Book: Эпоха Павла I



Вольдемар Балязин

Эпоха Павла I

Павел I

Начало конца

В первые часы после смерти матери Павел предпринял экстренные меры по приданию законности своему восшествию на престол.

Уже в день смерти Екатерины к присяге были приведены все чиновники Петербурга, а также Сенат, генералитет и Святейший Синод. Объявляя в манифесте о кончине Екатерины, Павел извещал о своем вступлении на престол и приказывал «верным Нашим подданным учинить Нам в верности присягу». Вслед за тем сразу же последовали приказы, содержание которых говорит само за себя: «О приеме Государем Императором на Себя звания Шефа и Полковника – всех гвардии полков», «О запрещении генералам носить другие мундиры, кроме того корпуса, которому принадлежит, а офицерам другого одеяния, кроме мундиров», «О запрещении служащим, как генералитету, так и в штабах генеральских, носить мундиры разных цветов», – и другие, подобные этим, касающиеся формы, субординации и новой регламентации уставов и наставлений.

Александр объявлялся наследником престола и военным губернатором Петербурга, назначался шефом Семеновского полка, а Константин – шефом Конногвардейского. В ночь на 7 ноября в своих казармах была приведена к присяге вся гвардия. Утром начались вахт-парады, и как только Павел провел первый из них, он в сопровождении Александра как военного губернатора и Аракчеева

как коменданта Петербурга совершил верховой выезд на улицы столицы.

7 ноября с утра две сотни полицейских начали срывать с голов горожан круглые шляпы, а фраки рвать в клочья. Одновременно все парадные двери начали перекрашивать в черно-белую шахматную клетку.

«В продолжение восьми часов царствования вступившего на всероссийский самодержавный трон весь устроенный в государстве порядок правления, судопроизводства, – одним словом, все пружины государственной машины – были вывернуты, столкнуты из своих мест, все опрокинуто вверх дном и все оставлено и оставалось в сем исковерканном положении четыре года», – вспоминал А. М. Тургенев, сопровождавший Павла в его поездке по Петербургу.

Приехав на Царицын луг, Павел трижды объехал вокруг оперного театра и, встав перед главным входом, обычным сиповатым голосом прокричал флигель-адъютанту и второму военному губернатору Архарову:

– Николай Петрович! Чтобы театра, сударь, не было!

Вечером, когда Тургенев ехал мимо Царицына луга, пятьсот рабочих при свете фонарей ровняли место, где утром стоял оперный театр. «Это событие, – писал Тургенев, – дало мне полное понятие о силе власти и ее могуществе в России». Город присмирел. Страх усилился еще более после того, как 10 ноября в город церемониальным маршем, под визг флейт и грохот барабанов, гусиным – прусским – шагом вошли гатчинские войска. Они скорее напоминали иностранный оккупационный корпус, чем часть российских вооруженных сил. Гатчинцы немедленно были рассредоточены по гвардейским полкам, чтобы стать экзерцицмейстерами, сиречь профессорами шагистики и фрунта, а также ушами и очами нового государя.

Разумеется, тут же вспыхнул конфликт между гвардейцами и гатчинцами, разгоравшийся тем сильнее, чем глубже происходила ломка старых – екатерининских – установлений. Дело дошло до того, что на смотре Екатеринославского гренадерского полка Аракчеев назвал георгиевские знамена этого полка «екатерининскими юбками». А ведь Аракчеев, кроме того, что был комендантом Петербурга, сразу же стал генерал-майором и командиром Преображенского полка, шефом которого был сам Павел.

Все, что составляло основу и суть предыдущего царствования, с первых же дней правления Павла ломалось, уничтожалось и предавалось анафеме.

За несколько дней Петербург, Москва, а затем и губернские города России неузнаваемо преобразились. Всюду появились черно-желтые полосатые будки, шлагбаумы, пуританская строгость в партикулярной одежде: запрещалось носить фраки, круглые шляпы и якобинские сапоги с отворотами. Для всех офицеров стало обязательным ношение мундира по всей форме во всякое время суток и при всех обстоятельствах. Любой из партикулярных граждан, будь то мужчина, женщина или ребенок, при встрече с императором обязаны были стать во фрунт, а затем снять шляпу и кланяться. Равным образом это относилось и к тем, кто ехал в возках или каретах: они обязаны были, выйдя из экипажа, кланяться императору. Нерасторопность и невнимательность наказывались арестом и препровождением на гауптвахту.

Внезапная передислокация армии

Павел велел послать каждому командиру полка высочайшее именное повеление, в котором указывалось: «С получением сего следовать со вверенным вам полком на назначенные непременные квартиры». Причем об этом перемещении не были уведомлены ни Военная коллегия, ни командовавшие войсками генералы. О местах новой дислокации знали лишь в собственной канцелярии Павла, но маршруты определялись произвольно командирами полков. Провианта и фуража по пути следования полков заготовлено не было, и потому «великое переселение» армии напоминало нашествие татар.

Н. К. Шильдер констатировал: «Выказанное императором Павлом миролюбие не замедлило отразиться на двух мероприятиях нового царствования. Ко всеобщей радости назначенный Екатериной рекрутский набор был отменен, и затем последовало мгновенное прекращение войны с Персией. Войска, действовавшие на восточном берегу Каспийского моря под предводительством графа Валериана Александровича Зубова, были немедленно отозваны в Россию, но неслыханным образом, помимо их непосредственного начальника, брошенного на произвол судьбы среди неприятельского края и оставленного без всякого уведомления. Все, достигнутое во время похода в Закавказье, было брошено – без разбора, без толка, жертвуя всеми приобретенными уже выгодами и руководствуясь только соображением: уничтожить с корнем последнее, к сожалению, незаконченное предприятие Екатерины».

А. М. Тургенев писал: «Чтобы не быть зарезану толпою каких-либо бродяг, граф Зубов упросил бывшего при армии с казаками наказным атаманом бригадира Платова конвоировать его и весь штаб армии до крепости Баку, где приняли их на корабли русского флота и отвезли в Астрахань. По возвращении с войском бригадира Платова на Дон его схватили и отвезли в Петропавловскую крепость, где он и содержался в темном каземате более трех годов».

А один из полков Зубова – Сибирский драгунский – получил приказ следовать из Дербента в Тобольск. Около двух лет шел туда полк, и драгуны пришли в Тобольск не на конях и в седлах, а под седлами, то есть амуницию и конскую сбрую принесли на себе.

Неожиданные опалы и милости

Блестящая, веселая, часто праздничная, столица великой империи преобразилась в прусское захолустье, где, по словам адмирала А. С. Шишкова, человека тонкого и наблюдательного, «настал иной век, иная жизнь, иное бытие».

За малейшее нарушение предписанных правил следовала неотвратимая кара – высылка из Петербурга, лишение должности, понижение в чине, арест или опала. Из-за этого доминантой общественного состояния стал страх. Но, пожалуй, более прочих боялись Павла его сыновья. Полковник Конной гвардии Н. А. Саблуков писал: «Оба великих князя смертельно боялись своего отца, и когда он смотрел сколько-нибудь сердито, они бледнели и дрожали как осиновый лист. При этом они всегда искали покровительства у других. Вот почему они внушали мало уважения и были непопулярны».

Вместе с тем Павел неожиданно для всех растворил ворота крепостей, острогов и тюрем. Он даровал свободу А. Н. Радищеву, Н. И. Новикову, национальному герою Польши Тадеушу Костюшко, выпустив на свободу и двенадцать тысяч его сотоварищей, разосланных Екатериной по «медвежьим углам» империи – на каторгу, в ссылку и на поселение.

Кощунственный маскарад, или Пляска смерти

19 ноября, через две недели после смерти Екатерины, когда прах ее еще не был погребен, Павел приказал вынуть из-под пола Александро-Невской лавры останки Петра III и переложить их точно в такой же гроб, в каком покоилась и Екатерина. Именной указ об этом был дан 9 ноября, когда была учреждена Печальная комиссия во главе с князем Юсуповым, которой вменялось в обязанность перенести прах Петра III из Александро-Невского монастыря в Петропавловскую соборную церковь.

25 ноября произошла нелепейшая церемония: Павел торжественно возложил на гроб отца императорскую корону, произведя таким образом посмертную коронацию, которую Петр III не успел осуществить при жизни.

2 декабря гроб с прахом Петра III повезли в домовую церковь Зимнего дворца, где стоял гроб с телом Екатерины. От Александро-Невской лавры по Невскому проспекту при восемнадцатиградусном морозе шли с непокрытыми головами сотни сановников и генералов, а сразу же за гробом шествовали герои Ропши, главные из оставшихся в живых цареубийц – Алексей Орлов и Федор Барятинский.

Павел I заставил Алексея Орлова и Федора Барятинского четверть часа идти за гробом Петра III и стоять в соборе все время службы. Когда все кончилось и Орлов вернулся домой, его ждал подарок от нового императора – золотая, усыпанная бриллиантами табакерка, на крышке которой вместо портрета царя была изображена виселица.

А еще через три дня оба гроба перевезли в Петропавловский собор, и лишь 18 декабря состоялась заключительная погребальная церемония, венчавшая похоронные торжества, затянувшиеся на полтора месяца и ставшие своеобразным символическим прологом нового царствования.

Коронация Павла I

В день погребения родителей Павел объявил о коронации и произвел ее 5 апреля 1797 года, в день Пасхи, в Успенском соборе Московского Кремля. Пышность и торжественность коронационных торжеств не уступали такой же церемонии, состоявшейся здесь же тридцать пять лет тому назад.

К коронации множество приближенных Павла получили чины, ордена, титулы, новые поместья и восемьдесят две тысячи крепостных. Среди тех, кто не был забыт новым императором, оказался и один из братьев любимицы Павла Екатерины Ивановны Нелидовой – Аркадий, – сразу же после смерти Екатерины назначенный Павлом своим флигель-адъютантом с чином подполковника; по случаю коронации он стал полковником.

Что же касается самой Екатерины Ивановны, то еще 23 ноября 1796 года Павел послал своей любимице богатый подарок, но она не приняла его, написав Павлу, что всегда ценила лишь его дружбу, а его дары всегда были ей скорее тягостны, чем приятны. Она отказалась от всех наград, согласившись принять лишь звание камер-фрейлины.

Коронация ознаменовалась не только благодеяниями приближенных. Следует отдать должное новому монарху: вступая на престол, он одновременно издал манифест, которым барщина ограничивалась тремя днями в неделю, а воскресенье объявлялось выходным днем для крестьян.

В день коронации Павел с высоты трона прочитал в храме «Акт о престолонаследии», который он составил за девять лет до того, в январе 1788 года, вместе с Марией Федоровной.

По этому акту царская власть передавалась только по мужской линии, и Александр вновь объявлялся наследником престола, «а по нем все его мужеское поколение. По пресечении сего мужеского поколения наследство переходит в род второго моего сына, и так далее, если бы более у меня сыновей было».

Следует иметь в виду, что это было написано в январе 1788 года, когда у Павла было только два сына.

«Акт о престолонаследии» Павел положил в ковчег и оставил его в алтаре Успенского собора на вечное хранение.

Затем было оглашено, по-видимому, в сокращенном изложении «Учреждение об императорской фамилии» и «Установление о Российских императорских орденах».

Торжества коронации, как и в прежние времена, сопровождались праздниками и балами, но из-за строжайшего соблюдения этикета они оказались утомительными и скучными. Нервозными были и многочисленные парады и смотры войск, собранных в Москве и ее окрестностях, ибо переучиться на новый – гатчинский – манер у солдат и офицеров не было времени, а император был придирчив и строг.

Павел пробыл в Москве чуть больше месяца и 3 мая вместе с императрицей, Александром и Константином, к величайшей радости московских сановников, отправился в путешествие по западным областям России, после чего 2 июня возвратился в Петербург.

Из прежнего, екатерининского, окружения Павел оставил при дворе воспитательницу своих шести дочерей баронессу Шарлотту Карловну Ливен, которая при коронации получила титул графини, также император оставил при дворе Платона Зубова, Остермана, Безбородко, почти немедленно отказав от двора Дашковой, Орловым, Барятинскому и всем тем из заговорщиков 1762 года, кто был еще жив. На смену главным действующим лицам предыдущего царствования пришли друзья Павла, преимущественно из его гатчинского окружения: А. А. Аракчеев, Ф. В. Ростопчин, П. А. фон дер Пален, С. И. Плещеев, П. X. Обольянинов, И. П. Кутайсов, П. В. Лопухин, Г. Г. Кушелев, братья Александр Борисович и Алексей Борисович Куракины и другие. О некоторых из этих людей и пойдет речь далее.



Алексей Андреевич Аракчеев

Павел осознанно противопоставил новых сановников вельможам екатерининского времени, особо выделив одного из своих гатчинских любимцев – Алексея Андреевича Аракчеева. В день коронации Павел пожаловал ему титул барона с девизом «Без лести предан». Так как Аракчеев займет важное место в истории России на протяжении трех десятилетий, имеет смысл познакомиться с ним поближе. В год вступления Павла на престол ему было двадцать семь лет. Он происходил из бедной дворянской семьи. Его отец был отставной поручик гвардии, владевший двумя десятками душ в Бежецком уезде Тверской губернии. Грамоте молодого Аракчеева за двадцать четыре пуда зерна в год учил сельский дьячок. Мальчик был смышлен, упорен, педантичен, строг к себе и, обучившись чтению, письму и четырем правилам арифметики, серьезно занялся самообразованием. В тринадцать лет он успешно сдал экзамены в Петербургский артиллерийский и инженерный кадетский корпус.

Еще более развив силу воли, проявляя серьезность и трудолюбие, Аракчеев уже в пятнадцать лет стал помогать преподавателям корпуса в обучении отстающих кадет.

В апреле 1787 года директор корпуса генерал-майор П. И. Мелиссино, соратник Потемкина и Суворова, издал уникальный приказ, которым семнадцатилетнему Аракчееву разрешалось посещать занятия, когда ему будет угодно. «Вы сами себе составите план наук и будете одной совести вашей отдавать в оном отчет», – значилось в приказе, подписанном не как обычно, а совсем по-домашнему: «Ваш верный друг Петр Мелиссино».

По окончании корпуса Аракчеев был оставлен преподавателем математики и артиллерии, а потом рекомендован в артиллерийскую роту в Гатчину и уже через месяц за служебное рвение, дисциплинированность, аккуратность и отличное знание дела стал ежедневно обедать за одним столом с Павлом. Вскоре он стал и гатчинским военным губернатором, превратив войско цесаревича в безукоризненно отлаженный механизм.

В июне 1796 года по особому ходатайству Павла Екатерина произвела Аракчеева в полковники.

К этому времени относится следующая характеристика Аракчеева, принадлежащая перу уже знакомого нам Н. А. Саблукова: «По наружности Аракчеев походил на большую обезьяну в мундире. Он был высокого роста, худощав и мускулист, с виду сутуловат, с длинной тонкой шеей. Уши у него были мясистые, большие, толстая, безобразная голова всегда склонена на бок, цвет лица был у него земляной, щеки впалые, нос широкий и угловатый, ноздри раздутые, большой рот и нависший лоб. Глаза у него были впалые и серые, и вся физиономия его представляла страшную смесь ума и злости... Благодаря своему уму, строгости и неутомимой деятельности Аракчеев сделался самым необходимым человеком в гарнизоне, страшилищем всех живущих в Гатчине и приобрел неограниченное доверие великого князя. Он был искренно предан Павлу, чрезвычайно усерден к службе и заботился о личной безопасности императора. У него был большой организаторский талант, и во всякое дело он вносил строгий метод и порядок, которые он старался поддерживать строгостью, доходившей до тиранства».

Особенно пышно расцвело тиранство Аракчеева, когда он был назначен заведующим квартирмейстерской частью, то есть Генеральным штабом. Он заставлял офицеров по десять часов в сутки заниматься бесполезной и бессмысленной работой по черчению никому не нужных планов, при малейшем, ничтожнейшем поводе осыпая их бранью, а то и отпуская пощечины.

Из-за этих недопустимых резкостей благополучная карьера Аракчеева неожиданно дала сбой. Случилось это из-за того, что во время смотра Преображенского полка Аракчеев за плохую выправку побил тростью нескольких преображенцев, а подполковника Лена в присутствии его товарищей обложил площадной бранью.

Гордый офицер не произнес в ответ ни слова, но, возвратившись домой, написал Аракчееву гневное, полное сдержанного достоинства письмо, после чего пустил себе пулю в висок.

Павел знал Лена, рекомендованного ему П. А. Румянцевым, и Аракчеев 1 февраля 1798 года был отправлен сначала в отпуск по болезни, а затем отставлен от службы. В мае того же года он был возвращен в строй, но в октябре 1799 года отставлен снова.

Петр Алексеевич фон дер Пален

Обе отставки не стали для Аракчеева концом карьеры, а вот для Павла первая его отставка сыграла роковую роль. Дело в том, что после этого на пост Петербургского военного губернатора был назначен пятидесятилетний кавалерийский генерал Петр Алексеевич фон дер Пален, имевший перед тем должность курляндского генерал-губернатора. И именно Пален занял руководящее место в заговоре против Павла.

Остзейский барон фон дер Пален с пятнадцати лет служил в Конногвардейском полку, участвовал в двух русско-турецких войнах и во множестве боев проявил незаурядное мужество. Его смелость и невозмутимость, умение сохранять совершеннейшее спокойствие в критических ситуациях стали общепризнанными, а самого его считали одним из храбрейших генералов русской армии.

При его назначении на пост военного губернатора Петербурга немалую роль сыграл расклад дворцовых сил, тот своеобразный пасьянс интриг и протекций, без которого не обходилось ни одно из новых назначений на высокую должность. Первую скрипку, как утверждали, играла при этом Шарлотта Карловна Ливен, с давних пор опекавшая свою добрую знакомую и дальнюю родственницу баронессу Юлиану Шеппинг.

Юлиана появилась при дворе в ранге статс-дамы в свите жены Александра Елизаветы Алексеевны. А когда это случилось, барон фон дер Пален уже был ее мужем, и, таким образом, несокрушимый дамский альянс Шарлотты Карловны и Елизаветы Алексеевны проложил дорогу курляндскому губернатору в Петербург,

Всезнающий А. М. Тургенев, отлично разбиравшийся в матримониальных хитросплетениях высшего света, писал, что баронесса Шеппинг была второй женой Палена. Что же касается его первой жены, то Тургенев сообщал следующее: «Урожденная Энгельгардт, племянница князя Потемкина и наложница его, была выдана замуж за полусгнившего графа Павла Скавронского, с которым якобы прижила двух дочерей. На самом же деле – так во всяком случае считали почти все современники – девочки эти были дочерьми Потемкина. Старшая из них, по повелению Павла, выдана была за князя Петра Ивановича Багратиона по возвращении его из Итальянского похода с Суворовым, а младшая – за графа Палена, с которым вскоре разошлась». То, что Пален разошелся с фактической дочерью Потемкина, не могло не импонировать Павлу, ненавидевшему Светлейшего даже после его смерти. Вторая же жена Палена – Юлиана Шеппинг – была креатурой Ш. К. Ливен, воспитательницы дочерей императора и статс-дамы императрицы, что, напротив, должно было нравиться Павлу.

Современник Павла немецкий писатель Август Коцебу так характеризовал барона Палена: «При высоком росте, крепком телосложении, открытом, дружелюбном выражении лица, он от природы был одарен умом быстрым и легко объемлющем все предметы. Эти качества соединены были в нем с душою благородною, презиравшею всякие мелочи. Его обхождение было сурово, но без жестокости. Всегда казалось, что он говорит то, что думает, выражений он не выбирал. Он самым верным образом представлял собою то, что немцы называют „рубака“. Он охотно делал добро, охотно смягчал, когда мог, строгие повеления государя, но делал это исходя из собственных интересов, сохраняя вид будто исполнял их безжалостно, когда иначе не мог поступать, что случалось довольно часто.

Почести и звания, которыми государь его осыпал, доставили ему, весьма естественно, горьких завистников, которые следили за каждым его шагом и всегда готовы были его ниспровергнуть. (Пален кроме поста петербургского военного губернатора занимал должность в Коллегии иностранных дел и весьма много значивший при дворе Павла пост канцлера Мальтийского ордена, Великим магистром которого был сам Павел.) Часто приходилось ему отвращать бурю от своей головы и ничего не было необычного в том, что в иные недели часовые по два раза то приставлялись к его дверям, то отнимались. Оттого он должен был всегда быть настороже...»

Разгул самодержавного произвола

Настороже были и другие сановники и генералы, ибо Павел все чаще впадал в приступы гнева и многих изгонял из обеих столиц, с министерских и генеральских постов, лишая званий, наград, имущества и чести. Павел поднял руку и на личное достоинство офицеров-дворян: в мае 1800 года штабс-капитан Кирпичников его приказом был разжалован в рядовые и после этого прогнан сквозь солдатский строй, получив тысячу шпицрутенов. Это означало, что отныне ни один офицер не мог считать себя в безопасности. Не только его честь могла быть унижена, но в опасности оказывалась и сама жизнь, ибо тысячу ударов палками мог вынести далеко не каждый.

Н. М. Карамзин писал, что «награда утратила свою прелесть, наказание – сопряженный с ним стыд», ибо достойные люди изгонялись из службы, а ничтожества столь же внезапно возвышались. Несправедливой раздачей чинов и наград, немотивированными разжалованиями и изгнаниями Павел озлобил против себя гвардию, генералитет и сановников.

Павел покусился на права дворянского сословия в целом, торжественно дарованные в 1762 году его отцом в манифесте «О вольности дворянской» и подтвержденные в 1785 году Екатериной II «Грамотой на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства».

Павел презрел право, вольности и привилегии тех, кто должен был составлять его опору и силу. Он запретил губернские дворянские собрания, отменил право избрания дворянских заседателей в уездные и губернские собрания и тем нанес оскорбление своим чиновникам и офицерам, уже полтора десятилетия почитавших себя вольными людьми, свободными от самодержавного произвола.

Павел унижал Сенат, никогда не бывал в нем, а Общее собрание называл «овчим собранием», чем восстановил против себя многих сенаторов, гордившихся тем, что были они членами Сената – Высокого и Правительствующего.

Не меньшим тираном и сумасбродом выглядел он и среди самых близких и родных ему людей. Александр и Константин боялись лишний раз попасться ему на глаза, а увидев отца, бледнели и трепетали. Даже тихая, добрая и ласковая невестка его, Елизавета Алексеевна, возненавидела своего тестя и мечтала о его свержении.

4 августа 1797 года она писала своей матери: «Я, как и многие, ручаюсь головой, что часть войск имеет что-то на уме или что они, по крайней мере, надеялись получить возможность, собравшись, что-либо устроить. О! Если бы кто-нибудь стоял во главе их! О мама, в самом деле, он – тиран!»

А за полтора месяца перед тем она же писала матери: «Правда, мама, этот человек мне противен, даже когда о нем только говорят... Представьте себе, мама, он велел однажды бить офицера, наблюдающего за припасами на императорской кухне, потому что вареная говядина за обедом была нехороша. Он приказал бить его у себя на глазах, и еще выбрал палку потолще... Вот образчик всяких мелких историй, происходивших ежедневно. Впрочем, ему безразлично, любят ли его, лишь бы его боялись. Он это сам сказал».

В опалу попал и Суворов, так и не дождавшийся назначения главнокомандующим действующей армии. Он по-прежнему «цепенел в бездействии», ибо Павел немедленно отменил Французский поход, возвратил войска из похода персидского, отозвал эскадры, боровшиеся с английским флотом. Он заявил, что его царствование будет для несчастной России эпохой мира.

Он отменил рекрутские наборы, но все же оставил огромную армию, решительно перестраивая ее на прусский лад, поставив на первое место ничего не дающие для боевой подготовки шагистику и парадоманию.

Поэтому Суворов был для нового царя живым воплощением ненавистной ему екатерининской армии, которому не было места в новом павловском войске, построенном по совсем другому образцу, о котором дерзкий старый фельдмаршал ничуть не стеснялся в открытую говорить обидные и неприятные для императора вещи.

24 ноября 1796 года, менее чем через три недели после смерти Екатерины, Суворов был назначен командующим Екатеринославской дивизией с оставлением в Тульчине. Получив вслед за тем предписание вступить в новую должность – инспектора, – Суворов счел себя глубоко оскорбленным, ибо вместе с ним на такую должность назначались и ординарные генерал-майоры. Он тут же послал императору прошение об отставке, но получил отказ.

Тогда Суворов стал игнорировать все приказы императора: он не ввел новые уставы и обучал войска по-старому, по-прежнему собственной властью предоставлял отпуска своим офицерам, что по новым временам, стало прерогативой императора.

Павел ни от кого не терпел ни малейшего прекословия и 15 января 1797 года объявил Суворову первый выговор по армии, а вскоре – еще один. В ответ на это Суворов послал еще одно прошение об отставке. Вместе с ним подали прошения об отставке восемнадцать его офицеров.

6 февраля при разводе караула, когда император отдавал распоряжения по армии, он сам зачитал высочайший приказ: «Фельдмаршал граф Суворов, отнесясь, что так как войны нет и ему делать нечего, за подобный отзыв отставляется от службы, без права ношения мундира».

Дождавшись официального письменного разрешения на выезд, Суворов выехал в свое огромное кобринское имение вместе с восемнадцатью офицерами, проявившими с ним солидарность. Он предложил каждому из них по небольшому имению и должности управляющих, ибо руководить семью тысячами крепостных одному ему было не под силу.

Но едва все они добрались до Кобрина, как 22 апреля туда прибыл коллежский асессор Ю. А. Николаев с повелением Павла: «Немедленно перевезти Суворова в его боровичские деревни и отдать под гласный надзор городничему Вындомскому, а в случае необходимости требовать помощи от всякого начальства».

Николаев потребовал немедленно отправляться в дорогу, и арест этот был столь внезапен, что Суворов не только не смог отдать каких-либо распоряжений по хозяйству, но даже не успел взять с собой ни денег, ни драгоценностей. Все приехавшие с ним офицеры были арестованы без предъявления каких-либо обвинений. 5 мая 1797 года опальный фельдмаршал прибыл в одну из своих новгородских деревень – Кончанское, – где ему довелось пробыть в ссылке без малого два года.

Недовольство Павлом было столь велико, что Суворову однажды предложили возглавить заговор против царя. Но, верный присяге и монархии, он с ужасом воскликнул: «Кровь соотечественников! Нет, нет!» – конечно же, не выдав офицеров, сделавших ему такое предложение.

Меж тем заговор стоял на очереди дня, созревая не только в Кончанском, но и в Санкт-Петербурге.

Крепость, ставшая гробницей

Опасаясь революции, бунта, очередного дворцового переворота, Павел велел выстроить дворец-крепость, где он мог бы чувствовать себя в безопасности, и по недолгому размышлению поручил составить проект талантливому архитектору Василию Ивановичу Баженову, а строительство доверил другому известному зодчему – итальянцу Винченце Бренне.

Замок, названный Михайловским, был заложен на месте старого Летнего дворца 26 февраля 1797 года перед отъездом Павла на коронацию. Уже само время начала строительства говорило о необычайной поспешности в осуществлении задуманного предприятия: в конце зимы на Руси никогда не начинали строительства, относя закладку фундамента на конец весны – начало лета. Замок строили без перерыва три с половиной года, освятив в ноябре 1800 года. В общем плане он представлял собой квадрат, внутри которого находился восьмиугольный двор. С внешней стороны размещались караульные помещения, каменные брустверы, наполненные водой рвы и пять мостов, два из которых были подъемными. Сложенный из «дикого» камня и серого гранита замок больше походил на крепость, чем на дворец.

Когда строительство только началось, Мария Федоровна почувствовала, что она вновь, в десятый раз, беременна. Поскольку Павел еще раньше решил назвать замок Михайловским, а беременность жены пришлась на разгар строительства, то и новорожденного сына он назвал Михаилом.

В день архистратига Михаила – 8 ноября 1800 года – было совершено торжественное освящение Михайловского замка. В десятом часу утра от Зимнего дворца к Михайловскому замку под грохот пушек двинулось мимо расставленных шпалерами войск парадное шествие. После молебна, отслуженного в домовой церкви замка, и осмотра внутренних покоев состоялся обед, на котором присутствовали всего восемь человек: Павел и Мария Федоровна, великая княжна Мария Павловна, генералы П. А. Пален и М. И. Кутузов и трое царедворцев – Кутайсов, Строганов и Нарышкин.

Они сидели в сыром и холодном зале, который не могло согреть пламя каминов, непрерывно горевшее уже несколько суток.

Когда по приказу Павла писатель Август Коцебу посетил в 1801 году Михайловский замок, чтобы описать его, он заметил, в частности, что «повсюду видны были следы разрушающей сырости, и в зале, в которой висели большие исторические картины, я видел своими глазами, несмотря на постоянный огонь, поддерживаемый в двух комнатах, полосы льда в дюйм толщиной и шириной в несколько ладоней, тянувшихся сверху до низу по углам. В комнатах императора и императрицы сырость до некоторой степени была устранена тем, что стены были обиты деревом; но все остальные терпели жестоко». Описывая Михайловский замок, Коцебу упомянул и о надписи, шедшей по фризу и исполненной бронзовыми буквами: «Дому твоему подобаетъ святыня Господня въ долготу дней». Букв в надписи было сорок семь. «Долгота дней» хозяина замка – императора Павла – тоже равнялась сорока семи годам... Михайловский замок напоминал огромный лабиринт, и нужно было прожить в нем не менее месяца, чтобы хоть немного привыкнуть к его очень сложной архитектонике. Множество темных переходов, потайных лестниц, замаскированных дверей было сделано в замке для того, чтобы ускользнуть от заговорщиков и убийц, если они неожиданно появятся во внутренних покоях.



В спальне императора тоже была потайная дверь, позволявшая выйти на скрытую от посторонних глаз лестницу, ведущую в комнаты под спальней, одна из которых принадлежала любимице Павла княгине Гагариной, в девичестве Лопухиной, – его фаворитке.

Став замужней дамой, Анна Петровна частенько оставалась ночевать в своей тайной опочивальне Михайловского замка, и чем чаще это случалось, тем ее муж становился надменнее, все полнее ощущая собственное величие и значимость.

АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ СУВОРОВ (1797–1800)

Из опалы – в бой

Меж тем в жизни великого полководца наступил последний период – самый выдающийся и самый трудный. Ему было шестьдесят семь лет, и после громокипящей вселенской славы, после лавровых венков, медных труб и царских резиденций, оказался он в захолустном имении своего отца, в гиблом «медвежьем углу», от которого до ближнего уездного городка Боровичей считали сорок верст. Двухэтажный отцовский дом обветшал, сад почти одичал, и даже маленькая бревенчатая церковка, построенная во имя святого Александра Невского, тоже пришла в запустение.

Как только Суворова привезли в Кончанское, к нему тут же явился боровичский городничий премьер-майор Вындомский, оказавшийся, впрочем, весьма порядочным и, как показало время, доброжелательным офицером.

В июле приехала дочь Наташа, два года назад вышедшая за Николая Зубова – брата всесильного фаворита Екатерины Платона Зубова. Тогда ее брак считался блестящим, сейчас марьяж уже был не тот – Екатерина II умерла, звезда братьев Зубовых закатилась. Наташа приехала с маленьким сыном Сашенькой, чему дед был несказанно рад. Но радость оказалась мимолетной: осенью дочь с внуком уехала в Петербург. Ближе к зиме появился в Кончанском Николаев, тот самый, что увозил Суворова из Кобрина, уже повышенный в чине, ставший официальным осведомителем властей.

Узнав об очевидной немилости государя к фельдмаршалу, оживились все недоброжелатели Александра Васильевича. Майор И. Ф. Чернозубов вчинил ему иск на восемь тысяч рублей, полковник Л. Шиллинг фон Канштадт – на три с половиной тысячи. Всех превзошел польский граф Ворцель, представив иск на пять тысяч шестьсот двадцать восемь червонцев. Не осталась в стороне и Варвара Ивановна, потребовавшая от мужа его московский дом и ежегодную пенсию в восемь тысяч рублей. И в результате получилась кругленькая сумма – около ста тысяч, а доход его со всех имений составлял лишь половину этого...

Что оставалось Суворову?

Он работал в саду, много читал, не теряя интереса к текущим отечественным и европейским делам, особенно пристально следя за «неистовым корсиканцем» и его комбатантами. Подружился с местным священником, посещал все службы, а по праздникам вместе с крестьянами пел на клиросе.

По соседям-помещикам почти не ездил, отговариваясь, что сие запрещено ему государем, ибо он – в ссылке, что, впрочем, так и было, потому и к нему визитов тоже почти никто не делал.

А когда однажды собрались в его доме гости и с интересом стали расспрашивать Александра Васильевича о его необыкновенной жизни, о поступках его, часто столь непривычных, а порой и просто поразительных, Суворов так ответил им: «Хотите ли меня узнать? Я вам себя раскрою: меня хвалили цари, любили солдаты, мне удивлялись друзья, ненавистники меня поносили, при дворе надо мною смеялись.

Я бывал при дворе, но не придворным, а Эзопом и Лафонтеном: шутками и звериным языком говорил правду. Подобно шуту Балакиреву, который был при Петре Первом и благодетельствовал России, кривлялся и корчился.

Я пел петухом, пробуждая сонливых, угомоняя буйных врагов Отечества. Если бы я был Цезарь, старался бы иметь всю благородную гордость души его, но всегда чуждался бы его пороков».

Однако такие застольные беседы были весьма редкими, да и соседи-помещики оставляли желать лучшего, и потому Суворов предпочитал одиночество, памятуя слова великого англичанина Джона Мильтона: «Одиночество порой – лучшее общество».

6 февраля 1799 года примчался к Суворову флигель-адъютант С. И. Толбухин с рескриптом Павла от 4 февраля: «Граф Александр Васильевич! Теперь Римский император требует Вас в начальники своей армии и вручает Вам судьбу Австрии и Италии. Мое дело на сие согласиться, а Ваше – спасти их. Поспешите приездом сюда и не отнимайте у славы Вашей времени, а у меня удовольствия Вас видеть».

Суворов ответил Павлу: «Тотчас упаду к стопам Вашего Императорского Величества», – и приказал Толбухину скакать обратно, не теряя ни минуты.

