народа сломлена, а его совесть соответственно обработана.

Будучи тинейджером, Джонатан интересовался химией и физикой, вдобавок медициной, а позднее экономикой, он изучал ее, когда ему минуло двадцать. Так же он чрезвычайно интересовался духовным миром. Родители были религиозны, и он был взращен в вере в Бога. И даже в таких условиях с раннего возраста он начал задавать вопросы. Есть ли жизнь после смерти, например? Умирает ли сознание вместе с телом? Есть ли небеса, и как люди могут знать, на что они похожи? Библия неправдоподобна. Родители были порядочными людьми и принимали все это без вопросов, но он так сделать не мог. У него был беспокойный, пытливый ум. Если там просто бесконечная пустота, которой нужно ждать, это невыносимо. Должна быть жизнь после смерти, просто должна быть, но чем больше он думал о существовании рая, тем больше он боялся его. Что если он это возненавидит? Почему он должен быть вынужден оставаться навеки в месте, к которому питает отвращение? Библия была написана человеком, и люди создали Бога в своем собственном воображении. От огня и серы к социализму, что-то не так с этими заветами. То же самое он думал по поводу официальной точки зрения о существовании рая. Этого люди не могли знать. Даже будучи подростком, он был вынужден контролировать свою судьбу.

Это было желанием самоопределиться, которое отделяет человека от зверей, умного от дурака. Джонатан никогда не любил своего щенка, никогда не волновался о нем, просто забыл о собаке, когда подрос, и оставил ее на попечение служанки. Животные были сентиментальным приложением, сантименты не дают развиваться более высокому разуму. Тупые эмоции портят работу вивисекторов и генетиков, и это не позволяет ученым продолжать эксперименты над человеческими существами. Зачем выбрасывать миллионы на лечение умственных заболеваний и физических недостатков, если можно служить более высоким материям? Конечно, можно, было бы желание, он не имел в виду принудительную вивисекцию, но чувствовал, что эти люди будут счастливы помочь. Пока что химикатами накачивают только кроликов, наблюдают за ними, отмечают уровень сахара в крови и рост раковых клеток и опухолей, но как бы возросла эффективность, если бы все эти тесты проводились над людьми.

Источник готовой рабочей силы — это нищие. Масса мужчин и женщин, которые могут быть отобраны в соответствии с их незначительной ролью в обществе. Бедные люди — это губка, всасывающая пособие по безработице, которая только получает и получает и ничего не отдает взамен, а ведь их можно выгодно использовать. Естественно, все будет оплачено. Он не оправдывал рабство. Не был нацистом или коммунистом. Он посмеялся над этой нелепой мыслью и залюбовался на свое лицо, отражающееся в стекле. Зная, что женщины найдут его привлекательным.

Когда ему исполнилось восемнадцать, товарищ преподнес ему в подарок женщину. Джонатан был девственником и не имел вообще никакого сексуального опыта. Приятели ссылались на эту молодую женщину как на леди ночи, хихикали и провоцировали его. Они выпили вина в итальянском баре в Ковент Гарден, а затем отправились пешком в Сохо, который в те дни считался плохим, но забавным районом. От этих воспоминаний он содрогнулся. Сама девушка была из низшего класса. Не той проницательной девушкой по вызову с роскошными апартаментами и избранным списком клиентов, а обычной проституткой, ждущей у освещенного огнями лестничного колодца, натуральных ворот в ад. Ее имя было рядом со звонком, и когда он поднялся по лестнице, то увидел, что дверь широко распахнута. Она была неряшливо очаровательна, с детским голоском, кожа напудрена, а глаза тупы, без сомнения, от каких-то наркотиков. Она занималась с ним оральным сексом в обшарпанной комнате, расположенной над салоном стриптиза, и вся эта обстановка казалась ему оскорбительной. Когда произошла эякуляция и он ретировался, то был подавлен стыдом. Девушка была отвратительна, а комната грязна. Джонатан рассердился на нее за то, что она вынудила его потерять контроль, и отказался отдать оговоренную плату. Попытался покинуть здание, но огромный мужчина подстерегал его на выходе. Джонатана ударили в живот, было больно. Потом этот амбал вынудил его заплатить деньги плюс лишние пять фунтов за причиненное беспокойство. Девушка спустилась на лестничную площадку и плюнула ему в лицо. Обозвала его всеми грязными словами. Потом мужчина ударил его в лицо и скинул с лестницы. Он мог умереть. Мог сломать себе шею. Когда он лежал внизу, их ревущий смех эхом отдавался у него в ушах. Спотыкаясь, он вышел на улицу и проблевался в желоб.

К счастью, ничего не сломал, но после этого с неделю болел. Это самая ужасная вещь, которая может случиться с чувствительным молодым человеком. Его друзья убежали в тот момент, когда он добрался до выхода на улицу, и Джонатан отыскал их в ресторане, где они договорились встретиться, если вдруг потеряются. Но еще до того, как он нашел в себе силы подняться, какие-то нищие подонки запрудили улицу. Это тоже был опыт, но не тот, который он когда-либо хотел повторить. К счастью, друзья не были там и не видели его лежащим ниц на тротуаре, хотя о нападении можно было понять по его ранам. В результате они поверили в то, что на него напала банда футбольных фанатов-молокососов.

Как же Джонатан ненавидел эту проститутку… За плевок в лицо, и за оральный секс, и за его собственную потерю контроля над собой. Он ненавидел мужчину, который так легко смог его унизить. Он думал о том, чтобы вернуться и найти девушку. Сказать все, что о ней думает. Но Джонатан Джеффрис не был глупцом. Знал, что это слишком опасно. У него не было власти в том сумрачном мире. События развивались, словно по спирали, и все быстро вышло из-под контроля, и он оказался в их милости. Он трепетал даже сейчас, через столько лет, попивая свое шампанское. Мужчина мог напасть на него, перерезать ему горло, избить до смерти. Мог попрыгать на его черепе или кастрировать его как собаку. Все что угодно. В первый раз в своей жизни Джонатан был абсолютно бессилен, и это стало серьезным уроком.

Конечно, по большому счету он сам был виновен в этом. Ошибка, которую он приписывал юношеской наивности. Да, он прочувствовал жизнь в самых темных углах, и это был урок. Ударить проститутку значило опуститься до ее уровня, и в любом случае он был неспособен на такое насилие. Джонатан был интеллектуалом, а не животным. Он надеялся, что проститутка и ее амбал найдут мир на небесах, несмотря на свои грехи, за которые должны неминуемо отправиться в ад. Они не владели тем знанием, с помощью которого можно контролировать судьбу.

Когда Джонатану Джеффрису исполнился двадцать один год, он уже не повторил прошлой ошибки и не позволил себе отправиться к другой проститутке. Теперь он с головой ушел в занятия, и у него не оставалось времени на распутство. На еду хватало, друзья тоже были заняты подготовкой к предстоящим экзаменами, а поэтому рано ужинали и избегали попоек. Полный раздумий о своем дне рожденья, он отправился после обеда прогуляться через толпы Вест-Энда, трезвый и будучи начеку.

Она была обычной девушкой, как и они все. Нелюбимой и немытой, узел вонючих лохмотьев у дверей на подходе в Стренд.[37]

Сувенирный магазин, насколько он помнил. Продающий швейцарские перочинные ножики и китайские модели лондонской башни, обрамленные фотографии королевской семьи и кучи спальных мешков. Фактически это было очень близко к Савою, где он встречался со своей мамой днем раньше, чтобы выпить чашечку чаю. Легко сказать, что девушка-беспризорница была виной других, явная жертва страдающего слабоумием общества. Либерализм сошел с ума, а социализм был занят вспарыванием кишок нации. Он был терпимым молодым человеком, но иногда надо принимать жесткие решения во имя блага. Нет, она тоже должна была нести вину за то, что раздражает всех своим убогим видом. Театралы и туристы будут обеспокоены ее присутствием. Барристеры, выходящие из «Инн оф Корт», испугаются. Он хорошо знал только одно — что вечер может быть легко испорчен видом, запахом и звуком уличных уродцев-попрошаек, как будто Лондон не лучше Каира или Калькутты. «Южный банк» много лет страдал от нищих и пьяных, терроризирующих более утонченные души. Беспризорники эгоистичны и лишены самоуважения, не говоря уж об уважении к другим. Они нуждались в поддержке, им нужно было помочь встать на ноги, тогда они перестанут клянчить милостыню.

Он опустился перед девушкой на корточки и быстро завоевал ее доверие. Он сожалел о ее положении. Когда включил обаяние, ее изначально агрессивная реакция прошла. Он стал выслушивать ее. Странный акцент. Северный, насколько он мог понять. Девушка была одинока, и испугана, и хотела рассказать ему всю историю своей жизни. Полились долгие рассказы о семье. За смертью отца последовал алкоголизм отчаявшейся матери. Как следствие, потеря фамильного дома. Это была тягостная история, но такая знакомая. Конечно, он не знал, было ли это правдой, но ему хотелось ей верить. Он оставался на корточках около пяти минут, пока она изливала на него свои эмоции. Ему порядком надоело, но он сделал вид, что сочувствует.

Джонатан улыбался. Тогда и сейчас. Вспоминая, как он кивал в перерывах между ее повествованием, а через какое-то время и вовсе перестал вслушиваться в слова. Ключевыми моментами этой истории были смерть и выпивка. Все остальное было очковтирательством. Швейцарские ножи и башня Лондона. Сексуальное оскорбление, полученное от директора школы. В какой-то момент он в это не поверил. У него начали болеть колени.

Забавно, что он мог через столько лет помнить даже боль в коленях, и шампанское защекотало его язык. Джонатан предложил девушке сходить поесть, и она согласилась. Он все еще мог видеть улыбку на ее лице. Ее выбор пал на закусочную в американском стиле, где продавались гамбургеры и картофель-фри. Молочные коктейли принесла молодая женщина в короткой юбке. Он ясно представил запах жареной пищи и пение Элвиса Пресли фоном. Это было пошлым, даже двадцать лет назад, еще до глобализации «Макдональдса». Он ненавидел Пресли так же сильно, как и новых панков-рокеров. Рок-н-ролл имел привкус британской фольклорной музыки и ритм чернокожих слуг. Обыкновенные люди Америки приняли эту гадость и танцевали под дудку сатаны. На самом деле все это образно. Он не верил, что это была музыка дьявола в буквальном смысле, просто язык южных штатов великой мировой демократии, страны достижений, с ее длительной войной между силами цивилизации и варваризма. Рок-н-ролл — дешевая смесь народных культур, не имеющая смысла. Пресли был ее представителем, деревенщина с зализанными черными волосами и любовью к яркой одежде.

Как оказалось, закусочную часто посещают молодые помощники из магазинов и стареющие пары. Мужчина с челкой и женщина с губами, вымазанными красной помадой, сели рядом, а ватага мальчишек столпилась у двери. Цены здесь были очень низкими, и он чувствовал себя неуютно от этого бесконечного парада гамбургеров, корнишонов, расплавленного сыра и кетчупа. Он попробовал пищу, и вкус ингредиентов показался ему искусственным. Свет был слишком ярким, а цвета флюоресцирующими. Это так отличалось от тусклого освещения лестницы в Сохо, на которой он чуть не расстался с жизнью, но странным образом эти два места были похожи. Их объединяла убогость. Но казалось, что девушке нравится здесь. Ее легко было порадовать, нет сомнений, что в школе она была отстающей. Вероятно, директор обратил внимание на этот факт, и она выдумала эти возмутительные оскорбления только из-за озлобленности. Девушка много улыбалась и высоко оценила еду, казалось, она испытывала необычайное удовольствие в булке и котлете и поэтому расточала столько благодарностей. Она явно была счастлива, и это, в свою очередь, радовало Джонатана, хотя, как он думал, девушка наврала ему о смерти отца и алкоголизме матери. Если она была готова врать о сексуальном оскорблении, она способна врать о чем угодно. Заболевание нации, склонность к зависимости, поиск сочувствия — потери для государственного кошелька, тяжелая ноша для общества.

Поскольку у нее не было собственного жилья, она пока не могла обслуживать клиентов, но еще и возраст работал против нее. Всего пятнадцать, а она уже попрошайничала у предусмотрительных людей, которые предпочитали инвестировать свои деньги, а не выбрасывать их на алкоголь и наркотики. У нее не было ничего, что можно было вложить, и, по всей видимости, она никогда не сможет жить самостоятельно, всегда будет выдумывать проблемы и извинения. Даже простейшие задания выше ее понимания. Казалось, она удовлетворена уже тем, что сидит в закусочной, жует второй гамбургер, который он предложил ей, закусывая его следующей порцией картофеля-фри. Она добавила много томатного соуса, которым капала на стол, когда пыталась полить гамбургер. Когда допила молочный коктейль, то стала булькать через трубочку. Джонатан был сконфужен такой необразованностью, но никто этого не заметил. В нежном возрасте, в двадцать один год, он все же понимал, что это опыт и что из него можно извлечь уроки. Этот мимолетный взгляд на весь мир, ранняя версия проститутки в Сохо трехгодичной давности. Но он надеялся, что так не будет. Он не хотел, чтобы эта девушка закончила тем же. Его предназначением было помочь ей.

Даже будучи молодым человеком, Джонатан Джеффрис внушал доверие, так что когда девушка пожаловалась на усталость и он предложил ей переночевать у него, она сразу согласилась. Он подчеркнул, что ничего не требует взамен. Он был порядочным человеком, понимающим ее положение, и из-за своего несчастливого опыта с директором школы она не должна подозревать всех мужчин в скрытых намерениях. Сопереживание было тем словом, которое ему следовало использовать, хотя он знал, что ее лексикон не настолько богат, чтобы понять это. Джонатан оплатил счет и оставил щедрых чаевых, объяснив юной девушке, что официантка не получает большую зарплату. Она хорошо работала и должна быть вознаграждена за свои труды. Это произвело впечатление на девушку, на что он и рассчитывал.

Девушка была ошеломлена от вида его квартиры. Та же трехкомнатная квартира с видом на Темзу, которой он владел до настоящего момента. На северном берегу, естественно. Она стояла у окна, загипнотизированная слегка светящейся водой внизу, перед глазами простирался северный Лондон. Ему пришлось признать, что это хороший район для проживания, было бы неучтиво отрицать этот факт, но он чувствовал, что она несколько передергивает со своими восхвалениями. Джонатан не думал, что она пытается над ним смеяться, просто изливает чувства, еще один взрыв эмоций. Она любовалась интерьером, проводила руками по деревянным панелям и прохладному мрамору камина. Он уже заметил, что ее ногти сбиты, а под ними линии грязи, подо всеми, кроме одного, который длиннее остальных. Мизинец на левой руке — это смотрелось очень нелепо. Он спросил ее об этом, и она объяснила, что это нечто вроде талисмана, память о лучших временах. Раньше у нее были красивые ногти, до того, как умер ее отец, каждый ноготь был длиннее дюйма. У нее была коллекция лаков, и каждый день она красила ногти в новый цвет, а по уикендам выбирала ярко-красный. Папа не разрешал красить ногти таким цветом в те дни, когда она ходила в школу. Матери нравились ее ногти. У каждой девушки должно быть что-то особенное на память от матери. Она сказала Джонатану, что теперь сгрызла ногти, потому что ей было страшно, но всегда оставляет мизинец таким, каким он был раньше. Как напоминание.

Она медленно обошла квартиру, и он был слегка раздражен, когда заметил, что она проводит рукой по спинке дивана. Обивка была сделана из дорогого материала, и он не хотел, чтобы она оставила на ней отпечатки своих рук. Он заставил ее отправиться в ванную и пообещал купить ей утром новую одежду. Тогда она сможет найти работу и место, где будет жить. Он будет платить за ее квартиру, а она сможет вернуть ему долг, когда станет постарше и будет способна что-нибудь накопить. Глаза девушки наполнились слезами. Без сомнения, она была дурочкой. Сказала ему, что он очень добр, что в мире не так много порядочных людей. Джонатан изобразил неловкость, но тем не менее ему было приятно. Скромность была естественной чертой его характера, и это подействовало на нее еще больше. Все было неуклюже, но он хотел что-нибудь сделать для тех, кому повезло меньше, чем ему.

Он показал девушке, где находится ванная комната, и предложил ей чистое полотенце, фланелевую рубашку. Было странно, что когда он открыл дверь ванной, она фактически задыхалась. Также было необычно то, что от нее не пахло. Он обычно был очень внимательным к запахам, исходящим от тела человека. Она была грязна и не очень-то благоухала, но от нее не воняло так, как от старых бродяг, мимо которых он проходил. Он улыбнулся и оставил ее наслаждаться ванной.

Джонатан вернулся в гостиную и смешал коктейль, уселся на диван и позволил себе расслабиться. Так много новых впечатлений за такое короткое время. Еда из закусочной давила на желудок. Как будто он проглотил шар расплавленного металла, и теперь он застывал в животе. Вероятно, мясо в гамбургере было протухшим. Повар добавил майонез, и это его раздражало, но он оставался спокойным, потому что не хотел испортить девушке настроение. Откинул голову назад и сосредоточился. Его разум был всемогущ. Он верил в это даже в возрасте двадцати одного года. Разум выше материального — это был его девиз с самых ранних дней. Если он верил во что-то, это должно сбыться. Еда не причинит ему вреда, если он будет в это верить. Правда, всегда присутствовало слабое сомнение, но оно не имело значения. Это можно держать под контролем. Дела определенно шли хорошо, гораздо лучше, чем три года назад. Джонатан вспомнил о проститутке и почувствовал ее слизь на своем лице. Отвратительно. Хотел бы он знать, где она находится в этот момент. Жует гамбургер или делает минет в том же самом грязном отеле. Как же он ненавидел эту очередь из клиентов внизу на улице, этот смех и звуки музыки из развлекательных заведений, убогие улицы города, эксплуатацию невинных…

Через полчаса, смыв грязь с тела и вымыв волосы, девушка, одетая в его рубашку, прошла в гостиную. Джеффрис был изумлен переменой в ее внешности. Она больше не была грязной бродяжкой, которая устроит только печально прославившуюся банду карманников Феджина.[38]

Он в первый раз внимательно рассмотрел ее лицо, и оно оказалось еще более хорошеньким, чем он мог вообразить. Волосы стали светлее, скорее каштановые, чем черные. К этому открытию прибавилось другое — ей не хватало скромности. Она маршировала по дому незнакомца, одетая просто в широкое полотно, и только оно скрывало ее наготу. Но это была не ее вина. Она была ребенком. Впрочем, была ли? Вероятно, она сделает все, о чем он попросит, сделает феллацио или позволит совершить с собой содомский разврат, если ему вдруг этого захочется. Но у него не было относительно нее сексуальных желаний. Он помогал жертве в ее горе. Ничего больше.

Она не ждала, пока ей предложат, и уселась на диван. Откинула голову на обивку. На мгновение он напрягся, но потом вспомнил, что она вымыла волосы. Они казались сухими. Девушка чувствовала себя очень спокойно, и он был горд тем, что заслужил такое доверие. Умение нравиться очень важно. Лицо — только декорация и не должно отражать внутренние мысли человека. Большинство людей не умеет контролировать выражение лица. Они пытаются, но эмоции предают их, показывают слезы и открывают себя всем на посмешище. Джонатан отделял физическое от умственного. Его разум следовал одному курсу, а выражение лица применялось для того, чтобы удовлетворить внешний мир. Никто не знал, что он на самом деле думает, не знал, какие вопросы он рассматривает, переживания, которые он испытывает касательно концепций истины и справедливости. Эта способность была в его генах. Некоторые были избранны, большинство людей — нет. Девушка определенно не была в числе избранных. Говорила о той закусочной, в которую они заходили, и ужасная еда отравляла его кишечник. Она была такой счастливой, что от этого ему стало тоскливо.

Джонатан протянул ей напиток, который приготовил, смесь фруктовых соков и успокоительного, чтобы легче заснуть. Она улыбнулась. Это была встреча двух не пересекающихся миров, и он прекрасно понимал это. Ее мир был физическим и подчинялся страсти, его — умственным, созерцающим, понимающим. Девушка глотнула своего напитка и сказала, что он самый великодушный человек, которого она встретила со дня своего приезда в Лондон, и она никогда не забудет его великодушия. Оказывается, девушка колебалась перед тем, как пойти с ним поесть, потому что думала, что за это он потребует секса. Даже когда они вернулись сюда, она слегка нервничала, думала, что приняла его не за того человека. Но ее инстинкт сработал верно. Он оказался настоящим джентльменом. Друзья говорили, что она слишком доверчива, и она рассказала ему историю о мальчике, которого знала, и он хотел с ней секса и не уважал того факта, что она была девственницей. Она хотела выйти замуж до того, как заняться любовью с мужчиной. Девушка вспыхнула, и Джонатан почувствовал себя очень некомфортно. Он улыбнулся, и кивнул, и посмотрел в сторону ванной. Понадеялся, что она смыла после себя всю грязь. Некоторое время она сидела спокойно, и он обнаружил, что она заснула. Девушка глубоко дышала. Джонатан удивился тому, как быстро сработали успокоительные, но больше всего ей как раз сейчас требовался отдых.

Джеффрис сидел рядом с ней долгое время, смотрел на юное лицо и думал о том, какие ужасы ждут ее в жизни. Было так жаль эту девушку, она в ужасном положении, но он собирался помочь ей. Когда Джонатан был мальчиком, он не ведал о страданиях ничего до тех пор, пока ему не исполнилось восемнадцать, и он был наивен и сбит с толку, можно даже сказать — использован, но теперь ему двадцать один, и он мужчина и решительно идет по своему собственному пути, он готов посвятить свою карьеру облегчению страдания во всех его формах. Его карьера была расписана на годы вперед. Помощь этой бродяжке станет только началом, празднованием того момента, когда началась его профессиональная жизнь.

Джонатан поднял ее на руки и отнес в одну из свободных спален. Девушка была очень легкой. Он снял с нее рубашку и отнес обратно в ванную. Повесил ее и аккуратно сложил полотенце, которым она вытиралась. Положил его на электрический полотенцесушитель. Тот был сделан из серебра, и Джонатан подумал, заметила ли девушка это. Ванна была чистой, приятный сюрприз. Она была хорошая девочка, жертва эгоистичности общества. Плюс то, что ее мать не справилась со смертью отца. Он проверил слив и нашел несколько волосков. Поднял их к своему лицу, а потом выбросил в унитаз и смыл. Он заметил мокрый отпечаток на сиденье. Провел по нему куском туалетной бумаги, вымыл руки и вытер, готовый уйти из ванной. Но остановился и вернулся к раковине. Отскреб свои ладони еще раз. Посмотрел на ванную и представил микробов, которых переносит девушка. Подошел к шкафчику и достал бутылку с дезинфицирующей жидкостью. Натянул пару резиновых перчаток и разбрызгал жидкость по ванне. Взял щетку и начал оттирать мрамор. Он вымыл каждый сантиметр ванны, а потом смыл все это горячей водой. Слил воду из унитаза и, убедившись, что он чист, выключил свет.

Джонатан вернулся к девушке. Оставил дверь открытой, чтобы свет из гостиной освещал спальню. Взглянув на нее, заметил, как выпирают груди, торчат сосками в потолок, обратил внимание на формы ее маленького тела и розоватость плоти между ног. Тонкие спутавшиеся лобковые волосы. Ему было интересно, сказала ли она ему правду насчет девственности. Но это было не его дело. Соблазн лежал на этой кровати, и если бы он был злым человеком, он воспользовался бы ее невинностью, позволил бы себе сексуальные домогательства, когда она лежала обнаженная, и беззащитная, и полностью в его власти. Но Джонатан Джеффрис не был таким человеком. Он быстро одел ее в пижаму и укрыл одеялами. Дыхание девушки было сильным и ритмичным, она наслаждалась первым нормальным сном за многие-многие месяцы.