Сам же приказал: «Час собираться, в другой – отправляться! Поездка четырьмя товарищами: я – в повозке, а они – в санях. Лошадей надобно восемнадцать. Взять на дорогу денег – двести пятьдесят рублей. Егорке бежать к старосте Фомке и сказать, чтобы такую сумму поверил, потому что я еду не на шутку: я тут служил за дьячка и пел басом, а теперь буду петь Марсом!»

Суворов прибыл на театр военных действий 4 апреля, когда союзники одержали несколько побед над французской армией, во главе которой стоял генерал Бартелеми Луи Жозеф Шерер. Это был малоспособный военачальник. Когда Суворову сообщили, что Шерер, принимая командование, прежде всего устроил смотр войскам, и, обходя ряды, поправлял солдатам шляпы и делал замечания о недостающих пуговицах, то Александр Васильевич сказал: «Ну, теперь я его знаю. Такой экзерцицмейстер не увидит, когда его неприятель окружит и разобьет».

Понимали это и в Париже, и вскоре Шерера заменил талантливейший тридцатишестилетний полководец Жан Виктор Моро, один из лучших генералов республики. С 1794 года он командовал Северной, а в 1796 году – Рейнско-Мозельской армией, нанеся ряд серьезных поражений австрийским войскам. Теперь ему предстояло наряду с известным противником сразиться и с дотоле неведомым неприятелем – русскими.

Узнав, что на место Шерера назначен Моро, Суворов улыбнулся: «И здесь я вижу перст Провидения. Мало славы было бы разбить шарлатана. Лавры, которые похитим у Моро, будут лучше цвести и зеленеть».

Русские сразу же стали переучивать союзников на свой манер. В первый же день пребывания в армии Суворов командировал в австрийские полки офицеров-инструкторов учить союзников «таинству побиения неприятеля холодным ружьем» и для «отучения от ретирад».

Чего Суворов не смог от австрийцев добиться, так это столь же быстрых и дальних переходов. Русские выступали в поход в три часа ночи и могли пройти до ночного бивака сорок-пятьдесят верст; австрийцы поспеть за ними не могли, шли до глубокой ночи, выбивались не только из последних сил, но и из графика движения по маршруту. Суворов шел вперед, не меняя графика, приказывая наверстывать упущенное расстояние. Австрийцы сбивались с дороги, отставших были не единицы и не сотни: отставшей стала вся австрийская армия, недовольная, озлобленная, вымотанная еще до боев.

Первой на пути Суворова оказалась крепость Брешия, в которой находился тысячный гарнизон. Суворову нужна была победа блистательная и молниеносная. Он бросил против Брешии двадцать четыре тысячи войск, подошедших к ее стенам сразу с трех сторон, и гарнизон без выстрела выкинул белый флаг. Это случилось 10 апреля. Через три дня также без сопротивления пала крепость Бергамо, после чего союзники вышли фронтом в сто километров на реку Адда.

Быстро наведя несколько мостов (на строительстве моста у Джервазио работал под сильным дождем, как рядовой солдат, без плаща и шляпы, и сам Суворов), союзники перешли Адду. Австрийцы, среди которых оказался Суворов, воодушевленные им, с ходу взяли предмостные укрепления французов и вышли в тыл войскам Моро. Это решило исход сражения, и Моро отступил.

17 апреля союзники двинулись к Милану, окружив и пленив почти целиком захваченную врасплох дивизию генерала Серрюрье. К ночи союзная армия вошла в Милан, а французский гарнизон заперся в цитадели.

На следующий день была Пасха, и Суворова, торжественно въехавшего в город, экспансивные и восторженные миланцы встретили с таким же энтузиазмом, как и Бонапарта, три года назад изгнавшего из города австрийцев и объявившего Милан столицей Цизальпинской республики.

Суворов объявил Цизальпинскую республику более не существующей и передал бразды правления Меласу, к великому неудовольствию жителей города, ненавидевших австрийцев.

Дождавшись дивизии генерал-лейтенанта Ивана Ивановича Ферстера, подошедшей из России, Суворов 23 апреля, как и всегда в три часа ночи, двинулся дальше. Он взял с собой всего тридцать шесть тысяч войск, оставив почти семьдесят тысяч для осады трех крепостей и миланской цитадели, на чем настаивал гофкригс-рат, а сам пошел навстречу сорокатысячной армии дивизионного генерала Жака Этьена Макдональда. 15 мая Суворов занял Турин, а австрийцы за это время овладели всеми осажденными крепостями и цитаделью Милана.

В Турине, столице бывшего Сардинского королевства, Суворов провозгласил восстановление монархии и пригласил короля занять трон, утерянный из-за «безбожных санкюлотов».

Однако это политическое решение, не согласованное с Веной, шло вразрез с политикой императора, хотевшего включить отвоеванные у французов территории в состав империи Габсбургов без всякого участия бывшего короля. Франц строго указал Суворову, что он только генерал и его дело – воевать, а политикой занимаются монархи. Почти месяц провел Суворов в Турине, блокировав местную цитадель, но не имея возможности взять ее из-за отсутствия осадной артиллерии.

Вдруг в самом начале июня пришла весть, что Макдональд появился у Модены, разбил австрийскую дивизию и идет на север. Союзная армия двумя колоннами двинулась ему навстречу.

6 июня Макдональд настиг отходившую австрийскую дивизию фельдмаршала Петра Карла Отта и вступил с нею в бой.

Оставив свои главные силы, которые третьи сутки шли так быстро, как только можно, Суворов с четырьмя казачьими полками и двумя полками австрийских драгун помчался вперед и подоспел на помощь Отту в самый критический момент.

Во время боя к полю сражения подходили все новые и новые русские части. Солдаты, достигнув цели, в бой идти не могли, они падали от изнеможения, а спустя некоторое время шли в наступление, шатаясь от усталости.

7 июня сражение возобновилось. За ночь союзные войска отдохнули и, сделав семикилометровый марш, так как Макдональд именно на такое расстояние отвел свои войска, вышли на берег реки Треббии. Утомление все еще сказывалось, марш союзников начался поздно, и Макдональд, хотя и отошел за Треббию, но решающего успеха ни одна сторона не одержала. К утру 8 июня к Макдональду подошли две дивизии – Жана Батиста Оливье и Жозефа Монришара. Около десяти часов утра, когда союзники начали строиться в боевые порядки, французы перешли Треббию несколькими колоннами и под прикрытием огня артиллерии атаковали по всему фронту. Бой, длившийся с переменным успехом восемь часов, к шести часам пополудни закончился отступлением французов за Треббию. Суворов попытался преследовать отступивших, но был отбит огнем пехоты и артиллерии и решил продолжить сражение на следующий день.

Макдональд, потерявший убитыми, ранеными и пленными шестнадцать тысяч человек, на продолжение боя не решился. Ночью он зажег по всему берегу бивачные огни, имитируя присутствие армии в лагере, а сам снялся с места и форсированным маршем стал уходить от возможного преследования.

Союзники потеряли около шести тысяч человек, но, несмотря на значительный численный перевес, всех выгод победы не использовали, так как поздно обнаружили обман и догнать Макдональда не сумели. Вследствие победы на Треббии вся Средняя и Южная Италия перешла под скипетры Габсбургов и местных феодальных властителей. Макдональд и Моро были отстранены от командования, трое генералов из обеих армий отданы под суд.

Суворов, одержав победы над лучшими полководцами Франции, считал, что следует одним стратегическим ударом покончить с противником, начав марш на Париж, доказывая венским стратегам, что «лучше одна кампания, чем десять». Однако ему не только не позволили такого, с точки зрения гофкригсрата, «очевидного безумства», но даже не разрешили идти в Южную Италию, превратив Суворова в «привратника возле Венских врат», за которые император и гофкригсрат боялись более всего, и им необходима была относительная близость к столице Австрии стотысячной союзной армии. Меласу велено было неотлучно находиться при Суворове, было поручено визировать все приказы главнокомандующего и без своей подписи не разрешать ни одной операции.

Суворов негодовал, но поделать ничего не мог. Он апеллировал к Павлу, однако император поддержал своего августейшего брата и велел Александру Васильевичу точно исполнять приказы Франца. Суворов не мог делать того, что хотел, но и не делал того, что ему приказывали. Полтора месяца прошли, казалось бы, в совершеннейшем бездействии. Однако в это время Суворов каждодневно занимался обучением войск, разрабатывал план ведения дальнейшей кампании, скоординировал свои действия с союзным флотом в Средиземном море. И все же переход стратегической инициативы в руки союзников, особенно поражения Моро и Макдональда, пагубно сказались на моральном духе французских войск и их обычно высокой боеспособности. После того как 17 июля пала последняя сильная крепость Северной Италии – Мантуя, можно было считать кампанию законченной. Так по крайней мере, было воспринято это и в Вене, и в Петербурге.

6 августа Павел возвел Суворова в княжеское достоинство с титулом Италийский. Причем в рескрипте указывалось, что титул дается ему «в воздаяние заслуг его в минувшую войну».

Между тем, еще не зная о присвоении ему княжеского титула, не зная, что война считается уже минувшей, Суворов отдал несколько приказов, смысл которых сводился к подготовке похода, окончание которого он видел в Париже.

Но французы перехватили инициативу и, словно Феникс, восстающий из пепла, в долинах Италии 1 августа снова (и уже в который раз!) появились их первые отряды.

Макдональд берегом моря прошел к Генуе, где соединился с Моро. Еще один молодой и талантливый генерал Бартелеми Катрин Жубер, назначенный в Италию главнокомандующим, прибыл на Ривьеру со свежими силами прямо из Франции на помощь Макдональду и Моро. Семью колоннами подошел он к небольшому городку Нови, надеясь встретить сравнительно небольшой воинский контингент – тысяч в шесть-восемь, но увидел перед собой всю союзную армию.

Жубер остановился и тотчас же собрал военный совет. Суворов ожидал атаки со стороны французов 3 августа, но ее не последовало. И тогда он решил атаковать сам. Еще до зари 4 августа Суворов бросил двадцать семь тысяч австрийских войск на левый фланг Жубера, который тут же примчался на угрожаемый участок и был убит в первые минуты сражения. Ему было всего тридцать лет. Командование принял Моро, перебросивший сюда с правого фланга двадцать две тысячи французов, которые отбросили австрийцев назад.

Суворов двинул шесть тысяч русских солдат во главе с Петром Ивановичем Багратионом и три с половиной тысячи во главе с двадцативосьмилетним Михаилом Андреевичем Милорадовичем. Но и это не помогло, французы держались стойко и оборонялись активно.

Тогда Суворов бросил в бой одновременно сорок три тысячи солдат и офицеров, перешедших в наступление по всей линии фронта. Но и они ничего не добились, ибо после девятичасового боя были отбиты на всех пунктах.

Суворов остановил бой. Такого в его полувековой военной практике еще не было. Он, имея шестьдесят пять тысяч бойцов, ничего не смог поделать с тридцативосьмитысячной армией неприятеля! Тогда он приказал Меласу идти в обход правого фланга, а сам бросил в бой сорок шесть тысяч человек, как только отряд Меласа завершил обход. Одновременный удар по фронту и по правому флангу противника завершил дело под Нови.

Потери сторон оказались почти равными: около семи с половиной тысяч человек с каждой стороны. Военные историки отмечают, что какого-либо стратегического значения битва при Нови не имела, тем более что преследования отступившего противника не было – солдаты были так измотаны сражением, длившимся от восхода солнца до темноты, что традиционную идею погони пришлось оставить.

А вслед за тем из Вены поступило строжайшее повеление: наступление остановить. Часть австрийских войск была отозвана, получив назначение в новые места дислокации.

В эти дни на Суворова пролился новый дождь наград. Более других отличился сардинский король: за взятие Пьемонта Суворов был возведен в ранг Великого маршала пьемонтских войск, гранда королевства, с потомственным титулом принца и кузена короля. Павел, поздравляя с этим Суворова, написал: «Через сие Вы и мне войдете в родство, быв единожды приняты в одну царскую фамилию, потому что владетельные особы между собою все почитаются роднёю». Кроме того, Александр Васильевич получил от пьемонтского короля еще крест Святых Маврикия и Лазаря и цепь ордена Святой Анунциаты. Павел рескриптом от 6 сентября 1799 года велел всем своим «верноподданным присоединить в молитвах имя Суворова к имени Его», а войскам армии и флота было предписано «воздавать Суворову царские почести, согласно уставу, даже в высочайшем присутствии». Город Турин поднес Суворову золотую шпагу, усыпанную бриллиантами. В театрах читались стихи, написанные в его честь. В Англии было выбито множество медалей с его изображением.



Суворов гордился итальянской кампанией 1799 года. Когда по окончании боевых действий спросил он в штабе своем, были ли за время похода какие-нибудь случаи неповиновения, то ему ответили, что не было ни одного случая.

«Теперь, – сказал Суворов, – узнаю я наше русское войско. Это дисциплине обязан я своими победами, ибо что есть войско без повиновения и каким образом могут толпы вооруженных людей направляемы быть безошибочно к назначаемой цели без власти? Наша служба легка, когда ее дружно поднимают все вместе. Нет! Греки и римляне с нами не сравнятся!»

Один венский двор был далек от восторгов. Только Вена сохраняла вид. что ничего особенного не случилось, но опасалась усиления роли России в городах Италии. Суворову вскоре было предложено, встав во главе русских войск, отправиться в Швейцарию, где находилась восьмидесятитысячная армия французского генерала Андре Массены.

Чтобы Суворов поскорее ушел в Швейцарию, австрийцы вывели оттуда почти все свои войска, оставив наедине с Массеной двадцатичетырехтысячный русский корпус генерал-лейтенанта Александра Михайловича Римского-Корсакова.

И Суворов поспешил ему на выручку.

Он начал Швейцарский поход, ставший венцом его воинского искусства, вознесший его выше покоренных им альпийских вершин. И эту его лебединую песню справедливо назвали «орлиным полетом».

Приказ императора Франца о передислокации русских войск в Швейцарию Суворов получил 16 августа. Но он не спешил с его выполнением, ибо его войска стояли под крепостью Тортона и пока еще не могли ее взять. Как только 31 августа Тортона капитулировала, армия Суворова выступила в поход. Через шесть дней армия подошла к подножию Альп, к городку Таверна. Здесь русских должны были ждать продовольствие, фураж, орудия, мулы и лошади, которых обещал доставить Мелас. Но ничего этого не оказалось, а когда обоз прибыл, выяснилось, что доставлено меньше половины обещанного. Пришлось спешить казаков, превратив их в пехоту, и за счет казацких коней пополнить недостаток лошадей и вьючных мулов. Закончив приготовления для перехода через Альпы, Суворов распустил слух, что выступить сможет не ранее 20 сентября. А сам выступил гораздо раньше и, послав в обход Альп шеститысячный отряд генерала Розенберга, уже 10 сентября подошел к перевалу Сен-Готард, занятому восемью с половиной тысячами французов.

13 сентября русские двинулись на перевал. Впереди шел отряд Багратиона, который, карабкаясь по страшным кручам, выбивал огнем и штыком засевшего за глыбами камней и скалами неприятеля. Упорно сопротивляясь, французы уходили от русских, пятясь к перевалу, и возле деревушки Госпис остановили русских, заняв заранее подготовленную позицию.

Суворов шел к этой позиции следом за неприятелем и, дойдя до Госписа, сам дважды поднимал в атаку свои главные силы, но обе его атаки были отбиты с большим для русских уроном. Потери наступающих превысили тысячу человек. В четыре часа дня Суворов повел войска в третью атаку. И в этот момент все увидели, как под низкими тучами, нависшими над левым флангом французов, на заоблачных высотах, показались солдаты Багратиона, совершившие обход противника. Почти тотчас заметили это и французы и, поняв, что оказались между двух огней, стали поспешно отходить к деревне Госпенталь. Заняв перевал Сен-Готард, Суворов дал солдатам короткий отдых в католическом монастыре капуцинов, стоявшем на самой высокой точке перевала, а затем начал спуск.

Французы из отряда генерала Лекурба ждали русских на новой позиции. Первая попытка выбить их успехом не увенчалась. Но в семь часов вечера в тылу неприятеля появился отряд Розенберга. Батальоны Суворова бросились в штыки, сбили Лекурба с позиции и ворвались в Госпенталь.

Суворов тут же послал депешу Римскому-Корсакову: «Несмотря на задержку, на следующий день рассчитываю быть у Альтдорфа».

Однако на пути к Альтдорфу Суворова ждало еще одно неожиданное препятствие. Он не ожидал встретить Лекурба, полагая, что тот ушел в долину. Но Лекурб, повторяя Суворова, за ночь перешел через дикий хребет Бетцберг в две с половиной версты высотой, без дорог, по отвесным кручам, и раньше русских занял позицию у них на пути, возле деревни Гешенен за Чертовым мостом.

Войска Суворова, выйдя из монастыря капуцинов, по дороге соединились с отрядом Розенберга и двинулись дальше правым берегом реки Рейсы. Через версту суворовцы увидели огромные отвесные утесы, спускающиеся к реке. Сквозь один из утесов был пробит туннель в восемьдесят шагов длиной, настолько узкий, что по нему могла пройти только одна навьюченная лошадь.

Разумеется, Лекурб занял выход из туннеля, полагая, что горсти солдат будет достаточно, чтобы не пропустить неприятеля через «Урзернскую дыру», как называли туннель местные жители. Первыми на ружейный огонь и картечь французов напоролись солдаты авангарда Милорадовича. Атаковать «дыру» в лоб было бессмысленно. Милорадович остановился и затеял перестрелку, в то время как Суворов послал в обход туннеля два отряда в триста и двести егерей, которые зашли в тыл защитникам Чертова моста, расположенного за «Урзернской дырой». Чертов мост лежал ниже туннеля, в конце крутого спуска. Мост назывался так, потому что под ним на глубине в двадцать пять метров мчалась, сдавленная скалами, бурная горная река. После Чертова моста дорога упиралась в отвесные скалы противоположного берега Рейсы, поворачивала направо и спускалась к реке, а затем, по второму мосту, можно было снова перейти на другой берег.

Первым отрядом егерей командовал полковник Трубников, вторым – майор Тревогин.

Как только егеря Трубникова, словно снег на голову, упали на французов, солдаты Милорадовича прорвались через туннель и бросились к Чертову мосту. В это время над позицией неприятеля появились отряд Тревогина и другие отряды, посланные Суворовым следом за ним. Французы, отступая, лишь повредили мост, не успев до конца разрушить его, а это, конечно же, не сильно задержало наступление русских, которые под огнем засевших неподалеку солдат Лекурба перебросили несколько бревен, связав их офицерскими шарфами, и перебежали через мост.

Французы отступали шаг за шагом, не сдавая без боя ни пяди земли. И все же русские упорно шли вперед. На следующий день Суворов занял Альтдорф и, спеша на помощь Римскому-Корсакову, решил пойти к месту назначенного заранее соединения, деревне Швиц, по самой короткой и самой трудной дороге – через хребет Росток, – используя две узкие горные тропы, по которым в это время года поднимались только самые смелые и опытные охотники за горными козами.

Оставив для прикрытия небольшой отряд в Альтдорфе, Суворов в пять часов утра 16 сентября начал подъем в горы. Впереди снова шел Багратион. Через двенадцать часов он перевалил через хребет и вышел в Мутен – деревню, лежавшую уже в долине. Солдаты Багратиона пятнадцать верст несли на руках по горным тропам орудия и зарядные ящики. Весь их путь был усыпан трупами: солдаты срывались в пропасти, умирали от старых ран и полного изнеможения.

В пять часов вечера Багратион выбил из Мутена французский гарнизон, и к ночи весь авангард был уже в Мутенской долине.

Через три дня в долину собрались остальные войска Суворова. Но еще задолго до сбора Суворов послал вперед полковника Сычева с сотней казаков, приказав узнать, где Римский-Корсаков и что с ним.

Сычев вскоре вернулся и сообщил, что Корсаков разбит в бою под Цюрихом, а победитель его – Массена – стягивает войска к Швицу, и, таким образом, Суворов окружен. У Массены было более сорока тысяч солдат и офицеров, у Суворова – едва пятнадцать тысяч усталых, обессилевших воинов, почти без артиллерии. Суворов собрал военный совет, где единогласно было решено прорываться. Немалую роль при принятии такого решения сыграло красноречие полководца.

Затем Суворов обратился к солдатам. Он сказал: «Штыки, быстрота, внезапность – вот наши вожди». И в этом не было преувеличения, ибо патроны, картечь и ядра кончились. Суворов продолжал: «Неприятель думает, что ты за сто, за двести верст, а ты, удвоив, утроив шаг богатырский, нагрянь на него быстро, внезапно. Неприятель пьет, гуляет, ждет тебя с чистого поля, а ты из-за гор крутых, из-за лесов дремучих налети на него как снег на голову: рази, стесни, опрокинь, бей, гони, не давай опомниться. Кто испуган, тот побежден вполовину. У страха глаза велики – один за десятерых покажется. Будь прозорлив, осторожен, имея цель определенную. Возьми себе в образец героя древних времен, наблюдай его, иди за ним вслед: поравняйся с ним, обгони – слава тебе!

Я выбрал Цезаря. Альпийские горы за нами – Бог перед нами. Ура! Орлы русские облетели орлов римских!»

На следующее утро войска Суворова двинулись к Гларису. В авангарде, как и прежде, шел Багратион. Розенберг был оставлен в Мутенской долине, в арьергарде, для прикрытия.

Массена с частью сил вышел в долину и атаковал отряд Розенберга, который не только выдержал удар, но и отбросил французов, захватив у них одиннадцать орудий. Затем он совершил стремительный переход и 23 сентября присоединился к силам Суворова, ожидавшим его в Гларисе.

В ночь с 23 на 24 сентября войска Суворова начали свой последний переход. В арьергарде остался Багратион, не имевший ни артиллерии, ни патронов. Весь день 24 сентября он отбивал одними штыками втрое превосходящего противника. Но и Суворову пришлось не легче. Его солдаты, а вместе с ними он сам, карабкались по обледенелым заоблачным скалам, бросив всех лошадей и последние пушки. В полдень 26 сентября они добрались до деревни Панике, а к вечеру – до Иланца.

27 сентября остатки голодной, оборванной, обмороженной и почти безоружной армии спустились в Кур, где впервые за три недели нашли достаточные запасы продовольствия и спокойный ночлег. На сей раз австрийцы были совершенно другими: Мелас тут же доставил амуницию, боеприпасы, продовольствие, а также лошадей и фураж. Но от предложения австрийцев воевать дальше Суворов наотрез отказался: у русских на это просто-напросто не было сил.

8 октября в Линдау как нельзя более кстати пришел рескрипт Павла, требующий прекращения поддержки австрийцев. Через два дня Павел приказал малыми переходами, щадя солдат, уходить в Россию. 29 октября в воздаяние заслуг в Швейцарском походе Суворову была оказана высшая степень почестей – присвоено звание генералиссимуса всех российских войск.

15 ноября армия двинулась в Россию. На несколько недель остановились в Чехии. 15 января, получив в Праге приказ Павла: «Идите домой немедленно», – Суворов начал свой последний переход к границам Родины.

Когда Суворов еще находился в Праге, он стал испытывать первые серьезные признаки недомогания, а потом и болезни. Заболел-то он намного раньше, еще в Швейцарии. Но, собрав все силы в кулак, потому что его здоровье было здоровьем армии, а его болезнь, если бы он ей поддался, стала бы ее немощью, Суворов держался изо всех сил, понимая, что его нервами и его несокрушимым духом живет все воинство.

А мир подействовал на него расслабляюще, да и годы давали о себе знать – приближалось семидесятилетие.

В Кракове он слег, но, пролежав несколько дней, велел ехать дальше. С трудом сопровождавшие Суворова довезли его до Кобрина, куда примчался из Петербурга личный врач Павла Вейкарт. На время Суворову стало лучше, и он решил ехать дальше.

Ему сказали, что в Петербурге его ждет триумфальная встреча – с пушечной пальбой и колокольным звоном. Однако вслед за тем пришло известие, что никакой встречи не будет. 20 марта 1800 года в приказе по армии генералиссимусу всех российских войск объявлялся выговор «за то, что он в походе имел, вопреки уставу, по старому обычаю, непременного дежурного генерала». Павел всегда был человеком крайностей, но на этот раз даже он превзошел самого себя.

Когда 23 апреля безнадежно больного Суворова привезли в Петербург, ему было объявлено, что государь не желает его видеть, а еще через два дня отобрали у него адъютантов. Суворов лежал в доме женатого на его племяннице Аграфене Ивановне, урожденной княжне Горчаковой, Дмитрия Ивановича Хвостова, который был не только родственником Александра Васильевича, но и ближайшим его поверенным и другом. Хвостов, как мог, облегчал страдания больного, но болезнь брала свое, и 6 мая 1800 года во втором часу дня Суворов умер.

12 мая огромные толпы народа сопровождали гроб Суворова от дома Хвостова на Крюковом канале до Александро-Невской лавры. Ни одна газета не сообщила о его кончине, и, вопреки обычаю, не было отдано даже приказа по армии. Когда гроб с телом Суворова проносили сквозь кладбищенскую калитку, потому что ворота лавры оказались на замке, многим показалось, что гроб застрянет и не пройдет. И тогда один из солдат-ветеранов громко сказал: «Это Лександра-то Васильевич не пройдет? Не бойсь, пройдет. Везде проходил!»

...Его похоронили в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры. И лишь через много лет положили над ним гранитную плиту, на которой были написаны всего три слова: «Здесь лежит Суворов».

...25 ноября 1772 года Суворов писал своему другу генерал-майору Александру Ильичу Бибикову, которого искренне почитал и глубоко любил: «Служа августейшей моей Государыне, я стремился только к благу Отечества моего, не причиняя особенного вреда народу, среди которого я находился. Неудачи других воспламеняли меня надеждою. Доброе имя есть принадлежность каждого честного человека; но я заключал доброе имя мое в славе моего Отечества, и все деяния мои клонились к его благоденствию. Никогда самолюбие, часто послушное порывам скоропреходящих страстей, не управляло моими деяниями. Я забывал себя там, где надлежало мыслить о пользе общей. Жизнь моя была суровая школа, но нравы невинные и природное великодушие облегчали мои труды: чувства мои были свободны, а сам я тверд».

Анекдоты о Суворове

Автор предлагает вашему вниманию, уважаемые читатели, в виде дополнения к тому, о чем вы уже узнали, пестрый калейдоскоп фактов, писем, неповторимых суворовских высказываний, воспоминаний и его восторженных характеристик.

Они позволят воссоздать многосторонний, яркий, не-обычайно оригинальный образ удивительного человека – от раннего детства и до самой смерти.

Некоторые из них добавят к портрету Суворова черты, о которых прежде не говорили, боясь отступления от традиционного облика полководца, теперь же у нас есть возможность сказать правду и быть верно понятыми.

Автор свел их в самостоятельный раздел, назвав «Анекдотами о Суворове».

Во времена Суворова и на протяжении XIX века анекдотом называли короткий, сжатый рассказ о замечательном или забавном случае, произошедшем, как правило, со знаменитым человеком – государственным деятелем, актером, писателем, ученым.

Именно в этом, изначальном смысле автор и употребляет слово «анекдот». Собранные вместе анекдоты позволят вам лучше представить себе буквально все стороны бытия XVIII века, его краски, социальные контрасты, его культуру, его хижины и дворцы, короче – жизнь этого изумительного столетия во всех ее проявлениях.

Ответ семилетнего Сашеньки

Когда Сашеньке Суворову было семь лет, ему за примерное поведение в течение дня дали два яблока. Его учитель французского языка, присутствовавший при этом, сказал мальчику: «Я дам тебе еще одно яблоко, если ты скажешь мне, где есть Бог». Сашенька ответил мгновенно: «Я отдам Вам оба мои яблока, если Вы скажете мне, где Бога нет».

Метод изучения языка

Суворов очень любил и прекрасно знал инженерное дело. Объясняя, откуда у него такие познания, он говорил, что его отец Василий Иванович Суворов перевел по распоряжению Петра I книгу великого французского фортификатора маршала Вобана «Способы укрепления городов» и учил Суворова-сына французскому языку по этой книге, сравнивая русский текст с оригиналом. Отсюда и началось познание будущим великим полководцем фортификации и военно-инженерного дела.

Встреча с земляком

В 1760 году молодой Суворов ездил курьером в Берлин и там встретил русского солдата. Он тотчас же сердечно обнял и расцеловал земляка. Через много лет, вспоминая об этом, Суворов говорил: «Если бы Сулла и Марий встретились на Алеутских островах, то соперничество между ними пресеклось бы: патриций обнял бы плебея, и Рим не увидел бы кровавой реки».

«Победителя не судят»

«Победителя не судят», – якобы написала Екатерина II, когда получила рапорт о самочинных действиях Суворова на театре военных действий против Турции, действиях, завершившихся успешной атакой и взятием крепости Туртукай. И хотя историки оспаривают существование такой резолюции, считая это утверждение относящимся к устной традиции, оно стало «крылатым» выражением.

Сторонники же его истинности приводят в качестве довода, что за победу под Туртукаем Суворов был награжден 30 июля 1773 года орденом Георгия Победоносца 2-й степени, хотя, действительно, сам «поиск» под Туртукаем был не одобрен непосредственным начальником Суворова фельдмаршалом П. А. Румянцевым.



Встреча с И. П. Кулибиным

Суворов, встретившись впервые с гениальным механиком-самоучкой, автором множества диковин Иваном Петровичем Кулибиным (1735–1818), первым низко поклонился ему и, сделав навстречу Ивану Петровичу один шаг, сказал: «Вашей милости!» Затем сделал второй шаг и, еще раз поклонившись, проговорил: «Вашей чести!» И наконец, сделав третий шаг и еще раз поклонившись, произнес: «Вашей премудрости!» Затем, взяв Кулибина за руку, сказал:

– Помилуй Бог, сколько ума! Много ума! Он изобретет ковер-самолет!

Письмо в село Ундол управляющему С. Т. Румянцеву

Вопреки утверждениям советской исторической науки, пытавшейся идеализировать фигуру Суворова, он отнюдь не был, например, добрым помещиком, о чем свидетельствуют некоторые его распоряжения. В 1785 году он писал управляющему Семену Трофимовичу Румянцеву: «Многие дворовые ребята у меня так подросли, что их женить пора. Девок здесь нет, и купить их гораздо дороже, нежели в вашей стороне. Чего ради прошу вас для них купить четыре девицы от четырнадцати до восемнадцати лет, и как случится из крестьянок или из дворовых. На что употребите оброчные мои деньги от ста пятидесяти и хотя до двухсот рублей. Лица не очень разбирая, лишь бы были здоровы... Сих девиц извольте отправлять в Ундол в крестьянских подводах без нарядов, одних за другими, как возят кур, но очень сохранно. Остаюсь с моим должным почтением. А. Суворов».

Истинное отношение Суворова к рекрутчине

Только 15 октября 1784 года были наказаны пять крепостных крестьян, принадлежавших Суворову. Всех их поймали с крадеными вещами, в большинстве случаев с краденым хлебом в снопах.

Всех секли, что вызвало одну и ту же реакцию их барина: «И впредь не щадить».

Один из них, Алексей Медведев, после покражи сена и битья розгами, проштрафился еще раз: убоявшись сдачи в рекруты, отрубил себе палец. На что Суворов откликнулся следующей резолюцией: «В его греху причина. Впредь не налегайте. За это вас самих буду сечь. Знать, он слышал, что от меня не велено в натуре рекрут своих отдавать, а покупать их миром на стороне, чтоб рекрутчины никто не боялся.

Разве не помните, что в третьем годе я у вас застал? За недоимку по налогам вы управляли людей в рекруты, за что и были от меня наказаны. Если впредь еще хоть чуть что будет, я отдам старосту в рекруты».

Вот и выходит, что крестьяне самого Суворова в армии не служили, а покупали на собственные деньги, «миром», на стороне чужих крестьян и сдавали их в солдатчину за своих сыновей и мужей...

Римлянин Курций, князь Долгоруков и староста Антон

И все же наиболее способных, смелых, предприимчивых из своих крестьян Суворов выделял.

Однажды, когда Суворова спросили, кого он считает тремя самыми смелыми людьми в истории человечества, Суворов ответил:

– Римлянина Курция, ибо он бросился в пропасть для спасения Рима; князя Якова Федоровича Долгорукова, который не боялся говорить правду Петру Великому, и своего старосту Антона – за то, что один ходит на медведя.

Хитрость или скаредность?

Потемкин, будучи начальником над Суворовым, много раз напрашивался к нему в гости, но тот всячески от этого откручивался. Наконец Потемкин прямо сказал, когда он пожалует к Суворову в гости. Тот тут же призвал искуснейшего метрдотеля Матоне, распоряжавшегося при застольях у Потемкина, и поручил ему сервировать стол, не скупясь на затраты. Матоне преуспел, и Потемкин, явившись с огромной свитой, даже удивился пышности и богатству застолья. Как писал об этом в одном их своих писем Суворов, «река виноградных слез несла на себе пряности обеих Индий». Себе же Суворов велел приготовить редьку с квасом и, под предлогом болезни и поста, ни к чему, кроме редьки и кваса, не прикасался.

На другой день Матоне представил Суворову счет более чем на тысячу рублей, и Суворов, написав: «Я ничего не ел», – велел отправить счет к Потемкину, который, вздохнув, велел его оплатить, ворчливо добавив: «Дорого же стоит мне Суворов...»

Потемкин, Суворов, Кутузов и взятие Измаила

Поздней осенью 1790 года на русско-турецком театре военных действий обстановка складывалась таким образом, что задачей первостепенной важности становилось взятие Измаила, сильнейшей из турецких крепостей на Дунае.

25 ноября Потемкин послал Суворову такое письмо: «Измаил остается гнездом неприятеля, и хотя сообщение прервано через флотилию, но все он вяжет руки для предприятий дальних. Моя надежда на Бога и на вашу храбрость. Поспеши, мой милостивый друг! По моему ордену к тебе присутствие там личное твое соединит все части. Много тамо равночинных генералов, а из того выходит всегда некоторой род сейма нерешительного. (Под Измаилом стояли войска трех генералов – Кутузова, де Рибаса и Павла Сергеевича Потемкина – родственника светлейшего. – В. Б.) Рибас будет вам во всем на пользу – и по предприимчивости, и усердию. Будешь доволен и Кутузовым; огляди все и распоряди, и помоляся Богу, предпринимайте».