Он вышел из спальни и закрыл дверь. Подошел к холодильнику и налил себе бокал шампанского, а затем взял книгу и пару часов сидел и занимался. Затем отправился спать. Когда на следующий день она проснется, он сделает все, что обещал, чтобы она начала новую жизнь. Он очень гордился собой.

Джонатан осушил бокал и отметил, что огни аэропорта мигнули. Электричество приводит самолеты домой. Сверхзвуковые машины, над которыми работали умнейшие мозги всего земного шара. В их чреве лучшее, что могут предложить соединенные Штаты. Общие основы. Интернациональные банки. Философы свободного рынка, посвятившие себя распространению возможностей и богатства. Еще авиалинии приносят туристов, чьи доллары, и йены, и марки помогают поддерживать экономику. Это состоятельные мужчины и женщины, которые очень ценят истинную Британию. Лондон Шекспира, Букингемский дворец и дома Парламента. Конечно, есть и тунеядцы, пытающиеся въехать в страну, их постепенно становится все больше, такие всегда были и всегда будут. Органы проконтролируют ситуацию, неважно, что об этом кричат масс-медиа. Насчет этого он не беспокоился. Он был образованным человеком и не поддавался предубеждениям и истерии.

Джонатан не хотел вспоминать утро после своего двадцать первого дня рождения. Он оставил девушку спать, но в середине дня решил разбудить ее. Собирался сделать ей завтрак, а потом подыскать жилье. Он поможет ей начать новую жизнь. Когда вошел, она все еще спала крепким сном, но когда он раздвинул занавески и мягко потряс за плечо, его пронизал шок. Девушка была мертва. Джонатан не мог в это поверить. Ей было только пятнадцать.

Безо всякого вскрытия ему было совершенно ясно, что произошло, он пришел к заключению, что у нее было слабое сердце или смертельное заболевание. Помимо того, что он испытывал отчаяние и сожаление о потере юной жизни, он понимал, что находится в ужаснейшей ситуации. Поверит ли кто-нибудь, что его действия были абсолютно благочестивы и он не ожидал и даже не имел в виду никаких любезностей в ответ на свою доброту? Правда, были еще снотворные, которые он дал ей, чтобы она заснула. Это не могло ее убить, но вопросы будут заданы, и злоба человеческой натуры будет смотреть только на самые темные мотивы, которых не было и в помине.

Джеффрис сожалел о своем великодушии и провел последующие несколько месяцев в полном отчаянии, которое обернулось депрессией. После того, как он понял, что девушка мертва, он сидел на диване и плакал. Действительно плакал. В ту ночь он избавился от тела. Потом проснулся в ранний час, подавленный и потерянный. Бросился снова к своим занятиям и постепенно смягчил свой ужас. По меньшей мере, она умерла счастливой, это все, что он знал, и она умерла в комфорте, но и это что-то значило. Джонатан переваривал эту мысль до тех пор, пока не поверил в нее, и решил для себя, что дальнейшая жизнь девушки была бы одним бесконечным страданием. Зато теперь она никогда не закончит свои дни, стоя на верхушке освещенной лестницы, вынужденная обслуживать незнакомцев, не станет бродячей старухой с разумом, разрушенным алкоголизмом.

С того дня он перенаправил свою энергию на то, чтобы все исправлять, хотя он не был виновен в преступлении, его решимость помогать тем, кто менее успешен, чем он сам, окрепла как никогда. Он совершал ошибки. Ошибкой было его обращение со щенком и этот визит к проститутке, но с девушкой был всего лишь акт благотворительности, который ужасно закончился. Все эти годы после инцидента воспоминания приводили Джонатана Джеффриса в тоску, и он решил не задумываться о несчастной смерти, вместо этого снова стал созерцать аэропорт, попивать шампанское и улыбаться своему отражению.

Стоя перед витриной зоомагазина, Руби пыталась разглядеть, что происходит внутри, взгляд нырнул в кипу пластиковых костей и пружинистых мячиков, плетеную корзину, полную отделанных кожаных ошейников, пустые таблички для кличек животных, а затем заводные мыши, кусочки мяса в желе для кошек и собак, одеяла и упаковки кошачьей мяты, стеклянный бачок с картонной лестницей, предлагавшийся в полцены, сумки с семенами подсолнечника и деревянной стружкой. Она смотрела в отражение и видела женщину, нагруженную сумками, и маленькую девочку рядом, помогавшую ей.

Лицо не было ей знакомо, и Руби продолжила вглядываться в глубину зоомагазина, дальше, вот груда серебряных клеток, пластиковых колес для белок и хомячков, стена из серебряных карасей, облицованная внутри и снаружи разрушенными корабликами, а звездой этого шоу была собачья конура, в которой сидел черный щенок с огромными лапами, слишком большими для его тела, клоками белого вокруг когтей, каучуковым носиком и глазами, которые смотрели прямо на нее, и он поднялся и завилял хвостом, большим розовым языком облизал губы, и ей захотелось знать, что же он такое увидел, что он подумал, помнит ли другую жизнь, и ей захотелось найти кирпич и разбить окно, чтобы забрать его с собой домой, и она заметила котят, которые карабкались друг на друга, полусонные, и она забрала бы их всех: и щенка, и котят, и белок, и хомячков, — она знала, что дальше этих желаний она не пойдет, полицейский шлепок по плечу, Чарли Париш стоит за ее спиной, как будто он явился прямо из тротуара, сквозь канализационный люк, она следила за ним, отклоняясь вперед и назад, ловя и выпуская его из фокуса, ждала его здесь и вот все равно вздрогнула, рой бабочек порхает в животе, Чарли вдвое больше своего нормального размера, стекло изменяет пропорции начисто.

— Поймал, — засмеялся он, придвигаясь ближе, и теперь он стоял прямо рядом с ней.

— Ты меня напугал. Ты пришел из ниоткуда.

— Я думал, ты видела меня в окне. У тебя был такой вид, как будто ты кого-то узнала. Улыбалась и все такое.

— Я смотрела на щенка, вон там, видишь, рядом с полками.

Они стояли, сплющив носы стеклом, и мир позади полностью исчез.

— Он машет хвостом, такой радостный, — сказала Руби. — Я хотела бы, чтобы он был моим, чтобы я забрала его с собой домой. Правда, он красивый? У меня была собака, когда я была маленькой, и она была как раз такой же, почти что он сам, когда был поменьше. Ему, может быть, от силы месяц или два. Он такой маленький и такой хороший. Но это же несправедливо — держать его взаперти в квартире целый день, когда я на работе, ему будет одиноко. У меня же нет собственного сада.

— Тебе следует купить щенка. До тех пор, пока ты его любишь, он не будет против.

— Нет, это было бы несправедливо. С кем-то другим он обретет лучший дом.

— Может, и так. Кто-то его возьмет. Все с ним будет в порядке.

Они минуту стояли, глядя на щенка.

— Пойдем, кое-что есть в пабе. Сейчас быстро выпьем и пойдем.

Она помахала рукой щенку на прощание и на секунду почувствовала такую тоску, но это прошло, и они спустились вниз по центральной улице. Чарли слишком быстро снял бинты с лица, ему нужно было держать повязку, чтобы сохранить рану чистой, и швы стали меньше, кровь свернулась и потемнела, кровоподтеки стали желтыми. Все это время кожа заживает, и шрам не будет выглядеть таким страшным, он померкнет и станет частью Чарли, и она снова смотрела на цвета, печати швов в красных оттенках, которые скоро растворятся, и она всегда изумлялась способности тела восстанавливать самое себя, кожа растет и срастается вместе. После многих лет работы в больнице для нее все еще было чудом, что люди восстанавливаются после травм, и кожа и кости срастаются, это было волшебством, и они могут трансплантировать органы, которые приживутся и будут отлично работать, тело — фантастическая вещь, некоторые называют его храмом души, и она это вполне понимала.

— Как себя чувствует твое лицо? — спросила она.

— Болит, ты ведь знаешь. Могло быть и хуже. Вот так я на это смотрю. Они могли вырезать глаз или пырнуть меня в сердце.

Руби представила его грудь раскрытой, увидела, как сердце скользнуло обратно в грудную клетку, красивая операция, исполненная волшебниками-врачами, хирурги спасают жизни и для них это ежедневный труд, и она думала об этом вместо того, чтобы думать о травме, через которую прошла жертва, всегда счастливый конец.

— Будет выглядеть лучше, когда снимут швы и порез начнет заживать, — сказала она. — Все у тебя будет в порядке.

— Я стану похож на киношного бойца.

Руби скользнула своей рукой в его руку, и она знала, что она ему понравилась за те несколько минут разговора в больнице, что он чувствовал то же, что и она, и она не собиралась терять это, жизнь слишком коротка, так что когда узнала, что его выписывают, она пошла повидаться с ним, спросила, как он себя чувствует, и вынудила пригласить ее, сделала так, что это выглядело, как будто это была его идея, догадывалась, что Чарли стеснительный, даже несмотря на то, что работал на радио, видимо, легче говорить в тонкий эфир, чем с живым человеком.

— Я думала, ты сегодня утром на радио, но там мертво.

— Если честно, у меня не было настроения, в конце концов, рано или поздно это радио закроют. Я работал по вечерам, так что потом легко мог заниматься эфиром, затем высыпаться до трех часов, и пора было уже вставать. Мне нужны деньги.

— Нам всем нужны деньги.

— Тебе нужно жить, правда? Работа прежде всего. Радио — это в шутку. Я целый месяц работал в аэропорту, на доставке, на М25. Мы занимаемся всякими глупостями, но все это компенсируется радио. Это был первый эфир после перерыва.

Они шли мимо мультиплекса и входа в торговый центр, нижний паб переполнен наркоманами и алкоголиками, вполовину освещенная зона с бархатными сиденьями и без окон, где только музыка играет, Джимми Хендрикс и «Лед Зеппелин», она побывала там всего один раз, но это место было хорошо знакомо, три девчонки слоняются наверху со своими скейтбордами, прыгают на асфальтовом откосе, сухие растения, спаленные солнцем, с первыми уколами летнего дождя снова вскидывают свои головы, дождь в секунды становится потоком тяжелых капель с океана, капли дождя, окольцованные маслом, капля с кончика иглы, Руби стоит под навесом входа в магазин, облокотившись на решетку, китайские лошадки и часы с Микки Маусом видны сквозь панели, цыганские пони и полевая мышь на окраине города, по направлению к аэропорту, и лужа принимает форму, масляные разводы вымываются, ловят свет и создают причудливые фигуры, появляются лицо ее мамы и морда щенка, шурша на воде, мама гладит Бена по усталой старой голове, открывает банку с кусками курицы, и это сводит его с ума, он скулит и машет хвостом, пожирает все это за секунды, карабкается на диван к ним, приютился под одеялом, Джин Келли под шум дождя, щелкает пятками, небесный душ кончился, лужа недвижна, маленькие девчонки снова выскакивают на своих скейтбордах, наполненные пеной наколенники, болячки на локтях.

— Что ты хочешь делать? — спросил Чарли.

— Мне все равно.

— Давай, любое твое желание.

Она подумала минуту.

— Забери меня в отпуск. Одного дня будет достаточно. Несколько часов на пляже Испании.

Он рассмеялся, и они повернули за угол, Чарли провел ее в паб, людное место, там сидят в основном запойные мужчины, приходят сюда сразу после работы, и еще несколько женщин с мужьями или бойфрендами, шумная компания из пяти разряженных блондинок, сидящих за столом и стреляющих глазками, симпатичные, но раздутые, они среднего возраста, круглолицые, с весьма самоуверенным видом.

Позади был подиум с рядом столов для бильярда, и там сидели друзья Чарли, звали его, тощий человек в закрытом костюме с кием в руке, рукоятка покоится на его правой ноге. Она подождала, пока принесут выпивку, и узнала одно или два лица. Боб с конца ее улицы, толстый короткий мужчина с лысой головой и чувством юмора, год назад у него был сердечный приступ и ему не следовало выпивать эту пинту горького пива, сигарета в руке, и еще там был один из скинхедов-мусорщиков, которого она иногда встречала по утрам, тот самый, который всегда свистел ей вслед, он сидел за барной стойкой, положив руку на талию рыжей девушки, которая была ошеломляюща, действительно выглядела фантастически, и он увидел Руби, кивнул, больше никаких возгласов изумления, пытается впечатлить, и это было началом его жизни, никаких проблем со здоровьем, пинта пива за барной стойкой.

— Иди сюда, — сказал Чарли, передавая ей бутылку.

Она последовала за ним через сцену.

— Это Дел Бой, — сказал он, когда они уселись. — А это Джонни, больше известный как Джонни Хромозона, также известный как ди-джей Хромо.

— Особое имя.

— Это Дерек, не Дел Бой, — сказал парень с серебряной цепочкой.

— Нет, это Дел Бой. Если хочешь купить хорошую дурь или затейливое порно, вот этот нужный человек.

— Отъебись, — сказал он, смеясь. — Только дураки и лошади работают.

— Хотя это не ебаный Пекам, да? — сказал тощий человек, наклоняясь. — Ни одного твоего вонючего бродяги здесь нет.

— Зовите меня Дерек, — сказала версия Троттера, наклоняясь и улыбаясь, глядя на Руби.

Она кивнула и отпила из бокала. Она чувствовала себя так, будто была с людьми, которых знала годы, она так часто слышала голоса Чарли и Хромо, и в реальной жизни они звучали более или менее похоже, может быть, мягче, но для представления на радио тебе приходится себя вести по-другому, и она хотела бы знать о других ди-джеях, Панч, который ставил панк и регги, перемешивая с Tricky, и Prodigy, и Бинни Мэном, не то, что она обычно слушает, но с этим все о’кей, это был звук, печали мира проходят прямо перед ней каждый божий день, ей нужно было место, куда от этого сбежать, она достаточно передумала по поводу того, что делать с раком и комой, она никогда не против политических споров на вечеринках, поэтому у них был профсоюз, так что им нужно было слушать раскрученные радиостанции, и Салли принимала участие в акциях профсоюза, боролась за самую капельку, а Руби хотелось веселья, счастливо сидеть с Чарли и ждать, пока ди-джей Хромо поставит запись, оживленный разговор о пространстве и времени, о том, что вся жизнь — это движение, вибрация, энергия, ничего постоянного, он был философ, вот так и происходит, когда пересекаешь Хромозону, теперь она видела его живьем, прошла за занавес в вечное настоящее, где не было ни прошлого, ни будущего, ничего такого, о чем можно печалиться, потому что ничего не было таким, каким казалось, и она хотела бы, чтобы так же это было для ее мамы, говорят, вот так случается с тобой, если у тебя болезнь Альцгеймера, ты теряешь свою сущность, но также теряешь и свои печали, не о чем жалеть и нечего бояться, и она взяла соломку и держалась за нее, схватилась и держалась за жизнь, веселилась так часто, как могла, жила только в настоящем, не верила в планирование наперед.

— Помнится, я видел тебя в больнице, — сказал Джонни, и она подумала, что он выглядит совсем не таким, каким она его себе представляла. — У тебя был халат, но я помню твое лицо. А Чарли давали утку, когда он там был?

— Он вполне мог сам передвигаться, его вначале слегка покачивало, но все было в порядке.

— Я вот что тебе скажу, — сказал Джонни Хромозона с издевкой. — Медсестра — это, на мой взгляд, поганое занятие. И любой человек скажет тебе то же самое, будь это мошенник, как Дел Бой, или начитанный человек, как я. Мы все знаем, о чем это.

— Дерек.

— Ты хорошо выполняешь тяжелую работу, на мой взгляд. За невысокую оплату. Справедливость играет на тебя.

Он наклонился вперед.

— Я вовсе не покровительствую тебе, — невнятно усмехнулся он. — Я просто пьяный, и все. Я сижу здесь с тех пор, как мне стукнуло пять лет.

Ди-джей Хромо чокнулся своей пинтой пива с ее бутылкой, и Чарли, глядя на это, сделал то же самое, а Хромо произнес тост за Руби, спел длинную песню и, покачиваясь, словно танцуя, поднял бокал в пространство, облизнул флюоресцирующим языком ярко-красные губы, он пошатывался и качался от того, что слишком много выпил, что слишком много всего, она была смущена, но понимала, что он из тех живых людей, которые гонят вдвое выше нормальной скорости, объем три раза, бешеный ритм в ногах, раздутая грудь включена в сетевую розетку, но в пабе стоял гул, так что только она, Чарли и Дерек могли слышать, что он говорит, и все было в порядке с этим — смотреть на его лицо, меняющееся каждую секунду, она думала, что он тоньше и в очках, не представляла его похожим на этого пьяницу, но в этом весь смысл, философ в пабе, который занят своими идеями, книгами и музыкой, всем, что срабатывает.

— За медсестер, которые впахивают из всех сил, пока поп-звезды и актеры получают, что их душенька пожелает. Они и футболисты. Это показывает, в каком говенном обществе мы живем, а эти хорошенькие гондоны уводят у нас девок. Что случилось со злобным ебарем типа Дела?

— Дерек.

— Злобные ублюдки типа меня и Дел Боя.

— Дерек.

— Те самые уроды, которых все время фотографируют, — сказал человек в закрытом костюме, нагнулся за своей пинтой, глотнул, держа кий на плече, Чарли забыл его представить.

— Ты же не видишь, куда утекают реальные деньги, правда? Они подсовывают тебе футболистов и прочую хрень, и вот ты все это хаваешь и не задумываешься о том, куда уходят реальные деньги. Эти люди пришли оттуда, откуда же и мы, и хорошо себя чувствуют и изгаживают все вокруг, в общем, не стоит переживать об этой кодле счастливчиков.

— Все они — груда уебков, — сказал Джонни Хромозона. — Это как, я даже не знаю, ты ожидаешь многого, богатства и так далее, но когда кто-то занимает ранг повыше и что-то пытается тебе с этой позиции втереть, ты начинаешь думать, что раз они так говорят, то так оно и есть.

— У них не будет известности, если они начнут ныть, ведь правда? Это цена, которую ты платишь за славу и удачу. До тех пор, пока ты знаешь свое место и не ломаешь сук, на котором сидишь, у тебя все это будет.

— Все, что я знаю… — сказал Хромо, понижая голос.

— Все, что я знаю — так это то, что когда все рушится к чертям, медсестры становятся героями. Они протягивают руку помощи, а взамен им подсовывают мыльную жвачку и футболистов. С ними не возникает вопросов о деньгах, да? Врачи и медсестры делают это, потому что хотят помогать людям. Они, и еще учителя, которые имеют дело со всеми маленькими сопливыми хулиганами, а те пытаются разрушить им жизнь.

— Да ебанись ты, — сказал игрок в бильярд. — Ты достаточно доводил учителей, когда сам учился в школе.

— Я знаю, что доводил, и я был неправ, ведь правда? Мелкий боец за справедливость. Я хотел бы вернуть время вспять и все изменить, но я ведь не могу, да? Что сделано, то сделано. Тогда меня не интересовала учеба, сейчас интересует.

Руби представила Хромо, сидящего с Салли, серьезно настроенного, и снова думала, каким она себе его представляла, стареющий ребенок с обочины, говорящий об абстрактных понятиях, и весь этот бред сносит тебе голову, потому что слишком много моторного топлива, надо это называть реактивным косяком, и было причудливо — подгонять лица под имена, голоса, идеи, и так же с Чарли, да, она была в его музыке, не думала, что надо говорить о жизни, они оба знали, о чем эта жизнь, он мог выглядеть как угодно, с тремя глазами и одной ногой, ее никогда не волновал лощеный мир красивых людей в сверкающих одеждах, то, что ты есть, — это больше, чем внешность, это там, внутри, в органах, но все движется быстро, сдвигается, и ни один день не похож на остальные, у людей свои взлеты и падения, каждый человек занят тем, что что-то делает, даже если ты этого не видишь, каждый мозг занят, миллионы электрических импульсов выстреливают мнениями, видениями, она все это любила: и вкус выпивки на языке, и стук бильярдных шаров в нескольких футах от нее, запах паба и его клиентуру, цвет комбинезона человека, находящегося рядом, запах чипсов, положенных рядом с гамбургером, рядом с пепельницей, полной смятых окурков, тлеющих в костре, сосиски, и кашу, и марионеток.

— Ты здесь, Дел? — позвал кто-то.

— Дерек. Я Дерек, а ты хуй-задрот. Я тебя, блядь, в минуту уделаю.

— Извини, Дел.

Руби смотрела, как он прошел к подставке и взял кий, догадывалась, что ему нравится внимание, и он искал мел, а потом натирал конец, показывая профессиональный подход, теперь он выглядел напыщенным, и она понимала, почему все остальные звали его Дел Боем, думала, такой ли хороший у него стафф, как говорит Чарли, какого рода порно он продает, Дерек поднял брови и прекратил натирать кий, потому что мел искрошился. Он приблизился к столу и наклонился вперед, разбил шары, специальный удар, который раскатывает шары по столу. Хромо встал и взял свою кружку, подошел посмотреть поближе, оставив Руби вдвоем с Чарли, он был предусмотрителен, и кто-то еще, кто только пришел, приблизился к Чарли и протянул связку ключей, прошептал что-то ему на ухо, похлопал его по спине и удалился.

Руби допила напиток.

— Хочешь еще? — спросила она.

— Нет, пойдем, мы поедем еще в одно место, где сможем поговорить. Ты хотела в отпуск, так что мы сбежим вместе.

Она засмеялась и помахала на прощание всем остальным, последовала за ним через паб, ее рука в его руке, мусорщик целовал свою модель, Боб допил пиво и засмеялся, наклонив голову вниз.

— Привет, Руби. Никогда тебя здесь не встречал.

На улице было влажно, вода висела в воздухе, и она пошла за Чарли через дорогу к фургону, представляя себе солнечный пляж, ей хотелось знать, куда они едут. Он открыл дверь и влез внутрь, перегнулся и открыл пассажирскую дверцу, Руби вскарабкалась в эту сауну, которой требуется хорошая уборка, Чарли наклонился вниз и отбросил назад пластиковые чашки и картонки, уронив кусок чего-то на пол, и теперь она смотрела вперед, на панель машины, месиво окурков и кассет, пара зеленых бутылок, из которых он пил на обратном пути из Кале, огромными глотками пил «Стеллу», и хотя было душно с этой грязью и сажей на ковре, гравием на рубцах половиков, здесь был запах Чарли, тот же самый, который она почувствовала, когда он лежал в больнице, Чарли Париш прошел сквозь дезинфицирующую жидкость, и этот запах заставлял ее по каким-то причинам думать о деревьях, целительном со сладкой ноткой, может, это его дезодорант, и он просто мальчишка, который растет и не может бросить свои игрушки, его музыка — это его хобби, он не заслужил, чтобы ему порезали лицо, и в то же время она знала, что напавшие на него тоже мальчишки, которые растут, они где-то потеряли нить и зашли слишком далеко, испортили игру, и все это было игрой, вертолеты над головой, и DTI, и команда бунтовщиков, хулиганящих на обочинах, каждый играет свою роль.

— Куда мы едем? — спросила она.

— Я беру тебя на каникулы, ты же сама хотела.

— Нет, правда, куда мы едем?

— Подожди и увидишь.

Руби передернула плечами и посмотрела назад, на паб, они ехали быстро, маленькие окошки, в которых ничего не видно, дверь распахнута и зафиксирована.

— Я хочу показать тебе этот «Кадиллак».

Руби не могла понять, о чем речь.

— «Кадиллак», который я хочу купить.

Руби кивнула.

— Это недалеко. Я решил вопрос с займом, но мне все равно не хватает. Парень хочет шесть тысяч, но возьмет пять с половиной. Он так сказал. На нем не слишком-то покатаешься, семерка на галлон, но это та машина, которую ты берешь на особые мероприятия, понимаешь ли, чтобы съездить в Хестон или на набережную.

— Это куча денег.

— Я их заработаю. Я все срастил в мозгу — ты находишь людей, которые берут в аренду «Роллс-ройсы» и «Даймлеры», понимаешь, на свадьбы и похороны, особые случаи, как я сказал, но ты когда-нибудь видела невесту, которая выходит из старой норманнской церкви и прыгает прямо в розовый «Кадиллак»?

— Он розовый?

— По крайней мере, должен быть. Короче, люди приходят на свадьбу, и все происходит формально. Они покупают, занимают или берут в аренду костюмы, которые, как им кажется, они никогда не оденут в повседневной жизни, и шикуют в ожидании машин, на которых никто из них раньше не ездил, и причина, по которой они никогда не сидели в «Роллс-ройсе» или «Даймлере», в том, что они не могут себе этого позволить, и это главное, они должны прочувствовать вкус к хорошей жизни, чтобы сделать событие незабываемым, они пьют шампанское, хотя предпочитают пиво. Они слушают классическую музыку, хотя предпочитают нечто более жесткое. По меньшей мере, пока все не напьются, и все заканчивается пинтой пива у бара, и они заводят музыку, и каждый просит свою любимую песню, и все это превращается в вечеринку.

— И что делать с этим розовым «Кадиллаком»?

— Ну, у меня есть мысль, почему бы вместо лимузина им не кататься на «Кадиллаке»? Люди это полюбят. Представь себе, как они выходят, жених и невеста в костюме и свадебном платье, и прыгают в классическую американку, большие серебряные диски и отполированный хром, пока их везут, играет «Love Me Tender», а потом, когда отвозят в отель на первую брачную ночь, играет… ну допустим, «Great Balls on Fire».

Руби засмеялась, как будто это было шуткой.

— Правда, подумай над этим. Понравятся ли тебе старомодные «Роллс-Ройсы» и одеревенелая, правильная, скучная вечеринка, или ты прыгнешь в «Кадиллак», большой и сияющий, ради прикола, просто потому что не принимаешь себя слишком всерьез? Что ты выберешь? Только честно.

— «Кадиллак». Я выберу «Кадиллак».

Чарли повернул направо, в боковую улицу.

— Вот он, перед тем домом.

Ей не нужно было его показывать, машина действительно была прелестна, как будто относительно домов у нее был неправильный размер. Так делают дети, играют с машинами ненормального размера, и одна ударяет другую в бампер, игрушечные солдатики, и немец может сразить англичанина ударом сапога. Машина была правда красивой, вызывающе красивой, припаркованная на углу, она стояла на тротуаре, и черный кабриолет, стоящий за ней, выглядел миниатюрным. «Кадиллак» был чистый, сверкал в лучах заходящего солнца, массивные диски, все большое и сияющее, как и сказал Чарли, и она не считала его хвастуном или кем-то вроде того, это совсем другое, но откуда он собирался взять еще одну тысячу? Это была мечта, нечто, чего нужно достичь, думала она.

— У меня появилась идея насчет проката «Кадиллака», когда мы ездили в Лас Вегас. Мой приятель женился, и он хотел, чтобы службу венчания провел Элвис. Наших приехало двадцать человек. Все было дешево, и нам это нравилось, мы остановились в уютном отеле, гуляли по казино, и одно казино переходит в другое, так что трудно потом оттуда выбраться, и все это время тебе дают бесплатную выпивку, в итоге ты набираешься в хлам. Мы были там пять дней, совершенно потрясающее время.

— И твоего друга венчал Элвис Пресли?

— Это был актер.

— Я и не думала, что это был настоящий Элвис.

— Это был старый Элвис, он был в накидке и у него были бачки, а потом жених с невестой прыгнули в «Кадиллак». Это не моя собственная идея, но ведь все повторяется, правда? У меня бы был молодой Пресли, не этот старый жирный парень с раздутой грудью и медальоном. После этого я заинтересовался записями рока-билли, я ставлю их на радио вместе со всем остальным. Мы тогда хорошо повеселились.

— Где ты возьмешь еще одну тысячу? — спросила она.

— Я и понятия не имею. Я просто надеюсь, что какое-то время он не будет ее продавать. У него нет к ней особого интереса, но больше он цены не снизит. Может быть, машина уйдет раньше, чем я достану денег. Я ограничен во времени. Тьфу-тьфу-тьфу.

Они сидели в фургоне и несколько минут разглядывали машину, а потом Чарли развернулся, и они проехали прочь.

— Куда мы едем?

— В волшебный мистический тур. Подожди и увидишь.

Руби сидела, болтая с Чарли, глядя на улицы, мчащиеся мимо поля, на которые китайские лошадки пришли за жизнью, солнце, падающее вниз, и она хотела бы, чтобы он взял ее в Лондон, а потом они повернули, проехали мимо въезда аэропорта и под уклон, в туннель, ведущий к аэропорту, и теперь она сидела прямо, думала, много ли времени займет доехать до другой стороны, Чарли повернул по направлению к третьему терминалу, заехал за барьер многоэтажной стоянки. Он остановился и потянулся за билетом.

— Мы приходили сюда, когда были детьми, сидели на крыше парковки и смотрели, как взлетают самолеты, гадали, куда они летят, и представляли себе, что мы на борту.

Внутри парковки было сумрачно, сладкий запах бензина сочился через окно, пролеты почти полностью ушли в землю, и они забрались на пандус, ведущий на первый этаж, задели угол, замедлились перед слепым поворотом, повернули направо и последовали по стрелке сквозь серые колонны и бесцветные формы «Фордов» и «Датсунов», человек в костюме марширует к лестнице вместе с женщиной в красном пальто, и Руби нравился запах бензина, нравилось въезжать на следующий подъем, следовать стрелкам, смотреть на окружающие здания, вперед и вперед, до внезапного толчка, и они были на крыше, взрыв свежего воздуха накрывает Руби, прямо как кислородная маска, они были там одни, и Чарли подвел фургон к краю, и небо фантастически раскинулось перед ними.

Чарли остановился у стены и выключил мотор и фары. Взлетел самолет, мимо терминалов, со взлетной полосы и в воздух, и звук удара перекрыл ветер.

— Это лучше всего. Ну, кроме отпуска, — засмеялся Чарли.

Он достал пару сигарет «Ризла» и посмотрел на Руби, заранее зная, что она скажет, как будто теперь они были единственным людьми в этом мире, так близко и все же так далеко от терминалов, от людей, работающих в аэропорту, и все реактивные самолеты ревели в воздухе и летели по всему миру. Это было волшебством, это было лучше, чем сидеть в пабе с ди-джеем Хромо и остальными, не то чтобы они ей не нравились, они ей нравились, но это было ее первое свидание с Чарли, и это делало его особенным, лучшим, чем темнота кинотеатра, и она вспомнила, что она любит смотреть на движение автомобилей мимо бордюров шоссе, каждый куда-то торопится, а она может откинуться на спину и наслаждаться представлением, вот на что это было похоже, и может быть, они созданы друг для друга, об этом невозможно говорить так рано, но выглядело так, как будто Чарли нравятся те же вещи, он испытывает такие же чувства, и она перестала размышлять, не думала наперед, смаковала этот момент, и они решили перекурить и смотрели на ночное небо, на вспышки огней и движение самолетов, набирающих скорость и уменьшающихся в темноте, и сидели в молчании.

— Это новый знак, — сказал Чарли после этой паузы, которая казалась вечностью, хотя она длилась не более пяти минут.

Руби посмотрела на ближний стенд, на предупреждение, что парковка на крыше здания запрещена, и любой, кто это сделает, будет арестован и оштрафован.

— Это потому что они не хотят, чтобы сюда пролезли террористы с ракетами и подстрелили самолеты, мне так кажется, — сказал Чарли.

— Этот знак ведь их не остановит, правда? Это выглядит как «Пожалуйста, не стреляйте здесь вашими противовоздушными снарядами». Это не сработает.

Они еще немого посидели.

— Хорошее место, вот бы провести отсюда прямой эфир, — засмеялся Чарли. — Хотя они тут же нас схватят. Вероятно, они сейчас за нами наблюдают. Определенно наблюдают, скажу я тебе. Они не ставят предупредительных знаков типа этого, и у них нет крыши под наблюдением. Я не удивлюсь, если на нас направлена камера и все снимает.

— Ты так думаешь?

— Она должна у них быть, — сказал он, наклонившись над рулем. — Они не шутят с таким местом, как аэропорт. Трудное время, терроризм в разгаре, самолеты взрывают. Если у тебя есть специальное устройство, ты можешь настроить его за минуту и выпустить снаряд, убить им сотни.

Руби вгляделась в темноту, но ничего подозрительного не увидела, только верхушки других блоков, терминалов и офисов, темные очертания и рассеянный свет внизу, на дороге.

У них, видимо, есть снайпер, который сидит где-то там и смотрит на нас в прицел винтовки.

— Мы не должны тут околачиваться, если они за нами следят. Я ничего такого не заметила, а ты?

— Они могут быть где угодно, например, на одном из тех зданий вот там. Они ведь не зажгут опознавательный неоновый свет? Они работают в тени, через свои приборы находят особые мишени и потом подстреливают тебя, когда ты этого совсем не ожидаешь. Пока на это дано официальное разрешение, это законно, и они могут обмануть тебя как угодно. Там сидит какой-то псих с навороченной винтовкой, навел на наши лица невидимый прицел, с крестиком или чем-то еще, и у него чешутся руки, он медленно передвигает прицел с меня на тебя и обратно, снимает с предохранителя, он готов пальнуть в каждого из нас, разнести наши головы на куски.

— Не надо, — сказала Руби, передергиваясь и вглядываясь в тени.

— Я серьезно. Не надо ничему удивляться. Какой-то официальный киллер сидит там и рассматривает чудаков, думает, что ему с нами делать, видит, что мы перекуриваем, и чувствует себя превосходно. Видимо, считает, что мы бродяги, знает, что мы не террористы, просто ищет предлога, чтобы дернуть курок и уничтожить нас. Он сделает это беззвучно, потом придет сюда и заберет тела, и никаких вопросов задано не будет.

Руби не знала, верить этому или нет, не думала, если честно, что так происходит, но всякое было возможно, взрывы самолетов потрясли весь мир, и может быть, те люди не хотят этого допустить, не дать террористам ни единого шанса, но нет, в чем тут фишка, что они с этого получат? Предупредительный знак был ярким и отчетливым, и даже если снайпер и его коллеги не собирались стрелять в Руби и Чарли, они все равно на них смотрели, ты такого сорта человек, что за тобой должны следить шпионские камеры, ты идешь по центральной улице, через участки, эти магазины могут быть ограблены, даже в некоторых клубах есть кабельное телевидение, да какая разница, если ты в толпе людей и можешь слиться с кем угодно, но здесь ты на открытом пространстве, оторван ото всех, и это их вдохновляет, и что делает пребывание здесь на крыше прекрасным, так это еще и страх. Они оставались на месте, и она была напугана, страх рос, их только двое, их жизни в руках кого-то, кого они не знают, их жизни в руках палача, и в любую секунду он может нажать на курок, и со всем будет покончено.

— Почему мы не едем? Мне здесь не нравится.

— Все в порядке. Просто мысли вслух.

— Нет, они придут, чтобы донимать нас, и сделают из этого шумиху в газете. Теперь здесь жутко. Все изменилось. Я не хочу думать о снайпере.

Чарли засмеялся и завел мотор, и она знала, что он тоже, как и она, хочет уехать отсюда, но, как и все мужчины, он должен надеть храброе лицо, притвориться, что это его не волнует, и сначала он сделал круг по крыше, выворачивая на ходу руль из стороны в сторону, и потом они съехали вниз, и страх ушел, она знала, он был беспричинным, просто приступ паранойи, и она была рада, что Чарли привез ее сюда, это было восхитительным местом. Он заплатил, и они покинули парковку, потерялись в потоке машин.

— Поедем попьем кофе?

Руби кивнула, снова счастливая, когда они взбирались на шоссе, огни машин сияли, а потом вытягивались вперед. Было спокойно, и она слышала гул генератора, экраны автоматов показывают скитальцев, снующих в космосе, герои истребляют чужаков, рычаги управления несут тысячи отпечатков пальцев тысяч игроков, и Руби знала, что все, что есть в ДНК, остается в маленьком пятнышке, но ни одно из них не годится для рассмотрения в суде, потому что все смешались, и они вошли в кафетерий и купили два кофе и по пирожному, сели рядом со стеклянной стеной, смотрели на шоссе, и Руби наклонилась и стала вдыхать пар от кофе, чувствовала жар на своем лице.

— Я надеюсь, что в один прекрасный день я куплю этот «Кадиллак», — тихонько сказал Чарли, чтобы несколько человек, сидевших вокруг них, не могли этого услышать, семья рядом с дверью, пара водителей грузовиков, пара тинейджеров, сидящих в молчании. — Если он у меня будет, я тебя на нем покатаю.

Руби не знала, понравится ли ей это, и они прошли мимо, все обернулись на них, но в любом случае это мечта, как тот щенок в магазине, мечта, которая никогда не сбудется в реальности, мечта, чтобы помечтать. Она погладила его по руке, лежащей на столе.

— Мы не сможем заехать на крышу парковки, если ты будешь водить «Кадиллак». Он не впишется. Мы останемся там навсегда, помятые, с ободранной краской, испортим красивую машину.

— Я никогда об этом не думал.

Неожиданно он погрустнел, в первый раз с тех пор, как она с ним познакомилась. Даже когда лежал в больнице и ему промывали раны, он был в хорошем настроении, это не в его характере — грустить, еще одна причина, по которой она чувствовала, что они одинаковые, они оба чаще ищут позитива, чем негатива. Она знала, он думает, что никогда не будет иметь эту машину, как будто ей даже не нужно было с ним говорить, она могла читать его мысли, и Руби заглянула в его глаза, и он рассмеялся, и улыбнулся, и допил кофе, послышался рев мотоциклов, все обернулись и увидели, как к кафетерию подъехали байкеры — Ангелы Ада. Ангелы купили три чая и сели рядом с дверью, не спуская глаз с трех сияющих «Харлеев», стоящих снаружи. Руби не могла не заметить, как здесь спокойно, действительно тихо, как в библиотеке или где-то еще, семья поднялась и ушла, Чарли держал ее руку и, может быть, думал, хочет ли она еще кофе, и снова был готов говорить с ней.

Мистер Джеффрис проверил часы и закрыл файл, над которым работал. Он отпер ящик и вынул особую шкатулку, провел пальцами по тику. Потер маленькое пятно. Это была заметная отметина, и он намочил палец и нажал сильнее, а потом отполировал дерево своим платком. Когда поверхность стала чистой, он поставил шкатулку на стол. Это был подарок отца, антикварный, и поскольку он много значил для мистера Джеффриса, он любил саму шкатулку больше, чем ее содержимое.

Джонатан открыл крышку и залюбовался светом, который разлился над сосудом шприца, лежащего внутри, классический инструмент с незапамятных времен. Он покоился на бархатной подкладке. Мистер Джеффрис наслаждался тем, как шприц лег в его руку и стал продолжением тела. По сравнению с ним пластмассовые шприцы были игрушками. Дешевые и разовые, в соответствии с духом времени. Высокие стандарты повсеместно разрушались, и его делом было обратить внимание людей на традиционные ценности. Этот шприц возвращал его в те времена, когда общественный порядок был строг, а медицина была скорее храбрым экспериментом, нежели человеческим правом.

Он вынул инструмент из коробки и завернул его в новенький кусок замшевой кожи, который купил у одного из служащих гостиницы, мывшего его машину. Магазин был под стать отелю и специализировался на престижных автомобилях. Этим любопытным бизнесом занимался сикх, на которого работало бесчисленное количество скинхедов в синих униформах. Замша привлекла его внимание, и теперь он завязал ее длинным шнуром, специально вымеренным и отрезанным. Он сунул этот сверток в левый карман своего пальто, плотность замши защищала его от укола иглы, впрочем, иглу он отвернул от тела. Джеффрис отставил на место шкатулку и достал пузырек с жидкостью. Положил его в правый карман. Положил шкатулку обратно в ящик и повернул ключ, поставил клавиатуру на стол и покинул офис, предварительно убедившись, что запер дверь. Он старался оставаться спокойным, хотя не мог справиться с неким возбуждением. Он остановился и досчитал до двадцати, а затем продолжил прогулку.

Следуя в определенном направлении, мистер Джеффрис старался выдерживать успокаивающий ритм. Его ноги двигались легко, а дыхание было ровным. В следующие несколько минут обнажится практический аспект его работы, будет ясна причина его присутствия в больнице. Этот акт придаст его жизни более глубинное значение. Это возможность истинно служить обществу, изменять мир к лучшему, и если бы он не был честен, он был бы никем, он знал все о первобытных инстинктах, прячущихся в душе каждого человека, даже таких образованных и чувствительных людей, как он сам. Мистер Джеффрис был экспертом в вопросе контроля эмоций, но даже после стольких лет присутствовала толика возбуждения. Конечно, это акт восстановления равновесия. Энергия должна быть перенаправлена в нужное русло, конечный результат скажет все. Профессионализм — это существенный фактор, и он был горд своим умением проводить самые ответственные моменты своей работы. Здесь не было места для ошибок, и он не совершил ни одной. Его успех был заработан тяжким трудом, он потерял бы все, если бы хоть раз ошибся.

Как всегда, стены коридоров были пусты и безлики. Случайно он замечал доски с официальными объявлениями, плакаты и брошюры, затем рисунки и картины, ни один из них не стоил его секундного взгляда. Эти листы бумаги, затерявшиеся на штукатурке, были похожи на окна окружающих домов, слившихся с асфальтом. Он ехал, созерцая местные дороги, и эта убогость еще больше подчеркивала важность его работы, коридоры больницы и улицы города как в зеркальном отражении повторяли друг друга. Все брошено гнить и истлевать, проведение необходимых мер игнорировалось, потому что это слишком больно или требует некоего усилия. Слишком много людей сидели вокруг, как на церковной службе, и замедляли приход неизбежного. Нужно было делать выбор и принимать решительные действия, не имеет значения, что эти решительные действия было трудно воплотить, что этот труд покрыт кружевом сожаления. Он был реалистом и верил в это всем сердцем. Он не смог бы продолжать, если бы не верил.

Мистер Джеффрис заметил грязное пятно, появившееся на носке его правого ботинка. Несмотря на важность своей задачи, он не смог не остановиться, наклонился вниз, чтобы рассмотреть пятно. Потер его, но немного все же оставалось. Казалось, это смесь краски и штукатурки. Он испачкал пальцы. За углом находился туалет, и Джеффрис решил быстро зайти туда. У него было время. Там он отмотал туалетной бумаги, затем снова потер пятно. Грязь исчезла. Пока он мыл руки, туалетный запах ударил в ноздри. Жидкое мыло находилось в диспенсере, и ему нужно было нажать на кнопку. Мысль о микробах, находящихся на поверхности кнопки, вывела мистера Джеффриса из душевного равновесия. Он наполнил ладони гелем, убедился, что его руки чисты, и вытер их полотенцем, проигнорировав сушилку для рук, поскольку он не хотел включать ее и снова пачкаться. Он вообразил комнату, по которой ползают микробы и инфекционные палочки. Почему, ну почему эти люди не могут жить так, как живет он? Запах в туалете был омерзительным, и он не отважился заглянуть внутрь кабинок. Так жить постыдно. Не требует больших усилий чистить чертов туалет раз в день. Он понял, что позволил себе отвлечься. Начал глубоко дышать, покинул туалет и продолжил свой путь. Ботинки снова без единого пятнышка. Вскоре он почувствовал облегчение. Повернул направо мимо отделения патологии, затем налево, снова вернувшись в свой привычный ритм. Время на его стороне, и он был уверен в себе. Иначе он бы не останавливался.

Когда мистер Джеффрис вошел в палату, там было тихо. Мягкое вращение вентилятора было единственным звуком. Он насладился моментом. Затишье перед бурей, за исключением того, что бури не будет. Никаких потрясений. Он услышал отдаленный храп человека, видимо, мечтающего о красоте, и невинности, и выигрыше в Национальной лотерее. Он улыбнулся этой мысли. Пожелал игроку удачи. Звук вентилятора слегка усилился. Теперь он был в центре машины. Как раз в самом сердце. Это понимание длилось несколько секунд, не больше, и он двинулся вперед, к нужной секции, которая была только в футе от него. Осмотрел четверых спящих мужчин. Двоим дали снотворные таблетки, третий и так принял много успокоительного. Четвертый мужчина был очень болен, он находился рядом с выходом, через который и проник в палату мистер Джеффрис. Место для пациента подбиралось специально в соответствии с его соседями, их состоянием здоровья, неважно, были ли они в сознании или нет. Положение его сегодняшнего клиента также было существенно. Секция позади разделенной палаты.

Вокруг все спокойно. Ночная медсестра, дружелюбная девушка, была вне зоны видимости, снаружи палаты. Джеффрис много раз говорил с ней, и их отношения складывались удачно. С взаимным уважением, которое вызывало у него хорошее чувство. Если она оторвется от своих рутинных дел, то может поинтересоваться, что он здесь делает, а на самом деле он ничего бы и не делал, если бы не был полностью подготовлен. Его сценарий готов, объяснение тоже. Если ты не можешь доверять коллеге, профессионалу, то кому ты сможешь доверять? Мистер Джеффрис был уверен в себе, но далек от самодовольства. Сестра редко выходила из-за стола, но никогда нельзя исключать такую возможность. Он посмотрел за угол — проверить, что она находится там, где и должна быть, — и заметил только плечо этой женщины. Единственный реальный период опасности длился какие-то секунды. До тех пор, пока его не увидели со шприцем в его руке, он был чист. Сам процесс впрыскивания был напряженным моментом, но он был к нему подготовлен. Быстрая и мягкая операция.

Живущий в цивилизованной культуре, которая до сих пор не приняла идеал действительно свободного капитализма, мистер Джеффрис следил за Соединенными Штатами, чтобы получить некие ориентиры. Он верил в частную медицину, это бесспорно, но принимал тот факт, что трансформация старой системы займет много времени. Потерянный идеализм — в этом проблема, и традиции едва соблюдаются. Американцы были свободны от этого сентиментализма и способны на смелые решения. Тяжкий труд вознаграждался, лень — нет. Преступления, между тем, сурово наказывались. Политика нулевой терпимости применялась для беззаконных элементов, и он полностью поддерживал человеческие казни большинства сумасшедших убийц и сексуальных извращенцев, это несло в себе гарантию сохранности достоинства в смерти даже для самого злого человека. Повешение было жестоким актом, электрический стул — варваризмом, но смерть от летальной инъекции облегчала совесть всех правильно думающих мужчин и женщин. В этом был компромисс и некий консенсус.