А «предпринимать» было нелегко. Крепость Измаил с трех сторон окружали вал высотой от шести до восьми метров, ров шириной в двенадцать метров и глубиной от шести до десяти метров, и восемь каменных бастионов. Двести шестьдесят пять орудий стояло в крепости, а ее гарнизон вместе с вооруженными жителями города насчитывал тридцать пять тысяч человек. С четвертой стороны Измаил прикрывал Дунай и стоявший на реке флот.

Суворову предстояло совершить чудо: взять Измаил, имея под началом армию численностью в тридцать одну тысячу человек, считая при этом и матросов флотилии де Рибаса.

Когда светлейший писал: «будешь доволен и Кутузовым», – возможно, он имел в виду не только его выдающуюся храбрость и военный талант, но также и то, что двадцать лет назад Кутузов был в Измаиле и тогда, укрепляя его бастионы и стены, досконально изучил крепость. При великолепной памяти, которой Михаил Илларионович отличался всю жизнь, эти его знания могли сослужить Суворову хорошую службу.

Сила военной музыки

Однажды при Суворове один генерал сказал, что за счет военных музыкантов нужно усилить боевые порядки войск. «Нет, – возразил ему Суворов, – музыка веселит сердце воина, ровняет его шаг, под нее мы танцуем и в самом сражении. Старик с большой бодростью бросается на смерть; молокосос, отирая со рта молоко маменьки, бежит за ним. Музыка удваивает, утраивает армию. С крестами в руках священников, с распущенными знаменами и с громогласною музыкой взял я Измаил».

Твердость голландского характера

Однажды генерал русской службы голландец де Волан никак не соглашался с Суворовым, что на любой его вопрос он должен как-то отвечать. Де Волан знал любимое присловье Суворова: «Проклятая немогузнайка, догадка, лживка, лукавка, краснословка, двуличка, бестолковка! От немогузнайки много, много беды!» Но упрямый голландец настаивал на том, что есть вещи, которых он, де Волан, не знает и говорить, что знает, не может. Оба спорщика до того распалились, что де Волан вскочил из-за обеденного стола (он был в гостях у Суворова) и выпрыгнул в окно.

Суворов догнал его и попросил у него прощения, сказав: «Теперь и я вижу, почему испанский флот короля Филиппа, прозванный Непобедимой Армадой, не устоял перед таким упорным народом, как голландцы. И Петр Великий хорошо это ощутил».

Панацея от всех болезней

Один из врачей посоветовал старику Суворову поехать на воды в Карлсбад или Мариенбад – модные грязевые курорты. «Помилуй Бог! – сказал Суворов доктору. – Что тебе вздумалось? На воды посылай здоровых богачей, прихрамывающих игроков, интриганов и всякую сволочь. Там пусть они и купаются в грязи. А я – истинно болен. И мне нужны молитва, деревенская изба, баня, каша и квас».

Приписка на турецком языке

Когда Суворову на подпись принесено было письмо к адмиралу Федору Федоровичу Ушакову (1744–1817), то Александр Васильевич, что-то мелко-мелко дописал в этом письме. Его адъютант попытался прочитать приписку, но не смог. Суворов, заметив, как он старается прочитать написанное, сказал: «Не надседайся, это на турецком языке поклон турецкому адмиралу».

После Ушаков рассказывал, что турецкий адмирал, получив это письмо, никак не хотел верить, что его написал русский человек, настолько безукоризненно грамотной оказалась сделанная приписка.

Генеральный план всех сражений

Генерал-поручик Тючков, ведавший Военно-инженерным департаментом, регулярно поздравлял Суворова с одержанными им победами, но однажды все же сделал и замечание, что он не присылает в картографическое депо военно-инженерного департамента карты и планы сражений, как требовалось.

Суворов признался в вине своей и сказал, что немедленно ее исправит. Вслед за тем Александр Васильевич вышел от Тючкова и вскоре появился с картой Европы, свернутой им в трубку, которую держал на плече, подобно ружью. Появившись перед Тючковым, Суворов приставил карту к ноге, сделал ею «на караул» и, отдав таким образом честь генерал-поручику, положил карту Европы к его ногам.

Неожиданная метаморфоза

Суворов часто ходил в солдатской куртке, накинув на плечи шинель своего отца, старую и даже местами порванную. Однажды присланный к Суворову от генерала Дерфельдена сержант, не распознав в старом служивом Суворова, спросил его, где теперь главнокомандующий и как его найти для передачи срочной депеши.

– Черт его знает, – ответил Суворов, – он или мертвецки пьян, или горланит петухом.

Сержант за такие слова поднял на него трость, но Суворов убежал и вернулся к себе в избу лишь через час, когда курьер уже ждал его.

Узнав Суворова, сержант упал на колени, но Суворов обнял его, сказав:

– Ты доказал любовь ко мне на деле: хотел поколотить меня за меня же.

Самоарест Суворова

Во время польской войны Суворову донесли, что интендантские чиновники из его армии проиграли в карты большую сумму денег. Узнав о том, Суворов стал метаться по комнате с криками: «Караул! Караул! Воры!» Затем оделся строго по форме, пошел на гауптвахту и сдал дежурному офицеру, стоявшему на карауле, свою шпагу, распорядившись арестовать себя за хищение.

Одновременно написал он в Петербург, чтобы имения его были проданы, а необходимые суммы внесены в казну, потому что он виноват и должен отвечать за мальчишек, за которыми худо смотрел.

Екатерина II, узнав о случившемся, велела выдать на всю сумму казенные деньги и ответила Суворову: «Казна в сохранности». И только тогда он принял шпагу и вернулся к исполнению своих обязанностей.

Лесть – подгоревший пирог

Один генерал-иностранец за обедом у Суворова беззастенчиво льстил ему так сильно, что всех утомил и всем надоел.

Меж тем к столу подали очень подгоревший пирог, и никто из гостей не стал его есть. Один лишь хозяин отрезал себе небольшой кусок и, попробовав, сказал:

– Знаете ли, господа, что ремесло льстеца не так-то легко? Лесть походит на этот пирог: надобно умеючи его испечь, всем нужным начинить, не пересолить и не перепечь. Люблю моего повара Мишку: он худой льстец.

Вознагражденная терпеливость

Один храбрый офицер, неоднократно проявлявший героизм на глазах у Суворова, по окончании очередной военной кампании ждал хоть какой-нибудь награды, но не был отмечен. И вот осенью 1794 года Суворов получил назначение и отправился в Польшу. Эта короткая эпопея принесла полководцу чин фельдмаршала и новые воинские лавры.

Не был забыт и храбрец-капитан. Взяв Варшаву и победоносно закончив кампанию, Суворов написал приказ: «За Брест – Георгия крест, за Тульчин – полковника чин, за Прагу (предместье Варшавы. – В. Б.) – золотую шпагу, за долгое терпенье – пятьсот душ в награжденье».

Счастье или ум?

Завистники Суворова говорили, что все свои победы он одерживает не из-за таланта или знаний, а по счастливым случайностям.

Суворов же, смеясь, отвечал: «Сегодня счастье, завтра счастье, да дайте же, господа, хоть когда-нибудь и ума!»

Руль и рука

Суворов ненавидел французскую революцию и даже просился у Екатерины II отъехать рядовым волонтером, чтобы воевать против якобинцев и их продолжателей. Однажды в споре с одним из иностранцев, приверженцем революции, он сказал: «Покажи мне хотя одного француза, которого бы революция сделала более счастливым. При споре о том, какой образ правления лучше, надобно помнить, что руль нужен, но рука, которая им управляет, еще важнее».

Высокочтимые полководцы и любимые книги

Наблюдая за успехами оружия революционной Франции, Суворов однажды сказал о Наполеоне Бонапарте следующее: «Жаль мне маленького человека: надувается, надувается и лопнет, как Эзопова лягушка».

Однако вскоре мнение его в корне переменилось, и когда Федор Васильевич Ростопчин (1763–1826) однажды спросил Суворова, каких полководцев в мире считает он самыми талантливыми, какие книги – самыми лучшими, то Суворов сказал:

– Ты называй, угадывай.

Ростопчин стал перечислять и полководцев, и книги, но в ответ на имена и названия Суворов только молча крестился, не соглашаясь. Наконец он быстро наклонился к уху Ростопчина и прошептал: «Юлий Цезарь, Ганнибал, Бонапарт; „Домашний лечебник“, „Пригожая повариха“».

«Наука побеждать»

Так называлась инструкция по обучению войск и одновременно – солдатская памятка, вышедшая из-под пера Суворова.

Сам Суворов озаглавил эту книгу «Вахт-парад», а название «Наука побеждать» дал ей первый издатель инструкции М. Антоновский в 1806 году.

Над этой инструкцией Суворов трудился более тридцати лет, со времени назначения его в 1764 году командиром Суздальского пехотного полка по 1796 год, когда он уже был фельдмаршалом. Книга состояла из двух частей. Первая часть предназначалась для офицеров, вторая – для солдат. Язык второй части наиболее прост, афористичен, меток и краток.

В «Науке побеждать» Суворов изложил «Три воинские искусства» (глазомер, быстрота и натиск) и изложил принципы боя: «Стреляй редко, да метко. Штыком коли крепко. Пуля обмишулится, штык не обмишулится: пуля – дура, штык – молодец... Обывателя не обижай: он нас поит и кормит, солдат – не разбойник... Солдату надлежит быть здорову, храбру, тверду, решиму, правдиву, благочестиву... Ученье – свет, а неученье – тьма... Дело мастера боится». Заканчивалась вторая часть, кстати, названная «Разговор с солдатами их языком», перечислением четырнадцати положений: «Субординация. Послушание. Дисциплина. Обучение. Орден воинский. Порядок воинский. Чистота. Опрятность. Здоровье. Бодрость. Смелость. Храбрость. Экзерциция. Победа и Слава!»

Раны полководца

Сложными были у Суворова взаимоотношения с придворными. Особенно обострились они после смерти Екатерины II и вступления на престол Павла. «У меня семь ран, – говорил А. В. Суворов. – Две я получил в бою, а пять при дворе. Те две давно зажили, а эти пять все болят».

Суворов и Кутайсов. История первая

Больной Суворов, оказавшись в Петербурге, не смог поехать на аудиенцию к Павлу и попросил императора навестить его. Однако Павел не захотел поехать к Суворову, а прислал вместо себя И. П. Кутайсова. Суворов, узнав, что к нему вместо императора пожаловал Кутайсов, велел просить его, и когда тот в расшитом золотом мундире обер-шталмейстера вошел к нему в спальню, сделал вид, что не узнает, кто к нему пожаловал.

– Кто вы, сударь? – спросил Суворов.

– Граф Кутайсов.

– Граф Кутайсов? Кутайсов? Не слыхал. Есть граф Панин, граф Воронцов, граф Строганов, а о графе Кутайсове не слыхал. Да что вы такое по службе?

– Обер-шталмейстер.

(Здесь следует заметить, что по «Табели о рангах» чин обер-шталмейстера по дворцовому ведомству соответствовал полному генералу в армии и адмиралу на флоте.)

– А прежде чем были? – продолжал Суворов.

– Обер-егермейстром.

– А прежде?

– Камердинером.

– То есть вы чесали и брили своего господина?

– Точно так-с.

– Прошка! – закричал Суворов. – Ступай сюда, мерзавец! Вот, посмотри на этого господина. Он был такой же холоп, как и ты. Так он не турка, не пьяница! (Следует заметить, что Кутайсов был, как раз турком, крещенным самим Павлом. Однако, называя Прошку турком, Суворов, когда сердился, подчеркивал тем самым его сообразительность. «Турка» у Суворова означало слово, близкое по смыслу к слову «чурбан».) И продолжал:

– Вот видишь, куда залетел! И к Суворову его посылают! А ты, скотина, вечно пьян, и толку из тебя не будет. А вот ты возьми с него пример и будешь большим барином.

Кутайсов, конечно же, все понял и вышел от Суворова взбешенным, тем более что был не только спесив, но и умен. Он доложил Павлу, что Суворов не узнал его, и это следует объяснить тем, что князь из-за возраста и болезней впал в беспамятство.

Суворов и Кутайсов. История вторая

Однажды Кутайсов вскоре после получения им графского титула приехал к Суворову. Суворов выбежал к нему навстречу, суетился, кланялся в пояс и бегал по комнате, крича:

– Куда же мне посадить такого великого, такого знатного человека?! Прошка! Тащи стул! Тащи другой! Тащи третий!

И с помощью Прошки Суворов стал ставить стулья друг на друга, кланяясь Кутайсову и прося его сесть как можно выше.

– Туда, туда, батюшка! – кричал Суворов, показывая графу на верхний стул. – А уж свалишься – не моя вина!

Суворов и Кутайсов. История третья

Граф Кутайсов, тогда уже бывший одним из первых лиц в государстве, шел с Суворовым по коридору Зимнего дворца.

Вдруг Суворов остановился и стал низко кланяться одному из истопников.

– Что вы делаете, князь? – заметил Кутайсов Суворову. – Ведь это истопник.

– Помилуй Бог, – ответил Суворов, – ты – граф, я – князь; при милости царской не узнаешь, что этот будет за вельможа, так надобно задобрить его вперед.

Опала фельдмаршала

Павел, услышав, что Суворов с насмешкой отзывается о нововведениях в армии и говорит: «Пудра – не порох, букли – не пушка, косы – не тесаки, и все мы – не немцы, а русаки», – велел фельдмаршалу приехать к нему и в разговоре сказал Суворову:

– Надобно вам, фельдмаршал, оставить ваши странности и причуды.

– Поздно мне меняться, государь, – ответил Суворов. – А что касается странностей моих и причуд, то должен доложить Вашему Императорскому Величеству, что августейшая матушка ваша, Екатерина, тридцать лет терпела мои причуды и во дворце, и тогда, когда шалил я под Туртукаем, на Рымнике и под Варшавой.

Павел промолчал, но 6 февраля 1797 года издал приказ: «Фельдмаршал граф Суворов, отнесясь Его Императорскому Величеству, что так как войны нет, то ему делать нечего, за подобный отзыв отставляется от службы».

И в феврале 1797 года Суворов был отстранен от должности и отставлен от службы без права ношения мундира, а 5 мая 1797 года выслан в село Кончанское Новгородской губернии под надзор местной администрации. Там он занимался хозяйством, много читал, а порой играл с мальчишками в бабки. Когда кто-нибудь удивлялся этому, то Суворов отвечал: «Сейчас в России столько фельдмаршалов, что им только и дела, что в бабки играть». Такой его ответ объяснялся тем, что за свою более чем полувековую службу он был свидетелем производства в звание фельдмаршала четырнадцати генералов, причем последним из них был он сам, получив звание фельдмаршала в 1794 году, будучи в возрасте шестидесяти четырех лет, за взятие Варшавы.

А при императоре Павле, отставившем Суворова от службы, только за один год фельдмаршалами стали восемь генералов. Отсюда и его ирония.

Тайна стратегического плана

Вскоре обстоятельства жизни Суворова резко переменились. В начале февраля 1799 года он вновь был зачислен на службу в чине генерал-фельдмаршала, а 1 марта того же года назначен главнокомандующим союзными русскими, австрийскими и итальянскими войсками, объединившимися для борьбы против революционной Франции.

Через две недели после этого Суворов прибыл в Вену. Перед походом в Италию, собрав союзных генералов, Суворов сказал, что хотел бы услышать от них рассуждения о плане грядущей кампании. Когда все высказались, Суворов развернул на столе рулон бумаги, и вместо ожидаемой карты все увидели девственно чистый белый лист. Улыбнувшись всеобщему недоумению, Суворов проговорил:

– Если бы даже кроме меня знала мои планы хотя бы одна моя шляпа, то и ее я бы немедленно сжег.

Национальный характер ремесла

Когда король Сардинии присвоил Суворову звание генералиссимуса сардинских войск, то к нему пришел портной, чтобы снять с Суворова мерку и затем сшить соответствующий синий мундир генералиссимуса с золотым шитьем по всем швам.

Узнав о приходе портного, Суворов спросил:

– А какой он нации?

– Какая же в том разница? – удивился доложивший ему о визите мастера дежурный генерал.

– А вот какая, – ответил Суворов. – Если он француз, то я буду говорить с ним по-французски, как с артистом иглы; если немец, то по-немецки, как с кандидатом, магистром или доктором мундирологического факультета; если итальянец, то по-итальянски, как с маэстро или виртуозо на ножницах.

Портной оказался итальянцем.

– Это хорошо, – сказал Суворов, – никогда не видел итальянца, одетого в тесную одежду, он сошьет мне просторный мундир, и мне будет в нем раздольно.

Талант и рутина

Заметив храбрость и расторопность одного из австрийских унтер-офицеров, Суворов как главнокомандующий союзными войсками велел представить его к офицерскому званию. Однако австрийский командующий возразил, что, вопервых, этот унтер-офицер не дворянин, а во-вторых, служит совсем недавно. «Боже мой, – сказал Суворов, – дарование в человеке есть бриллиант в скорлупе. Отыскав его, надобно тотчас очистить и показать его блеск. Талант же, выхваченный из толпы, преимуществует перед многими другими. Он всем обязан не породе, не искусству, не случаю, и не старшинству, но самому себе. Старшинство есть большею частью удел посредственных людей, которые не дослуживаются, а доживают до чинов. О немогузнайка, нихтбештимзаген! Нет, родимая Россия! Сколько из унтеров возлелеяла ты героев!»

И был в тот день Суворов и скучен, и сердит.

Оценка Петра Ивановича Багратиона

Однажды Суворову принесли письменную просьбу от одного из генералов, находившегося в отставке, но просившегося к нему в армию. Просьба была написана прекрасным слогом, и секретарь, ходатайствовавший за просителя, обратил внимание Суворова на то, каким отличным языком написано прошение. «Да, хорошо написано, – сказал Суворов, – но мне нужен генерал, а не министр. Мой Багратион так не напишет. Зато имеет присутствие духа, расторопность, отважность и счастье. Ум его образован более опытами, нежели теорией. В беседе с ним его не удивишь. Но он исполняет все мои приказы с точностью и успехом. Вот для меня и довольно».

Корректива к похвале

Однажды пламенный обожатель Суворова Федор Васильевич Ростопчин написал секретарю Суворова Егору Борисовичу Фуксу: «Участь ваша завидна: вы служите при великом человеке. Румянцев был герой своего века, Суворов – герой всех веков».

Фукс прочел эти слова из письма Ростопчина Суворову, и тот ответил: «Нет! Суворов – ученик Румянцева!»

Девизы Суворова

В практике русской геральдики известны случаи, когда дворянин, получая титул, менял девиз, стараясь сохранить основной смысл его прежнего родового девиза. Наиболее ярко видно это на примере великого Суворова.

Девиз дворян Суворовых гласил: «Вера, наука, честь». Когда же за победу над турками, произошедшую на реке Рымник 11 сентября 1789 года, Суворов был пожалован «графским Российской империи достоинством» с добавлением к фамилии Суворова приставки «Рымникский», то ему повелено было иметь девиз «За веру и верность». Однако впереди его ждал новый титул князя Суворова-Италийского, преподнесенный старому воину в конце его жизни, 8 августа 1799 года, за совершение беспримерного в истории похода в Италию и Швейцарию. И тогда Суворов, уже как князь Италийский, снова переменил девиз, который теперь звучал так: «За веру и ревность».

Хвостов и Суворов

Сестра Суворова, Анна Васильевна, была замужем за князем Иваном Романовичем Горчаковым, а ее дочь, княжна Горчакова, была замужем за немолодым уже Дмитрием Ивановичем Хвостовым, о котором уже говорилось. Более всего известен был Хвостов тем, что писал плохие стихи. О нем говорили, что он поставил перед собой задачу смешить своими стихами несколько поколений русских читателей. Следует добавить, что у княгини Анны Васильевны Горчаковой были три дочери, и ни одна из них не блистала ни умом, ни красотой.

Что же касается жены Хвостова, Аграфены Ивановны, то современники утверждали, что она едва ли не столько же славилась глупостью, как родной ее дядя Суворов победами.

Когда Хвостов породнился благодаря своей женитьбе с великим полководцем, то неудобно было не сделать Хвостова придворным, да и Суворов как-то намекнул Екатерине II, что его новый родственник не прочь получить какой-нибудь придворный чин.

Екатерина сделала это в угоду Суворову и велела Хвостову быть камер-юнкером.

Чин камер-юнкера давали юношам из знатных фамилий, а для пожилого графа это было почти нелепицей. И когда близкие Екатерине люди заметили ей, что случай с Хвостовым по меньшей мере странен, она ответила:

– Что мне делать? Я ни в чем не могу отказать Суворову: я бы сделала Хвостова фрейлиной, если бы Суворов этого потребовал.

Завещание Суворова Хвостову

Суворов очень не одобрял страсти Хвостова к стихотворчеству и не раз просил его жену, а свою племянницу Аграфену Ивановну, которую в семье звали Татьяной, силой любви убедить мужа отказаться от его несносного увлечения, из-за которого в Петербурге многие уже звали графа Митюхой Стихоплетовым. А между тем Суворов любил Хвостова и, чувствуя приближение смерти, велел отвезти себя в его дом.

Умирая, Суворов сказал Хвостову:

– Любезный Митя, ты добрый и честный человек! Заклинаю тебя всем, что для тебя есть святого, брось твое виршеслагательство, пиши, если уже не можешь превозмочь этой глупой страстишки, стишонки для себя и для своих близких; а только отнюдь не печатайся, не печатайся. Помилуй Бог! Это к добру не поведет: ты сделаешься посмешищем всех порядочных людей.

Хвостов, распрощавшись с умирающим, возле которого остались его камердинер Прохор и врачи, вышел к родственникам, сидевшим в соседней зале, и те спросили, каков Суворов.

– Увы, – отвечал Хвостов, утирая платком слезы, – хотя еще и говорит, но без сознания, бредит.

Полный титул нашего героя

Титул Александра Васильевича Суворова в конце его жизни был короче титула Потемкина, но едва был ли менее значительным. Вот он: «Граф Суворов-Рымникский, князь Италийский, граф Священной Римской империи, фельдмаршал русской и австрийской армий, генералиссимус русских сухопутных и морских сил, великий маршал пьемонтских войск, наследственный принц Сардинского королевского дома, кузен короля, гранд королевства, кавалер всех русских и многих иностранных орденов».

Избранные мысли и афоризмы Суворова

• Без добродетели нет ни славы, ни чести.

• Будь чистосердечен с друзьями твоими, умерен в своих нуждах и бескорыстен в своих поступках.

• В бою смены нет, есть только поддержка. Одолеешь врага, тогда и служба кончится.

• Всякий воин должен понимать свой маневр.

• Где пройдет олень, там пройдет и солдат.

• Гляжу на предметы только в целом.

• Горжусь, что я – россиянин.

• Грех – напрасно убить.

• Дисциплина – мать победы.

• За ученого трех неученых дают.

• И в нижнем звании бывают герои.

• Искренность отношений, правда в общении – вот дружба.

• Как бы плохо ни приходилось, никогда не отчаивайся, держись, пока силы есть.

• Кто напуган – наполовину побит.

• Легко в учении – тяжело в походе, тяжело в учении – легко в походе.

• Мы – русские, и потому победим.

• Не бойся смерти, тогда наверное побьешь. Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

• Негоден тот солдат, что отвечает: «Не могу знать».

• Непреодолимого на свете нет ничего.

• Пока идет бой – выручай здоровых, а раненых без тебя подберут. Побьешь врага – всем сразу легче станет: и раненым, и здоровым.

• Праздность – корень всему злу, особливо военному человеку.

• Расположение к человеку – желать ему счастья.

• Сам погибай – товарища выручай.

• Скорость нужна, а поспешность вредна.

• Служба и дружба – две параллельные линии: не сходятся.

• С юных лет приучайся прощать проступки ближнего и никогда не прощай своих собственных.

• Только не отнимайте у меня при конце дней пещись (заботиться. – В. Б.) о пользе Отечества.

• Трудолюбивая душа должна всегда быть занята своим ремеслом, и частые упражнения для нее столь же живительны, как обычные упражнения для тела.

• Я люблю правду без украшений.

КОМПЛОТ ВЫСОКОПОСТАВЛЕННЫХ КРАМОЛЬНИКОВ

Заговорщики

Пока Павел торжествовал победу над Суворовым, изгонял и возвращал в полки и канцелярии сотни чиновников и офицеров, преподавал солдатам фрунт и экзерцицию, тратил время на множество мелочей, от дворцового этикета до составления программ и сценариев свадеб и приема послов, – окружавшие его придворные ловили себя на мысли, что так долго продолжаться не может. Многие вельможи и сановники, испытывавшие чувство ответственности за судьбу России, задавались вопросом: «Доколе коронованный безумец будет безнаказанно играть судьбами многомиллионного народа? И что же следует предпринять, чтобы сей губительный порядок вещей переиначить и спасти Россию от тирана?»

Вывод был один: дворцовый переворот и насильственное устранение императора от власти.

Во главе заговора оказался вице-канцлер Российской империи, генерал-майор и камергер граф Никита Петрович Панин, племянник графа Никиты Ивановича Панина – ближайшего сподвижника Екатерины II и главного воспитателя Павла Петровича в бытность его цесаревичем.

Никита Петрович в юности был другом цесаревича Павла и его камер-юнкером. Однако их отношения расстроились из-за неодобрительного отношения Панина к роману Павла с Нелидовой. Он защищал интересы Марии Федоровны, с которой его тоже связывали добрые отношения. В конфликт вмешалась Екатерина, взяв Панина под свое покровительство, назначив камергером своего двора и присвоив звание генерал-майора.

Как только Екатерина II умерла, Павел уволил Панина из армии, отправив послом в Берлин.

В 1799 году его вернули в Петербург и назначили вице-канцлером Коллегии иностранных дел. Панин был убежденным сторонником ограниченной монархии, которая опиралась бы не на народное представительство, а на просвещенную родовую аристократию. Наблюдая развитие событий, Панин опасался как за судьбу династии, так и за судьбу дворянства, которое для него ассоциировалось с судьбой России. Панин считал, что если Павел останется у власти, то можно ожидать революции или народного бунта, подобного пугачевскому, и тогда погибнет не только правящая династия, но и все российское дворянство.

Итак, перед холодным, рассудочным вице-канцлером встал вопрос: можно ли, рискуя судьбой Отечества, терпеть на троне «умалишенного» или же следует отстранить его от власти? Но он не мог исповедовать другой религии, кроме легитимности и верности монархии.

Панин был против Павла, но не был против династии. Более того, переворот для него был крайней мерой именно для спасения династии, ибо законных путей выхода из кризиса он не видел. Поэтому вице-канцлер сразу же решил вовлечь в заговор Александра, чье согласие на отстранение Павла могло развязать руки заговорщикам. Зная мягкий характер наследника и его нелюбовь к крайним мерам, Панин отбросил возможность убийства Павла, а решил, что достаточно будет объявить императора умалишенным, требующим опеки, и назначить над ним регента – Александра. Однако на это потребовалось бы согласие Сената, получить которое было нереально.

Ближайшим сподвижником Панина по заговору стал уже упоминавшийся в книге адмирал Иосиф де Рибас, который, находясь в Новороссии, сошелся в местным генерал-губернатором Платоном Александровичем Зубовым. Адмирал и бывший фаворит Екатерины II стали искренними друзьями.

После смерти Екатерины де Рибаса обвинили в служебных злоупотреблениях, ему грозила ссылка в Сибирь. Его спас честный и неподкупный адмирал Н. С. Мордвинов, присланный во главе комиссии по расследованию. Комиссия не нашла никаких злоупотреблений, и вместо Сибири де Рибас оказался в Петербурге, в должности члена Адмиралтейств-коллегий. Там-то он и сошелся благодаря братьям Зубовым с Н. П. Паниным. Третьим организатором заговора стал П. А. фон дер Пален, о котором уже шла речь.

Князь Адам Чарторыйский, лучше других знавший подоплеку заговора, писал в своих воспоминаниях, что летом 1800 года Н. П. Панин тайно встретился с Александром в купальне и нарисовал перед ним картину бедствий России и ее печальное будущее, если Павел и дальше будет править страной.

Панин сказал, что для Александра судьба России должна быть важнее судьбы его сумасшедшего отца, подчеркнул, что жизнь и свобода самого Александра, его матери и всей семьи находятся под угрозой. Избежать этой угрозы можно простым низложением Павла с престола, предоставив ему затем возможность наслаждаться спокойной и безопасной жизнью в одном из загородных дворцов Петербурга.

«Эта первая беседа, – утверждал Чарторыйский, – внесла смятение в душу Александра, но не привела его к какому-нибудь решению».

Заговор развивался, в его орбиту втягивались новые люди, но они, разумеется, не знали имен руководителей. Дело продвигалось, как вдруг в ноябре 1800 года де Рибас тяжело заболел, а накануне смерти несколько суток находился в полном беспамятстве. Боясь, что в бреду он скажет что-нибудь опасное для заговорщиков, Н. П. Панин несколько суток не отходил от кровати больного, до самой его кончины 2 декабря. Смерть де Рибаса совпала с отстранением от службы и ссылкой опального вице-канцлера в его смоленское имение Дугино. Правда, Панин вскоре добился разрешения жить в Москве и оттуда продолжал плести нити заговора. А в Петербурге с Александром часто встречался Пален, настойчиво убеждая его в необходимости низложения отца.

К этому времени активными участниками заговора стали братья Платон и Николай Зубовы, английский посол Уитворт, многие офицеры и генералы гвардии.

О Платоне Александровиче Зубове следует рассказать подробнее. Когда Екатерина II умерла, ему было двадцать девять лет. Светлейшим князем Платон Александрович стал за полгода до ее смерти, успев основательно испортить отношения с Павлом из-за своей позиции в вопросе о престолонаследии. Всегда и во всем соглашавшийся с императрицей и ни в чем ей не перечивший, он решительно поддержал ее в том, что престол следует передать Александру, минуя отца. Павел, конечно же, узнал об этом, но подавил в себе чувство неприязни, оставаясь великодушным и даже расположенным к Зубову. Последний же, напротив, затаил злобу и страх. Именно страх за судьбы свою и братьев заставил его послать в Гатчину Николая Зубова, как только его благодетельница потеряла сознание: тем самым Платон хотел показать Павлу свою лояльность и приязнь.

Приехав в Зимний дворец, Павел, по-видимому, был растроган горем князя Платона, рыдавшего над усопшей Екатериной. Желая успокоить и утешить фаворита, он сказал ему: «Надеюсь, что и мне будете так же верно служить, как и ей служили».

Павел оставил Зубова при всех его должностях и привилегиях и даже приобрел для него за сто тысяч рублей особняк на Морской улице, который велел отделать, как дворец. Кроме того, он купил прекрасных лошадей и великолепные экипажи и все это подарил Платону Александровичу в день его рождения. Навестив Зубова в тот же вечер в его новом доме, Павел поднял бокал шампанского и сказал: «Сколько здесь капель, столько желаю тебе всего доброго».

Когда ревизия, посланная в Новороссию, выявила множество финансовых злоупотреблений, Павел освободил Зубова от должности генерал-губернатора Новороссии и Таврии, но не стал его наказывать, а отправил в отпуск на два года.

Зубов попросился за границу для лечения, и Павел дал разрешение. В пути Зубов навестил свои огромные имения, дарованные ему Екатериной II в Литве, а оттуда поехал в Ригу, где тогда губернатором был Пален.

По случайному стечению обстоятельств Зубов приехал в Ригу в тот день, когда ожидали визита последнего польского короля Станислава Августа Понятовского, которого по приказу Павла должны были встречать с королевскими почестями.

Из-за задержки в пути Понятовский не приехал, и на парадный обед в старом рыцарском замке, приготовленный в его честь, попал Зубов, создав тем самым впечатление, что все это сделано по случаю его приезда.

Павлу немедленно донесли о случившемся, и Пален мгновенно был уволен в отставку, причем все происшедшее в Риге император назвал «подлостью».

Зубов уехал в Германию, где сблизился с российским послом в Берлине Никитой Петровичем Паниным. Эта дружба и стала надежной основой готовившегося заговора. По возвращении в Россию Зубова ждала опала: многие его имения были секвестированы, а сам он сослан в одну из своих владимирских усадеб под гласный надзор полиции.

Казалось, что звезда счастливчика Платона Зубова закатилась навсегда, но и здесь фортуна не оставила его – Панин и Пален добились его возвращения в Петербург.

Гневливый, но отходчивый Павел встретил Зубова в Михайловском замке с приветливостью и лаской и, обняв, сказал: «Платон Александрович! Забудем все прошедшее!»

23 ноября 1800 года, когда де Рибас находился при смерти, а Панин уже собирался в ссылку, Платон Зубов получил чин генерала от инфантерии и назначение директором Первого кадетского корпуса. А еще через десять дней ему возвратили все отнятые ранее имения.

Несмотря на все это, дом Платона Зубова, подаренный ему Павлом, стал штаб-квартирой заговорщиков, где обсуждались планы свержения императора.

Постепенно Пален и Зубов вызвали для службы в Петербург всех недовольных Павлом опальных генералов и офицеров, на которых они могли положиться. По некоторым данным, их количество превышало тысячу человек.

В начале 1801 года в Петербург приехал и Николай Зубов, до того проживавший в деревне. Он был отменно храбр и необычайно силен. Вместе с тем он был жесток, отличался самодурством и нравственной нечистоплотностью.

В его жизни особую роль сыграл великий Суворов. Николай Зубов долго служил под его знаменами. Именно его Суворов послал к Екатерине с известием о победе, одержанной под Рымником.

За это Зубов получил чин полковника, Суворов – графский титул с добавлением «Рымникский». В 1793 году Николай Зубов стал графом, а еще через год женился на любимой дочери Суворова – Наталье, которую отец называл Суворочкой. Родство с великим полководцем придало Николаю Зубову особый авторитет среди офицеров.

Два шага к пропасти

Заговор вступал в заключительную стадию. Общее положение дел хорошо выразил один из заграничных заговорщиков – опальный русский посол в Лондоне граф С. Р. Воронцов.

В письме из Лондона от 5 февраля 1801 года, написанном симпатическими чернилами, он уподоблял Россию тонущему в бурю кораблю, капитан которого сошел с ума. Воронцов писал: «Я уверен, что корабль потонет, но вы говорите, что есть надежда быть спасенным, потому что помощник капитана – молодой человек, рассудительный и кроткий, к которому экипаж питает доверие. Я заклинаю вас вернуться на палубу и внушить молодому человеку и матросам, что они должны спасти корабль, который частью, равно и груз, принадлежит молодому человеку, что их тридцать против одного и что смешно бояться быть убитому этим безумцем-капитаном, когда через несколько времени все, и он сам, будем потоплены этим сумасшедшим».