Но он остановил себя. Его собственная работа никогда не сможет сравниться с акциями, обусловленными законом. Его дело было скорее помогать невиновным, нежели наказывать безнравственных. Джонатан Джеффрис действовал на совершенно другой арене, обрывал жизни, которые молили о том, чтобы их оборвали. Он был ангелом милости, облегчал агонию старости и страдания конечных стадий заболеваний. Его пациенты были его клиентами, и он должен был обеспечить должное обслуживание. Государственное и индивидуальное сосуществовали в превосходной гармонии, хотя это обслуживание было сохранено в секрете. Не было вовлечено никакого насилия, и никакого сожаления со стороны его клиентов. Он был сиделкой, посвятившей себя тому, чтобы служба здравоохранения работала для всех, кто в ней заинтересован.

Мистер Джеффрис скользнул взглядом по телу мистера Вебстера. Его мышцы напряжены, а мозг ясен, когда он оттягивает занавеску на несколько футов, чтобы замаскироваться от остальных пациентов этой секции. Вебстер пошевелился, его лицо вытянулось от рака, а остриженные волосы прилипли под кислородной маской. На первый взгляд его можно было принять за одного из тех паршивцев, которых привозят сюда на скорой, но его стрижка говорила все о его заболевании. На это были важные причины, но организация в больнице таких исходов, как этот, была опасным предприятием. Самообладание и воображение — это ключи к успеху. В случае, если мистера Джеффриса разоблачат, он не ждал от государства никакой поддержки. Он вполне отчетливо это понимал. Несколько секунд он видел в Вебстере того амбала в майке с буквами YSL, маленького бульдога, человека, который много лет назад напал на него в Сохо, непрерывную последовательность водителей такси и каких-то хулиганов, с которыми он был вынужден иметь дело все эти годы. Он видел скелета, который его оскорбил. Хотя Вебстеру он помогал по другим причинам, из-за болезни, которая медленно убивала его, и в этом не было его вины.

Мистер Джеффрис вынул шприц и вставил иглу в пузырек с жидкостью. Отодвинул поршень, наполнил сосуд. Поднял руку мужчины и нашел вену. Протер ее дезинфицирующей жидкостью. Мистер Джеффрис отдернул иглу и снова вложил свой антикварный шприц в замшевый футляр. Он не побеспокоился завязать его шнуром. Спешно положил сверток в карман и расслабился. Теперь он был в безопасности. Волшебное зелье текло по венам мистера Вебстера, а сердце помогало этому, постепенно умирая само по себе. Скоро этот несчастный будет покоиться в мире. Он испытывал профессиональное удовлетворение от достигнутой цели и еще мириады других эмоций. Он помогал дружественному человеческому существу избежать страданий его положения.

Если теперь его призвали бы к ответу, мистер Джеффрис сказал бы, что услышал крики пациента и поспешил к нему на помощь. Он никогда не бывал в такой ситуации, но был уверен, что его не разоблачат. Было бы курьезно придавать значение таким вещам, но в данный момент дела обстояли именно так. Глаза Вебстера открылись, и мистер Джеффрис наклонился, чтобы удобно устроить умирающего человека.

У него заняло несколько секунд, чтобы осознать, где он находится, и мистер Джеффрис незамедлительно приободрил его, сказав, что все в порядке. На лице пациента в течение нескольких минут отразилась гамма чувств, выражающих неуверенность, вероятно, даже страх. Мистер Джеффрис нагнулся над ним и мягко зашептал ему в ухо, направляя его чувства в нужное русло. Хорошо сказанное сообщение всегда находит почву, будь его получатель в сознании или нет. Даже его разговоры с людьми, находящимися в коме, доходили до них. По крайней мере, он на это надеялся. Он держал руку Вебстера в своей собственной руке. Говорил с ним сквозь его предсмертные ощущения.

Его клиенты уходили прочь, а мистер Джеффрис помогал создавать вечность, в которую отправлял души на отдых. Он верил в то, что Человек сотворил свои собственные рай и ад на земле, и поэтому жизнь после смерти тоже могла быть создана. Он просто протягивал руку помощи. Вебстер изо всех сил пытался сесть, но был для этого слишком слаб. Мистер Джеффрис оставался вместе с ним, пока тот не отправился в вечное царство, со слезами на глазах нянчился с этим тяжело больным человеком в финальные секунды его жизни, мягко говорил, вдыхая серу из его уха, и пытался сопротивляться мерзкому запаху, преданный своей миссии. Он знал, что жизнь Вебстера была отравлена болью и страданиями, и чувствовал себя как человек, который сидит с умирающим.

Вскоре биение сердца больного прекратилось, и его не стало. Мистер Джеффрис оставался с мертвым человеком, которому помог за такое короткое время, нежно уложил его голову на подушку. На мгновение дотронулся до его головы и был готов уйти. Смерть так же важна, как и жизнь, и у него была привилегия присутствовать при этом событии. Для мистера Джеффриса это было тяжело, огромное напряжение, которое натягивало все нервы его существа, но он знал, что его работа давала результат, и закаливал себя, отстранялся ото всей подразумевающейся печали и тоски. Решение должно быть принято, и он должен так поступить, а затем довести дело до конца. Он не испытывал сожалений. Вебстер был бы благодарен ему за эту помощь. Он знал это как факт.

Джеффрис посмотрел на шкафчик рядом с кроватью Вебстера и, в конце концов, выудил из этого бардака пакет с мятными леденцами. Он уронил пакет в карман, встал и обошел вокруг кровати, поправляя занавеску и задергивая ее так, как она и была. Посмотрел на силуэты остальных пациентов и увидел, что никто не пошевелился. Выглянул в холл и, убедившись, что там было пустынно, быстро двинулся к запасному выходу, через который он входил, затем пересек маленький скверик из кирпича и стекла. В течение каких-то секунд он уже как ни в чем не бывало прогуливался по коридорам, которые так хорошо знал. Теперь он был в безопасности и решил перед возвращением в офис совершить долгую прогулку. После выброса адреналина в кровь ему нужно было поупражняться, чтобы прийти в норму. Мистер Джеффрис знал, что перевозбуждение не может исчезнуть быстро, но движение поставит все на свои места. Он в любой момент мог притвориться полностью расслабленным, но внутри был взволнован. Для такой важной минуты офис слишком мал.

И мистер Джеффрис отправился на прогулку. Если бы он захотел, мог бы гулять часами и идти в никуда. Он шел вперед, и размахивал руками вперед и назад, и поворачивал шеей из стороны в сторону. В конце концов он вынул из кармана мятные леденцы и положил один к себе в рот. Они были покрыты какой-то пудрой и на вкус показались отвратительными. Печальный талисман, но он все же мог добавить его в свою коллекцию. Эти предметы были его причудой, привычка собирать талисманы появилась у него много лет назад, вместе с ногтем девушки, которую он подобрал на входе в магазин. Никто не знал значения предметов, которые он коллекционировал, и он был единственным человеком, который когда-либо видел их все вместе. Пройдут еще годы до того, пока он решит поделиться своим секретом. Расскажет кому-то о своей хорошей работе, о страдающих людях, которым помог обрести свободу.

Пусть с оттенком сентиментализма, но эти предметы имели практическую цель. Они служили как напоминания о том добром, что он сделал, и вдохновляли его каждый раз, когда он падал духом под грузом своей ответственности. На всех предметах лежал отпечаток врожденной несостоятельности, но, несмотря на это, он все же их собирал. Однако не хранил их в своей квартире. Он инвестировал средства в перестройку склада на южной стороне Темзы, простаивающую свечную фабрику с видом на реку, и там хранил свои талисманы. Ворота и охранники защищали здание от местного населения, и он почти мог видеть из окна свою квартиру на северном берегу. Теперь это превратилось в маленький музей, галерею типажей. Джеффрис разместил эти предметы в стеклянные сосуды, наплевав на всякое уважение к отбывшим в мир иной душам.

Это была однообразная коллекция, поскольку эти вещи сами по себе были обыденными, но тот факт, что они обозначали каждый отдельный смертельный исход, придавал им ценности. Это было личной частью работы, которую он делал, и не имело касательства к его клиентам. Куски бижутерии. Маленькие фрагменты одежды. Зубные щетки. Очки. Даже локоны волос. Все это олицетворяло акты милосердия, его собственную жертвенность. Иногда было трудно достать опознавательный знак, волосы с мертвого человека, но эти вещи позволяли реализоваться его воображению. Процесс зачистки сам по себе был честным актом. Инъекция в больнице. Инъекция, авария или факт удушения в собственном доме. Но задачи повторялись, и поскольку ему надо было оставаться начеку, нужно было упражнять мозги. Разумному человеку требуется стимуляция.

Мистера Джеффриса затошнило от вкуса мятных леденцов во рту, он завернул леденец в носовой платок, сунул его в карман и нес, пока не увидел урну. Ему нужна была урна. Он достал конфету из кармана и держал ее в руке. Не хотел, чтобы растаявшая масса капнула и испачкала его шприц. Он любил этот шприц. В нем заключалась великая сила, и это был качественный инструмент, подходивший для такого основательного действа. Мистер Джеффрис остановился и задумался. Урна находилась рядом с кабинетом рентгена. Скоро он дошел до него и избавился от леденца. Почувствовал себя лучше. Развернулся и прошел мимо часовни. Дверь была открыта, и по сумасшедшей прихоти он остановился и вгляделся вовнутрь.

Часовня была пуста. Учитывая поздний час, это было неудивительно. В течение дня он часто видел здесь людей, которые сидели в пластиковых креслах, обхватив головы руками, и неотрывно смотрели в пол. Кто-то тупо созерцал фигурку Христа, прикованного к кресту. Часовня была просто комнатой с ярким освещением, в которой стояло около двадцати кресел. Маленький алтарь с крестом наверху. Не было дубовых церковных скамей. Не было атмосферы церкви. Часовня напоминала кафетерий, стерильную, функциональную комнату. Конечно, он не жаловался, просто осматривал. Он не собирался настаивать, чтобы больница выкинула средства на перестройку часовни. Те люди, которые приходят сюда, не оценят новый дизайн.

Несмотря на эти мысли, мистер Джеффрис зашел внутрь и сел. Кресло было настолько непрочным, что он было подумал, оно прогнется под его весом. А ведь он не был грузным. Противно было думать о том, что происходит, когда какой-нибудь толстяк или толстуха, которых он видел прогуливающимися по больнице, остановится здесь, чтобы отдохнуть. Как они страдают, эти равнодушные дураки, сидя перед Христом, сделанным из пластмассы, с которого осыпается краска. Шипы на голове грубо прорисованы, кровь, струящаяся по лицу, была больше розовой, чем алой. И все это покрыто пузырьками, везде водянистыми пузырьками.

Он уставился в глаза пластмассовой куклы и ничего не увидел, кроме несостоятельности и принятия. Алтарь был выстроен из какого-то дешевого сорта дерева, такое продается в этих ужасных магазинах «Сделай сам». Он ненавидел убогость часовни. Когда он посещал церковь, что случалось нечасто, то шел в Вестминстерское Аббатство. Сила этого места покоряла его. Он ходил в склеп и оставался наедине с бессмертными людьми, участвовавшими в созидании Британии. В этом ценность религии. Значение истинной власти. Когда он шел обратно, то останавливался и любовался зданием Парламента, корнем мировой демократии. Мистер Джеффрис испытывал благоговение перед такими местами, ощущал присутствие величия, но что здесь, в этом богом проклятом городишке?

В своем глубочайшем отчаянии мужчины и женщины приходят и садятся тут, в этом жалком шкафу, и надеются, что Бог узнает, что они здесь побывали. Но Бог даже не подозревает о существовании этой комнаты. Он занят делами где-то еще. Джонатан Джеффрис покачал головой и посмеялся над бродягами, наркоманами, пьяницами, проститутками, хулиганами, бездомными детьми и ведьмами, которые молили о милости, одетые в свои тренировочные штаны, и футболки, и неряшливые костюмы за сто фунтов. Они сидели, наряженные в платья, и плакали как эмоциональные идиоты. Всхлипывали и просили прощения, просили дать им еще один шанс, чтобы можно было все исправить. Если бы кто-то их слышал.

Чириканье воробьев привело Руби в комнату с телевизором, экран показывал безмолвные образы, без звука, и она выключила его и подошла к окну, выглянула в маленький сквер — кусок травы с асфальтовой границей. Она поставила миску с водой на подоконник, и две птицы сели на край, одна стала пить, маленькая головка с бегающими глазками, ножки пляшут, а голоса поют, знают, что здесь нет опасности, кошки не бродят по центру больницы. Она уже сбилась с ног, но все равно помнила, что нужно выставить воду, всегда делала так, когда было жарко, начиная с зимы, тогда она купила в зоомагазине орехи, помогала птицам пережить холодные месяцы, когда невозможно найти пропитание.

Тот еще выдался денек, но ее это не волновало, ей было наплевать, что консультирующий врач пришел к ней ни за чем, просто чтобы наорать, некоторые из них пытаются командовать медсестрами, как будто врачи — единственные люди, с которыми принято считаться. Салли всегда выступала против сексизма и снобизма, но Руби позволяла этому течь мимо себя, она скоро пойдет домой и она умирает от голода, сходила в магазин в перерыв на обед и пока шла по району, думала о Чарли, искала новую майку, мечтала о том, что будет зарабатывать больше, и представляла, что станется, если она найдет работу в пабе на неполную ставку, потом они попытаются заставить ее работать по пятницам и субботам, а это значит, что она лишится лучших в неделе ночей, а какой в этом смысл, и она снова стала думать о Чарли Парише, как будто мечта стала реальностью — встретить голос с радио. Воробьи все оглядывались вокруг, всегда начеку, осторожны, и вот так они и живут, выживает сильнейший, Руби была рада, что с людьми все обстояло не так.

— Ну так кто там прошлой ночью хорошенько натрахался? — прокричала Доун — она подкралась к Руби сзади и схватила ее за задницу.

Руби вспыхнула, а воробьи улетели прочь. Доун доставала ее целый день, знала, что ее легко вогнать в краску, и Руби помотала головой и рассмеялась, вышла из комнаты, и Доун последовала за ней в холл, она любила все преувеличивать, ругаться, опошлять, озабоченная типша.

— Я вижу это по твоим глазам и по твоей походке. А еще у него наверняка огромный хуй.

Руби повернула в палату, мимо Маурин, и Доун притихла, по меньшей мере, до тех пор, пока Маурин не скрылась из вида.

— Я сегодня утром видела, как вы шли вместе по дороге. Он хорошенький. Когда закончишь, кидай его мне, ладно? Я буду трахаться с этим гвоздем вместо этих чудаков, которых хватает на пять секунд, с ними я завязала.

Боксер шел впереди, Руби посмотрела на Доун, и та заткнулась. Он краснел ото всего, и Доун любила его дразнить, но не за счет Руби. Она всего лишь подшучивала, знала, когда надо помолчать.

— Привет, толстяк, — сказала она, шлепнув Боксера по руке.

Его лицо стало краснее свеклы.

— Надеюсь, что ты себя блюдешь. Не гоняешься снова за девками.

Теперь лицо Боксера приобрело пурпурный оттенок, и Руби была рада, что может его спасти, оттолкнула его вправо, а Доун пошла прямо вперед.

— Она смешная, — задумчиво сказал Боксер.

Руби почти что слышала тиканье в его мозгу, сосредоточенный взгляд на ее лице, и внезапно стало его жалко, она знала, что Доун не стала бы подшучивать над Боксером, если бы он был другим, она держала бы дистанцию, если бы это был какой-то другой носильщик, медбрат или доктор, по крайней мере, когда она была на работе, рассудительная, а Руби часто видела Доун пьяной… Старый бедный Боксер просто хотел устроиться с кем-то, кто любил бы его за его добрую душу, как у ребенка, но вместо этого он просыпается один, в компании радио, может, телевизора, настраивается на своих утренних гостей, а они сияют из экрана фальшивыми улыбками. Если он кого-то себе найдет, он будет жить счастливо до конца своих дней, как в сказках, и Руби приободрилась, зная, что он хороший, и она тоже была из тех, кто верит в сказки, могла часами смотреть мюзиклы. Она была не против того, чтобы жить по-своему, как в песне: «Ты не можешь торопить любовь, но хорошо бы найти кого-то особенного». Двое лучше, чем один.

— Она всегда помешана на сексе, щиплет меня за задницу. Но она не моя девушка. Я не могу ей это сказать, потому что она на меня рассердится или обидится, подумает, что она уродина, но она не уродина, просто она мне не нравится. Ты понимаешь? Хотел бы я знать, почему я ей так нравлюсь. Ты думаешь, это после Рождества?

— Это просто по-дружески, вот и все. Ты же знаешь, какая она.

— Мне это не нравится, ведь кто-то может подумать, что мы пара. Она мне нравится, но она грубая. Все сводится только к сексу.

Руби стала думать о рождественской вечеринке. Бедный старый Боксер так и не узнал, что его вырубило, думал, что пил фруктовый сок, а на самом деле это был пунш Маурин, она приготовила пунш особым образом, адская смесь апельсина и ананаса. Доун поступила плохо, что пристала к Боксеру, но она всегда со всеми заигрывала. Боксер не казался расстроенным, и это ее задевало. Но Руби иногда думала о Доун, и когда месяц назад та сказала ей, что она работает в салоне массажа Мелани, Руби была удивлена, но отнюдь не шокирована. Руби спросила Доун, как она могла решиться себя продавать. Салон Мелани был известен как самый стремный массажный салон в городе.

Руби закончила свою лекцию, а Доун сказала, что если подумать, сколько получает медсестра и какую работу она должна выполнять, какая разница между выкапыванием говна из-под задниц стариков за копейки или дневным заработком за то, чтобы отдрочить молодому человеку. Она помогала людям выйти из затруднения обоими способами, и если бы медсестры ценились больше, она не была бы вынуждена работать дополнительно. Она могла этим заниматься, а могла и бросить массаж, не так, как другие девчонки, которым надо кормить детей или доставать деньги на наркотики, те, которые попали в тяжелое положение. Доун продолжала и продолжала, и Руби хотелось, чтобы она никогда не открывала свой рот. Доун была так же воинственна, как и Салли, говорила, что проституция — древнейшая профессия в мире и для многих женщин это единственный способ прожить, и все же салон Мелани был благопристойным местом, приличным, там не была разрешена выпивка, никаких садо-мазо или заморочек с лесби, просто ради прикола, просто там работали хорошенькие девчонки, и помимо того, она всего лишь работала по дню там и здесь, потолок ее зарплаты, и она отнюдь не собиралась отказываться от работы, как делали многие медсестры, уставшие от того, что им все время пытаются щелкнуть по носу, что к ним относятся как к грязи и никогда не ожидают от них забастовки, потому что их работа слишком важна. Салли была права, каждый хотел заботы о здоровье, и ни один не хотел платить по счетам, все думали, что такие люди, как они, делают эту работу ради удовольствия.

— Увидимся, — сказал Боксер.

Руби пошла дальше, забирать простыни, думая о Чарли и о том, как он мечтает купить «Кадиллак», эта старая история связала ему руки, старая история о том, как не хватает денег. И этого никогда не случится, но просто хорошо иметь мечту.

Она увидела мистера Джеффриса, бредущего в противоположном направлении. Тот выглядел уставшим. Он много работал, и она знала от других медсестер, что обычно он работал по ночам, и Руби подумала о том, какой хороший он человек, все так говорили, и она вспомнила, как однажды он проявил к ней сочувствие, и у нее был с собой носовой платок, она просто ждала возможности вернуть его. Он был поглощен своими мыслями и не заметил ее.

— Мистер Джеффрис, — сказала она.

Он вздрогнул от испуга, посмотрел на нее и попытался сфокусировать взгляд, она подождала, пока он придет в себя и увидит, кто перед ним, его стрижка красива, но слишком консервативна, белое пальто поверх дорогого костюма — стильный мужчина, который может быть любым, каким захочет. Она вынула его носовой платок и протянула ему.

— Медсестра Джеймс. Простите меня. Я витал в облаках. Так некрасиво с моей стороны.

— Вот ваш носовой платок. Я его выстирала и выгладила.

— Платок? Мой?

— Вы мне его как-то раз одолжили.

— Конечно. Вылетело из головы Вам не нужно было так стараться. Не было никакой спешки.

— Спасибо за платок, я вела себя глупо, когда так плакала.

— Спасибо. У меня с собой много платков. Я всегда путешествую подготовленным.

Он вынул еще один платок, чтобы показать ей, и что-то стукнуло об пол, Руби наклонилась, чтобы поднять карманные часы.

— Очень хорошие часы, — сказала она. — К счастью, стекло не разбилось.

Он улыбнулся ей, но казался действительно сконфуженным, как будто в предобморочном состоянии. Это из-за жары, пот на лбу и щеках.

— Спасибо, — произнес он после паузы. — Так глупо с моей стороны. Мой отец подарил эти часы. Так глупо.

— Забавно, — сказала она, протягивая их обратно, и он сунул их в карман вместе с двумя носовыми платками. — У мистера Доуза были точно такие же часы, он однажды мне показывал, я все время о нем вспоминаю, но все, что вы мне тогда сказали, это правда, время лечит, даже несколько дней лечат.

Он странно смотрел на нее, как будто видел ее в первый раз, и ей стало жаль мистера Джеффриса, он выглядел так, как будто был страшно одинок, не слишком-то весело работать ночами и заниматься такой важной работой, когда каждое отделение пытается отыграть себе все возможные деньги.

— Полагаю, это общепринято, — сказала она. — Золотые часы, когда вы выходите в отставку. В общем, я лучше пойду, еще раз спасибо за то, что вы были так добры ко мне.

Руби посмотрела на свои собственные часы, до окончания работы уже оставалось немного, и какое-то время Мистер Джеффрис еще жил в ее памяти, хорошие воспоминания, кто-то, с кем стоит познакомиться, и она забрала простыни и сдала смену, помахала на прощание Боксеру, который разговаривал с одной из уборщиц, Кристиной, волосы такие черные и так сияют, глубокие карие глаза и флюоресцирующие пластиковые браслеты на запястьях, розовые, и зеленые, и оранжевые петли, и Боксер улыбнулся Руби в ответ, вспыхнул, словно отдавая всего себя, стоял, перетаптываясь с ноги на ногу, и она действительно была голодна, раздумывала, что бы ей съесть, ей не нравилось готовить, и вскоре она уже проходила через приемную и мимо Теда, который сидел со своими дисками и книгами, желтые романы, которые он продавал за копейки, бумага выглядит так, как будто ее вымочили в ванной, большие связки хрупких слов, Тед между внутренней и внешней дверью, напротив комнаты, в которой носильщики хранят кресла-каталки, и она улыбнулась ему, его уволили в пятьдесят пять, и после года на пособии по безработице он стал заниматься благотворительностью, чтобы держать себя в форме, Руби знала его жену, она работала, и он вытянул руки через голову, зевнул, пошел обратно к своим картонным ящикам и складным столикам, и в этой комнате было хорошо, сумрачно, потому что там лежали старые книги, но все же живо, как на беспорядочной распродаже, как будто там было сокровище, которое нужно отыскать, и может, поэтому оно всегда упаковано, половина приходящих сюда людей останавливались, чтобы посмотреть, такие серьезные, как будто бегло пролистывали глазами, убеждались, что проверили каждую книгу и диск, догадываясь, что они останавливаются только по счастливой случайности. Руби знала, потому что она сама так делала, не заходила уже неделю или две, но обязательно завтра заскочит, она была голодна и не могла зайти сейчас.

Она вышла на улицу, прошла мимо такси и автобуса, стоящего за скорой помощью, из которой выгружали мужчину с гипсом на левой ноге. Она увидела несколько слов, которые, наверно, оставили его друзья, прямо на гипсе: ВЫЗДОРАВЛИВАЙ СКОРЕЕ, РОЙ БЫЛ ЗДЕСЬ, СТИВ И БЕВ, плюс внизу ноги была надпись, которую он не мог видеть: Я ЛЮБЛЮ МАЛЕНЬКИХ МАЛЬЧИКОВ, и она едва сдержалась, чтобы не рассмеяться, зная, что, наверно, это сделал его лучший друг, и она спустилась в тоннель, прошла мимо двух парней, которые сидели на ограде и говорили о химиотерапии и раке печени, о жизни и смерти, и они выглядели как братья, глаза, созданные по одному образцу, они говорили серьезно и тихо, может быть, о своей матери или отце, может быть, о дяде или тете, с которыми были близки, и она пошла через парковку, выводящую на дорогу к дому, уставшая, но все равно подпрыгивала своим легким шагом, пытаясь вспомнить, есть ли что-то съестное в холодильнике, знала, что там ничего нет, думала о Папе и кебабах, но не хотела этой халявы, ей принесут еды бесплатно, как только она туда войдет, а может, она остановится и купит хлеба, у нее дома есть банка печеной фасоли, или ей прогуляться немножко подальше и зайти в супермаркет, нет, она не хочет себя всем этим напрягать, или она приготовит что-нибудь легкое и пойдет в магазин, торгующий горячей пищей, это самый лучший вариант, рот наполнился слюной, и Винни пересек ей путь.

— Добрый вечер, Руб, — сказал он, смеясь.

Он всегда называл ее Руб вместо Руби, многие ее так называли, но он думал, что это смешно, просто не мог закончить слово, и она тоже смеялась, потому что это правда весело, а больше всего ее поразил некий Йен, потому что это было одно из самых коротких имен, и все равно его урезали до Е, а она всегда его в ответ называла Винсент, глядя на выражение его лица, хороший мальчишка, ему приходилось стоять целый день на парковке и руководить движением. Без разницы, какая была погода, он всегда стоял на обочине, и на него ругались водители, которые много чего себе думали, стонали по поводу отсутствия места, как будто это была его вина, но он принимал это с достоинством, погода закаляла его, ему приходилось задумываться о дожде и ветре, запахе выхлопов, ему нравилось быть на улице, делать свое собственное дело.

— Ты прослушала ту кассету, которую я тебе давал? — спросил он.

— Она хорошая, я тебе другую запишу, — сказала она, замедлив шаг.

Все было с ним в порядке, с Винни, но если она остановится, она простоит там минут десять, и она вспомнила, как в тот раз, когда она работала в отделении скорой, он пришел с черным глазом, потому что его кто-то ударил, и это было несправедливо, это было нехорошо, но она улыбнулась, вспомнив, какое обиженное выражение лица было у него тогда и как его лучший приятель Джерри, из охраны, выбежал, отыскивая того человека, но лето — это время платить по счетам, он работал на свежем воздухе, а остальные были закупорены внутри, он впитывал солнце, загорал, и она думала о кассете, которую собиралась ему записать, так что он мог ее послушать на своем плеере, и это была неплохая работа — обслуживать водителей на стоянке, она думала о худших вещах, которые приходится время от времени делать.

— Не забудь, — сказал он, повернув головой круг.

И потом эта спираль вышла из него, и она, глядя на это, стала думать, как работает радио, ты видишь это на плакатах и объявлениях, диаграммы показывают путь, по которому звук движется по волнам сквозь воздух, большая рябь на озере, сделанном из газа, а не из жидкости, звук человеческого голоса ловится приемником, транслируется обратно, и ты слышишь то, что должны сказать ведущие, слышишь музыку, которую они хотят тебе включить, делятся впечатлениями, и ей нужно было записать эту кассету для Винни, он был классным приколистом, всегда улыбался, с этой щетиной на лице он всегда выглядел неподобающе в своей униформе.

Руби никогда не видела его в местных заведениях, знала, что он живет со своей девушкой, и она снова отвлеклась, заметила бутылку под шиной машины, наклонилась, чтобы поднять ее, думая, откуда она взялась, засунули ли ее сюда дети, которые слоняются в округе, или она просто закатилась и застряла. Как только машина сдвинется с места, бутылка расколется и, может быть, прорвет шину, и теперь она несла ее в своей руке, чувствовала сахарный жесткий привкус во рту после сладкой газировки, на несколько секунд вокруг бутылки покружилась оса, потом почуяла запах чего-то более вкусного и исчезла, Руби подумала об автобусе, на котором ездила повидать маму, и там всегда катались туда-сюда жестяные банки или бутылки, газировка, сладкие обертки танцуют зимой на ветру, она любила это, любила все, каждого, действительно очень любила, видела все эти бутылки, раскрошенные и повторно использованные, миллиарды банок, раздавленные и превращенные в огромные блоки сияющего серебра, это было почти так же, как если бы она была влюблена.

— Ну привет.

Голос настиг ее неожиданно, и она вздрогнула.

Она была готова перелезть через забор, чтобы срезать путь, а теперь остановилась и оглянулась.

— Ты торопишься?

Не нужно было переживать, это был всего лишь мистер Джеффрис. Он стоял рядом с серебряным «БМВ», не то чтобы она хорошо разбиралась в машинах, просто видела марку с буквами, и он был очень красив в своем костюме, его белое пальто, наверное, висит в офисе, в больнице, и он был интересный мужчина, экзотичный, из совершенно другого мира, медлил перед тем, как что-то сказать тебе, как будто ему было стыдно за то, что его слова могут обидеть. Он ей не нравился, ничего такого не было, никакого шанса, просто он казался ей неподдельно хорошим человеком, и Руби расслабилась и улыбнулась в ответ.

Двадцать лет Рон Доуз провел в навигации, которая была только одной частью его жизни… его делало исключительным то, что он использовал свой опыт… это сделало его таким человеком… все, что он видел, воздействовало на него… формировало его мировоззрение… не только красота, но и уродство… прокаженные… дети-проститутки… жестокость… высшие точки богатства и нищеты… и все это было внутри него… и он тоже делал это простым… и ты можешь заметить связь… и я помню, как он поставил десять фунтов на полуострове Крестоносцев, чтобы выиграть… это была куча денег… обычно он ставил не больше фунта… но он объяснил, что эта лошадь была очень особенной… а потом рассказал мне про тот день, когда он объехал мыс Рога… в самом конце Южной Америки… и мыс пользовался дурной славой из-за своих бурных морей… вначале погода была хорошей… а затем неожиданно переменилась… и вскоре он оказался в центре самого ужасного шторма, который когда-либо знал… и в первый раз в своей жизни он был уверен, что умирает… волны действительно были как горы… они закрывали небо… леденящий поток лишил чувствительности его лицо… большая вода поднимала корабль вверх и бросала его вниз… прогулка на роликовых коньках прямо в морскую могилу… и этот шторм много раз снился ему, долгие-долгие годы… обычно ничто не могло его расстроить… еще война… он был конвоируемым… но это было другое… он изменился, когда стал старше, но не осознал этого… он был там, когда двоих его приятелей смыло за борт… их сбило с ног на палубе, ударило о борт, и они исчезли во взрыве воды… удар… они ушли… потерялись в море… он надеялся, что они умерли быстро… не видели, как корабль отдаляется от них… время подумать о том, что происходит… один парень был из Глазго… Томми… второму было пятьдесят… Эрни… из Пензы… хорошие парни… он никогда их не забудет… вид их тел, падающих за деку… исчезающих… и когда они объехали мыс, и шторм закончился, команда отслужила службу по Томми и Эрни… он сказал, что было ужасно стоять там… без тел, которые отправляются в последний путь… и когда они достигли Буэнос-Айреса, он понял, что шторм изменил его жизнь… он достаточно посмотрел… не хотел закончить свои дни так, как эти двое… кости, раскиданные по дну Южной Атлантики… война в Фарленде снова об этом напомнила… и ему снова начал сниться сон о шторме… об океане… о том, как поток превращался, в лед еще до того, как падал на палубу… поток, который взрывался и бил тебе в живот… эти мальчишки не могли сражаться и, видимо, не думали обо всем этом… не переживали слишком сильно… вот таким он был… не беспокоился ни о чем… десятилетия ушли на то, чтобы изгнать из его сознания страсть к путешествиям… он действительно был удачлив, ему так долго удавалось выживать… после всех перипетий, в которых он побывал… даже возвращение на мыс Крестоносцев было беззаботным… но теперь он был серьезен… рассказывал свою историю… переносил тебя в другие времена и другие места… это не было так, как в романе… просто скитаться по свету… экзотические виды и легкая жизнь в океанских волнах… нет… он был негодяем… если честно… пил и скандалил от Ливерпуля до Сан-Франциско… до Буэнос-Айреса… особенно в Буэнос-Айресе… после шторма… команда пила из-за потери своих приятелей… хуже, чем обычно… и у них была большая драка с местными… Рон покачал головой, вспоминая… это началось в баре и вылилось на улицу… все больше и больше аргентинцев подходило к ним… и его ударили в грудь… пара дюймов ниже, и нож пронзил бы сердце… он воспринял это как знак… двойное предупреждение… шторм и удар ножом… и рана выглядела хуже, чем была на самом деле… крови вытекло не так много… если бы аргентинец был ближе и воткнул по рукоятку… кто знает… его легко могло бы смыть за борт… его могли зарезать в уличной драке… и когда он снова был в море и плыл в Рио, он решил оставить флот по возвращении в Англию… он был сыт этим по горло… хотел свое собственное место… паб, который он мог назвать своим… женщину рядом… детей, играющих на улицах, по которым он ходит на работу… смерть в море стала реальным страхом… это продолжалось до конца его жизни… он не хотел, чтобы его зарезали до смерти в драке, в месте, где никто не знает его имени… быть разрубленным на куски… мачете… в публичном доме… в Момбасе… добрых десять лет до Буэнос-Айреса… он смеялся над этим час спустя… в баре… пьяный… у него был выбор, где устроиться… для таких людей, как он, были возможности… Австралия… Новая Зеландия… Америка… Канада… Южная Африка… или можно попробовать в Индии… Гонконге… на Ближнем Востоке… там будет труднее… но чем больше он об этом думал, тем больше хотел вернуться домой… никогда не думал об Англии, а тут неожиданно затосковал по дому… Англия восстанавливалась после войны… будет трудно… но теперь он был воодушевлен… мир менялся… к лучшему… увиденная война повернула страну к социалистическим принципам… выгодный мотив для преступников… люди работают на общее благо… большой бизнес побочен… и он ехал домой социалистом… самообразованный человек, который кое-что видел… если он не работал там, нечего было делать на море… так что он прочитал все, от «Капитала» до «Майн Кампф», мог рассказать тебе о Ленине… Троцком… Гитлере… Муссолини… Кропоткине… Мао… Черчилле… о людях, которые изменили мир… он смеялся… сказал мне, что в наши дни Рональд Макдональд представляет гораздо большую важность… и он не остался в Шеффелдс Буш, когда вернулся обратно… там, где он рос… свежий старт… новые фабрики в городе молили о рабочей силе… рокотали… люди всех сортов въезжают… строят новую храбрую Британию… и он любил в этом каждую минуту… комнату, которую он снимал… пабы… магазины… людей… все… и пару лет спустя он встретил Энн, и они поженились… переехали в дом… в последующие семь лет родили четверых детей… и Рон работал на фабрике до дня выхода на пенсию… провел там больше времени, чем на море… и он был стойким членом профсоюза… убежденным социалистом… он был последователен, когда говорил людям, что нет никакого стыда в социализме… это не имело ничего общего с коммунизмом… он мог видеть, как быстро все забывается… и это его расстраивало… он видел большевизм на Востоке… нацизм на Западе… падение старого империализма и приход более действенной версии… его волновали перемены, произошедшие в последние двадцать лет… то, что большинство народа не знало, за что сражалось… может быть, они думали, что были щедрым подарком… от королевы… или большого бизнеса… сколько из них знали имя, к примеру, Бевина…[39] но Рон не огорчался… капитализм победил… и был занят тем, что сжимал хватку… он ничего там не мог сделать… но он наслаждался тем, что замедлял ход этого… так же, как и когда служил во флоте… и он наслаждался отставкой… не мог понять людей, которые не знали, что им делать с собой… он мог рассказать хорошую историю о фабрике… тем, кому это было интересно… характеры, такие, как Айриш Дэйв… про тот случай, когда он выкинул одного из боссов… как вся фабрика вышла поддержать его… Дэйва должны были вышвырнуть с работы… и увольнение сопровождалось оскорблениями… но это был убыток для продукции… деньги считались… профсоюз был силен, а менеджмент отступил… может быть, они даже знали, что Дэйв был прав… ответил на личное оскорбление… никто не может прощать такого… не тогда… может быть, сейчас это было бы по-другому… больше не было такой охраны труда… и лучшим другом Рона после флота был Валли… Фред переехал в Новую Зеландию… жил рядом с вулканом на Северном острове… и они писали друг другу годами… пока Фред не умер… и Рон ходил с Валли выпивать… большой человек, сказал он, сделал Дэйва Айриша маленьким… и даже Рон принимал то, что Валли любил подраться… было много кулачных боев… то, как Рон об этом рассказывал, не могло не вызвать улыбку… и это было время в розовом цвете… он знал это так же хорошо, как и я… мог пробежать по списку имен… теперь он потерян… город переполнен людьми, убегающими из Лондона… эмигранты из Западной деревни… Ирландии… Уэльса… Севера… отовсюду, на самом деле… поляки, которые остались после войны… годами позже пакистанцы… бангладешцы… все, кто угодно… и акценты слились в одно… больше не было местного выговора… фабрики и склады разрослись… это был все еще рокочущий город… все еще город будущего… и когда Рон говорил об Англии, он всегда говорил о людях… а когда говорил про флот, говорил о местах… случаях… и несмотря на все, что он сделал со своей жизнью, ему было тоскливо, когда он ушел… они устроили в честь него вечеринку, и сотни людей уволились… он никогда такого не ожидал… думал, что они просто выпьют в баре… он был удивлен таким всплеском… юные девушки пришли, чтобы обнять его… Энн смотрела на это… он злился, что она ревнует… и он над этим смеялся… даже когда они постарели, она все еще ревновала… но ему это нравилось… это показывало, что она волнуется… у медали две стороны… она была самой красивой женщиной в мире… и хорошей матерью… но с характером… она могла поругаться с самым лучшим из них… еще любила выпить… они все время ссорились… Энн ждала, пока он уйдет на пенсию… она была моложе… все еще работала… хорошая работа в Совете… она сказала, что теперь она может делать всю домашнюю работу… и люди приходили и жали ему руку, когда он уходил на пенсию… и эта женщина, Сандра, знаменитая своей выпечкой… она испекла большой торт… всегда называла его Красным Роном… и Валли стоял на стуле и все говорил и говорил… и потом все позвали Рона, чтобы он сказал пару слов… он слегка был пьян и по счастливой случайности они хохотали над смешными местами… а в конце ему пришлось сдерживать слезы… с тех пор, как он был рыбаком, он был частью общности… в этом была соль истории… почему он рассказал ее мне… это было переосмыслением… хорошая ночь… многие из молодых тоже пришли… и остались… он понимал, что им становится скучно… мальчики и девочки в подростковом возрасте и в возрасте двадцати, про которых даже не подумаешь, что они забьют на вечер пятницы из-за старика… там были панки… скинхеды… пакистанцы, и все пили вместе… и они пришли и получили устаревшую вечеринку… старомодную сходку… но они казались счастливыми… он помнил, как пробежал взглядом по комнате, глядя на тех, которые уволились… он действительно будет скучать по этому месту… не столько по работе, сколько по людям… и позже там снова было спокойно… а потом ему подарили коробку… большую картонную коробку, перевязанную ленточкой… и ему пришлось взять нож, чтобы вскрыть ее… и еще одну… в конце концов он добрался до подарка, тоже с лентой… он развернул его и нашел золотые часы… у него в глазах стояли слезы… ему нужно было это принять… люди шутили о том, что дарят золотые часы… но он действительно их любил… эти часы значили многое… он всегда носил их с собой… и Энн прожила четырнадцать лет после того, как он вышел на пенсию… их жизнь вместе была полной… они каждый год ездили на каникулы… занимались летом садом… пару раз в неделю ходили в паб с друзьями… виделись с детьми и играли с внуками… до тех пор, пока Энн не умерла… и у него была первая настоящая депрессия… он мечтал о том, чтобы утонуть в океане… потеряться в море… но он был сильным и прошел через это… Валли все еще был рядом… и семья помогала ему… и соседи тоже… у него была поддержка… теперь самым важным для него были его внуки… он достиг того момента, когда все, что ему было нужно, было в пределах нескольких шагов… трое его детей… их детей… сад… спутниковая система, за которую заплатил его мальчик Микки… и это действительно было как большой цикл… так он это объяснял… бегаешь вокруг, когда ты ребенок, но никогда не убегаешь далеко… потом срываешься посмотреть мир… это был единственный раз, когда он рассказал о своих папе и маме… как его родители все время враждовали… деньги — это корень всего зла… его папа ушел, и в этом обвиняли Рона… просто за то, что он родился… но он хотел посмотреть мир… это не было просто побегом… у него было мимолетное впечатление… это все, что ты можешь получить в двадцать лет… а потом ему захотелось обустроиться… и он это сделал… создал семью… он делал то, что, по его мнению, было правильным… он верил, что он делает все самое лучшее для этого… и в конце концов его рабочие дни были закончены, и он снова ходил по горстке улиц… он знал этих людей… если бы его вышвырнули, он не умер бы один… это был дом… которому он принадлежал… и ему все еще был интересен мир… но теперь он мог все это видеть по телевизору… поехать на Северный полюс и плавать во льдах вместе с полярными медведями… сидеть в джунглях вместе с гориллами… он знал, ему не следует смотреть на Небо… видеть, что им владеет Мурдох…[40] но его не волновало… Микки был молодцом… подписал его на хорошие каналы… но в основном он смотрел естественную историю… некоторые политические документальные фильмы… и вместе с внуками он смотрел канал с мультфильмами… ему было восемьдесят четыре… и поскольку он был стар, у него были привилегии… право больше не переживать… он сделал свою часть работы… теперь было время для награды… это было то, для чего он много работал… пенсия… медицинское обслуживание… все нормальные вещи… и всегда приходил кто-то из детей… каждый божий день… делал уборку, хотя он мог сам убирать свой дом… и по воскресеньям он обедал вместе со всей семьей… теперь и тогда выпивал пинту пива со своими мальчиками… иногда ему это не нравилось… он не мог пить больше, чем раз или два, в эти дни… на самом деле, ему это не нравилось, если честно… и он еще мог выйти пообедать на неделе… если ему хотелось… но он предпочитал делать свои собственные дела… он знал, он был удачлив… скучал по Энн, но пытался много об этом не думать… в основном он ходил в книжные магазины… изучал форму… видел Валли… в кафе они начинали играть в домино с этим парнем Денисом… тот обычно выигрывал… они пили много чая… но Рон играл все лучше и в один прекрасный день он бы его победил… на стороне Дениса был возраст… юный возраст семидесяти одного года… а у Рона всегда было свое мнение… он мог подстроиться под человека, с которым говорил… его ум был очень острым… он хотел жить и видеть, как растут его внуки… быть рядом, когда родится его первый правнук… и даже там он не остановится… может, он доживет до действительно древних лет… и он засмеялся и стал рассказывать историю о том человеке, которого он видел в Перу… местные сказали, что ему сто тридцать пять лет… он не знал, было ли это правдой… никак нельзя было узнать… но почему бы и нет… до тех пор, пока у тебя есть время… есть еще голова на плечах… и он скорчил физиономию и потряс руками в воздухе… сказал мне, чтобы я не сидела с такой кислой миной.

Мистер Джеффрис сидел в своей машине и тихонько барабанил элегантными пальцами по рулю. Его ногти были подстрижены, и отточены, и чисто подпилены. Руки сухо сжимались от переживаний. Каждый раз, когда он отрывал руку от руля и сжимал в кулак, его ногти впивались в ладонь.

Он ждал на краю стоянки, осмотрительно спрятавшись, но мог видеть главный вход справа и отделение скорой помощи слева. Когда скорая подъехала ближе, он не смог удержаться от того, чтобы не посмотреть на ее ход. Она затормозила перед колдобиной, затем повысила скорость, свернула и снова появилась в поле зрения. Остановилась. Какой груз она сбросит? Какое новое напряжение коснется ресурсов больницы? На самом деле это его не волновало, и он быстро переключил взгляд на главный вход.

Мистер Джеффрис был напуган. Скомпрометирован. Под угрозой. Эта блядская медсестра видела часы старого дурака. Но это была его собственная вина. Его глупость подвергла опасности все. Он стал слишком опрометчив. Слишком самоуверен. Вся история говорит о том, что именно самоуверенность приводила к краху величайших людей. Носить часы в кармане вместо того, чтобы увезти их из больницы, было глупой, глупой ошибкой. О чем он думал? Медсестра Джеймс видела часы и даже сравнила их с часами Доуза. Сколько времени ей понадобится, чтобы осознать, что это и есть часы старика? Знала ли она уже правду и придерживала язык, строя против него заговор? У женщин такого сорта первобытная хитрость. Она истребит его без озлобленности, из-за его позиции и интеллекта. Политика зависти взрастила еще одну злую душу.

Она была дешевой дурехой. Мертвый мозг и равнодушие. Государство не сможет защитить его от ее жестоких заклинаний. Работа мистера Джеффриса была настолько щепетильной, что он может потерять все, если к делу будет привлечена полиция. Государство ничего для него не сможет сделать. Никто не должен знать о зачистке. Конечно, он не обвинял органы. Он знал расклад. Но пока что она, видимо, не знала. Была ли она действительно такой тупой и доверчивой, что не заметила смысла его ошибки? Он думал об этом. Он не должен оставить ни единого шанса. О нет. Медсестра Джеймс представляла опасность для его миссии. Злая, расчетливая блядь. Обыкновенная, как говно. Со своими бесконечными улыбочками и дружелюбными манерами, лживая скромница. Он ненавидел ее.

Джонатан Джеффрис сделал глубокий вдох и перефокусировал внимание на скорую помощь. С фельдшерами, бегающими по кругу. Добавить еще медсестер и носильщиков, и он уже сомневался, что было хотя бы две мозговые клетки во всей этой жалкой команде. Каталка загружалась и неслась в отделение скорой. Он знал эту процедуру Прием. Диагностика. Лечение. Выздоровление. Вынужденные улыбки. Фельдшеры. Медсестры. Доктора. Носильщики. Леди за чаем. Каждый из них действовал, как будто имело значение, жив пациент или мертв. На самом деле это ничего не значило. Они все были мусором. Белым сбродом. Белыми ниггерами, которые осаждают любую цивилизованную нацию. Он презирал их всех.

Но он должен был помнить о своей миссии. Он был нанят для того, чтобы служить интересам государства, так же, как банкиры и политики, артистическая элита и масс-медиа, генералы и высшие гражданские служащие. Но еще его сдерживала идеология. Если бы он мог принимать решения сам, он истребил бы всю эту группу. Вынудил тех, кто не может платить за здравоохранение, умирать там, где упали. Этот путь был более честным, таким, каким и придумал его Бог. Почему тогда Он создал рак, если не для контроля роста населения? Почему человек должен жить и после своей отмеренной рабочей жизни, если его жизнь поддерживается только с помощью дорогостоящего медицинского обслуживания? Какова была ценность пенсий для динамической экономики? Он твердо верил в выживание сильнейших, но безотносительно грубой силы. Это был высший интеллект, который вел к выживанию. Он был доверенным работником Бога. Мистер Джеффрис засмеялся. Попытался обуздать свои эмоции.