Определенную роль в обострении создавшейся ситуации сыграло то, что в начале 1801 года Павел вызвал в Петербург тринадцатилетнего племянника своей жены – принца Евгения Вюртембергского. Этот мальчик еще в 1798 году получил от Павла звание генерал-майора и стал шефом драгунского полка. Воспитателем при нем был генерал барон Дибич, в прошлом адъютант Фридриха Великого. 7 февраля принц Евгений был представлен Павлу и так ему понравился, что Павел сказал Дибичу о своем намерении усыновить Евгения, прибавив, что он владыка в своем доме и государстве, и потому возведет принца на такую высокую ступень, которая приведет всех в изумление.

Это обстоятельство не ускользнуло от внимания Александра и его сторонников и стало еще одним козырем в руках заговорщиков, так как было ясно, о какой «высокой ступени» для усыновленного принца говорил император. Разумеется, что на этой «высокой ступени» двоим стоять было невозможно, и Александр понимал, чем это все может кончиться лично для него.

Что касается судьбы Марии Федоровны, то она стала помехой на пути к безоблачному счастью императора с княгиней Гагариной, которую он, по упорным слухам, хотел возвести на престол, отослав Марию Федоровну в ссылку, что было вторым шагом к пропасти.

Шаг последний – поход в Индию

Историки, изучавшие последние месяцы царствования Павла, согласны с тем, что самой непопулярной акцией императора был безумный, самоубийственный поход донских казаков в Индию, в одночасье замышленный Павлом и столь же стремительно осуществленный.

Резкий поворот императора от Англии и Австрии к Франции, только что бывшей главным врагом России, объяснялся недовольством Павла вчерашними союз-никами. Австрийцы оставили на произвол судьбы

Суворова, выказав крайнюю скаредность и недруже-любие, англичане повели себя точно так же по отношению к русским солдатам в Голландии, а затем в Англии.

В ноябре 1799 года Бонапарт, произведя государственный переворот, стал искать сближения с Павлом. Одним из его первых шагов на этом пути был демонстративно дружеский поступок. Он велел одеть в новые мундиры из лучшего, тончайшего сукна в точном соответствии с российской военной формой и без всякого выкупа отпустил в Россию десять тысяч русских солдат, оказавшихся в плену у французов после неудачной кампании в Голландии. Этот благородный поступок ошеломил Павла, и он, отказавшись от союза с Англией, немедленно решил стать союзником Франции.

Сближение России с Францией оказалось стремительным и произошло на основе общей антиангликанской политики, за что Павел потребовал вознаграждения за счет Турции. Желая поставить Англию в затруднительное положение, Павел послал через Среднюю Азию, тогда еще не принадлежавшую России и очень плохо изученную, экспедиционный казачий корпус в Индию. Во главе корпуса поставил пятидесятилетнего донского атамана Матвея Ивановича Платова.

Когда эта мысль пришла Павлу в голову, Платов уже четвертый год сидел в Петропавловской крепости. Но мало ли генералов, мгновенно попавших в опалу, столь же стремительно возносились на высоты почета и славы? В середине января 1801 года Платов совершенно неожиданно был вывезен из крепости и доставлен в Михайловский замок.

Традиционно его встреча с Павлом описывается в слащаво-пасторальных тонах: атамана якобы привезли в новом, с иголочки, генеральском мундире, император расцеловался с несчастным узником, попросил прощения за три с лишним года заточения в тюрьме и, прощаясь, наградил орденом Иоанна Иерусалимского.

А вот что об этом рассказывал сам М. И. Платов графу П. А. Строганову в 1812 году на Соловьевой переправе: «Я с персидской войны за то, что не допустил персиян отрезать голову графу Валерьяну Александровичу Зубову, брошен был в каземат Петропавловской крепости, вот там-то, в каземате, и вылезли мои кудри. Я каждый день в зимнее время угорал в проклятой хате, чад глаза ел, как от хрена, мышь, крыса бегала по мне, дали мне затрапезный халат и закрыли железную дверь, и с того времени дверь эта не отворялась. Я дням и счет забыл, свет проходил в каземат сквозь окошечко величиною с лазейку для кошек, какие прорубают в дверях житниц.

Вдруг услыхал я в коридоре гам и говор и услышал скрип ключа в замке. Сотворил я крестное знамение и решил: «Видно, пришел мой час положить голову на плаху». Вижу свет фонарей, вижу коменданта крепости князя Сергея Николаевича Долгорукого и слышу, как говорит он мне:

– Матвей Иванович! Государь-император повелеть соизволил, чтобы вы как можно скорее явились к Его Величеству во дворец!

Я сначала подумал, что это дьявольское наваждение, и перекрестился еще трижды, а Долгоруков и еще четверо офицеров, что были с ним, стоят живые. И понял я, что все это – на самом деле.

– Да как же мне во дворец, – сказал я, – на мне вся свитка истлела.

Тут же отвели меня в покой к коменданту, побрили у цирюльника, помыли, дали чистое и вернули мою казацкую одежду. А минут через десять стоял я уже в царском чертоге.

На длинном столе был раскатан длинный плант, и государь, подозвав меня, изволил спросить:

– Видишь эту дорогу на планте? Это прямой путь от Оренбурга в Индию.

– Вижу, великий государь, – отвечал я.

– Ты знаешь эту дорогу? Она знакома тебе?

И вспомнил я каземат, и подумал: «Лучше в ад, чем обратно в крепость», – и сказал:

– Знаю.

И государь велел мне ехать на Дон, а там посадить на коней всех, кого только можно, и вести в Индию.

Вышел я от государя ночью и не знал, куда деться. Я спросил слугу, не знает ли тот квартиры, где можно было бы переночевать?

– Да вот, за канавой трактир Демута, там и возьмете номер.

– А где твой Демут? – спросил я его.

– Как! Вы и Демута не знаете? Да ведь его в Петербурге всяк знает – и стар и млад. Видно, издалека вы приехали, – сказал слуга.

Я подумал: «Вот ведь и близко жил, а ничего не знаю». Слуге же ответил:

– Да, издалека. Видишь, я – казак. Проводи меня к твоему Демуту.

И тогда слуга передал меня истопнику, и тот проводил к Демуту, и там заснул я, не раздеваясь, богатырским сном на матрасе».

В конце января 1801 года сорок тысяч дончан пустились в путь, имея запас провианта на полтора месяца и дорогу в три тысячи верст, по пустынным, неизведанным землям. Скрыть такое предприятие было невозможно, оценивали безумный поход однозначно, и потому крайне низкий престиж и авторитет Павла рухнул окончательно.

Английский посол и Ольга Жеребцова

В создавшейся ситуации единомышленником и единственным союзником всех недовольных Павлом должен был стать английский посланник. И взоры заговорщиков обратились к нему, но нужно было найти посредника, который, не вызывая подозрений тайной полиции, мог бы войти в контакт с высокопоставленным дипломатом. Идеальным кандидатом могла бы стать женщина.

Князь П. В. Лопухин, близкий родственник Зубовых, хорошо знавший всю их семью, но особенно Ольгу Александровну Зубову, в замужестве Жеребцову, писал, что она стала деятельнейшей участницей заговора и вовлекла в него английского посланника лорда Уитворда. Существует достаточно хорошо обоснованная точка зрения, что убийство Павла было осуществлено на английские деньги, а точнее – в случае удачи исполнителям акции гарантировалась оплата в два миллиона рублей. Сумма, конечно, громадная, но война с Россией, несомненно, обошлась бы в гораздо более крупную сумму.

Забегая чуть вперед, расскажем о следующем. Лопухин писал: «За несколько дней до 11 марта Жеребцова нашла более безопасным для себя уехать за границу и в Берлине ожидала исхода событий. Как только известие о кончине императора Павла дошло до Берлина, Жеребцова отправилась дальше, в Лондон. Там она получила от английского правительства сумму, соответствовавшую двум миллионам рублей. Эти деньги должны были быть распределены между заговорщиками, в особенности между теми, которые принимали наиболее деятельное участие в убийстве. Но Жеребцова предпочла удержать всю сумму за собою, будучи уверена, что никто не отважится требовать заслуженного вознаграждения».

Так оно и случилось, ибо за спиной Жеребцовой стояли могущественные братья Зубовы, а кто посмел бы оспаривать у них хоть какую-нибудь долю?

Итак, заговорщики твердо решили убрать Павла, но дату переворота до начала марта 1801 года не назначали. Ускорить осуществление своих намерений их заставило непредвиденное обстоятельство.

Роковой визит Палена к императору

7 марта в семь часов утра Пален, как обычно, вошел в кабинет Павла для доклада обо всем случившемся в столице за минувшую ночь. Не успел он приступить к докладу, как Павел спросил:

– Господин Пален, были вы здесь в 1762 году?

Пален мгновенно сообразил, что императора почему-то заинтересовал последний дворцовый переворот.

– Почему вы, Ваше Величество, задаете мне этот вопрос? – спросил насторожившийся Пален, выигрывая время на обдумывание ответа и одновременно проясняя ситуацию.

– Да потому, что хотят повторить 1762 год, – сказал Павел.

Пален тотчас же овладел собой и спокойно ответил:

– Да, государь, этого хотят. Я это знаю и тоже состою в заговоре, чтобы выведать планы заговорщиков и сосредоточить нити заговора в своих руках.

Не зная, насколько Павел осведомлен о составе заговорщиков, Пален назвал и Александра и тут же попросил императора дать ему ордер на арест цесаревича. Павел одобрил его предусмотрительность и выдал ему документ, подписав его, но не поставив даты.

Пален взял ордер и с ним прошел в апартаменты Александра, решительно потребовав назначить как можно более близкую дату переворота, так как иначе и Александра, и Константина ждет Петропавловская крепость.

Александр очень испугался, но он любил отца, не хотел его смерти и потому попросил ограничиться арестом Павла, объявив о его душевной болезни и невозможности оставлять за ним трон.

Было решено объявить регентом Александра, а Павла доставить под крепким караулом в один из загородных дворцов. Была установлена точная дата переворота – 11 марта.

11 марта 1801 года

В этот день генерал от инфантерии граф Михаил Илларионович Кутузов вместе со своей старшей дочерью Прасковьей Толстой, фрейлиной императрицы Марии Федоровны, были приглашены в Михайловский замок к августейшему столу. Стол был накрыт на двадцать кувертов, причем впервые стоял сервиз, на котором красовались изящно и тонко нарисованные изображения Михайловского замка. Павел очень любил этот замок и, по очереди поднимая тарелки, чашки и другие предметы из сервиза, нежно целовал их один за другим. Он восхищался вслух прелестью сервиза и хвалил художников-мастеров Императорского фарфорового завода. Все сидевшие за столом разделяли его восторги.

В начале застолья Павел был сумрачен и сразу же стал много пить, вскоре заметно опьянев. Это было на него непохоже, потому что Павел любил застолья с молодыми людьми, а их на этот раз было здесь немало: Александр, Константин и их жены, Елизавета и Анна, едва перешагнули порог двадцатилетия, а младшей из сидевших за столом, великой княжне Марии, недавно пошел шестнадцатый год. Присутствовали здесь же фрейлины Прасковья Толстая и графиня Пален, графы Строганов и Шереметев, шталмейстер Муханов, обер-гофмаршал Нарышкин и четыре статс-дамы.

Но не только Павел был мрачен, еще более бледным и печальным выглядел Александр.

– Не болен ли ты? – спросил отец-император. Александр ответил, что чувствует себя хорошо. И вдруг Павел сказал:

– А я сегодня видел неприятный сон.

(Вспомните, какой сон приснился ему в день смерти матери и как он потом сбылся. После этого Павел уверовал в вещие сны окончательно и всегда пытался разгадать их скрытый смысл.)

Все затихли.

– Мне снилось, – продолжал император, – что на меня натягивают тесный парчовый кафтан и мне больно в нем.

Александр побледнел еще более.

Об этом вечере много лет спустя М. И. Кутузов рассказывал своему старому приятелю генералу Александру Федоровичу Ланжерону: «Мы ужинали с государем, и нас было двадцать человек... После ужина он разговаривал со мной и, взглянув в зеркало, стекло которого давало неправильное отражение, сказал, смеясь: „Странное зеркало, я вижу в нем свою шею свернутой“. Полтора часа спустя он был трупом».

Современники отмечали, что Кутузов был единственным, кому довелось провести последний вечер и с Екатериной II, и с Павлом I. Потом вспоминали, что за несколько дней до смерти Павел сказал камер-фрейлине Анне Степановне Протасовой о Михайловском замке и причинах его любви к нему: «На этом месте я родился, здесь хочу и умереть». Дело в том, что Михайловский замок был построен на месте деревянного Летнего дворца, в котором Павел родился.

Ужин кончился в половине десятого. После этого Павел ушел к себе в спальню и велел вызвать к нему полковника Н. А. Саблукова, конно-гвардейский эскадрон которого охранял замок. Явившемуся Саблукову Павел приказал забрать свой караул, ибо император не мог доверять конногвардейцам, чьим шефом был Константин Павлович. Им на смену в караул заступили гвардейцы Преображенского и Семеновского полков, что было не лучше, так как шефом Семеновского полка был Александр, а командиром Преображенского – генерал-майор Талызин, один из активных заговорщиков.

Зная о существовании заговора, Павел вызвал в Петербург Аракчеева, и тот с минуты на минуту должен был примчаться в столицу. Ограничившись этим, Павел ушел спать.

А в это время в двух домах Петербурга, у Палена и у Платона Зубова, шли большие застолья, на которые были приглашены одни мужчины.

Пален собрал у себя несколько десятков гвардейских офицеров, большинство из которых еще не знали о готовящемся заговоре. Подготавливая их к предстоящему событию и настраивая на недовольство Павлом, он сказал:

– Господа! Государь приказал объявить вам, что он службой вашей чрезвычайно недоволен, ежедневно и на каждом шагу примечает ваши нерадение, леность и невнимание к его приказаниям, так что ежели он и впредь будет замечать подобное, то разошлет всех по таким местам, где и костей ваших не сыщут. Извольте ехать по домам и старайтесь вести себя лучше.

Сам же Пален отправился в дом Зубова, перед тем приказав раньше обычного закрыть заставы, чтобы не пропустить в город Аракчеева. Этот шаг оказался удачным: Аракчеев был остановлен у заставы и не пропущен в Петербург.

В это же время у Платона Зубова собрались на ужин сто двадцать офицеров и генералов, на которых можно было вполне положиться. Некоторые еще не знали о существовании заговора, но когда застольные разговоры, умело направленные хозяином дома в нужное русло, захлестнули всех его подвыпивших гостей, то все пришли к соглашению, что такой император, как Павел, не имеет права управлять Россией.

Особенно настойчиво Платон Зубов говорил о том, что цесаревич Александр в отчаянии от бедствий России и согласен спасти Отечество, низвергнув отца-императора и заставив его подписать отречение от престола. Никто не сказал ни единого слова об убийстве Павла, подчеркивая, что речь идет лишь о его отречении от престола.

Оставив Зубова с гостями, Пален уехал во дворец, вскоре вернулся и сообщил, что все идет по плану. Александр совершенно спокоен и ждет их помощи.

Пален и братья Зубовы – Платон и Николай – пили мало, остальные же были сильно навеселе. В полночь заговорщики вышли из дома, разделившись на две группы по шестьдесят человек. Во главе первой группы шли Платон и Николай Зубовы и генерал Л. Л. Беннигсен, впервые оказавшийся среди заговорщиков. Они шли прямо к Михайловскому замку. Вторая группа, возглавляемая Паленом, направлялась к Летнему саду, обходя замок с другой стороны.

Плац-адъютант Павла, шедший в первой группе, знал по своей должности все входы и выходы, все лестницы и переходы замка, и потому заговорщики бесшумно проникли внутрь и беспрепятственно прошли до передней императора, расположенной рядом с его спальней.

В передней спали два хорошо вооруженных камер-гусара. Заговорщики постучали в дверь.

– Что такое? – услышали они голос одного из гусар. Шедший вместе с заговорщиками один из флигель-адъютантов ответил:

– Пожар!

Гусары хорошо знали его голос и знали также, что он обязан в подобных случаях извещать императора в любое время суток, так как пожар угрожает его жизни. Гусары тут же отворили дверь, но, увидев толпу вооруженных людей, схватились за оружие. Одного из них тут же зарубил саблей князь Яшвиль, другой успел убежать в соседнюю комнату, где спали четыре фельдъегеря, и закричал:

– Бунт!

Но помощи императору оттуда не последовало: фельдъегери, испугавшись, заперлись и затаились. Когда же заговорщики подошли к двери туалетной комнаты, их увидел дежурный камер-лакей, который, почувствовав недоброе, стал кричать и звать на помощь.

Его тут же убили, оттащили в сторону и все же остановились перед дверями спальни, напуганные его криками.

И тогда силач и храбрец Николай Зубов проговорил:

– Все кончено, господа, надобно бежать...

Но ему тут же возразил решительный и хладнокровный Беннигсен:

– Как! Вы довели нас до этого места и предлагаете теперь отступление? Мы слишком далеко зашли. Отступления для нас быть не может, иначе мы все погибнем. Бутылка раскупорена, господа, – надо из нее пить. Вперед!

Заговорщики воспарили духом и вломились в спальню. Но она была пуста. Обескураженные, они заметались по комнате и вдруг обнаружили Павла, спрятавшегося за портьерой у двери, ведущей в спальню Марии Федоровны.

...Если бы он не приказал забить эту дверь гвоздями, опасаясь ночных соблазнов, то смог бы уйти от смертельной опасности. Выскользни он бесшумно в спальню жены, перед ним открылись бы десятки комнат, коридоров, лестниц и переходов замка, где найти его было бы совсем непросто. Но дверь была закрыта наглухо, и насмерть перепуганный Павел затаился за портьерой, забыв о потайной лестнице, ведущей в спальню его фаворитки.

Как бы то ни было, испуганного Павла вытащили из-за портьеры и силой усадили за стол.

Платон Зубов положил перед ним заранее написанный акт об отречении от престола в пользу Александра, но Павел, хотя и был испуган, категорически отказался подписывать этот документ.

И вдруг, в эти самые мгновения, за дверью раздался топот множества ног, звон оружия и шум десятков голосов. Заговорщики испугались, они не знали, что по коридору идут их сотоварищи из группы Палена, а подумали, что там находятся верные Павлу гвардейцы, и поэтому бросились бить и душить упрямого императора.

Есть версия, что Пален намеренно шел медленно, чтобы в случае, если отряд Зубовых и Беннигсена попадет в западню, то он изобразит себя и своих офицеров спасителями Павла, спешащими ему на выручку. Когда же Пален вошел в спальню, дело было кончено: тело мертвого императора пинали и топтали, таская по полу спальни.

Август Коцебу, на следующий день побывавший на месте убийства, оставил подробные записки, в основу которых были положены рассказы участников и очевидцев убийства. Его версия вкратце такова.

Когда Платон Зубов потребовал от Павла подписи под актом об отречении и Павел отказался, то стоявший рядом офицер Аргамаков ударил императора в висок рукояткой пистолета. Павел стал падать и пытался удержаться за декоративную решетку, выпиленную из слоновой кости Марией Федоровной. Он схватился за маленькие декоративные вазы, приделанные к решетке, но они отломились. Павел попытался встать на ноги, но Яшвиль бросился на него, повалил на пол, при вторичном падении Павел ударился головой о камин и почти потерял сознание. Тогда двое заговорщиков – Яшвиль и Мансуров – накинули на шею Павлу офицерский шарф и стали душить.

Павел мгновенно просунул руку между шеей и шарфом и держал ее так крепко, что никто не смог вытащить руку из-под шарфа. «Тогда какой-то изверг, – пишет Коцебу, – взял его за самые чувствительные части тела и стиснул их. Боль заставила его отвести туда руку, и шарф был затянут. Вслед за сим вошел граф Пален. Многие утверждали, что он подслушивал у дверей».

Убедившись, что все уже кончено, Пален вышел из спальни и отдал распоряжение об аресте наиболее верных покойному императору людей – коменданта Михайловского замка П. О. Котлубицкого, обер-гофмаршала А. Л. Нарышкина, генерал-прокурора П. X. Обольянинова, инспектора кавалерии Литовской и Лифляндской инспекций генерал-лейтенанта А. С. Кологривова, командира Измайловского полка генерал-лейтенанта П. Ф. Малютина и жившего в Михайловском замке любимца Павла графа Г. Г. Кушелева.

Затем Пален обошел залы замка, где стояли солдаты, объявил о смерти Павла и прокричал «ура» новому императору. Однако солдаты молчали.

Опоздавший к началу событий Валериан Зубов появился в Михайловском замке, когда все уже было кончено. Он проходил через залы, где только что побывал Пален, и, не зная, как отнеслись ко всему случившемуся солдаты, тоже поздравил их, но в ответ получил лишь злые взгляды и недовольный ропот...

В это время Александр, находившийся в том же Михайловском замке, только в другом его крыле, лежал на постели, не раздеваясь. Около часа ночи к нему вошел Николай Зубов, всклокоченный, красный от волнения, в помятом мундире, и хрипло произнес:

– Все исполнено.

– Что исполнено? – спросил Александр и, поняв, что его отец убит, безутешно зарыдал.

В этот момент возле него появился спокойный, подтянутый Пален и, чуть поморщившись, холодно произнес:

– Ступайте царствовать, государь.

ЛИЦА И ЛИЧНОСТИ ЭПОХИ

Петр Александрович Румянцев

Происхождение будущего фельдмаршала

Румянцев происходил из старинной дворянской семьи, представители которой чаще всего служили в армии.

Мать Петра Александровича Румянцева – Мария Андреевна Румянцева (в девичестве боярыня Матвеева) – была до замужества одной из фавориток царя Петра I. Он выдал ее за своего любимого денщика Александра Ивановича Румянцева. Через шесть лет у Марии Андреевны и Александра Ивановича родился сын. Царь Петр был его крестным отцом. В его честь мальчика назвали Петром. Это был последний крестник Петра I, родившийся 4 января 1725 года.

Зная о былых взаимоотношениях Петра I и Марии Андреевны, стойко жила версия о том, что отцом будущего фельдмаршала был сам царь.

Утренняя прогулка, закончившаяся чаепитием

Однажды утром Румянцев, после того как уже сыграли утреннюю зарю и все уже должны были встать, увидел возле одной из палаток офицера, одетого в длинную ночную рубашку и с колпаком на голове. Это был майор, известный Румянцеву, как не лучший офицер. Майор сначала не видел фельдмаршала, а когда заметил, то хотел юркнуть в палатку, но Румянцев взял его под руку и, задавая разные вопросы, повел по лагерю, который уже давно проснулся.

Затем фельдмаршал привел не знавшего куда глаза девать майора к себе в шатер, где Румянцева ожидали офицеры штаба и генералы, одетые по всей форме. Между тем фельдмаршал не унимался и посадил майора рядом с собой пить чай. Умирая со стыда, майор выпил чаю и лишь после всего этого был отпущен к себе без всякого замечания.

Выигранное пари

Один из офицеров в штабе Румянцева побился об заклад со своими товарищами-офицерами, что назовет фельдмаршала плутом.

За обедом этот офицер по фамилии Замятин сделал вид, что глубоко задумался, чем привлек внимание Румянцева.

– О чем задумался, Замятин? – спросил его фельдмаршал.

– Да, вот, ваше сиятельство, тревожит меня мысль, что человечество делится на две категории – дураков и плутов.

– К кому же ты причисляешь меня? – спросил Румянцев.

– Ну, уж дураком-то вас никак назвать нельзя, – ответил офицер.

Проказа молодого Кутузова

Невинная, в общем-то, проделка другого офицера, служившего в армии Румянцева, едва не стоила тому карьеры.

Речь идет об офицере, который через много лет тоже стал фельдмаршалом, – Михаиле Илларионовиче Голенищеве-Кутузове.

Военная служба М. И. Кутузова была на редкость успешной, а служебные повышения – стремительными. В шестнадцать лет он был капитаном, в двадцать шесть – подполковником, причем последние штаб-офицерские чины получил он на полях сражений, в боях против турок, в армии П. А. Румянцева.

Ничто, казалось, не предвещало какой-либо неприятности по службе, тем более что фельдмаршал весьма благосклонно относился к молодому и способному офицеру. И тем не менее служба Кутузова в армии Румянцева закончилась для него совершенно неожиданно. Сохранились воспоминания однополчанина Михаила Илларионовича о том, как это случилось. Кутузов ко всем своим превосходным качествам был еще и непревзойденным имитатором. Он великолепно копировал жесты, мимику и интонации и товарищей, и начальников.

Будучи человеком веселым и остроумным, однажды он передразнил и его сиятельство графа Румянцева. Главнокомандующему донесли о происшедшем, и самолюбивый фельдмаршал приказал перевести насмешника во вторую, так называемую Крымскую армию, под начало генерал-аншефа князя Василия Михайловича Долгорукова.

Шутник, хотя и был отослан за тысячу верст, но все же оставался в зависимости от Румянцева, так как Крымская армия была у него в подчинении. Наушники могли оказаться и здесь, и с тех пор Кутузов стал осторожен в высказываниях и более, чем прежде, скрытен.

Впрочем, и эти качества были небесполезны для будущего полководца.

Напоминание о гордыне и суетности

Рассказывали, что в петербургском дворце Румянцева, в самом роскошном зале, который сравнивали по богатству убранства с дворцом Екатерины II и с дворцом Людовика XIV, стояло несколько дубовых, грубо обтесанных стульев.

Когда кто-либо спрашивал Румянцева об этом, то он отвечал:

– Если пышное убранство моего дворца заставляет забыться и подумать, что я превышаю окружающих меня, то эти стулья всегда напоминают мне, что я такой же человек, как и они.

Григорий Александрович Потемкин

Звонари и кобзари

В мае 1709 года Петр I разгромил Запорожскую Сечь за помощь ее казаков гетману Ивану Мазепе. Бежавшие с татарами, союзниками Мазепы, запорожцы организовали под Херсоном, на территории Крымского ханства, так называемую Алешковскую Сечь. В 1734 году казаки вернулись на Украину и образовали на реке Подпольной Новую Сечь, которая продолжала оставаться гнездом бунтовщиков и очагом восстаний. В июне 1775 года царские войска окружили Новую Сечь и разрушили все укрепления. Потемкин, заселяя Новороссию, открывал там государственные учреждения и, ставя новые гарнизоны, не упускал из виду и бунтовщиков-запорожцев. Однажды, будучи ими весьма недоволен, Потемкин сказал с угрозой одному из атаманов:

– Знаете ли вы, хохлачи, что у меня в Николаеве строится такая колокольня, что как станут на ней звонить, так в Сечи станет слышно?

– То не диво, – ответил ему запорожец, – у нас, в Запорожье, есть такие кобзари, что как заиграют, то аж в Петербурге затянут.

«Кого сами солдаты удостоят...»

Потемкин, посылая Суворову двенадцать медалей для награждения солдат, отличившихся при взятии Кинбурна, писал ему: «Я думаю, не худо бы было вам призвать по нескольку рядовых, или спросить целые полки, кого сами солдаты удостоят между собою к получению медалей».

«Умри, Денис, лучше не напишешь»

Потемкин, сотоварищ Дениса Ивановича фон Визина по учебе в гимназии Московского университета, в 1782 году оказался на премьере «Недоросля». Пьеса так понравилась Потемкину, что после окончания спектакля он сказал ее автору:

– Умри теперь, Денис, или хоть больше ничего не пиши, но имя твое останется бессмертно по одной этой пьесе!

Впоследствии фраза эта превратилась в крылатое выражение: «Умри, Денис, лучше не напишешь».

Деликатная благодарность

Однажды к Потемкину явился сельский дьячок, который в детстве учил его арифметике и письму, и попросился на какую-нибудь должность. Так как дьячок был стар, немощен, почти глух и плохо видел, Потемкин не мог предложить ему никакой должности и приставил его сторожем к Фальконетову монументу – памятнику Петру I, «Медному всаднику», – вменив в обязанность каждое утро, когда будет он в Петербурге, докладывать о том, стоит ли памятник на месте. А жалованье ему платить велел из своих денег. Дьячок до самой смерти смотрел за памятником, полагая, что он состоит на службе, а не кормится из милости, получая пенсию.

Самозваный граф – скрипичный виртуоз

Потемкину доложили как-то, что некто граф Морелли, живущий во Флоренции, великолепно играет на скрипке. Он тотчас же велел привезти графа вместе с его скрипкой.

Однако граф послал приехавшего к нему фельдъегеря Потемкина к черту вместе с его светлостью, приславшим его во Флоренцию.

Фельдъегерь не знал, как ехать обратно и с чем явиться к всесильному фельдмаршалу и князю. Тогда он отыскал во Флоренции бедняка-скрипача, игравшего не хуже графа, переодел его в дворянский камзол, справил приличный гардероб, купил все, что свидетельствовало бы о его аристократическом происхождении и, посадив с собой в карету, привез к Потемкину.

Там скрипач, представленный как граф Морелли, очень хорошо сыграл на скрипке, понравился Потемкину и был зачислен в военную службу.

Находясь при Потемкине, мнимый граф сделал неплохую карьеру и в конце службы вышел в отставку полковником.

Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов

Генеалогия рода Голенищевых-Кутузовых

По преданиям, род Голенищевых-Кутузовых происходит от знаменитого дружинника Александра Невского Гаврилы Олексича.

В Лаврентьевской летописи, в записи за 6749 год «от сотворения мира», сообщалось, что во время битвы со шведами на Неве 15 июля 1240 года один из участников, «именем Гаврило Олексич, по доске въезжал на коне на шведский корабль, стоявший у берега, преследуя предводителя шведов Ярла Биргера, и сбросил его в воду вместе с конем».

Летописи сохранили имена сына Гаврилы Олексича, Андрея Гавриловича, и внука, Гаврилы Андреевича, названного так в честь своего прославленного деда. Этот-то Гаврила Андреевич, получив прозвище Прокша, дал начало знаменитой ветви новгородских Прокшиничей. И Гаврила Олексич, и его сын, и внук были похоронены в новгородской церкви Спаса на Нередице, той самой, которую до основания разрушили гитлеровцы и которая затем героическими усилиями реставраторов поднялась из груды кирпича и щебня.

Прозвища, прозвания или клички – по-старорусски «рекла» – давались людям не просто так, а чаще всего со смыслом, отмечая какую-либо характерную особенность или черту характера.

Прозвище Прокша произведено было от имени Прокофий, что в переводе с греческого означало «схватившийся за рукоять меча». Скорее всего, Гаврила Андреевич – Прок-

ша – был не из слабохарактерных и умел постоять за себя.

Эти качества Гаврила Андреевич Прокша передал и своему внуку Федору Александровичу, который в отличие от деда, а пожалуй, что и не в отличие, а в пример и подражание деду, был прозван Кутуз. Это прозвище производилось от тюркского слова «кутуз», что означает «вспыльчивый», «бешеный».

Таким образом, и дед, хватавшийся за рукоять меча, и внук, вспыльчивый, даже бешеный, определенным образом характеризовали мужскую линию Прокшиничей-Кутузовых.

Чуть позже один из Кутузовых —

Василий Ананьевич, по-видимому, высокий и длинноногий, – получил прозвище «Голенище», и его потомки в отличие от потомков Федора Александровича Кутуза стали прозываться не просто Кутузовыми, а Голенищевыми-Кутузовыми.

И Кутузовы, и Голенищевы-Кутузовы многократно упоминались в ратной службе, посольских делах, дворцовых интригах, междоусобных династических распрях великих московских князей. Они участвовали в борьбе Василия Темного с Дмитрием Шемякой, в походах Ивана III и в государственных делах сына Ивана III – Василия III.

В седьмом колене и Кутузовы, и Голенищевы-Кутузовы вышли в окольничие, став членами великокняжеской думы. Это открыло перед ними возможности занимать посты и должности судей, руководителей приказов, воевод, послов. При Василии III один из Кутузовых, Федор Юрьевич, поднялся еще на одну ступеньку и стал боярином. Теперь выше Кутузовых были только князья Рюриковичи и Гедиминовичи. Кутузовы стали родниться с высшей аристократией России. Так, например, две дочери Андрея Кутузова стали женами бояр – князя Федора Андреевича Куракина и князя Василия Федоровича Телепнева-Оболенского, а его третья дочь, Мария Андреевна, повелением Ивана Грозного была выдана за последнего казанского царя Едигера, в крещении Симеона.

...В тринадцатом колене родословной Голенищевых-Кутузовых, считая первым коленом Гаврилу Олексича, значится псковский помещик Матвей Иванович Голенищев-Кутузов, женившийся на девице из фамилии Бедринских. Это – дед и бабка нашего героя по мужской линии. У них было четверо сыновей – Андрей, Логин, Илларион (Ларион) и Иван.

Ларион Матвеевич Голенищев-Кутузов

Об отце Михаила Ларионыча знаем мы, к сожалению, не очень много. Нам неизвестна даже точная дата его рождения.

Илларион (Ларион) Матвеевич Голенищев-Кутузов родился в 1718 или 1719 году и четырнадцати лет, 8 октября 1733 года, поступил в Инженерную школу, в которую через четверть века пошел и его сын Михаил.

Ларион Матвеевич окончил школу в срок и выпущен был в феврале 1738 года в звании кондуктора первого класса. Он недурно рисовал и хорошо чертил, и поэтому после окончания школы был направлен для производства топографической и картографической съемки в окрестности Петербурга. Потом такую же съемку производил Ларион Матвеевич в Кронштадте, Выборге, Кексгольме и на русско-шведской границе. Затем уже в ранге подпоручика он был назначен адъютантом к генерал-аншефу Иоганну Людвигу Люберасу – командиру крепости Кронштадт и начальнику тамошнего гарнизона. Одиннадцать лет после этого Ларион Матвеевич прослужил под началом Любераса, следуя за ним повсюду, куда заносили барона превратности военной и государственной службы.

Люберас, шотландец по происхождению, родился в Прибалтике, и когда Петр I отвоевал ее у шведов, поступил на русскую службу. Он быстро выучился хорошо говорить и писать по-русски и был определен в обучение к известному горному инженеру и рудознатцу Виллиму Геннину. В 1719 году Люберас стал вице-президентом Бергколлегии, ведавшей всеми «рудокопными делами», а затем выполнял самые разные поручения правительства: руководил строительством крепостей и портов, производил картографическую съемку Финского залива, командовал Сухопутным шляхетским корпусом, воевал в Польше, выезжал с дипломатическими поручениями и наконец занялся строительством канала Петра Великого и укреплением Кронштадта.

Уже после того, как Ларион Матвеевич стал служить при Люберасе, его начальник был назначен еще и командиром инженерного корпуса, а в декабре 1742 года направлен на конгресс в Або (Турку), где решался вопрос о прекращении войны между Швецией и Россией, начавшейся в 1741 году.

Переговоры оказались нелегкими, и через полгода завершились подписанием выгодного для России трактата, упрочившего ее положение на северо-западных границах. За это Люберас был награжден орденом Святого Владимира, а Ларион Матвеевич получил большую серебряную медаль.

В начале 1744 года и Люберас, и Ларион Матвеевич были направлены в Стокгольм. На сей раз барону надлежало занять пост российского министра-резидента при шведском королевском дворе, то есть стать чрезвычайным и полномочным послом.

Новоявленный посол и его адъютант отправились в Стокгольм не на корабле, а кружным «сухим» путем через Кенигсберг, Берлин, Гамбург и Копенгаген. Путешествие заняло чуть ли не год, и за это время Ларион Матвеевич многое узнал и повидал.

В Стокгольме Люберас и Голенищев-Кутузов пробыли около полутора лет и в середине 1746 года возвратились в Россию, приступив к своим прежним делам – строительству канала Петра Великого и усовершенствованию Кронштадта.

В Кронштадте была и казенная квартира Лариона Матвеевича, где жил он со своей женой Анной Илларионовной. Там 5 сентября 1747 года у них родился их первенец, которого назвали Михаилом. Судьба сделала его победителем Наполеона и спасителем Отечества, о чем подробно будет рассказано в этой и в следующей книге цикла «Неофициальная история России».

25 мая 1752 года по завершении работ на канале Ларион Матвеевич был произведен в инженер-капитаны и определен «к управлению конторой кронштадтских строений». В 1758 году он стал инженер-майором и почти сразу же получил следующий чин – инженер-подполковника.

В этом звании Ларион Матвеевич был направлен в Ригу и прослужил там до апреля 1759 года, когда получил чин инженер-полковника. Одновременно ему было предписано отправиться в Петербург для прохождения дальнейшей службы в Главной канцелярии артиллерии и фортификации.

Первые шаги будущего фельдмаршала

Перед отъездом из Риги отец учинил сыну строгий официальный экзамен, оформленный должным образом. Инженер-капитан Шалыгин возглавил комиссию, которая, проверив познания Михаила Голенищева-Кутузова, выдала ему документ, что он, сдав экзамен по артиллерии и инженерному делу, «в арифметике и геометрии довольное знание имеет, в фортификации же – названия главнейших углов, линий и строений изрядно знает».

17 апреля 1759 года Ларион Матвеевич подал на имя генерал-фельдцейхмейстера (командующего артиллерией русской армии) графа Петра Ивановича Шувалова рапорт, в котором писал: «Имею я сына Михаила... а как оный сын мой ревностное желание и охоту имеет служить в артиллерийском корпусе, того ради ваше высокографское сиятельство всепокорнейше прошу, дабы повелено было означенного сына моего по желанию определить в артиллерийский корпус... А сверх грамоты обучался сын мой немецкому языку с основанием, по-французски, хотя несовершенно, говорит и переводит, и в латинском грамматику оканчивает и переводить зачал, тако ж к арифметике, геометрии, и фортификации один манер прочертил, несколько рисовать, тако же истории, географии...»

Вскоре последовал и приказ о его зачислении.

Все три года, когда Михаил Кутузов учился на офицера, он жил дома, а в школе был только на занятиях и в летних лагерях во время сборов. Их дружба с отцом стала еще более тесной, о чем вы узнаете чуть позже из этой же книги.

На волосок от смерти

Вы помните, наверное, историю, приключившуюся с подполковником Кутузовым, когда служил он в армии фельдмаршала Румянцева?

После этой истории был он переведен в Крым, в армию князя Василия Михайловича Долгорукова. Там, в Крыму, получил Кутузов почти смертельное ранение в голову, однако все же остался жив. Говорили, что чудом. Это ранение получил он летом 1774 года.

...22 июля турецкая эскадра, которой командовал сераскир Гаджи-Али-бей, высадила десант на южном берегу Крыма, возле Алушты.

Русские войска в это время были разбросаны по всему Крыму. Ближайшим к армии крупным отрядом командовал генерал-поручик В. П. Мусин-Пушкин. Однако его сил было недостаточно, чтобы сбросить десант в море. Мусин-Пушкин по дороге к Алуште присоединил к себе еще пять батальонов пехоты и двинулся в глубь Крымских гор.

Сохранился рапорт Екатерине об этом деле: «Лежащая к морю страшною ущелиною дорога окружена горами и лесом, а в иных местах такими пропастьми, что с трудом два только человека в ряд пройти... могут».

Отряд в две тысячи восемьсот пятьдесят человек (орудия пришлось нести на плечах) быстрым маршем прошел к морю. Оказалось, что турки оставили Алушту и, отступив на четыре версты, заняли выгодную, хорошо укрепленную позицию возле деревни Шума. После двухчасового боя гренадеры ворвались в деревню и выбили штыками турецкий гарнизон. (После боя Мусин-Пушкин узнал, что турок в десанте было около восьми тысяч.)

Наиболее упорным было сопротивление турок на левом фланге. Там наступал гренадерский батальон Московского легиона. Командиром этого батальона был Кутузов.

Командующий Крымской армией князь В. М. Долгоруков отмечал: «Подполковник Голенищев-Кутузов, приведший гренадерский свой батальон, из новых и молодых людей состоящий, довел его до такого совершенства, что в деле с неприятелем превосходил оным старых солдат».

Впереди атакующих со знаменами в руках ехал подполковник Кутузов. Турецкая пуля попала ему в голову, и он упал. В формулярном списке об этом ранении сообщалось: «В том же 1774-м, в Крыму, при взятии неприятельского укрепления в деревне Шуме близ алуштинской пристани, где и ранен пулею навылет в голову позади глаз».

Пуля попала Кутузову в левый висок и вышла у правого глаза. Врачи единодушно признавали ранение смертельным. Кутузов в конце концов выздоровел, однако зрение его было сильно расстроено.

Существует расхожее мнение, что после ранения Кутузов правый глаз совершенно потерял и ничего им не видел. В подтверждение этому приводят неоспоримый, многократно зафиксированный живописцами факт: черная повязка на правом глазу полководца. Однако не хотят принимать во внимание и другого, также неоспоримого факта, что есть множество портретов Кутузова, изображенного безо всякой повязки. Правда же такова, что ранение это сильно испортило Кутузову зрение, но глаз не вытек, и Михаил Ларионович неплохо видел правым глазом, а первые годы после операции и читал, но с течением времени зрение его ухудшалось, глаз часто болел, и для того, чтобы сберечь зрение, Кутузов стал время от времени надевать черную повязку.

Лейденская история

Не сразу и не просто шло выздоровление тяжело раненного Кутузова. Лечение было сложным и длительным. Кутузов полтора года лечился в Петербурге, потом уехал за границу.

С 1 января 1776 года ему по «высочайшему соизволению» был предоставлен годичный отпуск «для излечения ран к теплым водам без вычета жалования». Екатерина II выдала Кутузову из ее собственных «кабинетных» денег тысячу червонцев.

Некоторые авторы утверждали, что он побывал в Германии, Англии, Голландии и Италии.

Достоверно известны лишь три пункта, где Кутузов побывал. Это Берлин, Лейден и Вена. Кутузов оказался в столице Пруссии по пути в голландский город Лейден, где ему предстояло лечиться. В Берлине Кутузов представился прусскому королю Фридриху II.

Едва ли путешественник-иноземец, в тому же всего-навсего подполковник, по собственному почину добился аудиенции у короля. Вероятно, тысячу червонцев Кутузов получил от Екатерины не только на лечение – его поездка могла быть использована и в государственных целях для выполнения поручений различного свойства.

В Лейдене Кутузов прожил довольно долго. Его лечили профессора медицинского факультета местного университета.

Почему именно Лейден был избран местом лечения?

По-видимому, потому, что, когда Кутузов еще только собирался поехать за границу, в газетах и журналах появились корреспонденции о праздновании двухсотлетнего юбилея Лейденского университета – старейшего высшего учебного заведения Голландии. Как и во всяких юбилейных статьях, в этих сообщениях было немало панегириков в адрес университета и его ученых, да и на самом деле медики Лейдена занимали не последнее место в Европе, а медицинский факультет был ровесником университета. И Кутузов решился: Лейден был избран им местом дальнейшего лечения.

Исцелявшие Кутузова профессора немало удивились столь редкому ранению и даже посвятили этому феномену несколько научных статей.

Рука Провидения

Однако на том дело не кончилось. Через четырнадцать лет Кутузова ранило в голову во второй раз. Это случилось весной 1788 года, когда командир Бугского егерского корпуса М. И. Кутузов привел свои войска к Херсону, где стояла армия фельдмаршала Г. А. Потемкина. Затем корпус Кутузова передвинулся к осажденной русскими турецкой крепости Очаков.

18 августа осажденные учинили из крепости вылазку, желая захватить батареи правого фланга. Четыре часа отбивались егеря из батальонов прикрытия, поддержанные дружным сильным огнем артиллерии. Потеряв пятьсот человек убитыми и ранеными, турки отступили. В этом бою отличился пришедший на выручку егерям Кутузова молодой капитан Михаил Богданович Барклай-де-Толли – впоследствии один из сподвижников Кутузова, его преемник на посту командующего русской армией в Отечественной войне 1812 года.

Потери русских составляли тридцать три человека убитыми и сто девятнадцать человек ранеными. Одним из этих раненых был Кутузов.

22 августа, посылая Екатерине II реляцию о деле, Потемкин поименно перечислил всех убитых и раненых офицеров. Тем более упомянул он и единственного раненого генерала – Кутузова.

В письме от 31 августа, на девятый день после сообщения Потемкина (какова была почта – едва не две тысячи верст проходила за восемь суток!) Екатерина уже спрашивала: «Отпиши, каков Кутузов и как он ранен, и от меня прикажи наведываться». 18 сентября, уже узнав, как он ранен и каково его состояние, Екатерина писала Потемкину: «Пошли, пожалуй, от меня наведываться, каков генерал-майор Кутузов, я весьма жалею о его ранах...» И позднее снова справлялась о том же. Что же случилось с Кутузовым на сей раз? 18 августа, когда турки совершили внезапную вылазку из осажденной крепости, Кутузов был тяжело ранен. Пуля снова, как и тринадцать лет назад, попала в голову.

Присутствовавший при этом бельгийский принц де Линь писал о ранении Кутузова своему давнему другу, австрийскому императору Иосифу: «Вчера опять прострелили голову Кутузову. Я полагаю, что сегодня или завтра он умрет».

Но Кутузов не умер. Более того, на сей раз он вылечился и вернулся в строй очень быстро.

Врач, лечивший его, писал: «Сей опасный сквозной прорыв нежнейших частей и самых важных по положению височных костей, глазных мышц, зрительных нервов, мимо которых на волосок прошла пуля, прошла мимо самого мозга, не оставил других последствий, как только что один глаз несколько искосило!» И добавил: «Надобно думать, что Провидение сохраняет этого человека для чего-нибудь необыкновенного, потому что он исцелился от двух ран, из коих каждая смертельна».

Вторая рана оказалась между тем гораздо легче первой. Кутузову даже не понадобилось уезжать куда-нибудь для лечения. Через три месяца он был совершенно здоров и 6 декабря уже принял участие в успешном для русских штурме Очакова.

...Когда в 1813 году Кутузов умер, делавшие вскрытие военные врачи вынули и его мозг. Их удивлению не было предела: никогда ни один из них не видел ничего подобного – каждое из двух ранений должно было быть смертельным. Но смерть пощадила Кутузова, как видно, оттого, что именно ему судьбой был уготован жребий спасителя России.

Голенищевы-Кутузовы – отец и сын

В 1763 году новоиспеченный инженер-генерал-майор Ларион Матвеевич приступил к строительству Петербургского арсенала, а на следующее лето начал картографическую и инженерную съемки трассы, по которой должен был пролечь проектируемый судоходный канал между озером Ильмень и Волгой.

Тогда же приступил он и к строительству канала внутри города – между Мойкой и Фонтанкой, длиной около пяти верст и шириной в пятнадцать сажен. (Строительство завершилось много позже, когда канал, названный Екатерининским, ныне канал Грибоедова, в 1789–1790 годах был одет в гранит.) Однако, когда канал был только прорыт, Ларион Матвеевич удостоился награды – Екатерина II подарила ему золотую табакерку, украшенную бриллиантами.

После окончания школы Михаил Кутузов служил в Польше, довольно долго прожил в Москве и, наконец, попал на Дунай, где шла очередная русско-турецкая война.

Русскими войсками командовал фельдмаршал Петр Александрович Румянцев, и в его армии оказались отец и сын Кутузовы. Сын был премьер-майором, отец – инженер-генерал-майором.

В реляции Екатерине II Румянцев, сообщая о победе при Кагуле, писал 31 июля 1770 года: «Генералы– инженерной Голенищев-Кутузов, артиллерии Унгер, дежурный Ступишин, находясь всегда при мне, по мере своих сил усердно вспомогали в самом огне мне своим примечанием в потребных случаях с отличною твердостию духа...»

А между тем 26 июля была одержана еще одна победа – дивизия князя Н. В. Репнина заняла Измаил. И оба Кутузовы, отец и сын, вскоре были посланы туда для проведения фортификационных работ в городе и крепости.

В ордере от 7 августа 1770 года П. А. Румянцев сообщает, что в крепость Измаил «от меня послан господин инженер-генерал-майор Голенищев-Кутузов ради означения, как бы лучше в том городе сделать укрепления».

Думал ли хоть один из них, что через два десятилетия младшему из них придется брать Измаил штурмом и созданные ими укрепления сослужат тогда ужасную службу.

Пребывание Михаила Илларионовича и его отца в Измаиле оказалось недолгим.

Вернувшись с театра военных действий, Ларион Матвеевич 4 ноября «за старостью лет и болезнями» (было ему тогда пятьдесят один год) вышел в отставку. Так как служба его была безупречной, то при выходе в отставку получил он следующий чин (инженер-генерал-поручик) и переехал на жительство в Москву, став московским сенатором. Хотя с 1714 года Сенат находился в Петербурге, в Москве была оставлена часть сенатской канцелярии, в 1722 году учреждена Сенатская контора, а в 1765 году размещены и два сенатских департамента, ведавших делами управления и судебными делами.

Сенатор Голенищев-Кутузов получил от своих коллег прозвище «Разумная книга», и надо думать, оно тоже было придумано не беспричинно, не просто так.

Неся почетную службу в Сенате, Ларион Матвеевич немало времени проводил в своих имениях, чаще всего живя в Ступино в Опочецком уезде Псковского наместничества.

Там его и застала смерть: он умер летом 1784 года шестидесяти пяти лет от роду. Весть об этом Михаил Илларионович получил в Павлограде. 1 сентября 1784 года (мы забегаем вперед, чтобы уже более к Лариону Матвеевичу не возвращаться) сын его писал в канцелярию фельдмаршала Потемкина: «Так как теперь уже путь дурен и расстояние тысяча пятьсот верст, да в ином месте задержут, и карантины, и спросить у его светлости позволения до ноября месяца...»

Полторы тысячи верст по бездорожью, через чумные и холерные карантины, а потом полторы тысячи верст обратно! На телегах, в седле, под дождем и снегом... Только очень любящий сын мог сделать это...

Мауриций Август Беньовский

Кем же был этот человек?

Имя Мауриция Августа Беньовского знакомо сегодня далеко не всякому. А между тем в конце XVIII века это имя хорошо знали и в Европе, и в Америке. Оно упоминалось в связи с именами Людовика XVI и Марии-Антуанетты, Екатерины II и австрийского императора Иосифа II. Беньовский был знаком с Джорджем Вашингтоном и не без оснований считал одним из своих друзей Бенджамина Франклина, соперничал в славе со своими знаменитыми современниками – путешественниками Куком и Лаперузом, а порой, хотя и не совсем справедливо, ставился в один ряд с известнейшими авантюристами XVIII столетия Казановой, Калиостро и Сен-Жерменом. Кем же был этот человек?

Его биография необычна и непохожа на жизни тех исторических деятелей, о которых шла речь в предыдущих книгах цикла «Неофициальная история России». Тем не менее он достоин того, чтобы занять место в этой книге, хотя бы потому, что перипетии его судьбы очень ярко и убедительно иллюстрируют внешнюю политику России и позволяют понять как отношение к ней различных держав Европы, Азии и Америки, так и оценку российских внутриполитических и международных акций различными общественными течениями и кругами мира.

От Карпат до Камчатки

По словам самого Беньовского, он родился в Прикарпатье в 1741 году, в имении своего отца, генерала австрийской армии и графа, деревне Вербово. О его детстве и юности известно очень немного. Биография обретает твердую документальную основу лишь с 1768 года. Используя в качестве источника для изучения начального периода жизни Беньовского написанные им самим мемуары, можно утверждать, что в юности Мауриций получил неплохое образование. Он писал по-латыни, по-венгерски, по-немецки и по-французски, хорошо знал словацкий язык, а впоследствии овладел русским, английским и другими языками. Мемуары Беньовского свидетельствуют о том, что он изучал географию и историю, а жизнь дала ему познания в военном и морском деле, артиллерии и фортификации. Беньовский пишет, что, будучи совсем молодым человеком, он принял участие в Семилетней войне. Сражаясь под знаменами союзников против прусского короля Фридриха II, получил боевое крещение в битве под Цорндорфом и первую рану в сражении у Гохкирхена (по другим данным, впервые Беньовский принял участие в бою 8 октября 1756 года при Лобовице).

Однако удачно начавшаяся военная карьера вскоре прервалась: молодой офицер, поссорившись со своими двоюродными братьями, собрал крестьянский отряд и изгнал их силой из имения, за что должен был предстать перед судом. Беньовскому грозили тюрьма и офицерский суд чести. Не дожидаясь этого, он бежал и поступил в Данциге матросом на торговый корабль. Побывав в портах Германии, Голландии и Англии, Беньовский пишет, что он совсем уже было собрался отправиться в Индию, когда получил приглашение вступить в армию польских конфедератов, поднявших мятеж против короля Станислава Понятовского. Во главе этой конфедерации (Барской) стояли крупные магнаты – Пулавский, Потоцкий, Радзивилл – и фанатично настроенная часть католического духовенства, руководимая каменецким епископом Адамом Красинским. Конфедераты призвали на помощь французов, австрийцев и турок и начали партизанскую войну. Беньовский как конфедерат-полковник воевал недолго. В 1768 году он попал в плен к русским и был отпущен на свободу под честное слово.

Однако слова не сдержал, вновь взялся за оружие (на этот раз получив чин генерала артиллерии) и в мае 1769 года опять оказался в русском плену. Суд приговорил его к ссылке на поселение в Казань. Оттуда Беньовский бежал вместе с пленным шведским майором Адольфом Винбладом, также служившим в войсках Барской конфедерации. Беглецы пробрались в Петербург, проникли в порт и, выдав себя за отставших от корабля английских матросов, нанялись на купеческий галиот, отходивший за границу. Однако капитан корабля, заподозрив недоброе, выдал их петербургской полиции. Специальная комиссия Сената под председательством генерал-прокурора А. А. Вяземского приговорила беглецов к ссылке на Камчатку.

От Камчатки до Парижа

В декабре 1769 года осужденных отправили по этапу. Вместе с ними шли полковник И. Батурин, собиравшийся в свое время совершить дворцовый переворот против Елизаветы Петровны в пользу будущего царя Петра III, еще бывшего тогда наследником престола, и офицеры В. Панов и И. Степанов, замышлявшие переворот против Екатерины II в пользу цесаревича Павла (будущего императора). Лишь в октябре 1770 года Беньовский и его товарищи добрались до Охотска. На судне тотемского купца Холодилова их доставили в Большерецкий острог – одно из первых русских поселений на Камчатке. Уже тогда, во время девятидневного морского перехода из Охотска в Большерецк, у Беньовского возникла мысль о захвате корабля, но он не сумел осуществить свой план. Большерецкий острог был небольшой деревушкой с церковью и комендантским домом. Несколько десятков казаков несли здесь гарнизонную службу. Возглавлял острог капитан Нилов. До того как Беньовский попал в Большерецк, там уже находилась одна партия ссыльных. В нее входили попавший сюда еще в 40-х годах камердинер регентши Анны Леопольдовны А. Турчанинов, сосланные в начале 60-х годов гвардии капитан И. Хрущев и поручик С. Гурьев, обвиненные в подготовке дворцовых переворотов, а также еще несколько человек. Беньовский вскоре подружился с ними. Комендант Нилов пригласил его учителем к своему двенадцатилетнему сыну. Там Беньовский познакомился еще с одним юношей – сыном местного попа В. Устюжаниновым, впоследствии одним из его ближайших сподвижников.

Вскоре Беньовский вместе с Хрущевым начали разрабатывать план побега. Позднее в этот замысел были посвящены около двадцати человек. В ночь с 26 на 27 апреля 1771 года заговорщики заняли

Большерецкий острог, арестовали всех, кто попытался оказать им сопротивление, причем комендант крепости погиб в стычке. В цейхгаузе они захватили мортиру, три пушки, много ружей, пуль и пороха, запасы вина и продовольствия. В руки восставших попала и казна (около семи тысяч рублей), а также собранная пушнина. Беньовский писал, что ему досталось одна тысяча девятьсот соболей, семьсот сорок восемь бобров и много другой «мягкой рухляди». 12 мая галиот «Святой Петр», на борту которого находилось несколько десятков человек, вышел в море. Миновав Курильскую гряду, он направился к берегам Японии. В конце мая на корабле был раскрыт контрзаговор. Штурман Измайлов с группой матросов хотели захватить судно и повернуть обратно. Беньовский сурово расправился с ними, высадив четверых руководителей контрзаговора на необитаемый остров. Но эти люди не погибли: на третий день они наткнулись на старое жилье, оставленное год назад промышленниками купца Протодьяконова, охотившимися здесь на котиков. Группа нашла там соль, огниво и прочее. Через год к острову подошел корабль и забрал находившихся там людей. Впоследствии Измайлов принимал участие во многих морских экспедициях, в том числе и в одной из экспедиций Джеймса Кука. Последний отозвался о нем как о прекрасном моряке.

Между тем, спустя два с половиной месяца после отъезда с Камчатки, галиот Беньовского подошел к берегам Японии. Бухта, в которой стал корабль, находилась в пятидесяти километрах от Нагасаки. Это был первый русский корабль, оказавшийся так близко от Японских островов. Местные жители довольно недоверчиво отнеслись к путешественникам. Опасаясь нападения, экипаж вскоре ушел на юг. Двигаясь к берегам Китая, путешественники бросили якорь у острова Танао-Сима.

Беньовский, сообщая об этом, пишет, что мягкий климат и обилие фруктов так понравились русским, что восемь человек вообще остались жить на острове. 28–29 августа во время высадки на берег острова Тайвань на маленький отряд, отправившийся за водой, было совершено внезапное нападение. В стычке погибли поручик В. Панов и еще два человека, трое других были ранены. Погибших похоронили. Над их могилой была высечена следующая надпись на французском языке: «Здесь лежат русский дворянин Василий Панов, благородный от рождения, известный своими заслугами, верный друг Мауриция Беньовского, и два его товарища, Иван Логинов и Иван Попов, предательски убитые жителями этого острова 29 августа 1771 года».

Покинув Тайвань, корабль Беньовского попал в жестокий шторм. Сбившись с курса, «Святой Петр» несколько дней блуждал в океане. Только в середине сентября беглецы бросили якорь в гавани китайского города Чен-Чеу. Китайские купцы с жадностью скупили все меха, а местный мандарин, получив от Беньовского богатые подарки, презентовал русским козла и корову с теленком. Чуть позже галиот пришел в португальскую колонию Макао. Здесь Беньовский за четыре с половиной тысячи пиастров продал корабль губернатору Макао Сальданьи и в январе 1772 года, погрузив своих спутников на два французских фрегата, отправился во Францию; но смогли уехать не все, ибо за время пребывания в Макао пятнадцать сотоварищей Беньовского умерли от лихорадки. В марте 1772 года Беньовский высадился в Порт-Луисе на острове Иль-де-Франс (современное название Маврикий), находившемся во владениях французской короны.

Отсюда Беньовский и его спутники отправились во Францию. 24 марта они вышли в море и в июле того же года благополучно достигли берегов Франции. Однако у многих из беглецов тоска по родине оказалась сильнее страха наказания, и в марте 1773 года семнадцать русских, пройдя пешком от порта Лориан в Бретани до столицы Франции более пятисот километров, явились к русскому резиденту в Париже Н. К. Хотинскому с просьбой отправить их в Россию. Екатерина II первоначально «всемилостивейше простила» раскаявшихся, нравоучительно добавив, что прощает их за то, что «русак так любит свою страну». По возвращении же на родину всех их отправили в Сибирь, «определив к тем должностям, в коих они прежде находились».

От Парижа до Мадагаскара

В то самое время, когда часть беглецов добивалась разрешения вернуться на родину, Беньовский предложил французскому правительству направить на Тайвань военную экспедицию для захвата острова, однако в Париже сочли более целесообразным послать Беньовского для установления французского владычества на Мадагаскаре. Вместе с ним отправились В. Устюжанинов, приказчик Чулошников, матрос Андреянов с женой, матрос Потопов и еще шестеро русских. По королевскому декрету, вся монопольная торговля на острове переходила к Беньовскому. Это вызвало позднее сильное недовольство у местных колониальных властей и купцов, торговавших в зоне Мадагаскара. 14 февраля 1774 года Беньовский высадился на северо-востоке острова, в бухте Антонжиль. Здесь он построил крепость Луисберг и начал завоевание Мадагаскара. Действуя на первых порах, скорее хитростью, чем силой, он расположил к себе туземного короля Хиави и с его помощью разбил силы племени сафиробаев. Беньовский привлек также на свою сторону потомков белых поселенцев, образовавших этническую группу «зана малата». Одержав победу над еще одним большим и сильным племенем – сакалавов, – Беньовский стал неограниченным властителем северной части острова. Осенью 1776 года местная туземная знать провозгласила его «ампансакабе» – великим королем.

По свидетельству современников и ученых, изучавших историю Мадагаскара, Беньовский, став владыкой острова, вел себя довольно умно и сильно отличался от крайне алчных негоциантов или типичных завоевателей эпохи первоначального накопления капитала. Ему были чужды сословная ограниченность и национальные предрассудки. Известный историк У. Эллис писал, что «взгляды Беньовского опередили его эпоху, а обращение с мальгашами было справедливее и лучше, чем обращение других европейцев, прибывавших на этот остров».

Британский консул в Мозамбике Лайонс Маклеод, тщательно проверивший документы и опросивший жителей Мадагаскара, писал о том, что Беньовский пользовался у мальгашей огромным авторитетом. Он прокладывал дороги, рыл каналы, строил крепости, насаждал грамотность. Такая деятельность нередко вызывала активное противодействие колониальных властей, и в декабре 1776 года Беньовский вследствие интриг французского губернатора Маскаренских островов Пуавра вынужден был покинуть Мадагаскар.

Вторая экспедиция на Мадагаскар

Беньовский вернулся в Европу, поступил на службу в австрийскую армию, в 1777 году участвовал в войне за Баварское наследство, но вскоре принялся за организацию новой экспедиции на Мадагаскар. С этой целью он уехал сначала в Лондон, а в 1782 году – в Соединенные Штаты Америки. С помощью государственного секретаря Бенджамина Франклина и богатых негоциантов из Балтимора, заинтересовавшихся африканским рынком, он получил средства и в октябре 1784 года отплыл на Мадагаскар. В июне следующего года бывший король сошел на берег острова. На этот раз неудачи преследовали Беньовского с самого начала. Из двадцати волонтеров, высадившихся вместе с ним, через два месяца семнадцать человек погибли от болезней. Тогда он вооружил мальгашей, обучил их стрельбе из ружей, европейскому военному строю и начал войну с французами. Первая схватка окончилась для Беньовского удачно, однако 23 мая 1786 года во время очередной стычки он был ранен и вскоре умер.

Посмертная слава Беньовского оказалась необычайно большой. Написанные им мемуары издавались в Европе и в Америке. Жизнь Беньовского привлекала внимание многих писателей. А. Коцебу посвятил ему пьесу, польский поэт Ю. Словацкий – одну из своих поэм, известный прозаик Серошевский – роман. Польский путешественник, этнограф и естествоиспытатель А. Фидлер накануне Второй мировой войны поехал на Мадагаскар, чтобы собрать материал о необыкновенном «ампансакабе». Итогом поездки явилась книга «Горячее селение Амбинанитело», переведенная на русский язык. В научном отношении деятельность Беньовского интересна потому, что исследователи его судьбы открывают малоизвестные страницы истории географических открытий и русской политической жизни XVIII столетия, поднимают ряд проблем истории малых народностей Дальнего Востока, островов Тихого океана и Мадагаскара.

Гавриил Романович Державин

Биография поэта

Родился Г. Р. Державин 3 июля 1743 года в небогатой помещичьей семье, в деревне Кармачи Ланшевского уезда Казанской губернии. С 1759 по 1762 год учился в Казанской гимназии. В девятнадцать лет стал солдатом лейб-гвардии Преображенского полка, участвовавшего в государственном перевороте на стороне Екатерины II. В офицеры был произведен в 1772 году. На следующий год впервые выступил в печати. Затем стал мастером оды, особенно прославившись в 1784 году после публикации «Оды к Фелице», в которой восславил Екатерину II. В других одах он прославлял государыню и клеймил бесчестных вельмож, корыстолюбивых судей, вороватых чиновников. В 1791 году был назначен кабинет-секретарем Екатерины II, наблюдал за законностью решений, принятых Сенатом. В 1794 году назначен президентом Коммерц-коллегии. В 1800 году назначен в Комиссию по законам. Затем занимал должности в Воспитательном обществе, был Государственным казначеем, членом Совета при высочайшем дворе, членом Первого департамента Сената. После убийства Павла I потребовал расследования всех обстоятельств его смерти и был уволен со всех должностей.

Однако в 1802 году был назначен министром юстиции.

С 1811 года Державин возглавлял литературное объединение «Беседа любителей русского слова», в которое входили эпигоны классицизма, консерваторы «староверы», отстаивавшие литературные нормы XVIII века. Несмотря на архаизм своих представлений о языке и литературе, Державин благосклонно относился к творчеству наиболее одаренных молодых новаторов – В. А. Жуковского, А. С. Пушкина и др.

Умер Державин в селе Званка (ныне Новгородской области) 8 июля 1816 года.

Изречения и фрагменты стихотворений

• Генералы римские разгорячали многократно мужество воинов, смешивая с именем Отечества воспоминания о супругах и детях. Сии нежные обязательства действительно суть училище человечества. Государственный человек более других сограждан должен быть одушевлен, движим и руководствован любовью к Отечеству. Он должен любовью к Отечеству жить, вливать ее в своих подчиненных и быть примером в ней всему государству.

• Добрые нравы суть награды честного человека.

• Известно, что пламенное чувство изъясняется кратко, но сильно.

• Когда народ кого не любит, /Полки его и деньги – прах.

• Моих врагов червь кости сгложет, /А я пиит – я не умру... /В могиле буду я, но буду говорить.

• Мила нам добра весть о нашей стороне: /Отечества и дым нам сладок.

• Надежда есть самое полезное из всех пристрастий души: поелику она содержит здоровье через спокойствие воображения.

• Новость часто бывает не иное что, как забвение прошедшего.

• Осел останется ослом, /Хотя осыпь его звездами;/Где должно действовать умом, / Он только хлопает ушами.

• Самое лучшее предназначение есть защищать свое Отечество.

• Светлое быстрое течение реки представляет нам нашу юность, волнующееся море – мужество, а тихое спокойное озеро – старость.

• Сегодня льстит надежда лестна, / А завтра – где ты, человек?

• Едва часы протечь успели, /Хаоса в бездну улетели, / И весь, как сон, прошел твой век...

• Славяно-российский язык, по свидетельству самих иностранных эстетиков, не уступает ни в мужестве латинскому, ни в плавности греческому, превосходя все европейские: итальянский, французский и испанский, кольми паче немецкий.

• Умеренность есть лучший пир.

• Хорошие законы могут исправить заблуждения в душе, счастливо рожденной и невоспитанной; но они не могут добродетельно оплодотворить худое

сердце.

• Чрезмерная похвала – насмешка.

• Я князь, коль мой сияет дух, / Владелец, коль страстьми владею, / Боярин, коль за всех болею...

• Я царь, – я раб, – я червь, – я Бог.

Поэт и прапорщик

Гавриил Романович Державин в возрасте девятнадцати лет поступил солдатом в лейб-гвардии Преображенский полк. Командиром его взвода оказался прапорщик Козловский, сочинявший на досуге стихи, причем очень и очень посредственные.

Однажды, когда у Козловского были гости, он читал им свои стихи, а в это время в комнату вошел рядовой Державин.

Важный прапорщик, увидев пришедшего не ко времени солдата, сказал ему раздраженно: «Ты что стал? Ступай вон, все равно ведь ничего не смыслишь, так и зачем тебе стихи слушать?»

Стихотворение «Памятник»

Нет в России образованного человека, который не знал бы стихотворения А. С. Пушкина «Памятник». Нет нужды воспроизводить здесь его текст. Однако задолго до пушкинского, в 1798 году, стихотворение под таким же названием написал Державин.

Всяк будет помнить то в народах неисчетных,

Как из безвестности я тем известен стал,

Что первый я дерзнул в забавном русском слоге

О добродетелях Фелицы возгласить,

В сердечной простоте беседовать о Боге

И истину царям с улыбкой говорить.

Последняя строка этого стихотворения стала крылатым выражением. То обстоятельство, что из всего им написанного Державин особое внимание уделяет стихотворению, в котором он дерзнул говорить «о добродетелях Фелицы», совсем не случайно. Именно после того, как он в 1782 году, на сороковом году жизни, написал «Оду к Фелице», где под Фелицей подразумевалась Екатерина II, и безудержно восхвалил истинные и мнимые ее достоинства, в судьбе Державина наступил решительный перелом: он был взят ко двору и быстро сделал блестящую карьеру, став через два года олонецким, а затем тамбовским губернатором, а в 1791 году и кабинет-секретарем Екатерины II.