Но он не мог удержаться. Он был хорошим человеком и хотел помогать людям помочь самим себе. Если государство процветает, будут процветать и массы. Его усилия были тщетны, гнев возрастал в нем, когда он раздумывал об очередях за пособиями по безработице и всех тех, кто закончил работать и жил легкой жизнью. Он платил за зависимых от наркотиков и проституток, одиноких родителей и тунеядцев, преступников, заключенных в своих роскошных тюремных камерах, воинствующих пенсионеров и попрошаек, ищущих прибежище. Он не мог оставаться несгибаемым каждую секунду каждого божьего дня. Иногда ему нужно было выпустить пар. Понимали ли они, как трудно ему продолжать улыбаться людям, которых он презирал каждую секунду своей рабочей жизни, окруженный — такой, какой он есть, — болванами, имея дело с идиотами и слушая об их глупых предрассудках, думая, что у них есть неотъемлемые права? Он мечтал о том, чтобы просто поставить штамп НВ на каждый файл, он закончил это, НЕ ВОСКРЕСАЙТЕ, и это будет законченная работа, и Джеффрис сильнее вцепился в руль, почти вытянул его себе в грудь, полицейская машина подъехала вслед за скорой, и он уже знал, что это была автомобильная авария или нападение, пьяный водитель или вооруженный ножом маньяк, он не знал это наверняка, но мог выяснить, если бы захотел. Но он не хотел, смотрел, как двое полицейских прошли вовнутрь, лакеи, конечно, но это необходимо, раздутые от важности нули, и он был рад, что они скрылись из виду, и теперь ему нечего было бояться. Он знал, они часть всей этой жалкой кучи. И он подумал о мальчишке с порезанным лицом, и как он уберегся от иглы, совершенно точно, что мистер Париш очень-очень счастливо спасся, потому что все так закончилось. Но он был виновен в этой ситуации, это основное правило, тебя не порежут просто так, во всяком случае не такие люди. То же самое, когда дешевые проститутки кричат, что их изнасиловали, а сами провоцируют на это своей одеждой. Хотя он и чувствовал некую печаль по отношению к старым людям, на которых нападают хулиганы, но это же их вина, это им за то, что они живут в плохих районах, что они хотели побольше сэкономить, что они живут слишком долго, по своей натуре они были бездельники, сорт костлявых попрошаек, которые тянут страну назад, и как, как бы он был рад вцепиться в одного из этих разбойников, в маленькое грязное страшилище, от которого ему становилось плохо, так же плохо, как и от тех ублюдков, которые любят свою музыку джунглей и занимаются сексом со своими мужчинами, развратное большинство и вонючие меньшинства иммигрантов, и все вместе они образуют воронку мутирующего отродья, испорченные гены, которые движутся быстрее и быстрее, пока не всосутся и не отрыгнутся следующей волной белого сброда, нет, эти люди не имели понятия о культуре, об изящных искусствах, которые существуют столетия и не могут изменяться, строгие каноны в музыке, живописи, литературе, архитектуре, которые протягиваются через столетия и настолько же чисты теперь, как и были тогда, так что вместо этого обыкновенные люди требовали новизны, как будто бы возбуждение имело значение, портили язык своим вечно меняющимся сленгом, придумывали грохот для развлечения, смеялись над шутками, которые были не смешны, стонали и жаловались, а потом, когда им предлагались основные услуги, они не хотели оплачивать свою долю в стоимости, ждали, что государство будет с ними нянчиться, хорошо, в больнице такого не происходит, он руководил этим шоу, нес некую сильно запоздалую справедливость, и теперь Джеффрис улыбнулся, представил себе систему здравоохранения в будущем, в ней он мог бы работать открыто и пользоваться уважением, которое он заслужил за тяжкую сделанную работу, но он знал, это невозможно ни в данный момент, ни в данном веке, оглянулся назад на главный вход и стал ругаться на самого себя за то, что позволил себе быть рассеянным, ему нужно было оставаться под контролем, а скорая отвлекла его внимание, он сам только что был не лучше этих дураков с открытыми ртами, которые собираются вокруг места происшествия на дороге, стоят, уставившись, и не знают, что делать, большинство из них бестолково, беспризорники и уродцы, и он скосил глаза, когда увидел трех медсестер, выходящих из стеклянных дверей, большая черная женщина с двумя худосочными белыми, он думал, что одна из них была медсестра Джеймс, но нет, ее там не было, и они повернули и шли ему навстречу, так что он наклонился за портфелем и достал файл, открыл его и стал изучать лист бумаги, который устроил на руле, показывая всем видом, что занят, просто улучив минутку передохнуть в машине, он все еще работал, работал без отдыха, он надел на себя серьезное выражение лица и поднял голову, когда медсестры проходили мимо, но они его даже не заметили, как он их ненавидел, особенно самую хорошенькую из этих трех, которая шла ближе всех к его машине, с каштановыми волосами, безжалостно зачесанными в строгий пучок, он сказал, что она хорошенькая, в этом была проблема работать в таком месте, господи, как он ненавидел убогость этих людей, эту больницу, так хотел быть в своем номере отеля, позвонить в обслуживание номера и заказать клубный сэндвич, две бутылки американского пива в ведерке со льдом, или вернуться в квартиру, или в свою галерею. Куда угодно, лишь бы не быть здесь.

Он заметил медсестру Джеймс. Она брела с улыбкой на лице, как будто бы не могла себя контролировать. Она была ведьмой, и его не обманешь. Если она не знала о природе его работы, то скоро узнает. Она замедлила ход, чтобы поговорить с идиотом, который считался служащим стоянки. Без сомнения, они договаривались о каком-то сомнительном рандеву, о случайной сексуальной встрече напротив стены крематория.

Она продолжала идти. Спустилась вниз к машине. Несомненно, чтобы закурить свою вонючую сигарету. Раскачивала запястьем и махала рукой. Беззаботная и пустоголовая. Эгоистка. Дешевка. На стоянке спокойно. Мистера Джеффриса не видно. Дежурный стоянки исчез за углом, и он распахнул багажник и вышел из машины. Привлек внимание медсестры Джеймс, и она улыбнулась и подошла. Такая беспечная. Доверчивая. Глупая сука. Она посмотрела туда, куда он ей показал. Он повернул ее голову так, чтобы прикрыть ей лицо платком. Какое совпадение. Тот самый платок, который она вернула в тот же день. Выстиран и отглажен. Без сомнения, хотела этим впечатлить. Он держал ее крепко, пока она сопротивлялась хлороформу, а затем погрузилась в беспамятство.

Очень нежно и с предельной предусмотрительностью мистер Джеффрис опустил медсестру Джеймс в багажник своей машины. Он укрыл ее одеялом и положил ее голову под удобным углом. Он не хотел, чтобы она очнулась с затекшей шеей. Осмотрелся, но все было чисто. Самообладание вернулось. Он захлопнул багажник и сел обратно в машину. Завел мотор «БМВ» и двинулся через стоянку, по пути дружелюбно помахав служащему. Тот махнул в ответ. Хорошее соприкосновение. Между двумя людьми, трудящимися на общее благо. Один — профессионал. Другой — преданный помощник. Делает низкую, но важную работу. Руководит ходом машин. Мистер Джеффрис ценил его усилия. У каждого была роль, которую надо играть.

Но нужно было делать выбор. Было три варианта. Он может взять медсестру Джеймс к себе в отель. Камеры наблюдения, персонал и постоянный поток — такой шаг опрометчив, конечно. Он думал не о себе, а о медсестре. Она была славная девочка. Со сладкими мечтами. Но нужно было не запятнать ее репутации. Персонал отеля подумает не то. Или он может пригласить ее к себе в квартиру. На ужин. Выглядит так, что он зашел слишком далеко. Слишком лично. Или отвезти ее в галерею. Это ему нравилось. Никто до этого не видел его выставки, и это казалось поэтическим решением такой щепетильной проблемы. Она когда-нибудь ходила в галереи? Он в этом сомневался. Что ж, будет ей образование. Его ход мыслей был ясным, он вел машину осторожно. Подчиняясь ограничениям скорости. Будучи профессионалом.


Мистер Джеффрис побрился. Принял душ. Скользнул в чистую одежду. Налил себе выпить. Залюбовался графинами в баре. Так много форм. Размеров. Кристальное сияние. Он глотнул коньяк. Прошел и уселся в кресло напротив медсестры Джеймс, которая отдыхала на диване. Она дремала. Мечтала. Не было смысла соблюдать формальности. Он будет звать ее с этого момента ее крестным именем. Руби.[41]

Драгоценный камень. Который потом долго будут искать. Он засмеялся. Поболтал коньяк во рту и насладился его теплотой. Джонатан чувствовал себя в безопасности. На этом чердаке — в полной безопасности. Его частная галерея придала бывшей фабрике красоту и свежесть, и теперь это обеспечит приток новых профессионалов и инвесторов. Чердак был лучшим местом постройки, и в плане размера, и в плане вида на реку. Паркет сверкал под слоем полировки. Невероятный запах. Трудно представить, какой была фабрика до того, как приехали застройщики. Годами стояла заброшенная. Была прибежищем для наркотически зависимых ублюдков и проституток. До того, как начался этот омерзительный промышленный ад. Бедлам.

В ходе застройки он угождал всем своим мелким прихотям и собственной персоной нанял дизайнера по интерьеру, когда дело подходило к концу. Чтобы добавить помещению некой индивидуальности. Его единственным требованием было установить подставки для экспонатов и красиво их расположить. Он заполнил их своими трофеями. Они нежно подсвечивались. Художественный оттенок значил то, что галерея остается живой. Всегда расширяющейся. Медленно, но верно. Конечно, чердаку не хватало эксклюзивности его квартиры, но в качестве галереи он был превосходен. Руби действительно была привилегированной персоной. Первым человеком, приглашенным на эту выставку. С тех пор, как купили это здание. Постройка сама по себе была безопасна. Он приходил и уходил, когда ему хотелось. Редко видел соседей. Идеальный порядок.

Руби начала шевелиться. Когда приехали сюда, он дал ей еще успокоительных, но скоро она начнет приходить в сознание. Очень медленно. Дезориентированная, но податливая. Имеющая достаточно информации, чтобы понять, что происходит, но не способная устроить сцену. Он не хотел причинять ей физическую боль. Джонатан трудился, пока она спала. Мягкосердечная сиделка, которая не выдерживает, когда престарелый незнакомец отправляется в мир иной, она явно нуждается в жесткой руке. Она была слаба, и телом, и духом. Без сомнения, видела в основе людей добро. Три обезьяны в одной. Ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу. Она не говорила о зле. И это можно было принять. Но она и не видела, и не слышала зла. И это было неприемлемо. С этим упущением надо было бороться. Это было то время, когда она росла. Она была ребенком в женском теле. Дурочкой.

После тщательного раздумья Джеффрис вычислил четыре случая, с которыми, он знал, Руби была знакома, имела с ними дело лично. На ручку кресла он положил кольцо. Медальон. Игральные кости. И часы. Он был готов. Благополучно спрятавшись на чердаке, он теперь мог работать без напряжения. В больнице все надо было делать в спешке, а домашние визиты были рискованным предприятием. Предохраняться от терапевтов. Руби была экстраординарным случаем. Вопросом самосохранения. Но сослужит хорошую службу им обоим. Она получит информацию об этих четырех случаях и поймет природу его работы. Увидит всю картинку. Нужду в перераспределении ресурсов. Чтобы обеспечить законность. Справедливость. Богу нужна помощь. Из-за слабости людей. Таких дураков, как Руби. Сентиментальных. Эмоциональных калек. Он даст ей почувствовать вечное проклятие каждого из этих четверых кровопийц. Чтобы она смогла оценить его работу.

Конечно, это будет просто прелюдия к ее собственному наказанию. Как могла эта непритязательная медсестра отважиться поставить такого человека под угрозу? Она прогнила до сердцевины. Его волшебное зелье здесь было неуместным, детской забавой. В этот особенный момент он будет использовать боевой нож, привязанный к ноге, чтобы довести дело до логического завершения. Это было, конечно, чисто профессиональным решением. Ее тело найдут в Темзе. Бессмысленное нападение. Он не мог вколоть молодой, здоровой женщине морфин и не вызвать этим подозрений. Случайное нападение было идеальным вариантом. Очевидная сексуальная подоплека нападения собьет с толку легавых.

Ее уход в вечность действительно включит в себя сексуальное оскорбление. Этот ад он творил во многих случаях. Повторение неизбежно, но тем не менее действенно. Сексуальной агрессии боится каждая женщина. Десерт для замарашки Лолиты, которая оказалась в такой чисто по-женски обусловленной опасности. Сладкая снаружи, мертвая внутри. Хитрая. Сбившаяся с пути. Он загрузил кассету в видео. Начинается реальный мир. Дальнейшая документальная очевидность того, как Человек творит зло Человеку. Или, как в этом случае, Женщине. Просто вопрос ожидания. Он соблазнился было налить себе еще выпить, но решил оставаться с трезвой головой. Двоих разрезов на горле будет достаточно. Миска была наготове. За ней последует издевательское сексуальное нападение. И больше ничего. Всегда профессионал. Физическая сфера значения не имеет. Джонатана Джеффриса интересует только духовное.

Когда ему показалось, что Руби готова начать, он взял четыре своих талисмана и уселся напротив нее. Ее глаза были затуманены. Видения расплывались. Она моргала и кашляла. Неженка. Он скользнул правой рукой по ее плечам и уронил предметы из своей левой руки ей на колени. Чтобы ей было более понятно. Он объяснил значимость предметов. Как они содержат напоминания. Талисманы. Трофеи. Реликты. Она может придумать свое название. Но то, что они действительно представляли, — это пациентов, которым он помогал долгие годы. Трогательные примеры тех, кто были обузой для своих любимых. Не считая государства. Больные и старые, время которых вышло. Система была на грани упадка из-за недостатка чувства реальности. Он верил в выживание сильнейших. В экономное использование ресурсов. Нужно было претворять в жизнь решения. Люди страдали. Он был ангелом милости, он приносил конец их несчастью. В то же время чистил общество от непродуктивных элементов. Срезал затраты самым лучшим способом. Он говорил около десяти минут. Повторял ключевые моменты, пока не почувствовал, что Руби поняла. Не было смысла вести ее в галерею, если она не смогла бы оценить ее значимости. Работа, которая велась так много лет. Спрятанная от глаз. Проводимая в тени. Без узнавания. Он посвятил свою жизнь служению обществу. Руби должна оценить этот факт.

Также она должна понять, что жизнь после смерти, которой наслаждается отлетающая душа, зависит от индивидуальности. Не было абсолютов. Мужчина или женщина могут управлять своей судьбой, если у них есть необходимая к тому воля. Конечно, это было несправедливо, если те, которые жили плохой жизнью, могли получить вечное благословение, хотя на самом деле заслуживали только вечного проклятия. К счастью, его работа ставила его в положение, в котором он мог исправлять эту ключевую несправедливость. Он мог вести людей к их собственным радостям, и он это и делал, формируя и создавая их собственные небеса и ад. Так что его работа была по своей природе и материальной, и духовной. Он улыбнулся. Он распространялся на эту тему, пока не почувствовал, что Руби готова усвоить этот урок.

Пульт от видео был у него в руке, и он включил документальный фильм. Без титров. Четверо мужчин с бритыми головами втащили обнаженную девушку в пустую комнату. Она плакала и изо всех сил пыталась сопротивляться. Но безрезультатно. Она кричала. Очень громко. Он сделал потише. Звук был едва слышимым. Он не хотел, чтобы рев хрюкающих мужчин и всхлипывающей девочки-подростка перекрывал его повествование. На заднем фоне плюшевые медведи и мягкие игрушки окаймляли самодельное прибежище. Скинхеды повалили девушку на кровать. Она была распята. Влагалище зияло перед камерой профессионала, вынужденного работать в таких условиях. Ищущего правду. Обеспечивающего служение обществу. Двое держали ее за ноги, в третий заломил девушке руки за голову. Их руки были покрыты татуировками. Третий разделся и встал в позицию, смазал лубрикантом эрегированный пенис и вошел в девушку. Она была девственницей, она сжимала бедра. Ее ударили в лицо. Теперь она полубессознательна. Как Руби. Которая пыталась отвернуться. Он держал ее голову перед экраном и чувствовал, как ужас проникает в ее мягкую душу, так же, как насильник в свою жертву. Он мог просто наблюдать за нападением. Это было грубой демонстрацией жестокости, отражающей животную основу природы людей. Мужчина стал погружаться в девочку-подростка. Чаще и сильнее. Джонатан Джеффрис потянулся за своим боевым ножом. Подержал его рядом с яремной веной на шее Руби. Предупредил, что она не должна отрывать глаз от экрана. Или же он будет вынужден перерезать ей горло. Она должна понять, что он цивилизованный человек, который пытается помочь ей повзрослеть и усвоить, что мир — это зло. Что никому нельзя доверять.

Мистер Джеффрис дотронулся до колен Руби. Его рука задержалась, когда он нащупал кольцо. Это было неприятно, но существенно для Руби — увидеть истину. Утонченный рассудок и духовная сила Джеффриса против неконтролируемого физического неистовства орды скинов-насильников. Осененных крестом святого Джорджа. Двигающихся в медленном ритме. Она медленно сфокусировалась на кольце. Которое было сделано из пластмассы. Веревка, связанная в петлю. Без сомнения, он забрал его у Стива Роллингса два года назад. Помнит ли она этого человека? Он был уверен, что помнит. Шептал в ухо Руби. Уговаривал ее. Он мог вытянуться и облизать ее кулак, если бы захотел. Но он не хотел. Да. Она знала. В ее глазах было узнавание. За ним последовало недоуменное выражение. Но он упорно продолжал. Пока она не изрекла слово «да». Без звука. Руби повезло, что она была под контролем такого образованного человека, как мистер Джеффрис, который продолжал объяснять, как он завершил жизнь Роллингса, амбала с бритой головой и татуировками, вероятно, такого же насильника, как эти паршивцы на экране, дурак-мачо, который не уважал женщин, детей, своих приятелей, накачанный пивом болван, который, конечно, в своих политических воззрениях был неонацистом, хулиган, который пил в пабах для амбалов и терроризировал незаконных иммигрантов, зацикленный на себе сторонник превосходства белых, который патрулировал улицы города, вооруженный бейсбольной битой, отыскивая беззащитных азиатов, и он мог взбить их в кровавую кашу, а потом спрятаться под темным покровом ночи. Роллингс был подонком-нацистом, угрозой национальной стабильности, неучем, следующим ложной программе, свастика — это маска для его глубинных преступных наклонностей. Какое благо мог принести такой человек порядочному обществу? Он приносил разрушение везде, где бы ни появился. Вполне подготовлен физически напасть на собственную мать. Жену. Детей. Он существовал для кабака. Для бессмысленных драк. Ножей Стенли. Дешевого секса. Футбольного хулиганства. Амфетаминов. Кокаина. Лезвия бритвы. Безжалостного избиения социалистов, коммунистов и евреев. Для разбивания окон. Для того, чтобы стоять на центральной улице с поднятой правой рукой и приветствовать Адольфа Гитлера. Гиммлера. Геринга.

Руби попыталась что-то сказать, но он шикнул на нее. Она была наивна. И он объяснил, что когда Роллингс умирал, получив инъекцию волшебного снадобья, он отправил его на Восток, в сталинский ГУЛАГ, где время не движется, а мятежники типа Роллингса перевоспитываются насильно, и их собственные ошибки им показывают с помощью жесткого режима, которому все равно, жив человек или мертв, где голова каждого человека побрита налысо, чтобы была стерта индивидуальность. Роллингс сделал это без права выбора, потому что в лагере не было выбора, замороженный ад, где была и всегда использовалась менее цивилизованная версия его собственного нетерпимого поведения. Не было надежды, не было шанса спастись, только бесконечные века рабского труда. Сначала его провезут через бескрайние ледяные просторы Сибири, в конце увезут за Северный полярный круг, он уже почти умирает от дизентерии, всегда возит с собой свои раковые клетки, его дух сломлен, и это долгое путешествие в забвение, его умершие товарищи похоронены по краям железной дороги, грузовики для перевозки скота используются для того, чтоб отправить этого неонаци в его небесную судьбу, в отражение его героического отношения к евреям, и по окончательном прибытии он будет вынужден работать со славянским нечеловеческим элементом, который он так презирал, с толпой хулиганов-головорезов, внутри него всегда холод, пока он рубит скалы, копает соль, смотрит на своих сокамерников, похороненных в груде шлака, кости питают почву, смерть — долгожданное избавление, которое никогда не придет, ужасные зимы, холодные лета, и каждый раз его будут пихать в грузовик и отвозить в другой лагерь, и он будет сидеть на своих собственных экскрементах, направляясь в другой ледяной ад.

Первый насильник кончил и оторвался от травмированной девушки. Освободил путь товарищу. Теперь войти в нее будет легче. Мистер Джеффрис повернул голову Руби обратно к экрану и заметил слезы, которые текли по ее лицу. До нее дошел рассказ о Роллингсе. Он заметил убогий интерьер комнаты подростков. Поп-звезды украшают стены. Плакаты из журналов. Приклеенные к дешевому дереву. Все это настолько жалко. Дешево и неорганизованно. Края оборваны. Выдраны. Еще один плюшевый медведь рядом с мягкой подушкой. Пластмассовая кукла, наряженная как шлюха. Мистер Джеффрис положил пластмассовое кольцо на ручку дивана и дотянулся до колен Руби. Взял медальон. Улыбнулся.

Поднял медальон и повернул голову Руби. Он был сделан из серебра. Джонатан щелкнул им и открыл. Она уставилась на него, и он знал, что не придется говорить ей, кому он принадлежал. Теперь она полностью понимала, что произошло. Но также ей нужно было узнать, что эти убийства были больше, чем простым распределением правосудия. Роллингс был амбалом, но к тому же обходящимся в копеечку амбалом. Он стоил больнице кучи денег. Его рак неизлечим. В этом мистер Джеффрис был уверен. Зачем беспокоиться и выбрасывать средства на безнадежную ситуацию? На кого-то, кто не сделал свой вклад в общее благо. Каждый случай рассматривался с точки зрения медицины. Ценность клиента для общества — это второстепенная важность. Вечность в художественном исполнении. Но ему нужно было менять тему нации и объяснять, как Перл Хадсон заканчивала свою рабочую жизнь и была типично бесполезна, лесбиянка-садистка, напрочь извращенная и не желающая занять свое место в обществе, выйти замуж и растить детей, неспособная на любовь, преследующая своей дисциплиной маленьких детей, которые не могли дать ей отпор.