Свои позиции при дворе он сохранил и при внуке Екатерины Александре I, став министром юстиции.

«Живи и жить давай другим»

Крылатое выражение «Живи и жить давай другим» принадлежит Державину. Это первая строка стихотворения «На рождение царицы Гремиславы», написанного в 1798 году.

Живи и жить давай другим,

Но только не на счет другого;

Всегда доволен будь своим,

Не трогай ничего чужого;

Вот правило, стезя прямая

Для счастья каждого и всех.

Александр Петрович Сумароков

Биография поэта и драматурга

Мастер чуть ли ни всех жанров литературы – поэт, прозаик, драматург, автор песен и стихотворных трагедий, переводчик и критик – Александр Петрович Сумароков (1717–1777) родился в Петербурге, в старинной дворянской семье. В 1732–1740 годах учился в Сухопутном шляхетском корпусе. Там начал писать стихи. В поэзии он пошел дальше Ломоносова, успешно полемизируя с ним по вопросам стиля и жанров, в драматургии предвосхитил некоторые черты комедий Д. И. Фонвизина.

Кроме того, он был известным публицистом и писал ученые труды по политической экономии и философии.

Однако наибольшую известность принесли ему стихотворные трагедии «Хорев», «Гамлет», «Синав и Трувор». В 1756–1761 годах Сумароков возглавлял первый русский профессиональный публичный театр. С 1759 года стал издавать первый русский литературный журнал «Трудолюбивая пчела». В это же время он пишет басни, клеймящие взяточников, самодуров-чиновников, жестоких помещиков. Обличительный пафос его сатирических стихов и басен свойствен и ряду комедий из жизни русского общества второй половины XVIII века: «Рогоносец по воображению», «Мать – совместница дочери», «Вздорщица». Он же был и автором исторических трагедий «Дмитрий Самозванец» и «Мстислав».

Сумароков являлся ярчайшим представителем классицизма в русской поэзии и драматургии. Скончался в Москве в 1777 году.

Вам предлагаются пять эпизодов из его жизни.

Вес ума и глупости

Отец Сумарокова, действительный тайный советник Петр Панкратьевич Сумароков, спросил как-то у сына:

– Что тяжелее, ум или глупость?

Сумароков-сын, бывший тогда в чине капитана, ответил:

– Конечно же, глупость. Вас, батюшка, возят шесть лошадей, а меня всего две. (По «Табели о рангах» статские и военные генералы должны были ездить в каретах, запряженных шестериком, а обер– и штаб-офицеры – всего одной парой лошадей.)

Уязвленное самолюбие драматурга

На следующий день после очередной премьеры Сумароков, гордый успехом, поехал с утра к своей матери, любившей сына и очень гордящейся его успехами.

В то же самое время приехала к матери ее подруга, пожилая дама-театралка, побывавшая минувшим вечером на премьере пьесы Сумарокова, и начала расхваливать прошедший спектакль.

– Позвольте узнать, сударыня, что же более всего понравилось публике?

– Ах, батюшка, дивертисмент! – ответила простодушная зрительница, по-видимому, не знавшая, что дивертисмент – заключительное отделение спектакля из увеселительных номеров, песен и танцев – не принадлежит автору пьесы.

Рассердившийся Сумароков вскочил и громко посетовал матери, не обращая внимания на ее гостью:

– И охота вам, маман, пускать к себе таких дур. Подобным дурам не высокие произведения искусства смотреть, а горох полоть! – и тотчас же выбежал из комнаты.

Уязвленное самолюбие поэта

Однажды Сумароков заехал к Архарову и застал у него нескольких полицейских. У поэта было при себе некоторое число его новых книг, и он подарил каждому по одной.

Разговор переключился на литературу и поэзию. Все приняли в нем участие, показав и вкус, и определенные познания.

Один же полицейский понес такую чушь, что Сумароков, не выдержав, подошел к нему и сказал:

– Милостивый государь! Позвольте получить назад мои стихи – этот подарок не про вас. Я лучше велю прислать вам завтра воз сена или куль муки.

Что у трезвого на уме, то у пьяного – на языке

Известный переводчик и еще более известный автор фривольных стихов Иван Семенович Барков (1732–1768), большой любитель выпить, зашел как-то к Сумарокову и сказал:

– Ты великий человек и первый русский стихотворец!

Сумароков расцеловал его и поднес водки. Когда водка была выпита, Барков сказал:

– А знаешь, я тебе соврал. Первый русский стихотворец, конечно, я, второй – Ломоносов, а третий – ты.

Барков, Расин и Сумароков

Сумароков часто переводил стихи французского драматурга Расина и целиком вставлял их в свои трагедии. Барков как-то попросил у Сумарокова сочинения Расина, отметил все переведенные Сумароковым фрагменты произведений Расина и возвратил хозяину с пометкой на полях против каждого заимствованного им сочинения: «Украдено у Сумарокова».

Денис Иванович Фонвизин

Жизнь и деятельность Фонвизина

Денис Иванович Фонвизин – прижизненное написание его фамилии было «фон Визин», ибо был он знатного немецкого происхождения, – родился 3 апреля 1744 года в Москве, в богатой семье российских немцев.

В 1755–1762 годах учился в гимназии при Московском университете на философском факультете, где познакомился со студентом Григорием Потемкиным. В 1756–1759 годах он играл в любительском университетском театре, а потом и в профессиональном Публичном театре. С 1761 года Фонвизин начинает публикации своих поэтических переводов басен Л. Гольберга (с немецкого языка) и собственных стихов, в которых уже видны задатки таланта будущего выдающегося сатирика. В 1762 году он уехал из Москвы в Петербург и там стал переводчиком в Коллегии иностранных дел, а затем семь лет служил секретарем кабинет-министра И. П. Елагина. В эти годы он написал трактат «Сокращение вольности французского дворянства и о пользе третьего чина» (так называемого сословия. – В. Б.), а также первые самобытные произведения: «Послание к слугам моим Шумилову, Ваське и Петрушке» и нравовоспитательную комедию «Бригадир». В 1769 году стал секретарем президента Коллегии иностранных дел графа Н. И. Панина, который также, как и Фонвизин, осуждал порядки, царившие в окружении Екатерины Великой, ненавидел фаворитизм и был убежден в необходимости справедливых и ненарушаемых законов. 1777–1778 годы Фонвизин провел во Франции, предсказав в письмах Панину крах абсолютизма в этой стране и ярко описав общенациональный кризис, ведущий народ к революции, хотя до начала ее было еще более десяти лет.

Возвратившись в Петербург, он написал в 1781 году свое самое значительное произведение – пьесу «Недоросль», – герои которой были живыми современниками драматурга, вызывая у зрителей восторг и негодование, смех и слезы и непременные размышления над всем вокруг них происходящим.

Комедия имела грандиозный успех, и Фонвизин понял, что место его не на чиновничьей службе, а за письменным столом профессионального литератора. В 1782 году он вышел в отставку и до конца своей жизни занимался литературным трудом, создав ряд публицистических произведений, памфлетов и сатирических статей, вызвавших раздражение императрицы, которая препятствовала публикации его произведений.

Умер Фонвизин после долгой болезни 1 декабря 1792 года, в Петербурге.

Ниже вы, уважаемые читатели, познакомитесь с отдельными выдержками из различных сочинений Фонвизина.

Афоризмы и крылатые слова

• А разве тот счастлив, кто счастлив один? Вообрази себе человека, который бы всю свою знатность устремил на то только, чтоб ему одному было хорошо, который бы и достиг уже до того, чтоб самому ему ничего желать не оставалось. Ведь тогда вся душа его занялась бы одним чувством, одной боязнию: рано или поздно сверзиться. Счастлив ли тот, кому нечего желать, а лишь есть чего бояться?

• Без знатных дел знатное состояние ничто.

• Без ума жить худо; что ты наживешь без него?

• Береги жену, не давай ей воли.

• В большом свете водятся премелкие души.

• В глазах мыслящих людей честный человек без большого чина – презнатная особа; добродетель все заменяет, а добродетели ничто заменить не может.

• Взятки запрещать невозможно. Как решать дело даром, за одно свое жалованье?

• В мое время, когда я еще был помоложе, народ был гораздо крупнее.

• Возможно ли тому статься, чтоб в книгах врали?

• Все равно, иметь ли мужа или быть связанной.

• Все состоит в воображении. Последуй природе, никогда не будешь беден. Последуй людским мнениям, никогда богат не будешь.

• Всякий найдет в себе довольно сил, чтобы быть добродетельну. Надобно захотеть решительно, а там всего будет легче не делать того, за что б совесть угрызала.

• В человеческом невежестве весьма утешительно считать все то за вздор, чего не знаешь.

• Две тысячи душ и без помещичьих достоинств всегда две тысячи душ, а достоинствы без них – какие к черту достоинствы.

• Для прихотей одного человека всей Сибири мало!

• Дурное расположение людей, недостойных почтения, не должно быть ограничительно. Знай, что зла никогда не желают тем, кого презирают, а обыкновенно желают зла тем, кто имеет право презирать. Люди не одному богатству, не одной знатности завидуют: и добродетель также своих завистников имеет.

• Женщины обыкновенно бывают целомудренны с людьми заслуженными, а с повесами редко.

• Имей сердце, имей душу, и будешь человек во всякое время.

• И сам не знаю я, на что сей раз создан свет!

• Как можно подумать, что Богу, который все знает, неизвестен будто наш табель о рангах?

• Как не быть довольну сердцу, когда спокойна совесть!

• Как судьбина милосердна! Она старается соединить людей одного ума, одного вкуса, одного нрава.

• Когда же то тебя так сильно изумляет,

Что низка тварь корысть всему предпочитает

И к счастию бредет презренными путьми,—

Так, видно, никогда ты не жил меж людьми.

• Корыстолюбие делает из человека такие же чудеса, как и любовь.

• Корыстолюбие редко любовь побеждает.

• Много печатного вздору у нас не оттого, что больше стало еретиков, а разве оттого, что больше стало дураков.

• Молодой человек подобен воску.

• Надобно, чтоб муж твой повиновался рассудку, а ты мужу, и будете оба совершенно благополучны.

• Наука в развращенном человеке есть лютое оружие делать зло. Просвещение возвышает одну добродетельную Душу.

• Начинаются чины – перестает искренность.

• Невежда без души – зверь. Самый мелкий подвиг ведет его во всякое преступление.

• Не все ври, что знаешь.

• Не имей ты к мужу своему любви, которая на дружбу походила б. Имей к нему дружбу, которая на любовь бы походила. Это будет гораздо прочнее.

• Нельзя не любить правил добродетели. Они способны к счастью.

• Не тот богат, который отсчитывает деньги, чтоб спрятать их в сундук, а тот, который отсчитывает у себя лишнее, чтоб помочь тому, у кого нет нужного.

• Одно почтение должно быть лестно человеку – душевное, а душевного почтения достоин только тот, кто в чинах не по деньгам, а в знати не по чинам.

• Оставлять богатство детям? Умны будут – без него обойдутся; а глупому сыну не в помощь богатство. Наличные деньги – не наличные достоинства. Золотой болван – все болван.

• Прямо любочестивый человек ревнует к делам, а не к чинам; чины нередко выпрашиваются, а истинное почтение необходимо заслуживается; гораздо честнее быть без вины обойдену, нежели без заслуг пожаловану.

• Прямую цену уму дает благонравие. Без него умный человек – чудовище.

• Сердце человеческое есть всегда сердце, и в Париже и в России; оно обмануть не может.

• Слава Богу, что на вранье нет пошлин! Ведь куда бы какое всем было разорение!

• Совесть всегда, как друг, остерегает прежде, нежели как судья наказывает.

• Степени знатности рассчитываю я по числу дел, которые большой господин сделал для Отечества, а не по числу дел, которые нахватал на себя из высокомерия; не по числу людей, которые шатаются в его передней, а по числу людей, довольных его поведением и делами.

• У кого чаще всех Господь на языке, у того черт на сердце.

• Храбрость сердца доказывается в час сражения, а неустрашимость души во всех испытаниях, во всех положениях жизни. И какая разница между бесстрашием солдата, который на приступе отваживает жизнь свою наряду с прочими, и между неустрашимо-

стью человека государственного, который говорит правду государю, отваживаясь его прогневать? Судья, который, не убояся ни мщения, ни угроз сильного, отдал справедливость беспомощному, в моих глазах герой.

• Честь есть душа супружеского согласия.

«Не дворянская наука – география»

В 1781 году Фонвизин написал свою самую знаменитую пьесу – комедию «Недоросль». Она была наполнена выражениями, вошедшими сразу же в речевой обиход на правах пословиц и поговорок. Остановимся, к примеру, на одном из них.

Из комедии «Недоросль» берет свое начало крылатое выражение «Не дворянская наука – география».

В четвертом действии Правдин спрашивает, учился ли Митрофан географии. На что Простакова отвечает:

«П р о с т а к о в а. Да скажи ему, сделай милость, какая это наука-то: он ее и расскажет.

П р а в д и н. Описание земли.

П р о с т а к о в а (Стародуму). А к чему бы это служило на первый случай?

С т а р о д у м. На первый случай годилась бы и к тому, что ежели б случилось ехать, так знаешь, куда едешь.

П р о с т а к о в а. Ах, мой батюшка! Да извозчик-то на что ж? Это их дело. Это таки и наука-то не дворянская. Дворянин только скажи: повези меня туда – свезут, куда изволишь».

Выражение «Не дворянская наука – география» стало употребляться при характеристике крайней степени ограниченности и невежества.

«Убояся бездны премудрости»

Другим крылатым выражением, впервые появившимся в «Недоросле», стали слова «Убояся бездны премудрости». Первоначально встречаются они в «Послании апостола Павла к римлянам», но Фонвизин вложил их в уста одного из действующих лиц «Недоросля» – недоучившегося семинариста Кутейкина, одного из учителей Митрофана Простакова.

Кутейкин говорит о себе: «Такой-то, де, семинарист, из церковничьих детей, убояся бездны премудрости, просит от нее об увольнении».

Слова эти вошли в обиход при характеристике слабовольных, малоспособных людей, не желающих прилагать при обучении чему-либо хотя бы малейших усилий.

Александр Николаевич Радищев

Жизнь и деятельность Радищева

Александр Николаевич Радищев родился 20 августа 1749 года в Москве, в богатой помещичьей семье. Получив прекрасное домашнее образование, в тринадцать лет поступил в Пажеский корпус – самое привилегированное учебное заведение Санкт-Петербурга. Окончив его, уехал в Германию, где поступил на юридический факультет Лейпцигского университета и, изучая право, углубленно занимался философией и естественными науками. Особенно сильное влияние оказали на формирование его мировоззрения труды французских просветителей-энциклопедистов, и прежде всего К. А. Гельвеция. В 1771 году, окончив университет, Радищев возвратился в Петербург и стал служить в высших административных учреждениях империи. В это же время начал он, сотрудничая с Н. И. Новиковым, переводческую деятельность, продолжая оставаться на государственной службе. В 1790 году стал управляющим Санкт-Петербургской таможней. В своих философских статьях – «Слово о Ломоносове» (1780), «Письмо к другу, жительствующему в Тобольске» (1782) – Радищев большое значение придавал роли выдающихся личностей. В 1783 году он написал оду «Вольность», а через пять лет – повесть «Житие Федора Васильевича Ушакова» (однокашника Радищева по университету, на примере которого автор в художественной форме развил многие из своих мировоззренческих принципов).

В конце 1790 года он напечатал главный труд своей жизни – философско-публицистическую повесть «Путешествие из Петербурга в Москву», разоблачающую бесконечный ужас крепостничества и выносящую беспощадный приговор всей социально-политической системе русского абсолютизма.

Через три недели после появления книги началось следствие, которым руководила Екатерина Великая, сказавшая, что Радищев – «бунтовщик хуже Пугачева». Сенат приговорил Радищева к смертной казни, которую императрица заменила на десять лет ссылки в Сибирь.

В 1797 году Павел I разрешил Радищеву проживать в его имении – селе Немцове Калужской губернии. В 1801 году Александр I определил его на службу в Комиссию по составлению законов, где Радищев продолжал проводить прежние идеи в разрабатываемых им проектах законов. В связи с этим глава Департамента прозрачно намекнул ему о возможности новой ссылки. Умер Радищев в Санкт-Петербурге 2 сентября 1802 года.

Избранные мысли Радищева

Познакомимся с избранными изречениями Радищева.

• Будущее состояние вещи уже начинает существовать в настоящем, и состояния противоположные суть следствия одно другого неминуемые.

• Бытие вещей независимо от силы познания о них и существует по себе.

• Добродетелью я называю навык действий, полезных общественному благу.

• Из мучительства рождается вольность. Из вольности – рабство.

• Ничто для нас столь обыкновенно, ничто столь просто кажется, как речь наша, но в самом существе ничто столь удивительно есть, столь чудесно, как наша речь.

• Самодержавство есть наипротивнейшее человеческому естеству состояние... и народ право имеет монарха-деспота судить.

• Священнослужители были всегда изобретатели оков, которыми отягчался в разные времена разум человеческий, они подстригали ему крылие, да не обратит полет свой к величию и свободе.

• Только тогда станешь человеком, когда научишься видеть человека в другом.

• Чем больше вникают в деяния природы, тем видима наиболее становится простота законов, коим следует она в своих деяниях.

• Чем выше человек восходит в познаниях, тем пространнейшие открываются ему виды.

• Яко упражнения в телодвижениях укрепляют телесны силы, тако упражнения в размышлениях укрепляют силы разумные.

• Я человеку нашел утешителя в нем самом: «Отыми завесу с очей природного чувствования – и блажен буду». Сей глас природы раздавался громко в сложении моем. Воспрянул я от уныния моего, в которое повергли меня чувствительность и сострадание; я ощутил в себе довольно сил, чтобы противиться заблуждению; и – веселие неизреченное! – я почувствовал, что возможно всякому соучастником быть во благодействии себе подобных.

«Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй»

В 1790 году вышла в свет знаменитая книга Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», явившаяся гневным обличением всех мерзостей крепостничества. Екатерина II, не успев дочитать книгу до конца, велела отыскать сочинителя и посадить его в крепость. Императрица читала «Путешествие...» с пером в руках и делала на полях красноречивые пометки: «Тут царям достается крупно», «Царям грозится плахою», «Помещиков сочинитель казнит», «Надежду полагает на бунт от мужиков».

Екатерина еще дочитывала книгу, а ее автор уже сидел в Петропавловской крепости, и допрашивал его сам глава Тайной экспедиции Шешковский, пятнадцать лет назад учинявший допрос Пугачеву. Ему-то и было переслано дело Радищева, причем Екатерина высказалась весьма недвусмысленно: «Бунтовщик хуже Пугачева».

Среди мест, обративших на себя внимание судей, приговоривших Радищева к смертной казни, замененной императрицей ссылкой в Сибирь на десять лет, был и довольно необычный эпиграф: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй». Причем указывалось, откуда эпиграф взят: «Телемахида, том II, книга XVIII, стих 514».

Что же все это значило? Стих этот, впрочем, Радищевым перефразированный, принадлежит известному поэту XVIII века Василию Кирилловичу Тредиаковскому. Был он написан в 1766 году и представлял собой перевод, сделанный Тредиаковским с латыни (поэма «Энеида» Вергилия). Примерно так Вергилий описывал циклопа Полифема, живущего в пещере и пожирающего людей.

Тредиаковский писал на церковно-славянском языке, и его строфа в переводе на русский язык означает «Чудовище тучное, гнусное, огромное, стозевное и лающее». Так Радищев назвал крепостническую и самодержавную Российскую империю.

Труд из-под палки и свободный труд

Радищев выступал в своей повести не только как путешественник, но и как человек и гражданин, объектом размышлений которого был весь мир, все человечество, а также и такие категории, как свобода и рабство, наука и мракобесие, свобода слова и цензурный гнет.

В главе «Хотимов» Радищев писал: «Всё, начинаемое для себя, всё, что делаем без принуждения, делаем с прилежанием, рачением, хорошо. Напротив того, всё то, на что несвободно подвизаемся, всё то, что не для своей совершаем пользы, делаем оплошно, лениво, косо и криво. Таковых находим мы земледелателей в государстве нашем. Нива у них чуждая, плод оныя им не принадлежит. И для того обрабатывают ее лениво, и не радеют о том, не запустеет ли среди делания».

Цензура – книжная инквизиция

В главе «Торжок» Радищев приводит фрагмент из сочинения своего современника, немецкого философа

Иоганна Готфрида Гердера (1744–1803), который писал в диссертации «О влиянии правительства на науки и наук на правительство»: «Розыск, то есть полицейское расследование, вреден в царстве науки: он сгущает воздух и запирает дыхание. Книга, проходящая десять цензур прежде, нежели достигнет света, не есть уже книга, но поделка святой инквизиции; изуродованный, сеченый батожьем узник с кляпом во рту, раб всегда.

В областях истины, в царстве мысли и духа никакая земная власть не может и не должна давать решений; не смеет делать того и правительство, а тем более цензор, независимо от того с темляком ли он, или же в клобуке».

В той же главе Радищев приводит «Краткое повествование о происхождении цензуры», утверждая, что цензуру изобрели инквизиторы, «то есть рассмотрение приказное книг до издания их в свет», и что «проходя протекшие времена и столетия мы везде обретаем терзающие черты власти, везде зрим силу, возникающую на истину, иногда суеверие, ополчающееся на суеверие».

Николай Иванович Новиков

Жизнь и деятельность Новикова

Николай Иванович Новиков родился 28 апреля 1744 года в дворянской семье, в родовом имении Авдотьино, близ села Бронницы Московской губернии. В 1755–1760 годах учился в дворянской гимназии при Московском университете.

Служил в лейб-гвардии Измайловском полку, а с 1767 года – в комиссии по составлению «Нового Уложения», работа в которой с сотнями различных документов превратила его в последовательного, непримиримого борца с крепостничеством. С 1769 года стал редактором и издателем разных сатирических журналов– «Трутень», «Пустомеля», «Живописец», «Кошелек», – споря с журналом «Всякая всячина», издаваемым Екатериной Великой. Он выпустил в 1772 году книгу «Опыт исторического словаря о российских писателях», в 1773–1775 годах издал десять томов «Древней Российской Вивлиофики» – свода исторических документов. В 1777–1780 годах издал первый в России философский журнал «Утренний свет». В поисках истины, веря в спасительность нравственного самоусовершенствования человека, Новиков стал масоном. В 1779 году он переехал в Москву, арендовав на десять лет университетскую типографию, организовал «Типографическую компанию» и развернул издание множества книг и журналов, учебников и переводных трудов Дидро, Руссо, Лессинга и других авторов. Его типография издавала треть всех книг, выходивших в России. На средства от продажи книг Новиков открыл в Москве библиотеку-читальню, аптеку, две школы, помогал крестьянам и городской бедноте. Екатерине сообщили, что Новиков вопреки закону печатает в своей типографии книги церковной печати, на что имела право только Синодальная типография. Тут же московский генерал-губернатор князь Прозоровский послал в село Авдотьино, имение Новикова, который был очень болен, целую команду гусар, арестовавших и привезших его в Москву. Начавшееся следствие тут же зашло в тупик, ибо ничего противозаконного Новиков не делал. Тогда для допросов арестованного в Москву выехал глава Тайной канцелярии Шешковский, но и он ничего не добился и отвез Новикова в Петербург. Там его допрашивали весь июнь и июль и, не сумев ни в чем изобличить, без суда, указом Екатерины, заключили на пятнадцать лет в Шлиссельбург. Он пробыл там до смерти Екатерины в ноябре 1796 года, и в первый же день царствования Павла был выпущен, но без разрешения продолжать прежнюю деятельность.

Новиков уехал в свое подмосковное поместье Авдотьино, в котором родился. Там же и умер 31 июля 1818 года.

Избранные мысли и изречения Новикова

• Иной русский разум гораздо превосходнее бывает заморского; но поелику оный не имеет еще столько уважения и одобрения, как иностранный разум, то он часто от того тупеет.

• Когда просишь милости, тогда правды говорить не надлежит.

• Кто привык лгать, тому всегда надобно за собою носить большой короб памяти, чтоб одну и ту же ложь не переиначить.

• Ничто не действует в младых душах детских сильнее всеобщей власти примера, а между всеми другими примерами ничей другой в них не впечатлевается глубже и тверже примера родителей.

• Процветание государства, благополучие народа зависят неотменно от доброты нравов, а доброта нравов неотменно от воспитания.

• Улыбка всегда хороша, ибо она приоткрывает простой внутренний мир человека.

• Человек, себя за ничто почитающий, не может к другим иметь никакого почтения и в обоих случаях являет низкость мыслей.

Николай Гаврилович Курганов

Жизнь и деятельность Курганова

В 1769 году в Петербурге появилась толстая книга в восемьсот страниц, названная «Письмовник», то есть грамматика, автором которой был Николай Гаврилович Курганов (1725–1796) – солдатский сын, «ученый подмастерье», ставший в тридцать девять лет профессором математики и навигации, одним из учеников которого был кадет Артиллерийского и Инженерного шляхетского корпуса Михаил Кутузов.

Нам Курганов оставил после себя много книг. Особенно известна «Универсальная арифметика», пришедшая на смену знаменитой «Арифметике» Леонтия Магницкого. Но подлинную славу ему принес «Письмовник», ставший настольной книгой в России второй половины XVIII – первой половины XIX веков. В «Истории села Горюхина» Пушкин писал: «Чтение „Письмовника“ долго было любимым моим упражнением. Я знал его наизусть и, несмотря на то, каждый день находил в нем новые незамеченные красоты».

Известно, что Пушкин хотел написать и биографию Н. Г. Курганова, но не смог этого сделать, так как материалы о его жизни оказались очень скудны. Зато богат оказался его «Письмовник».

Преимущества старого стиля перед новым

«Двое ученых, один русак, а другой прусак, спорили о старом и новом штиле. (Речь идет о григорианском календаре, принятом в Западной Европе, и юлианском календаре, принятом в Византии и перешедшем на Русь вместе с принятием русскими православия. В XVIII веке, когда был издан „Письмовник“ Курганова, разница между этими „штилями“ составляла одиннадцать дней, в XIX – двенадцать, в XX – тринадцать. Юлианский календарь был отменен декретом Совнаркома в 1918 году. – В. Б.) Пруссак многими доводами доказывал, что григорианское счисление вернее старого, говоря, что в 1592 году от искусных математиков найдено десять дней излишка в старом календаре, считая от Юлия Кесаря по сие время. „Тем для нас лучше, – отвечал русак, – ибо когда новое счисление верно, то последний (страшный. – В. Б.) суд будет у вас ранее, нежели у нас, и когда дойдет до нас, ад уже будет полон“.

Смерть придет – везде найдет

Матроса, идущего на корабль, отправлявшийся в Шпицберген, спросил философ:

– Постой, братец, скажи мне, где твой отец умер?

– В потоплении корабля.

– А дед?

– Потонул же, ловя рыбу в бурную погоду...

– А прадед?

– Также пропал с кораблем...

– Как же ты смеешь вдаваться морю, ведая, что все твои предки там погибли? Это признак безрассудной отваги.

– Господин мудрец, – отвечал матрос, – скажите, как ваши предки преставились?

– Весьма блаженно, на своих ложах.

– Ах, для чего же вы не боитесь ложиться на вашу постелю?

Порок и добродетель России и заграницы

Француз говорил, что многие русаки портятся в чужестранных землях. «Это правда, – отвечал русак, – но всякий иноземец исправляется в России».

Грустное воспоминание

Нередко худогласные и безграмотные певцы бывают великие охотники петь. Некто подьячий в Гурьев день пел на правом клиросе так жалобно, что сколь часто он ни возглашал, тогда пастух, будучи в церкви, принимался плакать.

Сие он приметя, думал, что, конечно, приятность голоса трогает простяково сердце и его прослезяет. И так по окончании обедни захотелось ему по любопытству у мужика спросить, для чего он так слезился.

«Ах, батюшка, – отвечал пастух, – как мне не плакать? У меня, бедного, недавно волки съели такого богатого козла, что я бы не продал его ни за какие деньги, и как я об нем ни вспомню, то прихожу в слезы. И потому-то, сударь, как вы запевали, то мне чудилось, что блеет та бедная животина, ибо ее голос совсем походил на ваш».

Судья и поэт

В «Письмовнике» Курганова записана история, которую современники относили к Ломоносову, хотя ее герои были вроде бы безымянными. Вот она: «Некоторому именитому судье, случившемуся быть на пиру с славным витием, который из подлого отродья произошел в известно достоинство через знатные свои заслуги Отечеству, весьма обидно оказалось, что он отважился противоречить его мнениям. „Ты бы, братец, – сказал гневный величавый, – прежде вспомнил свою породу!“ „Я очень ее помню, – отвечал ему мудрец, нимало не сумнясь, – и знаю, что ежели бы вы были сыном моего отца, то вы и поныне бы еще ловили с ним моржей или пасли у него свиней“.

Ибо подлая природа такого человека не унижает, но возвышает блистание его качеств.

Дмитрий Иванович Хвостов

О Дмитрии Ивановиче Хвостове – шурине Суворова – вы уже читали, но в историю России он вошел не потому, что безукоризненно служил великому полководцу, добывшему для него титул графа у короля Пьемонта, но потому, что слыл первым и непревзойденным графоманом, чем и знаменит был более всего.

О нем сохранилось немало литературных историй анекдотического свойства. Вот некоторые из них.

Хвостов, Дмитриев и Карамзин

Хвостов являлся членом Российской академии русского языка и литературы и знаменитого литературного общества «Беседа любителей русского слова», возглавляемого Г. Р. Державиным и А. С. Шишковым. Свои новые книги граф Хвостов всегда посылал Дмитриеву и Карамзину с дарственными надписями и просьбой написать, понравилась ли его очередная книга.

Добрый Карамзин отвечал: «Пишите! Пишите! Учите наших авторов, как должно писать!»

Дмитриев укорял его за то, говоря, что Хвостов станет перед всеми хвалиться запиской Карамзина.

– А как же ты ему отвечаешь? – спросил он Дмитриева.

– Я пишу очень просто, – ответил Дмитриев. – «Ваша ода ни в чем не уступает старшим сестрам своим!» Он и доволен, – добавил Дмитриев, – и между тем это правда.

Жажда славы

Рассказывали, что Дмитрий Иванович Хвостов, снедаемый страстью к славе, по дороге из Петербурга в принадлежавшее ему село Талызино Симбирской губернии, на всех почтовых станциях оставлял свои книги с одним условием: вырывать помещенные там его портреты и прикалывать к стене под портретом царствующего монарха, который обязательно был на каждой почтовой станции.

Невыносимое условие

Хвостов держал у себя в доме одного-двух спившихся чиновников, предоставляя им кров, стол и приличное денежное жалованье только за то, чтобы они в любое угодное Хвостову время слушали его стихи. Однако ни один из них не прожил у Хвостова более года.

Книготорговец и поэт

Хвостов был настолько бездарен, что подрядил известного издателя и книготорговца Ивана Васильевича Оленина (1789–1836), имевшего типографию и собственные лавки в Гостином дворе и на Невском проспекте, печатать написанные книги с полной предварительной оплатой за его, Хвостова, собственный счет.

Более того, не разошедшиеся экземпляры Оленин выкупал за деньги Хвостова, а потом продавал их все по цене старьевщиков для маляров, занимавшихся оклейкой стен под обои.

Судьба подарка

Будущий декабрист, а тогда директор Русско-Американской компании на Аляске Кондратий Федорович Рылеев не сумел уклониться от подарка Хвостова и вынужден был принять несколько сотен экземпляров поэмы «Потоп Петрополя 7 ноября 1824 года».

Рылеев отправил книги на Аляску, а оттуда их перевезли на остров Витку и там употребили на изготовление пыжей для патронных гильз.

ИСТОРИЧЕСКАЯ МОЗАИКА ВРЕМЕН ПАВЛА I

Литературные истории и анекдоты

«Не нашего прихода»

Вот еще одно старое, прочно вошедшее в наш речевой обиход выражение, родившееся в 70-х годах XVIII века. Имеется в виду выражение «Не нашего прихода». Оно появилось в 1778 году в сборнике «Отрада в скуке, или Книга веселия и размышления».

«В некоторой деревне священник, сказывая проповедь внятным слогом и чувствительными выражениями, привел в слезы слушающих его поселян, все плакали, исключая одного крестьянина. Его спросили, для чего он не плачет? На сие ответил он: „Я не здешнего прихода“.

Приходской называлась церковь, вокруг которой жили крестьяне или горожане, где они отправляли все требы – крещения, венчания, отпевания. Приходская община была довольно замкнутой, в ней все знали друг друга и старались поддерживать внутри прихода хорошие, дружеские отношения.

В 1825 году И. А. Крылов на тему приведенного выше анекдота написал басню «Прихожанин», осмеивавшую нравы «литературных приходов», – враждующих между собой мелких группировок литераторов, для которых узкие интересы своего «литературного прихода» были важнее дела всей литературы.

Метаморфоза эпитафии Хемницера

В 1779 году вышла небольшая книжечка «Басни и сказки в стихах». Ее автором был мало кому известный тридцатичетырехлетний армейский офицер Иван Иванович Хемницер (1745–1784). Книга, вышедшая с благословения Г. Р. Державина, имела шумный успех и была переиздана несколько раз.

Хемницер высмеивал кичливых аристократов, взяточников-чиновников, бесплодных псевдоинтеллектуалов.

В книге было немало блестящих поэтических строк, но парадокс заключался в том, что наиболее знаменитой фразой Хемницера стала не какая-либо его стихотворная строфа, а эпитафия, написанная им для собственной надгробной плиты: «Жив честным образом, он весь свой век трудился, но умер так же наг, как был, когда родился!»

Умер Хемницер в городе Смирне, в Турции, где занимал должность русского генерального консула. Затем его тело было перевезено в Россию. Однако автоэпитафия почему-то не понравилась устроителям похорон, и ее переделал поэт Василий Васильевич Капнист (1758–1823). Эпитафия Хемницера была изменена весьма незначительно, но все же изменена: «Жил честно, целый век трудился и умер гол, как гол родился».

«Печатный всякий лист быть кажется святым»

В 1795 году Иван Иванович Дмитриев (1760–1837) опубликовал сатирическое стихотворение «Чужой толк», в котором высмеивалось преклонение перед печатным словом.

А наших многих цель – награда перстеньком,

Нередко сто рублей иль дружество с князьком,

Который отроду не читывал другова,

Кроме придворного подчас месяцеслова;

Иль похвала своих приятелей, а им

Печатный всякий лист быть кажется святым.

Последняя строка этого стихотворения стала крылатым выражением, которое дало повод Пушкину сказать в заметке «Опыты отражения некоторых нелитературных обвинений»: «Я заметил, что самое неосновательное суждение, глупое ругательство получает вес от волшебного влияния типографии. Нам все еще печатный лист кажется святым. Мы все думаем: как может это быть глупо или несправедливо? Ведь это напечатано».

«На минуту позабудемся в чародействе красных вымыслов»

Одной из отличительных черт русского национального характера является непреодолимая вера в светлый идеал. Ее-то и подметил наряду с другими Николай Михайлович Карамзин и поэтически выразил в богатырской сказке «Илья Муромец», написанной в 1795 году:

Ах! Не все нам горькой истиной

Мучить темные сердца свои!

Ах! Не все нам реки слезные

Лить о бедствиях существенных!

На минуту позабудемся

В чародействе красных вымыслов.

Двоякое толкование одного и того же стиха

В Москве дважды прошла пьеса французского драматурга Жана Батиста Николе (1710–1796) «Сорена». В пьесе этой был такой монолог:

Погибни навсегда сей пагубный устав,

Который заключен в одной тиранской воле!

Льзя ль ждать блаженство там,

Где гордость на престоле,

Где властию одной все скованы сердца?

В монархе не всегда находим мы отца.

Московский главнокомандующий граф Яков Александрович Брюс (1742–1791) усмотрел в этих строках крамолу и, приостановив дальнейшую постановку пьесы, послал Екатерине II письмо с приложением этих стихов.

Екатерина ответила Брюсу так: «Удивляюсь, граф Яков Александрович, что вы остановили представление трагедии, как видно, принятой с удовольствием всею публикою. Смысл таких стихов, которые вы заметили, никакого отношения не имеет к вашей государыне. Автор восстает против самовластия тиранов, а Екатерину вы называете матерью». Очевидно, что Екатерина обыграла здесь то, что в последней строке автор сетовал на то, что «в монархе не всегда находим мы отца», а императрица ну уж никак не могла называться «отцом», оставаясь «матушкой-государыней».

Анекдот о колоколе

Теперь же ознакомимся с фрагментами из жизни русского общества времен правления Павла I (1796–1801) и дадим всего лишь один анекдот из времени, предшествовавшего его царствованию.

Павел Петрович, будучи наследником престола, приехал в один из монастырей и услышал жидкий звон небольшого треснутого колокола.

– Что же вы не попросите государыню сменить колокол? Ведь она бывала у вас в обители, – сказал Павел настоятелю монастыря.

– При посещении обители государыней колокол и сам не раз просил ее об этом, – ответил настоятель. – А ведь его голос все же громче моего.

Священники – кавалеры светских орденов

Вскоре после вступления на престол Павел ввел в обычай награждать орденами священников. Ордена велел он носить на шее, а звезды – на рясах и мантиях. Первыми кавалерами стали новгородский митрополит Гавриил (Петров) (1730–1801), награжденный орденом Андрея Первозванного; орденом Александра Невского награжден был казанский архиепископ Амвросий (Подобедов) (1742–1818), а орденом Святой Анны – гатчинский протопоп Исидор. Из военных полковых священников орденом Святой Анны был награжден соборный протоиерей капеллан Преображенского полка Лукьян (Протопопов).

Регламентация петербургской жизни

1 декабря 1797 года Павел отдал военному губернатору Петербурга, которым был тогда Аракчеев, приказ, состоящий из многих пунктов, и среди прочего повелел:

• чтоб более было учтивостей на улицах; воспрещается всем ношение фраков; запрещается всем носить всякого рода жилеты, а вместо оных – немецкие камзолы;

• не носить башмаков с лентами, а иметь оные с пряжками, также сапог, ботинками именуемых, и коротких, стягиваемых впереди шнурками, и с отворотами;

• не увертывать шею безмерно платками, галстуками или косынками, а повязывать оные приличным образом, без излишней толстоты;

• всем служащим и отставным с мундирами офицерам запрещается в зимнее время носить шубы, а вместо их позволяется носить шинели, подбитые мехом;

• запрещается танцевать вальс;

• примечено здесь в городе, что не соблюдается между обитающими должная благопристойность, даже до того, что, повстречаясь младший со старшим, не снимает шляп. И для того объявить, дабы всяк без изъятия младший перед старшим, повстречаясь где бы то ни было, снимал шляпу, подтвердя строго сие наблюдать полицейским чинам, и в противном сему случае брать под караул;

• чтоб никто не имел бакенбард;

• подтверждается, чтоб кучера и форейторы ехавши не кричали;

• чтоб в проезде государя-императора всякий мимо идущий и проезжающий останавливались;

• чтоб публичные собрания не именовались клубами;

• чтоб всякий выезжающий из города куда бы то ни было публиковался в газетах три раза сряду;

• воспрещается ношение синих женских сюртуков с красными воротниками и белою юбкою;

• прошу сказать всем, кто ордена имеет, чтоб на сюртуках, шубах и прочем носили звезды.

Судьба нумизматической коллекции

Екатерина II в годы своего царствования собирала древнегреческие и древнеримские золотые монеты и медали и к концу жизни имела большую и чрезвычайно ценную коллекцию.

Павел же, пренебрегая всем, что делала Екатерина, пренебрег и этой коллекцией. Когда на позолоту и отделку залов Михайловского замка понадобилось натуральное золото, то его любимец, обер-камергер Александр Львович Нарышкин, напомнил Павлу о коллекции матери.

– Счастливая мысль! – обрадовался Павел, и все редчайшее собрание тотчас же было переплавлено.

Пример в назидание другим

Вскоре после вступления на престол Павла I один купец, давший в долг генерал-губернатору Петербурга Архарову двенадцать тысяч рублей, попытался этот долг с него получить. Однако Архаров не только не вернул долг, но и побил купца. Тогда купец подал на обидчика жалобу Павлу, когда тот был на разводе караулов, и Архаров по должности находился с ним рядом.

Павел, пробежав глазами несколько строк, сразу же понял, против кого она направлена.

– Читай! – велел Павел Архарову, протянув генерал-губернатору жалобу.

Путаясь и заикаясь, тот начал тихим голосом читать бумагу.

– Читай громче! – приказал Павел.

Архаров, сгорая от стыда, стал читать так, что все вокруг слышали о его позоре.

– Значит, и то все правда, что вместо благодарности его за его же добро не только взашей гнали, но и били? – спросил Павел.

Архаров во всем признался и поклялся тут же вернуть долг.

Павел этим примером показал всем, что решительно будет бороться за то, чтобы законы строго соблюдались всеми его подданными, независимо от того, какое положение они занимают.

Император и майор Кульнев

Всячески борясь с излишней роскошью, Павел назначил перемену блюд за столом строго в зависимости от чина. Майору было определено иметь за столом не более трех блюд. Служивший тогда в Сумском гусарском полку Яков Петрович Кульнев (1763–1812), человек бедный, задаром отпустивший на волю всех своих крестьян и послуживший Пушкину прообразом Дубровского, не мог роскошествовать и обходился одним блюдом.

Император Павел, посетив полк, спросил Кульнева, сколько блюд подают ему за обедом.

И Кульнев, зная предельный педантизм Павла, зная также, что он не прощает малейшей неправды, ответил:

– Три, Ваше Императорское Величество, – курицу плашмя, курицу ребром и курицу боком.

Князь Н. Б. Юсупов – режиссер и гурман

Император Павел спросил директора театров Александра Львовича Нарышкина, отчего это до него, в бытность директором театров князя Н. Б. Юсупова, ставились спектакли со множеством всадников, а теперь лошадей на сцене и не увидишь.

Нарышкин отвечал:

– Не выгодно, Ваше Императорское Величество. Юсупов был татарин, и когда лошади делались для сцены негодны, он их отправлял к себе на кухню.

Бригадир по воле Божьей

После одного из парадов, бывших в самые крещенские морозы, император Павел увидел молодого поручика, чья треуголка была осыпана снегом так сильно, что создавалось впечатление, будто она обшита белым плюмажем.

– У вас белый плюмаж, сударь, – заметил император. А надо сказать, что белый плюмаж носили на треуголках только бригадиры, чей чин был выше полковничьего и ниже генерал-майорского. Чин же поручика по «Табели о рангах» был всего лишь третьим снизу.

– По воле Божьей! – отвечал поручик.

– Ну что же, – ответил Павел. – Я никогда против воли Божьей не иду. Поздравляю с бригадиром!

Прапорщик по воле царской

После запрещения Павлом всем служащим чиновникам и офицерам ходить в штатской одежде, а не в форменных мундирах, многие из них нашли лазейку и велели своим слугам или солдатам-ординарцам носить за ними, одетыми в мундиры, шинели, шубы и шпаги.

Однажды Павел встретил на улице такого щеголя, за которым солдат нес шубу и шпагу. Павел остановил и офицера, и солдата и сказал:

– Раз ему трудно носить шпагу, надень ее на себя, а ему отдай свой штык с портупеей.

Одним махом император сделал солдата прапорщиком, а прапорщика – солдатом.

Слух об этом происшествии тут же распространился по Петербургу и нагнал изрядного страху на чиновников и офицеров, заставив их ревностно исполнять царский указ.

Поручик Киже

Многие читали прекрасную повесть Юрия Николаевича Тынянова «Поручик Киже». Однако едва ли все знают, что в ее основе лежит подлинный факт, художественно переосмысленный талантливым писателем.

Первым же, кто рассказал о поручике Киж (так на самом деле называлась сия вымышленная персона), был отец знаменитого русского лингвиста Владимира Ивановича Даля, поведавший о том своему сыну, автору знаменитого словаря «Живого великорусского языка». В. И. Даль, записывая то, что рассказывал ему отец, включил в «Рассказы о временах Павла I» и сюжет о некоем несуществующем офицере, появившемся на свет из-за ошибки одного из писарей. Отец рассказал В. И. Далю, что однажды некий писарь, сочиняя очередной приказ о производстве обер-офицеров из младших чинов в старшие, выводя слова: «Прапорщики ж такие-то в подпоручики», перенес на другую строку «Ки ж...», да еще и начал строку с большой, прописной, буквы. Император Павел, подписывая приказ, принял «Ки ж» за фамилию и написал: «Подпоручик Киж в поручики». Редкая фамилия запомнилась Павлу. На следующий день, подписывая другой приказ – о производстве поручиков в капитаны, – император произвел мифическую персону в капитаны, а на третий день – и в первый штаб-офицерский чин – штабс-капитаны.

Через несколько дней Павел произвел Кижа в полковники и велел вызвать к себе.

Высшее военное начальство переполошилось, предполагая, что император хочет произвести Кижа в генералы, но отыскать такого офицера нигде не смогли и наконец докопались до сути дела – канцелярской описки. Однако, опасаясь гнева императора, донесли Павлу, что полковник Киж умер. «Жаль, – сказал Павел, – был хороший офицер».

На этот сюжет в 1928 году Ю. Н. Тынянов написал повесть «Поручик Киже». После ее выхода в свет выражение «Поручик Киже» стало крылатым, обозначая не существующего реально человека, но принимаемого за такового вследствие мистификации, ошибки или какого-либо недоразумения.

«Законы святы, но исполнители лихие супостаты»

Выражение «Законы святы, но исполнители лихие супостаты», направленное против произвола чиновников и взяточников, впервые появилось в комедии «Ябеда», написанной в 1798 году поэтом и драматургом Василием Васильевичем Капнистом, и пришлось по душе Павлу, ибо он ставил закон превыше всего. Когда он узнавал или сам своим умом доходил до того, что принятое им решение незаконно, то внезапно для окружающих решительно отменял его. Вот один из примеров.

Однажды, выслушивая очередной доклад, Павел неожиданно принял сумасбродное решение, обосновав это тем, что он хочет, чтобы было именно так.

Докладывавший ему чиновник возразил:

– Так нельзя, государь.

– Мне нельзя? – изумился император.

– Сперва перемените закон, а уж потом делайте, как угодно.

Павел успокоился и сказал:

– А ведь ты прав, братец.

Резолюции Павла на жалобах

Сохранилось множество документов, позволяющих судить об уровне компетентности Павла, о его принципах и характере.

Приведем здесь всего десять резолюций Павла, учиненных им по ознакомлении с прошениями, поступившими в «Собственную Его Императорского Величества канцелярию».

Павел (нужно отдать ему справедливость и в этом) внимательно прочитывал многие прошения, поступавшие на его имя. Среди этих прошений оказывались и достаточно курьезные. Вот некоторые из них, а также «высочайшие повеления», сделанные в связи с прошениями и жалобами.

А. «...Генерал-лейтенант князь Голицын-второй, позволивший себе, стоя на квартирах в Риге, привести барабанщиков своего полка на квартиру консула Тромповского, заставил бить в барабаны до тех пор, что младенец оного Тромповского от испугу умер, за каковую шалость отставлен от службы».

Б. Одна знатная дама подала на имя Павла прошение, в котором писала, что, «так как она происходит из знатной фамилии, то по смерти не желает быть погребенною на общем кладбище, а просит государя, чтобы он особым указом отвел ей и всем ее родным отдельное место».

На это Павел ответил такой резолюцией: «Так как люди по смерти, не взирая на породу и чины, бывают все равны, и более, когда она умрет, то тогда не будет уже знать, кто она такова и какого звания человек будет положен рядом с нею, почему прошение и возвратить обратно».

В. «Шарлотте фон Гор, просившей позволения поехать в чужие края к теплым водам, объявляется, чтобы она пользовалась таковыми внутри империи находящимися».

Г. Офицер драгунского полка был ошибочно исключен из службы, числясь убитым. А меж тем он был лишь без сознания, и, вернувшись после лазарета в полк, просил выдать ему свидетельство, что он жив, и принять обратно в службу. Командир полка, по приказу, утвержденному, что офицер убит, не посмел дать ему такого документа.

Тогда жалобщик обратился с прошением на высочайшее имя и получил от Павла такую резолюцию: «Исключенному поручику за смертью из службы, просившему принять его опять в службу, потому что жив, а не умер, отказывается по той же самой причине».

Д. «Графу Морсану, просившему о дозволении приехать ему в Россию, отказывается по неимении в нем надобности».

Е. «Просившему о принятии в службу подпоручику Григорьеву, исключенному из оной за болезнию, от коей был лишен ума, находился три месяца в доме сумасшедших, отказывается по неблагонадежности его выздоровления».

Ж. «Девице Полосиной, дочери умершего отставного бригадира, достигшей двадцатилетнего возраста и по бедности своей не могущей выйти замуж, объявляется, чтобы она тогда спрашивала на приданое, когда будут женихи, представив о них свидетельства».

З. «Скульптору Эстейрейху о выплате ему шести тысяч рублей за поднесенные Его Величеству через обер-гофмаршала Нарышкина мраморные его работы, барельефы объявляется, что высочайшее дано повеление возвратить ему оные барельефы».

И. «Профессору физики и химии Остену, приобретшему тайну делать золото и из оного извлекать универсальное лекарство и просившего для изготовления оного монаршего воспомоществования, объявляется, что он может просить о том тех, кои в истине его предложения убеждены».

К. «Вдове флота капитана второго ранга Волоцкой, просящей на оплату долга из монаршей милости, отказывается, потому что всяк обязан долги свои сам оплачивать».

И наконец, общая резолюция, так сказать, регламентирующая принятие жалоб, не относящаяся ни к кому конкретно, а воплощающая в себе один из принципов павловского делопроизводства.

«По высочайшему Его Императорского Величества повелению всем вообще подтверждается, что всяк, дерзнувший по двукратной просьбе еще утруждать Его Императорское Величество, имеет быть посажен в тюрьму на месяц».

Неудачный поход в Голландию

Многие знают о двух знаменитых походах Суворова – Итальянском и Швейцарском. Однако мало кто знает, что одновременно с этим русский корпус был отправлен в Голландию, где должен был сражаться вместе с англичанами против французских войск.

В союзном трактате между Россией и Англией, заключенном 29 декабря 1798 года, говорилось, что Россия выставит на театр военных действий войско численностью в сорок пять тысяч человек, а англичане будут платить на их содержание семьдесят пять тысяч фунтов стерлингов в месяц. Эти войска должны были освободить завоеванную французами Голландию. Однако русские выставили лишь семнадцать с половиной тысяч человек, англичане – тринадцать тысяч, а новый их союзник – Швеция – восемь тысяч.

Французы с самого начала стали громить союзников и 8 сентября 1799 года в сражении при Брегене нанесли поражение русскому экспедиционному корпусу, взяв в плен его командира – генерал-лейтенанта Ивана Ивановича Германа (1744–1801). Узнав об этом, непредсказуемый Павел I тут же дал Герману чин генерала от инфантерии, а на его место послал генерала от инфантерии Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова. Однако Кутузов был еще в пути, когда главнокомандующий союзными силами герцог Фридрих Йорк (1763–1827) эвакуировал войска из Голландии, а Кутузов был отозван в Россию.

Поступок солдата Пимена Алексеева

К этому неудачному походу относится следующая достоверная история. Рядовой Белозерского мушкетерского полка Пимен Алексеев во время одного из боев в Голландии был ранен в ногу и взят в плен французами. Алексеев был содержателем солдатской артели и при нем оказалось пятьсот тридцать пять рублей солдатских денег червонцами. Алексеев два года голодал в плену вместе со всеми, но ни рубля не потратил, ожидая освобождения. И отдал эти деньги сразу после того, как был произведен обмен пленными и его вернули в Россию. Там, в Новгороде, он и сдал деньги генерал-майору Седморацкому. Об этом поступке стало известно всей русской армии, и на примере Пимена Алексеева воспитывалось то поколение солдат, которому предстояло сражаться и в наполеоновских войнах 1805–1807 годов, и в Отечественной войне 1812 года.

Имя на знамени полка

На знамени пехотного бенкендорфова полка было вышито имя подпрапорщика Щегловитого, который спас это знамя в Голландской кампании 1799 года, погибнув сам. Такой приказ отдал император Павел I, сказав: «Этот воин был такой же человек, как и я. Он мой брат, столько же, как и ваш. Он пожертвовал жизнью для чести Отечества. Почтим же его память».

«В Сибирь, марш!» Правда и вымысел

Однажды во время маневров на Царицыном лугу в Петербурге Павел остался очень недоволен маневрами и прохождением одного из кавалерийских полков и закричал: «Направо! Кру-гом! В Сибирь, марш!» Этот эпизод широко известен и не раз обыгрывался потом и в литературе, и в кино. Правда же состояла в том, что, хотя полк и двинулся немедленно в Сибирь, Павел вскоре одумался и послал вслед фельдъегеря, который и возвратил полк обратно в Петербург, догнав его неподалеку от Новгорода.

Красносельские маневры

В 1800 году в Красном Селе проводились маневры. Одной группой войск командовал граф фон дер Пален, другой – Кутузов. Император находился в группе Палена в качестве командира эскадрона.

Наблюдая за «противником», Павел увидел, что «вражеский» командующий стоит далеко в стороне от своих войск с адъютантами и очень небольшим конвоем.

– Разрешите мне взять в плен вражеского главнокомандующего! – спросил Павел у Палена, и когда тот разрешил, кинулся с эскадроном гусар вперед, соблюдая, впрочем, все правила предосторожности, чтобы не быть обнаруженным.

На самом краю леса, почти рядом с Кутузовым, Павел остановил эскадрон и стал следить за «неприятелем», удивляясь беспечности старого генерала.

К этому времени Кутузов отослал почти всех адъютантов и почти весь конвой и стоял чуть ли не один.

Павел крикнул: «За мной!» – и выскочил из леса. И тут из лощин и из-за пригорка высыпали «неприятельские» егеря и пленили императора.

Павел похвалил Кутузова, но остался очень опечален исходом маневров.

И все же в Павловске, разбирая прошедшие маневры, Павел при всех обнял Кутузова и сказал: «Обнимаю одного из величайших полководцев нашего времени!»

Августейший дегустатор

Петр Хрисанфович Обольянинов, в бытность его генерал-провиантмейстером, ведавшим снабжением армии, стал жертвой оговора, в котором дело было представлено так, что солдат кормят плохо, а генерал-провиантмейстер имеет за то немалую мзду от бесчестных поставщиков. Не зная этого, Обольянинов был вдруг вызван во дворец и, войдя, увидел возле двери в кабинет Павла длинный стол, а на нем множество горшков со щами, кашей, квасом, а также немалое число ковриг ржаного хлеба.

Оказалось, что Павел, получив донос, велел привезти к нему из полковых кухонь всех полков Петербургского гарнизона солдатскую пищу, сам попробовал все и остался доволен проверкой.

О «чистоте эксперимента», как говорят сейчас, можно только догадываться.

Любопытная демография

В самом конце XVIII века в Российской империи проживали около сорока миллионов человек, из них в Сибири – от Урала до Тихого океана – не более одного миллиона.

Только один процент, примерно четыреста тысяч, относились к состоятельному купечеству, помещикам, служащим дворянам, чей доход был не менее трехсот рублей в месяц. Из них чиновников было около пятнадцати тысяч, в том числе с 1-го по 4-й класс «Табели о рангах» – около четырех тысяч, офицеров также около пятнадцати тысяч, а генералов примерно пятьсот. Соответственно и статских генералов было почти столько же – четыреста человек.

И если средний помещик имел сто—сто пятьдесят душ крепостных, то генералы, как военные, так и статские, каждый в десять раз больше – в среднем полторы тысячи душ.

Из ста жителей шестьдесят два были крепостными и лишь тридцать восемь – вольными. Это были дворяне, купцы, мещане, вольные хлебопашцы, казаки, кочевые инородцы, духовенство и некоторые другие.

Со временем эти пропорции менялись, но все-таки в среднем оставались приблизительно такими вплоть до отмены крепостного права.

Историк Валишевский о Павле I

Известный польский историк и беллетрист Казимир Валишевский, прекрасный знаток истории России, дал императору Павлу I такую характеристику: «Он считал все возможным, а именно все сделать сразу и все исправить силой того абсолютного идеала, который он носил в себе, противопоставляя его решительно всему существующему.

Не довольствуясь устранением неудобств и опасностей положения, в котором он нашел государство, он хотел при помощи полного разрушения, производимого день за днем, изменить самые основания политического и социального устройства, продукта многовековой органической работы.

...Огромное количество законов и указов, прежние, уже устаревшие, проекты или поспешные импровизации и внушения последней минуты, точно содержимое ящика Пандоры, вихрем пронеслись над бедной Россией, внезапно, без всякой заботы о необходимой постепенности и о неизбежных трудностях их проведения в жизнь... Систематически все ломая и постепенно переходя от недостаточно оправданного разрушения к еще менее обдуманному созиданию, он из затруднительного положения, в котором находилась страна, привел ее на край бездны.

...Павел находил, что во всем государстве имеет значение только его собственное всемогущество. Его постоянной заботой было уничтожить вокруг себя всякое сознание, как и всякий признак не только силы, но какого-либо значения, политического или социального. И в этом отношении он опасался главным образом коллективности. По смыслу русской поговорки: «Громада – великий человек», он видит в каждой группировке людей опасность для своего величия.

...Конечно, времени было слишком скупо отпущено этому государю, но... остановка этой работы была благодеянием для России».

Новшества в одежде во второй половине XVIII века

От аристократов – к военным

В 30-е годы XVIII века сначала аристократы, а затем и военные стали носить краги – накладные кожаные голенища разных цветов, но чаще – черного и коричневого. Их надевали, как правило, на охоту или для верховых прогулок.

В 1916–1917 годах краги были введены в моторизованных войсках – авиации, автомобильных и броненосных частях, – а затем стали обязательны и для офицеров всех родов войск.

Возвращение в строй сапог

Как вы помните, уважаемые читатели, борясь со старыми традициями в одежде, Петр I запретил солдатам и офицерам носить сапоги, заменив их ботфортами.

Однако все повторяется, и во второй половине XVIII столетия сапоги вновь стали широко распространены, прежде всего в армии, а также в среде штатских чиновников и интеллигентов, не состоящих на службе. Военные носили сапоги поверх брюк форменного образца, штатские – под брюками или под панталонами. Особенно модными считались сапоги «а-ля Суворов» – высокие, с отворотом, закрывающим колено, и гусарские сапоги – с вырезом сердечком и кисточкой.

Появление и трансформация пелерины

Во второй половине XVIII века в женской одежде появилась пелерина – безрукавная накидка, закрывающая шею и плечи. Пелерины делались из различных мехов и шелка, чаще всего сочетаясь с цветом платья.

Позднее, во второй половине XIX века пелерина стала частью форменного костюма в женских гимназиях и институтах благородных девиц. В разных учебных заведениях девушки носили пелерины различных цве-тов – белого, голубого, светло-зеленого.

Мужчины тоже носили пелерины с пальто особого покроя, без рукавов, называвшегося «крылаткой».

Появление бурки

Во второй половине XVIII века в русской армии стали носить бурки – длинные плащи из бурого, черного или белого войлока. Чаще всего бурка была бурого цвета, отчего и получила свое название.

Русские офицеры и солдаты заимствовали ее от терских и кубанских казаков, которые, в свою очередь, получили ее «в наследство» от горцев Кавказа, где бурки были пастушескими плащами.

В русской армии пехотинцы носили укороченные бурки – до щиколоток, а кавалеристы – длинные, почти до земли.

Валенки, катанки, чесанки

Тогда же, сначала в деревнях и лишь намного позже в городах, вошли в обиход валенки – теплые сапоги из шерстяного войлока. Войлок особым способом прессовали, валяя или катая его, отчего произошло второе название валенок – катанки.

Затем появились легкие валенки из мягкой шерсти – чесанки. Чесанки окрашивали в разные цвета, и для крестьянок и мещанок были они модной зимней обувью.

Доломан

Доломан – суконная гусарская куртка, отделанная цветными наплечными шнурами, которые заменяли эполеты или погоны. Шнуры, числом до восемнадцати, располагались и на груди доломана.

Как форменная одежда кавалеристов-гусар была введена в 1741 году. Доломаны были желтыми, синими или красными, в зависимости от чина гусара и полка. Цвет шнуров непременно контрастировал с цветом сукна. Офицеры носили золотые или серебряные шнуры, а унтер-офицеры и рядовые – белые или желтые.

В конце XVIII века гусарская форма была дополнена ментиком – верхней суконной курткой, так же, как и доломан, отделанной шнурами и отороченной мехом.

Ментик носили на левом плече, а с 1834 года – на спине, удерживая при помощи перекрещивающихся шнуров.

Женские и мужские муфты

Во второй половине XVIII века появилась муфта – меховой мешок с отверстиями для рук. Богатые щеголи и щеголихи носили собольи и песцовые муфты, люди не столь богатые обходились муфтами, сделанными из тонкорунной длинной белой шерсти украинских овец. Часто материалом для муфт были теплые ткани, украшенные вышивкой. Муфты носили на цепочках и шнурах, реже – просто держа в руках. Они имели разную форму – квадратную, продолговатую, цилиндрическую. Чаще всего муфты составляли ансамбль с воротником пальто или шубой.

К середине XX века мода на муфты сошла на нет.

Дворянские девизы

Девизы – часть геральдики

В русской геральдике особое место занимают девизы дворянских родов. Девиз – краткое изречение на гербе, написанное как на русском, так и на каком-либо иностранном языке, и представляющее собой своеобразное кредо владельца герба.

Приведем здесь наиболее яркие девизы, а также девизы известнейших дворянских родов.

Как правило, в девизах были отражены лучшие качества того или иного дворянина и его рода.

Однако девиз графа Аракчеева: «Без лести предан», – современники переделали следующим образом: «Бес лести предан». Но, пожалуй, это почти единственный случай, когда над девизом было учинено зубоскальство.

Следует заметить, что не всякий дворянский род имел свой девиз. Это зависело как от желания его представителей, так и от воли монарха, с которой дворянину чаще всего приходилось считаться.

И все же, когда в 1917 году специальная комиссия Временного правительства собрала сведения о числе дворянских родов, имеющих гербы, то их оказалось свыше пяти тысяч. Кроме того, тысяча городов, в том числе и заштатных, тоже имели свои гербы.

Здесь же, однако, речь идет о дворянских девизах, а их было значительно меньше. Следует заметить еще и то, что генеалогические документы и геральдика всегда были тесно связаны и дополняли друг друга.

Иногда в именном императорском рескрипте на пожалование девиза приводились и сведения об истории рода. Так, например, о дворянах Лермонтовых сообщалось: «Предок фамилии Лермонтовых – Юрий Андреевич – выехал из Шкотския земли (Шотландия) в Польшу, а оттуда в 1633 году в Москву. Потомки сего Юрия Андреевича Лермонтова многие Российскому престолу служили стольниками, воеводами и в иных чинах и жалованы были от государей поместьями».

Более позднее пожалование девизом вместе с возведением в дворянское достоинство содержит сообщение о самом дворянине и его личных заслугах перед государством. Так, например, купец из Рыльска Григорий Иванович Шелихов (Шелехов) (1747–1795), еще не достигнув тридцатилетия, занялся организацией экспедиций на Курилы и Алеутские острова, а в 1783–1786 годах возглавил первую русскую экспедицию на Аляску, основал там русские поселения и стал одним из организаторов Российско-Американской компании.

Шелихов умер в Иркутске в 1795 году, а спустя четыре года Павел I пожаловал его «вдове Наталье Шелиховой, разделявшей с ним труды в странствованиях, и рожденным от них детям, дворянское Российской империи достоинство». К гербу нового дворянского рода был пожалован и девиз: «Верою и усердием».

При даровании российского дворянства иноземным дворянам требовалось подтверждение подлинности дворянских прав той страны, где эти права были получены. После этого знатный иностранец становился русским дворянином, если занимался сообразной с сословным достоинством деятельностью. Это же относилось и к титулованной знати – баронам, маркизам, графам, князьям, герцогам.

Геральдика и зоология

Вследствие того, что на дворянских гербах больше всего было изображений хищных птиц и зверей – «орлов и соколов, волков, медведей и львов», – Александр Иванович Герцен (1812–1870), разглядывая книгу по геральдике, остроумно заметил, что в его руках книга по зоологии.

Девиз Лихачевых: «Верен долгу»

А теперь представим несколько дворянских династий, сохранявших почти всегда верность девизам. Начнем с известных дворян Лихачевых, девиз которых звучал так: «Верен долгу». Этот род вел свое начало от православного литовского шляхтича Олега Богуславича Лиховского, выехавшего к великому князю Московскому Василию Темному (1415–1462). С тех пор дворяне Лихачевы были воеводами, стольниками, думными дворянами и даже начальниками приказов.

Генерал-майор Петр Гаврилович Лихачев на Бородинском поле командовал 24-й пехотной дивизией и, раненым, был взят в плен при защите батареи Раевского.

В истории этого рода верность долгу была главенствующим качеством, присущим всем носителям фамилии Лихачевых.

Девиз Шереметевых: «Бог хранит все»

Этот сюжет посвящен первому русскому графу Борису Петровичу Шереметеву (1652–1719). Он получил свой девиз «Бог хранит все» в 1706 году, раньше, чем кто-либо другой из его современников.

Прежде чем заслужить графский титул, родовитый и знатный дворянин Б. П. Шереметев в тридцать лет получил чин боярина и в этом качестве возглавлял и дипломатические миссии, и крупные воинские отряды, участвуя в войнах с Польшей и Крымским ханством, выполнял важные административные функции воеводы и наместника в разных городах. Во время Северной войны 1701–1721 годов одержал первые победы над шведами при Эрестфере и Гуммельсгофе, занял Копорье и Дерпт. Вторым из русских полководцев (после Ф. А. Головина) Шереметев в 1701 году стал фельдмаршалом, получив это звание на восемь лет раньше, чем «полудержавный властелин» А. Д. Меншиков. В 1706 году войска под командованием Шереметева подавили восстание в Астрахани. За эту услугу Петр I добился для Бориса Петровича германского императорского графского титула.

Борис Петрович Шереметев был одним из самых богатых вельмож своего времени, получив большие земельные наделы и тысячи крестьян за службу царю и Отечеству.

В имениях Шереметева и особенно его сыновей, дочерей и внуков были разбиты великолепные сады и парки, выстроены прекрасные дворцы и усадьбы, украшенные руками первоклассных мастеров, чаще всего крепостных. В подмосковных дворцах-усадьбах – Останкине и Кускове, – во дворцах в Москве и Санкт-Петербурге были собраны несметные сокровища.

Еще и сейчас в Кускове над входом в оранжерею сохранился девиз графов Шереметевых: «Бог хранит все». Из множества дворцов и домов, усадеб и парков многие уцелели, несмотря на два с половиной века великих бурь и потрясений.

Девиз Головкиных: «Этот герб дала доблесть»

Ближайший сподвижник Петра I Гавриил Иванович Головкин (1660–1734) был пожалован графским достоинством 16 февраля 1710 года. Вместе с гербом был дарован ему и девиз «Этот герб дала доблесть».

Головкин приходился Петру I родней по матери, царице Наталье Кирилловне Нарышкиной, и был близок к Петру с детства. Он был его постельничим. Почти никогда царевич, а потом и молодой царь, не отправлялся без Гавриила Головкина ни в одну из своих поездок. С 1706 года Головкин встал во главе ведомств, возглавлявших внешнеполитические дела. Он занимал посты начальника Посольской канцелярии, Посольского приказа, с 1709 года – канцлера, а с 1718 года – президента Коллегии иностранных дел. За неутомимую деятельность на этом поприще Гавриил Иванович был, по просьбе Петра I, возведен германским императором Иосифом I в графское достоинство. И после смерти Петра I Головкин продолжал играть видную роль во внутренней и внешней политике России, принимая удачное участие в дворцовых интригах и переворотах.

Последней его акцией такого рода было участие в низвержении «верховников» при восшествии на престол императрицы Анны Иоанновны.

Несомненно, что во всем этом нужна была немалая доблесть, синонимами которой в русском языке являются смелость, отвага и дерзость.