Чтобы продемонстрировать свое могущество, он рассказал миссис Хадсон историю Джулии Драйтон. Ни больше ни меньше ее ученицы. Произошла забавнейшая вещь. Он сидел у нее в гостиной — это был один из домашних визитов, а учительница была привязана к креслу. Волшебное зелье было введено, и она фактически плакала, когда он описывал ей смерть Драйтон. Это заставило его задуматься. Это было несколько нешаблонно, но он в последнюю минуту передумал. Она явно была запутана и все извращала, но хотела казаться заботящейся личностью, ценное добавление к обществу, которое втихую забраковало ее. Фактически очень похоже на Руби. Так что он посвятил ее в историю Драйтон. Хадсон стала злой ведьмой в лесах, которая нападала на маленькую девочку в ее обветшалом доме. Хадсон старалась, как могла, контролировать свои извращенные чувства, мучаясь в этой невидимой битве между добром и злом. И эту битву она неизменно проигрывала. Хадсон была низшей формой человека, мучителем детей, ненавидимая всеми, ее утопили бы в слизи, если бы охотник за ведьмами поймал ее. Ее провели бы по улицам. Показав грехи миру. Все время ее разум будет расстроен, зная, что признание ведьмой есть зло, и инквизитор движется через леса, готовый окунуть ее в воду. Соорудить костер, на котором она будет сожжена, привязанная к столбу, а равнодушные люди будут аплодировать и проклинать ее, и Хадсон снова появится в лесу и начнет новый цикл.

В ее передней комнате стояли фотографии человека с медальона, в рамках. Он полагал, что это ее брат. Были колонны книг. Рисунки и картины. Батики. Стоял запах кошки. Это было рискованным делом с его стороны — застигнуть ее дома. Он помнил ее лицо с тех пор, когда навещала маленькую Джулию в детском отделении. Бедная девочка была сбита с пути заблудшей старой ведьмой. Он сделал запросы. Почувствовал поэтическую сторону природы этого случая, продвигаясь в расследовании. Хадсон напомнила учительницу, которую он ненавидел, когда был маленьким. Но это был бизнес. Руби должна это понять. Он проводил грань между работой и удовольствием. Не то чтобы он извлекал удовольствие из отправки этой женщины в мир иной. У нее не было жизни, о которой она могла рассказать, преподавая в далекой маленькой частной школе, одна и без всяких интересов, холодная, и горькая, и лишняя. Было достаточно легко выгнать эту ужасную женщину в сад, а затем поднять ее на руки и отнести наверх лестницы. Отпустить ее, и она свалилась и сломала себе шею. Он подошел, чтобы в этом убедиться. Случайная смерть слабой женщины, испытывающей головокружение, только что выписавшейся из больницы. Перл была драгоценным камнем. Прямо как Руби. Два драгоценных камня вместе. Он засмеялся. Две ведьмы, притворяющиеся, что посвятили свои жизни другим людям, а сами все это время строили козни. Они в самом деле думали, что сумели его одурачить своими святыми наружностями? Своей благочестивой заботой о других? Джонатан хотел бы знать, были ли они причастны к культу дьявола. Старая женщина удовлетворяет молодую с помощью сексуальной игрушки. Учительницы и медсестры. Шлюхи публичного служения. Возбуждающие. Умоляющие о денежных средствах.

Мистер Джеффрис еще раз повернул голову Руби к телевизору. Так, чтобы она могла видеть развитие событий в документальном фильме. Второй насильник кончил с тирадой сексуальных непристойностей. Роллингс заслуживал всего того, что получил. Хадсон — это опасность для детей. Жертва изнасилования снова осознала, что происходит. Стала сопротивляться. Ее ударили. Появился нож, его держали у горла девушки. Третий мужчина вышел вперед и воткнулся в глубины ее греховности. Их похоть была так сильна, что они не использовали презервативов. Массы безответственны даже в сексе. Скорее грубы, чем нежны. Способствуют развитию дорогостоящей эпидемии. Джеффрис положил серебряный медальон рядом с кольцом. Нагнулся и достал игральные кости. Они были сделаны вручную. Дешевое дерево и грязные синие точки. Они даже не были квадратными. Видимо, это детская игрушка. Он вынудил Руби отвернуть лицо от фильма. И теперь она казалась довольной, ее лицо было в слезах радости.

Интересно, вспомнит ли она каким-то образом Дэниела Рафферти? Она попыталась кивнуть, но не смогла. Слюна капнула с ее губ. Лицо намокло. Это было отвратительно. Рафферти был ужасный экземпляр. Распущенный молодой человек. Не то чтобы он имел предрассудки против гомосексуалистов, вовсе нет, многие культурные и влиятельные люди были гомосексуалистами и выставляли это в выгодном свете. А что он считал отвратительным — это таких, как Рафферти, которые позволили себе быть инфицированными ВИЧ, а после этого ожидали, что государство оплатит счет за лечение. С его хвостиком и жеманными манерами, он вел себя в палате отвратительно, видимо, считал себя частью богемы. Артистом-повстанцем. Хорошо. Это было невозможно в том городе, в котором он жил. Он был безликим идиотом в безликой среде. Не бунтарь из Ноттинг Хилла. Он был настолько глуп, что не смог даже практиковать безопасный секс. Требовал выгоды. Тащился, потерянный, через мрачные улицы. Бессмысленное существование. Холодный асфальт и депрессия. Бедный парень. Он умолял о руке помощи, и Джеффрис был вынужден сделать это одолжение. Однажды ночью он воспользовался хорошим шансом, когда кровать рядом с Рафферти осталась пуста, и он сделал безукоризненный выстрел в юного отщепенца. Без сомнения, встречающегося со своими партнерами в публичной прачечной. С чередой скрытых гомиков. Слишком напуганы, чтобы открыто признать свои наклонности в порочности, слиться с соответствующим окружением. Этот был одним из таких пугал. Нетерпимость белого сброда, который населял террасы и квартиры и еще смел надеяться, что государство будет их нежить.

Адом для Рафферти было находиться там, где он был, и быть отправленным работать. Долгие тяжелые смены и монотонные, повторяющиеся задания. Окруженный мужчинами-мачо. Скинхедами-насильниками и футбольными хулиганами. Рафферти придется пить с этими мужчинами семь дней в неделю. Бесконечное пиво, чипсы и гамбургеры. Не будет романтики его жизни, никакого богемного изящества. Его сексуальные предпочтения будут подавлены, и он будет жить в страхе, что его статус ВИЧ-инфицированного раскроется. Если бы это раскрыли, на него напали бы на улице. Запугали на работе. Кидали в него кирпичи из окон. Мучение будет невыносимым, и в то же время от него нельзя будет никуда сбежать. Он знал, что люди вокруг него внезапно изменят к нему отношение. Они будут его мучить за ту опасность, которую, как они думают, он несет им. Они были равнодушны. Рафферти это знал. Мистер Джеффрис наклонился вперед. Лицо Рафферти было небритым. Его упаковали и отправили в местный паб. Без традиций. Без красивого декора, о котором можно замолвить слово. Только колонны хулиганов. Игроков на бильярде. Тех, кто смотрит телевизор. Посредственность во всей своей обесцвеченной славе.

Руби смеялась. Видимо, это истерика. Но он так не думал. Это было почти как если бы она насмехалась над ним. Как если бы она знала что-то, чего не знал он. Нет. Это была атака истерики, и этого следовало ожидать. Она все это сама на себя вызвала. Подобрала часы старика в коридоре больницы и напала на него со своим тайным знанием. Но скоро наступит самое лучшее. Старик и его часы. Джонатан не мог ждать. Двинулся. Повернул голову Руби к экрану. Он подумал, что увидел гнев в ее глазах. Она действительна была зла. Беззвучный стон говорящих. Обнаженные тела людей. Он отложил игральные кости на подлокотник дивана. И наконец поднял часы мистера Доуза. Видимо, сладенького папочки Руби. Были ли у нее сексуальные отношения с этим ископаемым? Последний скинхед взобрался на девушку в тот момент, когда остальные мочились на ее туловище. Она вдыхала воздух, но была мертва. Обычный мужчина разрушил обычную девушку. Обычные люди оказались не лучше животных. Джеффрис улыбнулся. Подождал, пока документальный фильм достигнет своего пика. Четвертый насильник скользнул в зияющую рану. Качался быстрее и быстрее, а девушка лежала под ним. Сломанная. Все это время ее разум пульсировал. Так же, как и у Руби. Без сомнения, ее разум создавал план побега. Пытался внушить ему ложное чувство безопасности.

Он облизал ухо Руби и почувствовал, как она вздрогнула, слегка вздрогнула. Он рассказал ей, как близко наклонился к ее любимому мистеру Доузу, и обрисовал ситуацию. Что тот был стар, и одинок, и нелюбим, и мистер Джеффрис оказался там, чтобы помочь ему спастись от смертельной петли. Конечно, поскольку это был день суда, пришлось заплатить по счетам. Это просто справедливость. После всего. Что, старый приятель страдал от страха в океане? Однажды ночью ему это рассказал персонал. Ну и чудненько. Старый морской пес учинил столько раздоров со своей активностью в профсоюзе, что правильным было бы похоронить его в море. Далеко от родины. Он помогал поставить страну на колени за все эти годы мстительных промышленных акций. Негарантированные забастовки — это оскорбление самому значению демократии. Именно такой человек, как Доуз, разрушил волю народа. Вызвал на поединок отцовскую систему, которая одно время правила миром и заботилась о своих подданных. Без вторжения профсоюза система здравоохранения была бы приватизирована уже сейчас. Сколько рабочих часов было потеряно из-за незначительных предрассудков выскочивших коммунистов? Эти люди ненавидели народ. Запугивали его, и манипулировали, и распространяли свое истинное равнодушие. Отказывались уважать лучших среди себя, уважать более образованных людей, которые построили функционирующую систему. Было невозможно измерить ущерб, который такие, как мистер Доуз, нанесли обществу. Тысячи трусливых клонов в плоских кепках. Бутылки с горькой гадостью. Чипсы и корнишоны. Ни одной своей мысли у большинства таких. Никакого жизненного опыта, за исключением мытья пола в магазине.

Доуз повернулся к Джеффрису и сказал ему: «Отъебись!» Он был в шоке. Такой язык действительно был непристоен для старого человека. Который должен лучше это понимать. Может быть, дозировка не была достаточно сильной. Он вынул платок из кармана и нагнулся над умирающим человеком, засунул платок ему в рот. Растянул челюсть. Его клиент сопротивлялся. Сжал зубы изо всех сил. Но Джонатан был сильнее. Что-то щелкнуло, и на грудь человека выпал зуб. Это удивило Джеффриса, но потом он понял, что это были вставные челюсти. Он поднял зуб и держал его большим и средним пальцем. Это было мило. Он подумал о том, чтобы забрать зуб в коллекцию, но увидел часы и решил взять их. Сунул сломанный зуб обратно в рот. Он счел его ругательства обидными. Было неприемлемо так обойтись с профессионалом, который только пытался помочь. Он продолжал говорить и видел, как сознание умирает в глазах Доуза. Человек, уходящий в могилу, которую так умно изобрел Джеффрис. Загнанный в шелуху тонущего корабля, который уходит на отдых в постели океана. Слишком глубоко, чтобы пытаться спастись. Темный мир, недостаток кислорода. Его товарищи-моряки мертвы. Гниют вокруг него. Доуз забыт. Клаустрофобия сжимает его по мере того, как океан затягивает скрипучий корабль. Каждая секунда потенциально может оказаться его последней секундой. Он ждет, пока скорлупа расколется и море просочится внутрь. Рука мистера Джеффриса на запястье Доуза. Стройные пальцы более молодого мужчины окружают старую кость. Отшлифованный ноготь его большого пальца нажимает на кончик указательного. Давление на хрупкую старую кость возрастает. Если бы он хотел, он мог бы сломать ему руку. Но он не был садистом. Физическая жестокость груба. Насилие отталкивающе. Доуз помогал коммунистам, атеистам, большевикам, которые поклонялись Владимиру Ленину. Троцкому. Сталину.

Мистер Джеффрис взглянул на документальный фильм и осознал, что последний скинхед почти закончил свой акт надругательства. Девушка не способна больше сопротивляться. Несомненно. Еще одна волна страха накрыла ее, когда она увидела что-то, что было скрыто от глаз зрителя. Он смотрел этот фильм раньше и знал, что в крыле комнаты сидела собака. Окончательная деградация в наводящей ужас демонстрации бессердечности. Разве для этих людей ничего не являлось святыней? Он провел пальцами по лезвию ножа, когда четвертый мужчина кончил с варварским ревом. Оторвался от нее. Каков сорт нечеловеческих существ, которые совершают такие акты? Это не было приятным просмотром, но это было необходимостью. Чтобы понять, что происходит за закрытыми дверьми террас, мимо которых он ездит в больницу. Это те самые улицы, на которых живет Руби. Это тот случай, когда Руби узнала правду о своих пациентах. Оставила свои детские штучки. Поняла, что не было добра в людях, которых, как казалось, она любила. Этот неонаци Стив Роллингс. Эта ведьма-лесбиянка Перл Хадсон. Ненормальный Дэниэл Рафферти. Коммунист Рон Доуз. Все, за что она держалась, прогнило до ядра.

Он понимал отвращение Руби к этому жестокому изнасилованию и знал, что появление собаки доведет ее до грани. Она была мягким человеком, и он помогал ей закалиться. Такой способ был самым честным. Это как раз о том, как должны проводиться завершающие удары. С тем же драматизмом, что и в зале суда. Единственным утерянным ингредиентом была признательность благодарной аудитории. Но Руби была хорошим физическим образчиком. Простым. Но осведомлена о своем окружении. Она не была ссохшейся оболочкой, проклятой едва функционирующим разумом.

Он настроил звук, и фильм стал отчетливо слышим. Повернул Руби лицом к экрану и подготовился завершить ее жизнь. Подождал лая эльзасского пса. Зверь ревел, перекрывая говорящих, и теперь уже появился на экране. Его пасть пенилась. Беспокойный. Встал в позицию. Девушка из фильма неожиданно отыскала силы, чтобы сопротивляться, но ее крепко держали, и у нее не было шанса. Скоро она еще больше будет унижена. Это была полная извращенность, и это было страшно смотреть. Он заметил панику в глазах Руби, когда собаку выдвинули на первый план. Девушка и собака пытаются спастись.

Он придвинулся ближе. Он даст Руби немного посмотреть на это, а затем аккуратно перережет ей горло. Подержит ее, когда она будет, умирая, истекать кровью. Она заберет эти воспоминания с собой в вечность. Он проник в ее мучившуюся душу. Понял ее тоску. Поднял нож и почувствовал, что его нос разрывается от боли, а перед глазами все расплывается от ужасного удара по голове. Боль выстрелила через голову, и он был уверен, что шлюха сломала ему нос. Джеффрис стоял и пытался восстановить самообладание, и тогда ботинок медсестры ударил в его пах, платформа ее ботинка заставила его согнуться, и второй удар свалил его на диван. Его тошнило и рвало. Он оставался спокойным несколько секунд, ждал, пока боль утихнет.

Медсестра Джеймс израсходовала свои силы. Он это знал. Но и он устал. Выдохся. Он ничего не мог слышать. Почему-то схватился за грудь. Заметил, как диван стал заляпываться кровью. Это было неприемлемо. Он был полон негодования на медсестру за то, что она напала на него. Она, несомненно, заплатит за такую дерзость. Боль должна отпустить, но она не проходит. Он почувствовал слабость. Кровь стала пропитывать обивку. Он попытался сесть и закончить работу, но с удивлением обнаружил, что его тело его не слушается. С минуту он боролся с этим, а затем снова упал назад. Осознал, что нож вошел в его грудь. Вошел близко к сердцу.

У Руби заняло некоторое время осознать, где она находится. Не было звонка будильника, не было легкого ритма, бодрящего кровь, движущуюся по регулярному биению сердца, ни мягкого голоса усталого ди-джея, слышимого через подушку, только этот ужасный шум в ушах, висках, между и за ее глазами, и вся голова болит, она раньше такого никогда не чувствовала, много, слишком много выпивки, слишком много таблеток, тонкая игла пронизывает кость и скользит прямо в ее мозг, впрыскивая отвратительные мысли, которых никогда раньше не было, действительно болезненная дрянь из сумасшедшего дома, физическое извращение и духовная жестокость, видения ада.

Каждому снятся кошмары, сны, которые оставляют тебя в тоске на несколько следующих дней, но это было другим, садистским и злым. Она чувствовала себя больной, продырявленной ядом, действие которого становилось все сильней, он превращался в гигантскую опухоль. Когда она попыталась пошевелить ногами, то поняла, что они затекли хуже, чем зимой, когда сползает одеяло и холод накрывает тебя, она даже стала вслушиваться в дождь, стучащий по черепице, ветер, задувающий в окно, и ничего не услышала, кроме шума в голове, и она попыталась свернуться в позу эмбриона, так крепко, насколько хватало сил, стала тереть голени, чтобы восстановить циркуляцию, опустила руки, все, все болит, медленное движение, как если бы она была внутри и снаружи своего тела, капсула для изнасилования в кружке пива, она села, смотрела на то, что происходит, но не могла все это остановить.

Когда спина дотронулась до чего-то большого, она представила, что она снова ребенок, Бен спит рядом, развалившись на кровати, она ощущает его шерсть, когда гладит его, счастливые дни, она не хотела, чтобы они когда-то кончались, и она видит улыбающуюся морду и вздрагивающий нос, его всегда интересовало, что происходит вокруг, время смешалось, прострел специального лекарства, все сорта волшебных снадобий, черная и белая магия, хорошие и плохие галлюцинации, разные дозы. Она знала, что она старше и Бен уже на небесах, бегает за мячиком, папа стоит у ворот парка, улыбается, Руби на качелях на детской площадке, и она скучает по папе, машет ему, но она уже выросла и это, должно быть, Чарли, и ей приятно, на секунду ее шея склоняется под странным углом, и она понимает, что спала на диване, диване, кошмар возвращается и превращается в реальность, когда она пытается смотреть в окно своей квартиры, но вместо этого видит стену и две картины с цветами в рамках, и она внюхивается, пытаясь поймать запах пекущегося хлеба и варящегося кофе, но чувствует только запах полировки и затхлости, в комнате спертый воздух, она вслушивается в голоса на улице внизу и не слышит ничего, только бесконечный рев, барабанная дробь в ушах не умолкает ни на секунду.

Она потянулась вверх и почувствовала, как боль пронзила ее тело, посмотрела на глыбу, лежащую рядом с ней, и вздрогнула, потому что увидела лицо мистера Джеффриса, уставившегося назад, глаза открыты, но пусты, мягкая невыразительная кожа такая белая, что он выглядит так, будто его вывезли из морга, откачали кровь, вымыли из него цвет и жизнь, Руби падает на пол и на четвереньках отползает прочь.

Она пытается встать, но не может, боится, что Джеффрис схватит ее, все страхи теперь проносятся у нее в голове, он положит ее с массовым убийцей-извращенцем, который хочет ее смерти, будет насиловать снова и снова, аминь, но он был убийцей слабых и беззащитных, большинство людей доверяют друг другу, и грохот в ее голове разделился на мысленное помутнение и шум телевизора, она вспомнила групповое изнасилование, стала задыхаться, не понимая, как кто-то может быть таким, как Джеффрис, наклонившийся над ней, смотрящий на нее с вожделением, с ножом в руке, возбужденный от мысли о том, что пес насилует девочку, и в тот момент она почувствовала, как силы медленно к ней возвращаются, а он рассказывал ей эти истории, и когда она услышала лай собаки, она подумала про Бена, и стала сильней, и теперь, без сомнения, Бен управлял ее мыслями, переворачивая каждую вещь в ее жизни, создавал добро, кидался и бил Джеффриса до тех пор, пока она не выключилась.

Почему Джеффрис ее не убил? Почему он не над ней сейчас? Она обернулась и отчетливо разглядела его, рукоятка ножа торчит из его груди, кожа такая белая, а рубашка такая красная. Она наклонилась, и ее стошнило на ковер, потом она подождала минуту, всхлипывая, подтянулась, схватившись за кресло, и, шатаясь, пошла прочь, отыскала кухню, наклонилась над электрической плитой, новой и неиспользованной, затем пошла в ванную, перегнулась над раковиной и засунула два пальца в горло, больно, снова и снова, вода бежит из крана, она наполняет стакан и выпивает одним глотком, наполняет снова, пока желудок не наполнился, снова выблевывает воду и желчь.

Она думала и не находила выхода, заперла дверь и долго сидела на полу, опершись о ванну, передергиваясь от воспоминаний его рассказов, обо всем, что он ей наговорил, как он убил этих четверых, которых она знала, и всех остальных, которых она не знала. Эти слова глубоко отпечатались в ее памяти, подпрыгивали, выскакивая и снова появляясь в фокусе, ментальное изнасилование, как если бы она никогда больше не могла бы смыть с себя эту грязь.

Она представила, как писает кровью, самая страшная боль, которую она испытывала, она согнулась от нее напополам, огромное течение огненного мотора, богатого артериальными частицами, который наполняет чашу и переливается через края, становится розовым, когда покрывает пятнами мрамор, и в этой ванной комнате был настоящий мрамор, не обычный, и она стояла и поворачивалась и искала ручку, вымывая это из себя изо всех сил, и туалет сиял, она делала то же самое после того, как бедная душа прекращала говнить их жизни там, в больнице, изведенная на дерьмо и рвоту, гниющие кишки изрыгают яд из тел, запах в ее ноздрях, как будто бы он сохранился, она никогда не знала, что будет думать обо всем этом, просто видела хорошее в людях, ситуациях, вдыхала ароматы и никогда не обращала внимание на то, что это, будь это дешевый освежитель воздуха, как сказал бы Джеффрис, и она всегда смотрела на яркую сторону, у каждого облака есть серебряная каемка, и все, что говорят другие, ты запоминаешь годами, ритм медсестры звучит в голове, и песенки из телерекламы, когда ты была ребенком, популярные мелодии, когда ты была подростком и превращалась из девочки в женщину, и она почувствовала влажность вокруг лодыжек, она все еще писала на пол ванной и просто не знала, что делать, куда бежать, к кому обратиться, выхода не было, поток был вокруг нее, поднимающейся с пола, она выписывала все, ее кровь просачивалась под дверь, закрывающую комнату, и комната наполнялась, и скоро она утонет во флюидах своего собственного тела, не могла понять, откуда идет кровь, хотела бы снова стать маленькой девочкой, хотела к маме и папе.

В конечном итоге Руби встала. Голова все еще болела, но ноющая боль в животе немного отпустила. Было трудно собраться с мыслями, но она набирала силы, снова была готова к бою, потянула руки и ноги, повертела плечами, пытаясь их расслабить. Она распахнула дверь и замерла, оглядывая комнату. Комната была просторной, с открытой планировкой, с кучей мебели и большими коврами, расстеленными вокруг, кровать с пологом на четырех столбиках, стальная кухня с обеденным столом, стеклянные шкатулки с предметами, о которых он говорил. Это было красивое место, столько пространства, но оно было мертвым, как что-то из каталога, выставочный зал без индивидуальности, без личности. Она прошла мимо шкатулок и посмотрела на предметы, которые были выставлены, как антиквариат в музее, святые реликты в церкви. Она была ошеломлена, разглядывая зубную щетку, ежедневник, тапочек. Дальше и дальше. Там было более ста предметов.

Джеффрис был псих, никаких сомнений. Она обернулась на диван и увидела, что он не двинулся, был хорошо и истинно мертв. Он сказал, что в этом месте находится галерея, но воздух был затхлым, больше похожим на музейный, но без привкуса веков. Было тихо, только шум от телевизора задним фоном, и она прошла и схватила пульт, выключила телевизор, и гул прекратился, но все еще продолжался у нее в голове, и она подумала секунду и нажала на перемотку, чтобы посмотреть, реальным ли было это видео или это ей приснилось, заторможенной и сбитой с толку, было трудно поверить, что все это было правдой, она щелкнула на пуск, чтобы увидеть кричащую девушку и испуганного, неистового пса, Джеффрис сказал, что это было убойное кино, преувеличивая слово «убойное»,[42] как будто оно было за пределами его понимания, и она полагала, что так и было, ее сердце глухо забилось, и она выключила телевизор со слезами на глазах, и подошла к окну.