Девиз Демидовых: «Делами, а не словами»

Уральские заводчики Демидовы, ведшие свой род от тульского кузнеца, а затем хозяина мануфактуры и железоделательного завода Никиты Демидовича Антуфьева, более известного, как Демидов, имели девиз «Делами, а не словами».

В 1696 году Демидов построил под Тулой чугуноплавильный завод, а через четыре года, став лично известным Петру I, получил от казны Невьянский завод на Урале. Скупая земли и получая от казны все новых приписанных к заводам рабочих, Демидов стал крупнейшим мануфактуристом-предпринимателем на Урале.

В 1720 году его сын Акинфий Никитович Демидов (1678–1745) вместе со своими братьями получил потомственное дворянство, а также герб и девиз «Делами, а не словами».

И действительно, не словами, а делами добились Демидовы богатства и славы. К середине XVIII столетия они владели более чем тридцатью заводами, на которых работали тринадцать тысяч крепостных.

В XIX столетии Демидовы вошли в состав сановно-бюрократической элиты России. Николай Демидов (1773–1828) был посланником в герцогстве Тосканском, а его сын Анатолий (1812–1870) прославился тем, что стал родственником семьи Бонапарт, женившись на племяннице Наполеона Полине Бонапарт. Так как невеста поставила условие, что она не может выйти замуж за человека без титула, Анатолий Демидов купил княжество Сан-Донато, и, став его владельцем, получил право и на титул князя Сан-Данато, и здесь подтвердив верность своему родовому девизу: «Делами, а не словами».

Девиз Толстых: «Преданностью и усердием»

На гербе графов Толстых красовался девиз «Преданностью и усердием». Этот девиз был дан Петру Андреевичу Толстому (1645–1729) в 1726 году, в день коронации Екатерины I, за большие заслуги перед ней, а особенно перед ее покойным мужем Петром I.

Толстой был посланником в Константинополе, улаживал датские, прусские и английские дела, отыскивал за границей беглого царевича Алексея, в 1717 году доставив его в Петербург. Затем Толстой возглавил Тайную канцелярию и, когда Петр I умер, много сделал для того, чтобы на российском престоле оказалась Екатерина I.

Из рода Толстых вышло немало военных, администраторов, литераторов, в том числе Алексей Константинович и Лев Николаевич Толстые.

Девиз Остерманов: «Ни солнце, ни холод не заставят измениться»

В 1730 году графским титулом был пожалован Андрей Иванович Остерман (1686–1747), избравший для себя девиз «Ни солнце, ни холод не заставят измениться». Его настоящее имя – Генрих Иоганн Фридрих. Он родился в Вестфалии, в семье лютеранского пастора, а в России оказался в 1703 году. Сначала Петр I поручал Остерману незначительные внешнеполитические дела, но вскоре стал привлекать его и к делам первостепенной важности. В 1718–1719 годах Остерман был одним из главных дипломатов на Аландском конгрессе, где решался вопрос о мире между Россией и Швецией, а в 1721 году участвовал в разработке условий выгоднейшего для России Ништадтского мира, по которому закончилась Северная война и Россия получила Прибалтику, Карелию и иные территории. За эту услугу он вторым в России был пожалован баронским титулом.

После смерти Петра I (с 1725 по 1741 годы) Остерман занимал пост вице-канцлера, а с 1731 года фактически руководил внутренней и внешней политикой России.

Карьере Остермана положило конец восшествие на престол Елизаветы Петровны. Он был отдан под суд, приговорен к смертной казни, но помилован и пожизненно сослан в Березов. Современники находили, что в девизе Остермана, где упоминаются солнце и холод, заключалось некое провидение, ибо Березов был Богом проклятым городком, где солнца не бывает месяцами, а холод длится чуть ли не круглый год.

Девиз Румянцевых: «Не только оружием»

15 июля 1744 года Александр Иванович Румянцев (1680–1749) был пожалован титулом графа и получил девиз «Не только оружием».

Такой девиз имел глубокий смысл. А. И. Румянцев был одним из денщиков Петра I, пользовался его особым доверием. Не случайно, что именно Румянцеву доверил Петр отыскать и вернуть в Россию бежавшего в Европу цесаревича Алексея.

Вместе с графом Петром Андреевичем Толстым он успешно выполнил это распоряжение и впоследствии больше, чем в военных и административных делах, преуспевал при выполнении поручений, которые требовали ума, хитрости и дипломатической гибкости.

Хотя Румянцев был губернатором и Казани, и Астрахани и командовал армией при подавлении башкирского восстания 1735 года, наибольших результатов достиг он на посту чрезвычайного и полномочного посла в Турции. Одно время Румянцева даже прочили в канцлеры, министры иностранных дел, так высок был его авторитет во внешнеполитическом ведомстве России.

Поэтому девиз «Не только оружием», как видим, лично для него тоже имел глубокий смысл.

Еще более отца прославился сын Румянцева, граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский, который составил себе славу одного из крупнейших русских полководцев, действуя не только оружием, но и умом.

Девиз Гончаровых: «В честном труде – успех»

Девиз «В честном труде – успех» принадлежал известным русским заводчикам Гончаровым, из семьи которых вышла жена Пушкина Наталья Николаевна, в девичестве Гончарова.

Самым крупным предпринимателем в этой семье был Афанасий Абрамович Гончаров (1699–1784), калужский мещанин, ставший в 1744 году дворянином, так как «за распространение фабрик» – полотняных, бумажных и железоделательных – ему был пожалован чин коллежского асессора, тогда дававший потомственное дворянство, которое, в свою очередь, наделяло правом покупки деревень с крепостными. Через сорок лет на бумажной и полотняной мануфактурах Гончаровых в Калужской губернии работали три с половиной тысячи человек, выпуская каждый год до трехсот пятидесяти тысяч аршин ткани (около двухсот восьмидесяти тысяч метров), – преимущественно высококачественного парусного полотна. А бумага производства мануфактур, принадлежавших Гончаровым, шла на лучшие отечественные издания и на экспорт.

К сожалению, девизу основателя производства Афанасия Абрамовича Гончарова перестал следовать его внук – Афанасий Николаевич, растративший громадное достояние семьи. Если бы не его внучка, Наталья Николаевна Гончарова, то о нем и его сыне, Николае Афанасьевиче, осталось бы мало каких-либо добрых воспоминаний, ибо девиз дворянского рода Гончаровых был не просто забыт, но и предан ими.

Девиз Безбородко: «Трудом и усердием»

Девиз графов Безбородко «Трудом и усердием» был дарован Илье Андреевичу Безбородко (1756–1815) 5 апреля 1797 года. Вся его жизнь подтверждала верность этому девизу. Илья Андреевич вступил в военную службу пятнадцати лет, а в семнадцать уже воевал против турок. В девятнадцать лет был он бригадиром, а еще через пять лет, в 1790 году, во время штурма Измаила командовал двумя колоннами левого крыла русских войск рядом с Кутузовым. За отличия в боях он был награжден многими орденами и золотой шпагой, украшенной бриллиантами, с надписью «За храбрость».

И. А. Безбородко умер в чине генерал-лейтенанта, тайного советника и сенатора, предводителя дворянства Петербургской губернии.

Но не только воинской доблестью был известен граф Безбородко. Вместе со своим старшим братом, князем Александром Андреевичем Безбородко (1747–1799), он основал в городе Нежине гимназию, подарив для этого дом и сад и выдав двести десять тысяч рублей, а затем, ежегодно внося еще по сто пятьдесят тысяч, добился того, что эта гимназия стала одной из лучших в России. В 1834 году гимназия была преобразована в лицей, а потом в Историко-филологический институт, и традиционно все эти заведения содержались за счет потомков Ильи Андреевича Безбородко.

Девиз Орловых-Денисовых: «Службою и храбростью»

Девиз графов Орловых-Денисовых «Службою и храбростью» был дан вначале, 4 апреля 1799 года, генералу от кавалерии Федору Петровичу Денисову (1738–1804), а через два года, 26 апреля 1801 года, его внуку по дочери – полковнику Василию Васильевичу Орлову (1775–1843), – и потому стал именоваться девизом графов Орловых-Денисовых.

Федор Петрович Денисов – донской казак, лишь к сорока годам ставший полковником, – был человеком легендарной храбрости. В русско-турецкой войне 1768–1774 годов, в войне со Швецией в 1788–1790 годах, в Польской кампании 1794 года, находясь под началом Румянцева, Суворова и Потемкина, Денисов стал одним из лучших кавалерийских генералов России.

Его дочь вышла замуж за донского войскового атамана Василия Петровича Орлова (1745–1801), особо отличившегося в 1790 году при штурме Измаила, когда В. П. Орлов получил орден Георгия 4-й степени. Его сын – Василий Васильевич Орлов – участвовал в войне с Наполеоном в 1806–1807 годах, а с 1808 года командовал лейб-гвардии казачьим полком. Отличился при отходе русской армии в 1812 году, при Бородине, при Тарутине. В 1813–1814 годах – начальник стражи Александра I и командир императорского конвоя.

Девиз «Службою и храбростью» был в равной мере справедлив по отношению и к деду, и к отцу, и к внуку Орловых и Денисовых.

Орденская мозаика

Орден Святого Георгия

Сейчас, уважаемые читатели, речь пойдет не о самом высоком из российских орденов, но, несомненно, о самом почетном из всех – ордене Святого Георгия.

26 ноября 1769 года Екатерина II учредила «Военный орден Святого великомученика и победоносца Георгия», который традиционно считался покровителем русских воинов. Орден имел четыре степени и присуждался только за выдающуюся храбрость на поле боя.

Награждения производились последовательно с 4-й степени до 1-й. Было лишь несколько исключений, когда офицеру или генералу давался сразу Георгиевский крест 3-й степени.

Орден представлял собой белый крест на ленте двух цветов, черного и оранжевого, с изображением в центре святого Георгия на коне, поражающего копьем дракона. Девизом ордена были слова «За службу и храбрость».

1-й его степени за всю историю России были удостоены всего двадцать пять военачальников. Причем многие из них являлись главами или членами правящих европейских династий, главнокомандующими союзных армий.

Достаточно сказать, что за Отечественную войну 1812 года и заграничный поход 1813–1814 годов только три русских военачальника удостоились награды орденом Святого Георгия 1-й степени – это М. И. Кутузов, М. Б. Барклай-де-Толли и Л. Л. Беннигсен.

Император Александр I наградил, кроме того, орденом Георгия 1-й степени союзных главнокомандующих – англичанина герцога Веллингтона и немца князя Блюхера, выдающихся полководцев, победителей Наполеона.

За всю Первую мировую войну ни один русский генерал не получил орден этой степени.

В первом статусе ордена было сказано: «Ни высокий род, ни прежние заслуги, ни полученные в сражениях раны не приемлются в уважение при удостоении к ордену Святого Георгия за воинские подвиги; удостаивается же оного единственно тот, кто не только обязанность свою исполнял во всем по присяге, чести и долгу, но сверху сего ознаменовал себя на пользу и славу Российского оружия особенным отличием». Таким особенным отличием были случаи, когда офицер или генерал, «лично предводительствуя войском, одержит над неприятелем, в значительных силах состоящим, полную победу, последствием которой будет полное его уничтожение», или же, «лично предводительствуя войском, возьмет крепость».

Орден Святого Георгия очень высоко почитался в армии. Даже Суворов, кавалер всех российских орденов, весьма скромно отзывавшийся о себе самом, получив орден Георгия 2-й степени за штурм крепости Туртукай, писал фельдмаршалу Петру Семеновичу Салтыкову (1696–1773): «Кажется, что я вправду заслужил Георгиевский второй класс: сколько я к себе холоден, да и самому мне то кажется. Грудь и поломанный бок очень у меня болят, голова как будто подраспухла». После Туртукая прошло шестнадцать лет, и лишь за победу при Рымнике, когда Суворов разгромил турецкую армию, в четыре раза превосходившую его численно, он был удостоен ордена Георгия 1-й степени.

В каком-то смысле производным от этого ордена стало наградное Георгиевское оружие, когда на эфесы офицерских сабель прикреплялся белый эмалевый Георгиевский крестик и, кроме того, темляк из Георгиевской ленты. Наиболее отличившиеся в бою части, чаще всего полки и батальоны, награждались Георгиевскими трубами и знаменами, причем на трубах всегда гравировалась надпись, за что именно получена эта награда.

Вскоре после учреждения ордена появились и наградные кресты – золотые и серебряные – на Георгиевской ленте.

Первым таким крестом был крест за взятие Очакова с георгиевским девизом «За службу и храбрость» и дополнением: «Очаков взят в декабре 1788».

Были и другие наградные кресты на Георгиевской ленте: «За отменную храбрость. Измаил взят дек. 11.1790»; «За труды и храбрость. Прага взята октября 24.1794» (в данном случае речь шла о предместье Варшавы, которое было взято войсками Суворова); «Победа при Прейсиш-Эйлау 27 генв. 1807»; «За отличную храбрость при взятии приступом Базарджика 22 мая 1810» (Базарджик – турецкая крепость в Болгарии, взятая войсками генерал-лейтенанта Николая Михайловича Каменского (1778–1811).

Кавалеры ордена Святого Георгия сразу же становились потомственными дворянами, и за их детьми сохранялись эти права. Они немедленно получали следующий воинский чин, а выйдя в отставку, имели более высокую пенсию.

Ответ кавалерственной дамы

Кавалеры каждого ордена имели раз в году свой орденский праздник и собирались во дворце все вместе.

Однажды, накануне праздника ордена Святого Георгия, Екатерина заболела, и узнавшие о том придворные спросили ее, не следует ли перенести встречу кавалеров ордена на другой день, когда она выздоровеет.

Екатерина, сама учредившая этот орден и бывшая его кавалерственной дамой, высоко ценившая награжденных им, ответила так: «Я скорее велю нести себя к ним на кровати, нежели соглашусь огорчить тех людей, которые жертвовали жизнью, чтобы получить это отличие и снискать эту честь!»

Солдатские Георгиевские кресты и медали

Последующий сюжет выходит за хронологические рамки второй половины XVIII столетия, но место ему здесь.

С орденом Георгия, о котором речь шла выше, часто путают знак отличия военного ордена, в просторечии именуемого Георгиевским крестом – солдатской и унтер-офицерской наградой, особенно широко прославившейся в годы Первой мировой войны.

Общим у ордена Святого Георгия и знака отличия военного ордена, является то, что, как первая – офицерская и генеральская награда, так и вторая – солдатская и унтер-офицерская, давались за выдающуюся личную храбрость и совершение воинского подвига.

И та и другая награды прикреплялись к ленте оранжевого и черного цветов. Сам же знак был не золотым, как у офицеров и генералов, а серебряным. Знак отличия военного ордена стал официально называться Георгиевским крестом лишь в 1913 году, хотя учрежден он был более чем за сто лет перед тем, в 1807 году. «Нижние чины» награждались знаком отличия военного ордена также за личное мужество и конкретный подвиг на поле боя или в морском сражении. Сначала знак отличия военного ордена степеней не имел, и после того, как награжденный им солдат, матрос или унтер-офицер удостаивался новой награды, то второго знака отличия военного ордена он не получал, а получал лишь прибавку к жалованью, а затем и удвоение оклада.

С 1883 года награжденный имел право носить крест на Георгиевской ленте с бантом. Все получившие знак отличия военного ордена, кроме повышения оклада, освобождались от телесных наказаний и исключались из податного сословия, что было весьма существенно.

Для солдат-нехристиан вместо креста введена была медаль «За храбрость» на Георгиевской ленте.

С 1809 года знаки отличия военного ордена стали нумероваться. Известно, что за участие в войнах против турок, шведов, поляков до 1812 года были награждены четырнадцать тысяч восемьсот человек, а за Отечественную войну 1812 года – шесть тысяч семьсот восемьдесят три человека.

Иногда советом штаб-офицеров (старших офицеров) полка знаки отличия военного ордена получали и подпрапорщики, которые не были офицерами (офицерские чины начинались с прапорщика). Кроме солдат и унтер-офицеров знаком отличия военного ордена награждались партизаны. Например, командир отряда, действовавшего в Подмосковье в 1812 году, Герасим Курин.

Знаком отличия военного ордена за спасение в бою жизни офицера была награждена и единственная женщина – улан Конно-польского полка Надежда Дурова. В 1856 году знак отличия военного ордена получил четыре степени. Награды 1-й и 2-й степеней изготавливались из золота,

3-й и 4-й – из серебра. На наградах, предназначавшихся для солдат-нехристиан, вместо Георгия Победоносца на знаке помещался герб Российской империи – двуглавый орел.

В 1913 году золотые кресты были заменены позолоченными. У вольноопределяющихся, юнкеров, подпрапорщиков из дворян и разночинцев знак отличия военного ордена почитался весьма высоко.

Лев Николаевич Толстой, участвуя в Кавказской войне юнкером, много раз бывал в боях и дважды представлялся к знаку отличия военного ордена. В первый раз он уступил его рядовому солдату, во второй раз, заигравшись в шахматы, опоздал на караул и не только был лишен права получить награду, но даже был посажен на гауптвахту. Будучи человеком скромным, не придававшим никакого значения внешним отличиям, он все же писал в письме Татьяне Ергольской: «Откровенно сознаюсь, что из всех военных отличий этот крестик мне больше всего хотелось получить и что эта неудача вызвала во мне сильную досаду».

В 1878 году к знаку отличия военного ордена четырех степеней добавилась и Георгиевская медаль «За храбрость» также четырех степеней. Причем награды 1-й и 2-й степеней были сделаны из золота, 3-й и 4-й – из серебра. До 1913 года эта награда предназначалась для солдат и матросов пограничной стражи, а с 1913 года – для всех родов войск.

Орден Святой Анны

Мы уже рассказывали о том, как в 1735 году Гольштейн-Готторпский герцог Карл Фридрих учредил в своем государстве орден Святой Анны, посвятив его памяти своей покойной жены, Анны Петровны, дочери Петра I. Орден был учрежден в день десятилетия свадьбы Карла Фридриха с Анной Петровной.

В 1742 году сын Карла Фридриха и Анны Петр Ульрих был объявлен наследником российского престола. В 1761 году, после смерти Елизаветы, став императором, он ввел орден Святой Анны в капитул российских орденов.

В 1797 году император Павел I учредил три степени ордена Святой Анны. Орден красного цвета украшался алмазами. В середине орденского знака помещалось изображение святой Анны. Лента была красной с широкой желтой полосой по краю.

Орденом Святой Анны награждались и статские, и военные. Для кавалеров 3-го класса Анненский крест изображался на сабле или шпаге, на самом верху клинка, причем военным гравировалась надпись «За храбрость», а с 1855 года к знаку ордена добавились два скрещенных меча. В 1815 году появился орден Святой Анны 4-й степени. Кроме того, в 1796 году для награждения нижних чинов вводилась Анненская медаль – знак отличия ордена Святой Анны. Девизом ордена были слова «Любящим справедливость, благочестие и веру». На оборотной стороне ордена были выбиты начальные буквы девиза на латинском языке.

Орден Анны 4-й степени с надписью «За храбрость» был самым распространенным боевым офицерским орденом. Орден Святой Анны был первым, имевшим строгую последовательную нумерацию. Благодаря этому известно, что, например, за 1796–1831 годы знаком отличия ордена были награждены сто семьдесят одна тысяча восемьсот сорок один солдат, матрос и унтер-офицер. Это позволяет считать знак отличия ордена Святой Анны самой массовой солдатской наградой, дававшей ее кавалеру освобождение от телесных наказаний, прибавку к жалованью и получение следующего чина.

Ордена Белого Орла и Святого Станислава

Последними орденами Российской империи были два ордена – Белого Орла и Святого Станислава. История их такова.

В 1705 году польский король и саксонский курфюрст Фридрих Август учредил орден Белого орла. Позднее этот орден представлял собой изображение орла, покрытого белой эмалью. Орден носился на голубой ленте и имел девиз «За веру, короля и закон». Другой польский орден – Святого Станислава – был учрежден королем Польши Станиславом Августом Понятовским 7 мая 1765 года. Орден представлял собой красный крест и носился на красной ленте с белыми краями. После трех разделов Речи Посполитой большая часть ее территории вошла как царство Польское в состав Российской империи, и оба польских ордена – и Белого орла и Святого Станислава – вошли в капитул российских орденов. Это произошло в 1831 году.

Когда орден Белого Орла стал российским, его внешний вид изменился. Крест был золотым, залитым красной финифтью. В 1831 году было установлено, что орден Белого Орла имеет одну степень и выдается как за военные, так и за гражданские заслуги. В первом случае (по указу 1855 года) к ордену Белого Орла добавлялись скрещенные мечи.

Сначала (еще до указа 1831 года) орден Святого Станислава имел четыре степени, затем – три. Награжденные им получали права потомственного дворянства.

Крест ордена отливался из золота и покрывался с лицевой стороны красной эмалью. В центре креста изображался венок из зеленых листьев, в середине которого помещались две буквы «SS» (Святой Станислав). Девизом ордена были слова «Награждая, поощряет». Чаще всего орден Святого Станислава давался чиновникам за выслугу лет, благотворительность, попечительство.

Военные тоже получали орден Святого Станислава. Только православные священники не могли быть кавалерами этого ордена, так как Станислав был католическим святым.

Иерархическая лестница российских орденов

А теперь следует сказать и об иерархии российских орденов, то есть о том, какой орден был более, а какой менее значительной наградой.

К середине XIX века, когда наградная система в России в основном сложилась, иерархия восьми российских орденов выглядела по старшинству следующим образом.

1. Орден Святого апостола Андрея Первозванного

(с бриллиантами и без).

2. Орден Святой Екатерины, или Освобождения, – большего и меньшего креста.

3. Орден Святого князя Владимира 1-й степени.

4. Орден Святого Александра Невского (с бриллиантами и без).

5. Орден Белого Орла.

6. Орден Святого Владимира 2-й степени.

7. Орден Святой Анны 1-й степени (с короной и без).

8. Орден Святого Станислава 1-й степени.

9. Орден Святого Владимира 3-й степени.

10. Орден Святого Владимира 4-й степени.

11. Орден Святой Анны 2-й степени (с короной и без).

12. Орден Святого Станислава 2-й степени (с короной и без).

13. Орден Святой Анны 3-й степени.

14. Орден Святого Станислава 3-й степени.

15. Орден Святой Анны 4-й степени.

Военный орден Святого Георгия (все четыре степени) не входил в эту иерархию. Военным был и орден Святого Владимира с бантом и Святого Александра Невского и Святого Станислава с мечами, но и орден Святой Анны и орден Святого Станислава в иерархию входили, а орден Святого Георгия стоял особняком.

С течением времени для получения потомственного дворянства необходимо было заслужить все более и более высокий орден. Если сначала все ордена давали это преимущество, то с 1845 года потомственное дворянство давалось только с получением ордена Святой Анны 1-й степени или еще более высокого ордена (в нашем перечне от 7 до 1). То же самое произошло и с чинами. Если в первой половине XIX века потомственное дворянство давалось капитан-лейтенантам флота и майорам армии, то с 1855 года – капитанам 2-го ранга на флоте и полковникам в армии, а в гражданской администрации – с получением чина статского советника, что приравнивалось к генералу. Однако военные ордена Святого Владимира 3-й степени и Святого Георгия 4-й степени давали права и привилегии потомственного дворянства.

Российские бароны

Бароны Петра Великого

В России бароны подразделялись на три группы – российские, прибалтийские и иностранные. Отличие баронов от князей и графов состояло, в частности, в их титуловании, при обращении к ним, их не называли «сиятельством» или тем более «светлостью», а именовали лишь «благородием», как и нетитулованных дворян. В Российской империи баронский титул чаще всего жаловался крупным промышленникам, торговцам и банкирам, нередко и лицам, не имеющим дворянства.

Первым русским бароном стал Петр Павлович Шафиров (1669–1739). Даже в окружении царя Петра Шафиров был явлением довольно редким. Его отец, лавочник-еврей, переехал в Москву из Смоленска.

В Москве он крестился и при крещении был наречен Павлом Филипповичем. Его предыдущее имя неизвестно.

Павел Филиппович знал немецкий и польский языки, вследствие чего был допущен к службе в Посольском приказе.

Кроме того, он не бросал торговлю и с детства приучал своего сына Петра и к тому и к другому. В результате Петр Шафиров выучился и торговле, и иностранным языкам: немецкому, польскому, латинскому, французскому, голландскому и итальянскому. Редкие способности Шафирова обратили на себя внимание царя Петра: он перевел Петра Шафирова в Посольский приказ, а в 1697 году, отправляясь за границу, взял его с собой. Во время длительного заморского путешествия Шафиров тесно сблизился с молодым царем и стал одним из его наиболее доверенных сотрудников.

В 1711 году первый русский барон вместе с первым русским графом Б. П. Шереметевым подписали с турками Прутский мир и были оставлены в Константинополе заложниками. Однако, даже будучи заложником, Шафиров не был так близок к смерти, как после ссоры с всесильным Меншиковым.

Ссора кончилась тем, что специальный суд приговорил Шафирова – сенатора и кавалера – к смертной казни. 15 февраля 1723 года его привезли в старых санях в Кремль. Шафиров взошел на эшафот, встал на колени и положил голову на плаху. Палач взмахнул топором... и ударил по бревну.

Было объявлено помилование, и опальный барон вместе с семьей отправился в ссылку.

Лишь после смерти Петра Шафирову разрешили возвратиться в Петербург. Екатерина I возвратила ему баронский титул и конфискованное судом имущество. Шафиров получил все, что потерял, кроме шпаги, которой не оказалось среди отобранных у него вещей. Тогда Екатерина приказала отдать ему золотую шпагу Петра I.

Кроме Шафирова, Петр при своей жизни пожаловал титул барона еще четверым: Генриху Иоганну Остерману – моряку, солдату, дипломату, а также трем братьям Строгановым – Александру, Николаю и Сергею, сыновьям «именитого мужа» Григория Дмитриевича Строганова, за заслуги их отца.

Сын скромного и незлобивого душой вестфальского пастора Генрих Иоганн Остерман, о котором вы уже читали чуть раньше, «превратившийся» в России в Андрея Ивановича, в юности учился в Йенском университете. Однако ни профессия, ни характер отца не оказали влияния на нрав и темперамент сына: молодой Остерман, подравшись на дуэли и опасаясь суда, бежал из Йены в Амстердам, прибился к ватаге молодцов, которую набирал приглашенный Петром на службу голландский адмирал Корнелий Крюйс, и в 1704 году оказался в России. Он начал службу переводчиком Посольского приказа, через три года был уже секретарем, а затем сопровождал Петра в боях и походах, в поездках по России и за границей. 30 августа 1721 года Остерман вместе с Яковом Брюсом подписал Ништадтский мир, победоносно завершивший двадцатилетнюю Северную войну, и в тот же день был пожалован баронском титулом.

Братья Строгановы – богачи и меценаты – получили титул за заслуги отца и впоследствии ничего выдающегося не совершили. Лишь самый младший из них, Сергей, дослужился до чина генерал-лейтенанта и получил всероссийскую известность благодаря необычайно щедрой благотворительности. Современники говорили о Сергее Строганове: «Он око был слепых, нога хромых, и всем был друг».

Бароны 1725–1762 годов

Преемники Петра за тридцать с лишним лет кратковременных и потому многочисленных царствований еще более девальвировали титул барона, присвоив его трем прославленным казнокрадам: братьям Соловьевым, бывшему денщику Петра В. П. Поспелову и статс-секретарю И. А. Черкасову, особе весьма темного происхождения.

Бароны Екатерины Великой

Долгое царствование Екатерины II ознаменовано было появлением целого созвездия княжеских, графских и баронских фамилий. Если среди князей и графов мы встречаем Орловых и Паниных, Суворова и Потемкина, то среди баронов, пожалуй, лишь одна фамилия – Димсдаль – достойна внимания. Военный врач, англичанин Томас Димсдаль приехал в Петербург вместе со своим сыном Нафанаилом и в 1769 году привил оспу Екатерине II и ее сыну Павлу Петровичу – будущему императору. В России это была первая операция такого рода. Прошла она успешно, и обласканный царицей Димсдаль 13 февраля 1769 года стал лейб-медиком, бароном и действительным статским советником. Баронство получил и его сын Нафанаил, помогавший отцу при оспопрививании. Кроме того, Димсдаль получил от Екатерины пожизненную пенсию в пятьсот фунтов стерлингов в год.

Кроме английского врача и его сына, Екатерина удостоила чести носить титул русского барона придворных банкиров Фредерикса и Сутерленда, амстердамских банкиров де Смет, двух крайне посредственных дипломатов – Местмехера и Рутерфурда, и не менее посредственных генералов – Спренгнортена и Войсмена фон Вейсенштейна.

В ряду этих безликих генералов и дипломатов более или менее яркой фигурой представляется генерал от артиллерии Иван Иванович Меллер-Закомельский, выходец «из немецкой нации мещан лютеранского закона», соратник Румянцева и Потемкина, герой баталии при взятии Очакова. Именно за взятие Очакова Меллер и был пожалован в бароны.

Бароны императора Павла

Сын Екатерины Павел за свое четырехлетнее царствование удостоил титула барона почти стольких же избранников, сколько его мать за тридцать четыре года.

В день коронации Павел пожаловал титулом барона Алексея Ивановича Васильева – скромного, ничем не примечательного человека, государственного казначея, одновременно наградив его орденом Святого Александра Невского и полутора тысячами крепостных душ. И хотя в следующее царствование Васильев получил титул графа, каких-либо явных заслуг перед государством у него не было. Тем более есть основания полагать, что были заслуги тайные.

В день коронации Павла бароном стал и еще один приближенный нового императора, который в отличие от казначея Васильева снискал себе впоследствии громкую славу. Им оказался печально известный Алексей Андреевич Аракчеев.

Проклятье бедности, которым со дня рождения были отмечены многие будущие бароны, было знакомо и Аракчееву. Хотя по происхождению он был дворянином, но учил его письму и чтению сельский дьячок.

Когда же отец повез мальчика в Кадетский корпус, то кратковременная задержка при оформлении дела настолько подорвала финансовые возможности Аракчеевых, что отцу будущего барона пришлось просить милостыню.

Аракчеев не забывал этого и всю жизнь боялся нищеты, разорения и опалы. Этим во многом объясняются его чрезмерная угодливость, раболепие и трусость – качества, часто соседствующие с жестокостью и самодурством по отношению к зависимым от него людям. В 1787 году Аракчеев получил первый офицерский чин, вскоре же попал на глаза наследнику престола Павлу и покорил его сердце механической исполнительностью, педантизмом и всяким отсутствием сомнений и колебаний.

Бедный молодой офицер был назначен «начальником всех сухопутных сил» и комендантом Гатчины, где цесаревич увлекался игрой в солдатики – муштрой, бесконечными разводами и парадами. Как только Павел стал императором, он назначил Аракчеева комендантом Санкт-Петербурга, произвел его в генералы и вместе с баронским титулом пожаловал две тысячи душ крестьян и село Грузино, в котором родилось впоследствии немало начинаний пресловутой «аракчеевщины».

Баронами при Павле стали придворные банкиры Велио, Раль и Роговиков, а также «персона фантастического успеха» – пленный турок Иван Павлович Кутайсов, крестник цесаревича, его брадобрей и камердинер. Кутайсов был подарен Екатериной II Павлу Петровичу, как дарили породистых собак, карликов и шутов. Павел крестил турчонка, дал ему свое отчество, а затем отправил Кутайсова в Париж и Берлин учиться парикмахерскому и фельдшерскому мастерству.

Вернувшись из-за границы, Кутайсов вошел в совершеннейшее доверие к Павлу и приобрел огромное влияние на дела при дворе. Родовитые вельможи искали с ним дружбы, надеялись на его покровительство. Скорая смерть Павла положила конец фантастической карьере Кутайсова.

Последние бароны Российской империи

Последующие полвека мало кого прибавили к пестрой толпе русских баронов. В октябре 1801 года титулом барона был пожалован Федор Михайлович Колокольцев, сенатор и действительный тайный советник. Колокольцев был богат, знатен и честолюбив. Еще при «матушке Екатерине» он, заседая в Сенате, докладывал наиболее важные дела, нередко замещая самого князя Александра Алексеевича Вяземского. К моменту вступления на престол Александра I Колокольцеву было шестьдесят девять лет, его зять Михаил Муравьев был близок к молодому императору, дочь блистала в свете. По происхождению и положению сенатор и кавалер Колокольцев был совсем не чета брадобрею Кутайсову или выскочке Аракчееву. Однако честолюбие заставило Колокольцева искать милости у Александра. Пользуясь расположением императора к его зятю, Колокольцев передал через Муравьева просьбу о пожаловании ему титула графа.

Как сообщают современники, молодые советники Александра решили подшутить над стариком-сенатором и уговорили императора дать Колокольцеву титул барона. Получив известие о том, что ему пожаловано баронское достоинство, Колокольцев настолько обиделся, что даже не поблагодарил царя, до самой смерти (а умер он в возрасте восьмидесяти шести лет) никогда не упоминал о том, что он барон, и запрещал говорить об этом кому бы то ни было.

Таким образом, к началу XIX века цена баронского титула сильно упала и, может быть, случай с Колокольцевым предостерег Александра от пожалований такого рода, хотя он же за время своего царствования возвел в княжеское и графское достоинства более двух десятков человек.

За тридцать лет царствования Николая I в России тоже появился только один барон, придворный банкир Людвиг Иванович Штиглиц, «за оказанные правительству услуги и усердие к распространению торговли», как говорилось в дипломе, выданном ему в 1826 году.

С этого времени баронский титул становится исключительной привилегией банкиров, торговцев и фабрикантов.

В 1857 году титула барона был удостоен варшавский банкир Френкель, в 1862 году – бургомистр Ревеля Сукантон, двумя годами позже – предприниматель Фелейзен.

В 1866 году в ознаменование столетнего юбилея торгового дома Кусовых глава фирмы Алексей Алексеевич Кусов, торговавший традиционными русскими товарами со многими странами Европы, был также возведен в бароны.

Наконец, в 1870 и 1877 годах баронами стали польский фабрикант Захерт и санкт-петербургский первой гильдии купец Иоганн Людвиг Кноп.

Последним русским бароном «за заслуги на поприще торговли и промышленности» стал 30 января 1898 года Леопольд Кроненберг.

Почти двухвековой институт баронов «умер» на пороге нового столетия.




home | my bookshelf | | Эпоха Павла I |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 4.3 из 5



Оцените эту книгу