Она стояла там и смотрела на реку, знала, что она находится в Лондоне, звук машин в отдалении, снаружи что-то вроде здания, и она подошла к другому окну и открыла ставни, а потом и само окно. Свет заполнил комнату, небо синее, солнце на ее коже, и это говорит о том, что она все еще жива, и она вдыхает свежий воздух глубоко в легкие, чувствуя себя все сильнее, понимает, что сейчас ранее утро, что она провела здесь всю ночь.

Руби подошла к дивану и посмотрела на тело мистера Джеффриса, размышляя, действительно ли он был официальным наемником или лжецом, некий сорт раздвоения личности, и она понимала, что он был отличным манипулятором, без чувств и гуманности, единственной эмоцией, которую он испытывал, была ненависть. Она не знала, что было из этого правдой, а что ей не являлось, она больше никогда никому не будет доверять, но сейчас не могла об этом думать, знала, что нужно выбраться и найти станцию, ехать домой, где можно купить рулеты и заполнить пустоту в животе, посидеть в горячей ванной и соскрести это зло с кожи, и теперь она верила в зло, не было ошибки в том, что он сказал, в том, как он это спланировал, в том удовольствии, которое он получал от того, что видел, как люди умирают, от того, что имел власть над жизнью и смертью. Он был маньяк. И она подумала о том, как он обнял ее своей рукой за плечи и держал ее голову, нажимая пальцами на кость, и пару раз она подумала, что ее череп сейчас треснет, музей черепов в ее мыслях, кость тонкая и давит ей на мозг, и она собирается пойти купить жесткую щетку и скрести и тереть каждую часть тела, побрить голову и отскрести эти отпечатки пальцев с головы, теперь она его ненавидела, он был ебаным оборотнем, бесхарактерным идиотом, преследовавшим людей, которые не могли себя защитить, настоящей мразью. Она вздрогнула, когда глаза Джеффриса ожили и посмотрели прямо на нее.

Она отодвинулась назад, к окну, подождала, готовая драться, кулаки сжаты, она разгневана, но он не двигался, и она догадалась, что он парализован. Когда она собралась снова с силами, она подошла, очень медленно, на случай, если он притворяется, обманывает ее, как обманывал стольких людей все эти годы, но она поняла по количеству вытекшей крови и бледности его лица, что он слаб, в конце концов опустилась на колени и нащупала пульс. Он едва чувствовался, и она знала, что он почти мертв, что это его последняя минута на земле.

Руби села рядом с Джеффрисом и стала думать о том, что он ей сказал, о том, что небеса могут быть созданы, ад появляется с помощью проводника, и если он в это верил, то, может быть, для него все это было правдой, так что она могла его отправить в какое-нибудь ужасное место, если бы захотела, но это все чушь, он играл в Бога, достаточно ожесточенный и извращенный для того, чтобы получать некое возбуждение от представления страданий человека, умирания недостаточно для Джеффриса, шут полного контроля, а для нее умирание было самой жуткой вещью, жизнь была прекрасна, каждая секунда драгоценна, и она знала, что временами хотела, чтобы ее мама ускользнула прочь во сне, может, даже мечтала об эвтаназии, но это было другое, не было ничего такого милосердного из того, что делал Джеффрис, и она смотрела на него, и он был жалок, не было ничего благородного в этом человеке, у него не было класса, он был один и нелюбим, и может, это был его выбор, а может, и нет, он был человеком, родившимся злым, она никогда бы в это не поверила, она знала, что он почти что ушел, и все эти ужасные вещи, которые он сказал, затерлись, и она видела просто умирающего человека, чьего-то новорожденного ребенка, которому трудно дышать, он цепляется за мать, невинная душа, заблудшая и неправильно развитая, ребенок, который запутался, и несчастен, и быстро угасает.

Она стала баюкать его в руках так же, как баюкала бы человека, сбитого машиной и истекающего кровью в водосточном желобе, или женщину, лежащую на асфальте после сердечного приступа. Ей было все равно, когда его кровь текла по ней, она никогда не забудет, что произошло, и никогда такого не повторится, но она была медсестрой, профессионалом, и весь этот разговор о порядке и контроле был глуп. Он умирал и уходил туда, откуда все начинали. Руби не собиралась думать об ужасе, впереди еще полно времени, чтобы об этом подумать, и когда она заглянула в его глаза, то увидела надменность, затем страх, смешанные и расплывшиеся по краям лужи. Она не могла знать наверняка, действительно не могла, небеса и ад ничего для нее не значили, когда она изо всех сил пыталась приободрить его в его последние секунды.

Джонатан Джеффрис ускользал. Он понимал, что умирает, и ничто не может его спасти. Также он знал, что нужно продолжать держать все под контролем и формировать судьбу. Он призвал оставшиеся силы и заставил себя представить рай. Свою собственную, персональную версию. Смерть была его работой, но он все же считал себя непобедимым и никогда не планировал наперед.

Он был несколько смущен. Даже напуган. Его небеса уже существовали на земле. Его квартира. Галерея. Комната в отеле. Его позиция в общности. Его основная работа в больнице. Власть, которой он обладал. Он не хотел умирать и оставлять все это позади. Он чувствовал, что паника сжала его легкие, и понял, что дышать стало трудно. Его вложения будут расти после того, как он уйдет, и его собственность будет распродана. Будут уплачены налоги с наследственности. Много тысяч фунтов уйдут в государственный кошелек. Его фортуна закончит свои дни в руках людей, которых он презирал больше всего, укорачивая их растраченные впустую жизни. Он чувствовал себя подавленным. Чувствовал глубокую, выворачивающую кишки депрессию.

На самом деле он хотел бы воссоздать то, что имел на земле. Воссоздать на небесах. Вера сменила отчаяние. Теперь он будет думать о том, как проведет вечность. Он сохранит власть, но выйдет из тени. Это его вдохновляло. Не было тени в небесном царстве. Он будет скользить по коридорам загробной жизни и принимать решения без нужды скрываться. Уважение, которым он пользовался, возрастет стократно, когда люди поймут его роль и важность для общества. Он отгонит тех, которых сочтет недостойными места на небесах, в мрачный ужас какого угодно ада, такого, какой найдет подходящим. Теперь он был под твердым контролем и воспарил в тоннель. Пустые коридоры больницы удлиняются, ведут в освещенные коридоры. Джонатан Джеффрис был умиротворен.

Женщина, качающая его голову в своих руках, была немым ангелом. Эта пластмассовая кукла поп-культуры дала ему спокойствие, в котором он нуждался, чтобы сформировать свое будущее. Она была слишком тупа, чтобы отомстить. Она была мягкой и никогда не изменится. Он был счастливчиком. Думал о смертях, которые устроил, об Адах, которые создал в течение этих лет. О да. Он был очень удачлив, потому что упал в руки этой неженки, медсестры Джеймс. Могло быть гораздо хуже. На ее месте мог быть некто жестокий и мстительный, садист, который не смог бы увидеть всю картину. Ничто не сможет остановить Джонатана Джеффриса от получения своей награды. Ни бог, ни его сын Иисус Христос. Он был во всеоружии.

Мистер Джеффрис увидел ряд граждан на пути. Он двинулся вперед. Уверенный в себе и легкий. Он смеялся. Ревел смехом, когда зашел во врата рая. Там было будущее, и он собирался взять и воспользоваться всеми своими возможностями. Не было предела тому, чего он мог достичь. Он действительно был непобедим и мог делать все, что хотел. У него была власть. У него всегда была власть. Теперь он мог добиться признания. Толпа будет ему поклоняться. Отплачивать почтением.

За исключением того, что они не поклонялись… Что-то пошло неверно. Старик показывал на него пальцем и плевался оскорблениями. Какой непристойный язык. «Ебать». «Хуй». Это было омерзительно. Ему нужно было оставаться под контролем. Это было упражнение для духа, внутренняя битва. Но теперь толпа была в фокусе. Не было упорядоченных линий. Не было красивого ландшафта. Тысячи голов повернулись, и его всосало в орду кричащих мужчин и женщин, мальчиков и девочек, тысяч скинхедов и блондинок с вытравленными перекисью волосами, которые орали на него, старики по сторонам с сальными волосами и бритвами для перерезания горла, и все они двигались, как один, чеканно, они выносили обвинения и кричали, что он убийца, который нападал на беззащитных старых леди в их собственных домах, и на достойных семьянинов, и на духовных людей, и пенсионеров, и всех, до кого мог дотянуть свои руки, ссал во рты одиноких матерей, и ножи обнажились, и были вспышки лиц, и он понял, что они пришли мстить, и он повернулся и побежал по бесконечным коридорам, его сердце колотилось, он обмочился от такого страха, который никогда не испытывал, и они собирались поймать его, он мог чувствовать их дыхание на своей шее, они пахли сухариками с сыром и луком, вымоченными в амфетаминах, и простым дешевым пивом, он слышал рычание собак, бешеные своры питбулей и бульдогов, и бездомные быстрые дворняги кусали его за пятки, мелкие толчки ему в зад, стальное лезвие ножа, какой-то амбал прыгает ему на спину и оттаскивает его в канаву, его голова все еще в руках Руби Джеймс, но эта заботливая медсестра не способна спасти его.

Когда все было кончено… когда мистер Джеффрис умер… я опустила его голову на диван… посмотрела на выражение его лица… и увидела страх… панику… чистый ужас в его чертах лица… и взгляд… пустые… глаза… и за всю его заносчивость в жизни… когда пришлось умирать, он был робок… он был слабовольным… есть люди, которые в смерти выглядят гордо… я это видела много раз… у них есть внутреннее чувство собственного достоинства, и поэтому ты знаешь, что они сделали все что могли, все в своей жизни… они умирали точно так же, как и жили… понимая, что их время вышло… некоторые верили в Бога… или просто устали… и уплывали прочь… их смерти были мирными… духовным переживанием… и тебе приходится узнавать о различных верах… как относятся к смерти… как ее уважают… особенное время… и есть другие люди, которые сломлены тоской… борются наркотиками против боли… освобождаются и уходят в тихое царство… их время приходит рано… и это несправедливо… дело в том, что они любили жизнь… они хотели продолжать движение… а есть люди, которые напуганы… и Джеффрис был одним из них… может быть, есть ад, в котором дожидаются злых… и если ад есть, то именно там он сейчас и находится… я не знаю… как человек это может знать?.. но я уверена, что его смерть была тяжелой… и ему не хватило достоинства… в смерти… в жизни… он дурачил меня… я полагаю, что не настолько хорошо разбираюсь в людях, как думала… он дурачил всех подряд… Доун, и Салли, и всех остальных девчонок… они скажут, что его выговор обманывал людей… порода… дорогая одежда… но этого не было… все было гораздо проще… в его манерах… он был скромен и вежлив и прятал свое высокомерие… и я наклонилась и прикрыла его веки… и теперь он не выглядел настолько напуганным… я попыталась придать ему немного достоинства… и он такой белый… кровь вытекла из него и пропитала диван… и я смотрю вокруг комнаты… и теперь светом из окна залито все, и я могу оценить ее пространство… и полировка паркета заставляет меня думать о красивых деревьях… Данни Восковая Шляпка и его волшебные грибы… а эта комната — мавзолей… сделана как выставочный зал, но все же это мавзолей… и я встаю… стаскиваю Джеффриса за ноги с дивана… его голова ударяет об пол, и я вздрагиваю… убеждаю себя, что он мертв и ничего не может почувствовать… тащу его на ковер вместе со всеми его экспонатами… вероятно, он кучу денег за него заплатил… я же вижу, что он дорогой… кажется, это стыдно — разрушать что-то красивое… но мне нужно укрыть его тело… он был полоумным, но все же человеком… длинное кровавое пятно стелется по полу… теряется на темном цвете дерева… я поворачиваю его на спину и поправляю ему руки… складываю ладони вместе… затем закатываю ковер… для этого нужно усилие… а у меня все болит… когда с этим покончено, иду в кабинет с экспонатами… вижу одну из этих штук, которыми играют на гитаре… на желтом пластике написано «Сан Студио»… я не знаю, кому это принадлежит… я думаю о Чарли и хочу, чтобы он был здесь… а самое смешное, что я чувствую себя спокойно… я должна была орать как резаная, но я не ору… это шок… вот что это… замедляет мыслительные процессы… и я не хочу говорить никому, что здесь случилось… не сейчас… для начала мне нужно разобраться с собой… обдумать это все… подождать, пока его слова забудутся… сдвинуться немножко назад… и ни у кого из этих людей в коробках нет имени… я выключаю подсветку и оставляю всех этих неизвестных жертв покоиться в мире… иду обратно и забираю вещи, которые имеют значение… для меня… сижу на кресле… с кольцом… медальоном… игральными костями… и часами… смотрю на них по очереди… замешкавшись… перевожу взгляд с пластмассы… на серебро… на дерево… на золото… и я захлопываю комнату с этой холодной дизайнерской атмосферой… закрываю пространство… сосредотачиваюсь… представляю смерть, когда провожу пальцами по веревке, продетой в пластмассовое кольцо… такое можно найти в рождественской хлопушке… кусок пудры… шутку и шапку… на семейное торжество… или в магазине, где все продается по одному фунту… на базаре на центральной улице… рядом с канцтоварами и кипами бумаги… я сжимаю узел большим и средним пальцами… сильно… сжимаю, пока он не ломается… и Стив Роллингс завязал это кольцо на запястье и никогда его не снимал… пот и водопроводная вода превратили его в камень… как доисторическая рыба, от которой остается окаменелость, лежащая в музейном кабинете… как будто она никогда не была живой… и есть новый узел, который слабый… этот уже не Стива… этот Джеффрис сделал, когда связывал его снова после того, как срезал с руки Стива… когда уколол его этим своим… волшебным снадобьем… в детской палате они называют антисептики волшебным кремом… медицина — это снадобье… сказочный мир… освобождает детей от страхов того, чего они не понимают… мы все так делаем… и я думаю, каким образом Джеффрис убил Стива и наполнил его голову ядом… смеялся над ним, когда он умирал… шептал, как некоторые шепчут непристойности по незнакомому телефонному номеру… Джеффрис — грязный старик… и я никогда не говорила со Стивом… только все время видела его в палате, но знала о нем от Доун… она дружит с его женой… Кэрол… а еще я видела его дочку… могу сказать, что он ей гордится… и я полагаю, то, что я действительно видела, — это молодая версия моего папы… порядочный человек с татуировками… труженик, который любит выпить пинту пива с друзьями и провести вечер перед телевизором с женой и ребенком… кто-то, кто любит свою дочь как никого больше в этом мире… и он носил меня на плечах, когда я была маленькой… читал мне сказки… играл в игры… все обычные вещи… и единственным преступлением Стива было иметь бритую голову и флаг на руке… этого достаточно для таких уродцев, как Джеффрис… он считал, что Стив был нацистом и хотел убивать детей… пырнуть ножом мужчин и женщин на улице… но у Джеффриса не было ни малейшего понятия… он все говорил о своем высшем интеллекте, а затем, как попугай, повторял ту же пургу, которую гонят масс-медиа… говорят отщепенцы, которые ничего не понимают… играют на дешевых стереотипах… и он свел их предрассудки к явному выводу… он их наемный убийца… он работает на газеты, и на политиков, и на телевидение… убийца-фанатик, воплощающий их фантазии… маскирующий убийство и садизм как какое-то служение обществу… он работал медленно и все просчитывал… извращал… в случае со Стивом, полагаю, взыграла ревность… Джеффрис родился в рубашке, но у него не было силы… один пинок, и Стив бы его опрокинул… Джеффрис был нытик, а Стив — мужчина… даже более, чем по существу… у него было все, чего он хотел… а Джеффрис никогда не успокаивался… ему хотелось такой власти, которой не купить за деньги… Стив был таким легким… жил своей жизнью и никого не трогал… крепко держал свое кольцо, я даже могу почувствовать, какое оно хрупкое… такое ломкое, что можно догадаться, ему подарила его маленькая девочка… невинный подарок… деньги тут не имеют значения… кольцо слишком маленькое для пальца Стива, и он привязал его вокруг запястья… завязал узел так крепко, как мог, чтобы никогда не потерять… и я могу себе представить, как боролась Кэрол… представляю его дочку, которая думает о папочке каждый день и ждет, когда же он вернется домой… и это кольцо было драгоценно, а теперь оно ничего не стоит… я все еще представляю голову Стива на подушке… на больничной койке… поднимающего свое изъеденное раковыми клетками тело и улыбающегося… действительно ласково улыбающегося… тающего, когда ребенок обнимает его… потом он садится на постель… Кэрол целует его и пытается оставаться сильной… скоро он поедет домой… самое страшное позади… но это все равно беда… до тех пор, пока раковые клетки не разрастутся снова… он слаб, но будет сильнее… Кэрол ходила в часовню, чтобы помолиться… она рассказала Доун, чем занимался Стив все эти годы до этого… как она его снимала на пленку… и все было нормально… можно было посмотреть видео… еда… питье… тепло… это все, чего они хотят… пока кто-то заботится об их здоровье… но она в это на самом деле не верила… на самом деле нет… Кэрол дает Стиву холодный напиток из автомата… замороженный алюминий обжигает его рот, но вкус колы на языке дает ему почувствовать, что он живой… напиток без добра внутри… просто вкус и ощущение… и я закрываю глаза и снова вспоминаю эту историю… версия Стива Роллингса, который такой же, как и мой папа… всему находил свое место… и я дрожу, представляя, что бы я чувствовала, если бы папу убили, когда я была маленькой… это могло случиться, если там рядом был Джеффрис… по крайней мере, у меня было несколько лет… каждый день важен… воспоминания, которые останутся навсегда… и папу могли убить за то, что у него татуировки и животик… за то, что он был счастлив… наслаждался едой… за то, что он был большим, а не худосочным… за то, что у него были короткие волосы… или могли бы обвинить в грехах Данни… у Восковой Шляпки волосы были слишком длинными, а тело слишком тонким, потому что он воздерживался от алкоголя и следил за тем, что ел… Стив и Данни не могли выиграть… не имеет значения, что они делали… Стив был с характером… домашний мальчик, любящий простые вещи… и я полагаю, что Джеффрис убил семейную жизнь, когда он убил Стива… и еще разрушил жизни многих людей… его осиротевшую семью… его друзей… след несчастья будет тянуться через годы… и Джеффрис был из такого сорта людей, которые талдычат о традиционных ценностях, а практикуют нечто отличное от них… обычно таких людей можно высмеять… длинный спич и никакого действия… но не было способа высмеять Джеффриса… и после убийства семьи он убил Перл… ее большим грехом было то, что она не имела семьи… и он навесил на нее ярлык старой девы, и лесбиянки, и двинутой на голову… жестокой и порочной… но он никогда о ней и понятия не имел… а я хорошо знаю Перл… я за ней ухаживала… говорила с ней… и она была доброй женщиной, полной любви… если бы Чарли не у мер, у нее были бы дети… много детей… но Чарли был любовью ее жизни… никто никогда не мог занять его место… он был таким же романтиком, как Стив… разные поколения… разный пол… но у нее были дети… сотни детей за все годы… и хотя она не могла прижиматься к ним и обнимать их, как мать, она продолжала давать… ничего не ожидая взамен… и никакого шанса, что Перл была жестокой… я кладу кольцо и беру медальон Перл… провожу пальцами по серебру… чувствую фактуру… медальон старый и выбран молодой женщиной, которая убита горем… она не могла поверить в то, что случилось… не знала, как продолжать жить… если ей хотелось жить… и еще маленькие зазубринки на краю медальона… желобки… как цветы… и я щелкаю, чтобы открыть, и смотрю на лицо внутри… вижу смеющегося Чарли… счастливого… может, он что-то говорит в камеру… и всю остальную фотографию с телом отрезали, так что вошло только лицо… может, когда делали фото, он сидел на своем мотоцикле… и я откидываю голову и чувствую затылком обивку… у Джеффриса было так много денег… так много роскоши… почему он не мог просто быть счастливым и оставить нас в покое… и я снова повторяю в памяти историю Перл… склеиваю все вместе… когда Джеффрис убил Перл, он убил ее, потому что она была сильной женщиной… которая контролировала свою жизнь и действительно отдавала что-то обществу… у нее была сила, с которой он не мог справиться… он завидовал ее независимости… но на самом деле он убил любовь, когда убил Перл… личную любовь, а еще ту любовь, которая сделала ее учительницей… волю помогать другим… она была честна и верила в систему… она отдавала, а Джеффрис только забирал… не имеет значения, чем он это прикрывал… такие люди, как он, хватают все, что могут… проповедуют все возможные высокие морали, но в себе их не имеют, ни одной… и к Перл приходили толпы посетителей, чтобы увидеть ее в больнице… и ей приходило столько открыток, она такого никогда не видела… от детей, которых она учила, и от тех, кто уже вырос… от ее друзей… и других учителей… и я представляю, как Джеффрис вот так пришел к ней в дом, и я ненавижу его… действительно его ненавижу… я пытаюсь представить тот ужас, который она испытала… он мучил ее в ее последние минуты… и как и все они, я тоже надеюсь, что он был не прав насчет внушения и ада, о которых сказал… они слушали всю эту мерзость, когда умирали… в то время… это человек, которого следовало бы запереть вместе с педофилами-извращенцами… и о чем она думала, когда он нес ее вверх по лестнице?.. потом сбросил вниз… я не хочу об этом думать… я начинаю плакать… изо всех сил сдерживаю слезы… закрываю верхнюю крышку медальона и беру игральные кости… теперь думаю о Данни… его жизни… ситуации… и опять же, тот же самый способ видения — Данни был убит за то, что у него был ВИЧ… и Джеффрис думал, что он был геем, а на самом деле это была грязная игла… а самое смешное в том… если что-то можно назвать смешным… в том, что он настолько неправильно судил о Данни, решил, что он живет такой жизнью, какой он всего-то хотел бы жить… снова запер его в «Зеленом Человеке» вместе с Буббой и остальными парнями… которые играют в бильярд… придумал ему занятие и знание того, что это никогда не разовьется в СПИД… он никогда не умрет… и я смеюсь, несмотря ни на что… какой стыд, Джеффрис не знал, что Данни заразился ВИЧ, потому что кололся героином… потому что он искал ответов на духовные вопросы… и это действительно сбило Джеффриса с толку… он не мог с ним справиться… и я много говорила с Данни, когда он был в больнице… я знала его и помимо работы… он жил рядом со мной… выпивал в тех же пабах… я знала о его взглядах на жизнь… что он говорил о грибах… сложный характер, занимающийся своими собственными делами… никогда не думал, что он лучше, чем остальные… он успокоился, но внутри неистовствовал… пытался что-то контролировать… для меня все более просто… выпивка и наркотики просто для веселья… и я никогда не задавала слишком много вопросов… просто принимала жизнь такой, какая она есть… но Данни был другой… он мне нравился… он был думающим человеком… сильной личностью… духовной… я такой никогда не была… и еще там была мягкость… нужно быть жестким, чтобы вымести прочь все печали… чтобы сфокусироваться на чем-то, что поможет тебе справиться… и я еще ж